Галина Чередий

ИНЬ VS ЯНЬ

Книга 1

Представляю на ваш суд мое новое начинание. Предупреждаю: слабонервным, ханжам и любителям всего мимимишного и нежно пушистого тут не понравиться. Герои — грубые, эгоистичные, неуступчивые и плюют на мнение окружающих. А так же ожидается большое количество «тех самых» весьма горячих сцен.

Однозначно 18+

1

Музыка давила на мой уже изрядно одурманенный алкоголем мозг, подстраивая сердцебиение под низкую вибрацию басов. Люблю танцевать, отдаваться ритму, ощущать его всем телом, следовать ему, впитывая и отключаясь от всего извне. Но сегодня ни музыка, ни коктейли, которыми я уже залилась до полного бака, не дают мне расслабления. Я не могу расслабиться, представить хоть на несколько недолгих часов, что моя жизнь не полное дерьмо, которая в ближайшее время станет только хуже.

— Мне надоели твои загулы! — воспоминание об очередном скандале, который закатил мне отец. Очередном, но, похоже, призванном донести до меня, что родитель намерен изменить мою жизнь теперь уже всерьез.

— Сколько можно уже пытаться тебя воспитывать и увещевать! — машет он руками, и его лицо покрывается красными некрасивыми пятнами, а на лбу выступает пот.

Я безразлично пожимаю плечами и шаркаю к своей сумке, валяющейся еще с ночи (или с утра?) на полу, и вытаскиваю пачку сигарет и винтажную зажигалку. Не поздновато ли он вспомнил о моем воспитании? Поворачиваюсь спиной к пышущему гневом отцу и прикуриваю. С наслаждение вдыхаю дым.

— Сколько раз я говорил тебе не курить в доме! — снова орёт он, и я хватаюсь за виски.

— Блин, не вопи так! У меня же башка на хрен взорвется! — огрызаюсь я и делаю новую затяжку.

— Следи за языком, Яна! — еще больше повышает он громкость и, подходя ко мне, выдергивает сигарету и ломает ее. — Элла беременна, и она не выносит запах дыма!

— Какая, мля, жалость! — усмехаюсь я и тянусь за новой сигаретой. — А моя мама не выносила запахи больницы и смерти, которые окружали её в последние месяцы жизни. Но тебя это не волновало, ты просто бросил её там, потому что был слишком увлечен этой шлюшкой. И даже не появлялся там! Когда она умирала, я держала её за руку, а ты с этой дорогостоящей шалавой грел брюхо на пляже.

— Не смей оскорблять мою жену! — отец срывается уже на визг. — Ты обязана уважать её!

— Моя мать была твоей женой тринадцать лет! И ты не соизволил оказать ей достаточно уважения, чтобы дать умереть, не узнав, что мужчина, которого она любила больше всего на свете, оказался просто похотливым мудаком! Разве ты не мог сказать этой своей сучке, чтобы она потерпела хотя бы до того, пока глаза моей матери закроют, прежде чем наложить на тебя свои загребущие ручонки!

— Не смей! Заткнись немедленно! — вопит отец и хватается за сердце.

Жалко мне его? Ни хрена подобного!

— Хватит, — наконец, задыхаясь, говорит он. — Я понимаю, что виноват и совершил ошибку. Но не намерен расплачиваться за нее всю оставшуюся жизнь, терпя твои выкрутасы. У меня новая жизнь, новая семья, и скоро родится второй ребенок! Я хочу жить спокойно и радоваться своему семейному счастью!

— Я за тебя искренне рада. Надеюсь, твои новые «правильные» детки не будут такими сплошными разочарованиями, как я! — я снова пытаюсь прикурить, но отец выхватывает из моих рук и пачку и зажигалку и швыряет через всю комнату. При этом попадает в одну из столь любимых его сукой-женой понтовых дорогущих статуэток, и та падает со стеллажа, разлетаясь в мелкие кусочки при ударе о каменный пол. Эллочка-людоедка будет в ярости, и от этого мои губы сами собой расползаются в довольной ухмылке.

— Яна! С меня достаточно! — опять переходит на повелительный рык отец. — Ты выходишь замуж, и пусть теперь твой муж справляется с твоими выкрутасами!

Что? Это что-то новенькое!

— Замуж? — я, блин, даже слегка заинтересована. — Ты что, уже начал впадать в старческий маразм?

— Не смей со мной так разговаривать!

— А как мне с тобой разговаривать? Какой, по-твоему, сейчас год, отец? Ты что, всерьез думаешь, что я соглашусь выйти замуж просто потому, что ты топнул ножкой и заорал на меня, и потому что тебе надоело меня терпеть?

— Думаю, что другого выхода у тебя просто нет! Ты привыкла к определенному уровню жизни и не знаешь, что такое быть стесненной в средствах. Так вот, если откажешься, я лишу тебя всего! Пойдешь работать уборщицей или официанткой!

— Чушь! Ты не посмеешь этого сделать!

— Уже посмел! Твои кредитки заморожены! Мне надоело находить подробности твоих похождений в газетах и сети! Выйдешь замуж и будешь сидеть спокойно хотя бы год! Потом получишь свои деньги назад и делай, что хочешь! А с меня достаточно!

— Ну, и кто этот камикадзе, пожелавший стать моей жертвой на целый год? — кровожадно ухмыляюсь я.

— Вячеслав Горин.

— Вячик? — если честно, я удивлена.

Андрей Горин — вечный компаньон и деловой партнер моего отца уже черте сколько лет. Вячика я знаю чуть ли не с пеленок, как и он меня. И разумеется для меня никакой не секрет, что этот правильный мальчик ботан пускает по мне слюни, сколько себя помню. А после моего возвращения из закрытой школы он вообще жрёт меня глазами при каждой встрече. Он, конечно, тоже изменился за те годы, что мы не виделись. Из тощего прыщавого заучки превратился в этакого утонченного мертосексуала. Холеного, ухоженного, от которого разит деньгами и властью издалека. Но я чую внутри него все того же заикающегося при мне мальчишку и не могу увидеть в нем мужчину. Не в этой жизни.

— Неужели ты думаешь, папочка, что такому, как Вячик Горин, под силу обуздать меня? — фыркнула я.

— На самом деле я так устал от всего, что ты творишь, что мне плевать! Если он желает повесить себе на шею такой камень, как ты, то так тому и быть! Я умываю руки!

«Камень на шею». Ну да, ничем иным я для своего отца никогда и не была. Проблема, вечный гемор, чертово бельмо на его идеальном глазу. Я прекрасно знаю и осознаю все это, что не делает дыру у меня в груди меньше. Даже когда кажется, что она давно онемела и не истекает кровью, всегда найдется что-то, чтобы всковырнуть, разбередить её заново.

Я разворачиваюсь и иду к себе в комнату.

— Яна, на этот раз я абсолютно серьезен! Горины послезавтра будут у нас на ужине, и там же мы объявляем о вашей скорой свадьбе! Попробуешь что-то вытворить или не явиться, и тогда узнаешь, насколько ты меня уже достала! — кричит отец. — Мы начинаем с Гориными новый проект, в который вложено масса денег и сил, и только попробуй все испортить!

Я оборачиваюсь и мило улыбаюсь.

— Так вот оно что, отец! Ты решил сразу решить все свои проблемы? И меня сбагрить со своих плеч, и заодно скрепить свой новый контракт семейными узами? А я должна лечь по Вячика в качестве гарантии вашей вечной коммерческой преданности друг другу? Браво! Наконец-то ты нашел достойное применение своей бесполезной и беспутной дочери. А и правда, зря я, что ли, вся из себя такая красавица выросла? Теперь хоть можно в нужный момент под бизнес-партнеров подкладывать! — мой голос журчит, и я не выпускаю наружу все то море желчи и боли, что готово буквально хлынуть из всех моих пор.

— Яна! Как ты смеешь говорить такое! — отец опять хватается за сердце, но мне плевать, и я продолжаю.

— А срок ты установил в один год, потому что будут новые проекты и новые деловые партнеры, и моё умение широко ноги раздвигать может снова пригодиться?

Разворачиваюсь и ухожу, не желая просто больше слышать, что именно он кричит.

2

— Привет, солнышко! — орут в ухо, возвращая меня в мир бахающей музыки и потных танцующих тел.

Поворачиваю голову и вижу своего бывшего одноклассника Артема Малинина. Киваю, растягивая губы в ненастоящую улыбку.

— Пришла расслабиться? — снова наклоняется он к моему уху, и я вижу, как он пялится в низкий вырез моего платья. Насрать. Просто киваю.

— Ну, тогда почему расслабленной ты не выглядишь? — не отстает он.

Я поднимаю свой опустевший бокал.

— Сейчас добавлю и расслаблюсь, — перекрикиваю музыку в ответ.

— У меня есть кое-что получше. Хочешь? — он демонстрирует мне таблетки.

Никогда раньше не пробовали это дерьмо, но почему бы и нет? Как будто моя жизнь может стать еще хреновей от нескольких часов дурного кайфа.

— Хочу!

Проглатываю предложенное, и мы идём танцевать. Постепенно мир вокруг почему-то становится ярче и несуразно отчетливей и при этом как-то лишился мелких портящих все подробностей. Черт его знает как объяснить, да и особой необходимости не вижу. Все дерьмо откатывается от меня, и на какое-то время остаемся только музыка и я, существующая лишь для того, чтобы ловить её своей кожей. Малинин трется об меня, тесно прижимаясь, я отчетливо чувствую, что он сильно возбужден. На меня тоже накатывает приступ похоти, но его я точно не хочу. Скольжу взглядом и натыкаюсь только на мажорчиков разных мастей, вроде самого Артема, и понимаю, что не хочу ни одного из этих прилизанных парнишек с искусственной крутизной. Иду к туалетам, и неожиданно меня словно что-то царапает. Смотрю вперед и вижу мужика, привалившегося к барной стойке и сканирующего толпу прищуренным безразличным взглядом. Говорю «мужик», потому что назвать его парнем язык не повернется. И дело не в возрасте, не в манере одеваться, а в чистейшей самцовой энергетике, которая щедро, даже навязчиво излучается от него в окружающее пространство. Она во всем. В позе, повороте головы, очертаниях сильного большого тела, во взгляде, который захватывает и обездвиживает. Мужчина у бара — хищник, хозяин, готовый взять и присвоить все, что только пожелает. Такой взгляд бывает только у тех, кто всегда получает желаемое и никогда не считается с желаниями окружающих. Он просто придирчиво выбирает, протягивает руку и берет. Это и притягивает, и бесит одновременно. И при этом вызывает во мне удушливую неодолимую похоть, похожую на стремительный прилив, от которого и хотел бы убежать, но не можешь двигаться достаточно быстро. Ловлю себя на том, что просто стою и пялюсь прямо в глаза этому зверю, отмечая краем одурманенного сознания резкие, агрессивные линии его лица и то, как требовательно трепещут его ноздри. Обычно таких, как он, терпеть не могу, трясет просто от того, как подобные самоуверенные засранцы буквально гнут под себя мир самим фактом своего в нем присутствия. Но, видимо, алкоголь и злость и дурь в моей крови сегодня трансформировались в примитивное желание окунутся в такую энергетику, отдать себя под власть такого наглого самца. Ощутить — каково это. Или все дело в его неотрывном удерживающем мое внимание взгляде. В нем требование подчиниться, некая властная угроза, понуждающая желать меня приблизиться. И все же… хоть мой мозг и затуманен, но я понимаю, что это определенно не моё. Я всегда предпочитаю быть «сверху» в любых отношениях, сколько бы они ни длились. Разве не достаточно лишь раз даже мельком взглянуть на этого зверя у барной стойки, чтобы понять: наверх он никого не пустит. Никогда. И тут же вступает в игру мое любопытство и неуемная жажда незнакомых ощущений, отпущенная с цепи убойным коктейлем, плещущимся сейчас в моей крови. «Но ведь один случайный перепих это ни хрена и близко никакие не отношения. Ведь так?» — искушает меня мое подсознание. А может, это не оно, а просто алкоголь и наркота. Как бы там ни было, прямо сейчас зов организма оказывается настойчивей, и я, разорвав силовые линии магнетического взгляда незнакомца, отправляюсь, куда, собственно, и шла. И, возможно, мне чудится, но на бесстрастном до этого лице хищника появляется мимолетное выражение удивления.

Иду в туалет и долго плещу себе в лицо водой, рассматривая собственное бледное лицо с ошалевшими глазами. Могу я просто переспать с этим источающим откровенную животную сексуальность самцом? А то! Я же, типа, еще не продана, так что пока могу делать, что хочу!

Выхожу из уборной, но незнакомца нет у бара. Чувствую легкое разочарование, а потом наваливается апатия. Ну и хрен с ним! Проталкиваюсь через толпу и выхожу из клуба. Закуриваю и приваливаюсь к стене, выпуская дым в городское беззвездное небо.

— Уже напрыгалась? — голос рядом низкий, грубый, словно задевающий внутри какие-то точки, заставляя вздрогнуть даже в таком моем похерестическом состоянии. Поворачиваю голову и вижу. Его. Он опирается плечом о стену рядом со мной, и его здоровенный силуэт заслоняет свет от входа в клуб, будто отрезая от реальности. Такое впечатление, что даже звуки стали глуше. Сквозь запах моей сигареты я улавливаю его аромат. Кожа, парфюм, нотки мускуса и сандала и еще что-то экзотически странное, видимо, свойственное только ему. Поднимаю глаза от широкой груди, обтянутой брендовой футболкой, к крепкой шее. Затем смотрю на его нижнюю челюсть, покрытую, как и скулы, однодневной щетиной, и на жесткие губы. Его рот немного кривится в намеке на улыбку, но даже от неё веет самоуверенностью и властностью, будто ничего, кроме приказов, из этого рта никогда не вылетает. Поднимаюсь взглядом выше и встречаюсь с его глазами. Мужчина стоит от света, их цвет не могу разобрать. Но явно темные. Смотрит пристально, не моргая, опять захватывая, завораживая, четко разграничивая, кто тут хищник, а кто добыча. Причем уже та, которой не спастись, хотя подергаться она может, чтобы позабавить и раздразнить аппетит, запутываясь в ловчей паутине все больше. Но я не готова чувствовать себя настоящей добычей, так что, поиграем? Отворачиваюсь, отказываясь признавать его воздействие и делаю новую затяжку, замечая краем глаза, как незнакомец еле заметно кривится. Не нравится, что курю? Или злит, что не позволяю так сразу одержать победу? Да по фиг!

— Выпьем еще чего-нибудь? — из его уст это даже не предложение, а прямое указание.

— Может, сразу трахнемся? — отвечаю, даже не поворачивая головы.

Он хмыкает и наклоняется ближе, прямо заглядывая мне в глаза. Смотрит несколько секунд, словно желая забраться внутрь, отыметь глазами прямо на месте. Не так быстро, зверюга! Опускаю веки, обламывая его. Буквально в воздухе чую, что его это злит. Да ладно, мужик, я позволю тебе вести… Чуть позже.

— И во сколько мне обойдется удовольствие оттрахать тебя, как я хочу? — раздраженно рычит он и тут же сам себе отвечает. — Хотя по хрену. Поехали!

Он хватает меня за локоть и тащит на стоянку. Я совсем сошла с ума и собираюсь заняться сексом с незнакомцем, который может оказаться маньяком-убийцей или каким-то гребаным извращенцем? Похоже на то, и меня это сейчас ни хрена не тревожит. Только забавляет. Поэтому я не сопротивляюсь, а иду с ним. Приходит мысль, что в нормальном состоянии я за такое обращение ему бы устроила короткое, но весьма запоминающееся свидание с моим шокером, но сейчас мне интересно, что будет дальше.

Он подтаскивает меня к роскошной иномарке и буквально запихивает на переднее сидение. Мы едем по ночному городу. В гостиницу? Как будто мне есть до этого дело.

— У тебя презервативы есть? — спрашиваю, глядя в окно. Меня в нынешнем состоянии просто завораживает это мелькание разноцветных огней. Почти весело.

— Что ты за шлюха, если у тебя их нет, — грубо отвечает он, но мне насрать.

Он думает, что я трахаюсь за деньги? Будь я сейчас в адеквате, наверное, даже оскорбилась бы. А сейчас? Собственный отец собирается меня с выгодой продать сынку бизнес партнера, и я ему это позволяю, так хера ли стесняться? А с этим я по крайней мере по собственному желанию. Прощальная гастроль, твою мать. А что он там обо мне думает… Кого это волнует?

Въезжаем на территорию понтового коттеджного поселка. Узнаю его. Тут поблизости обитают многие знакомые моего папочки. Такие же упакованные, богатые и внешне благопристойные. Те самые, что в девяностых смогли прогрызть себе путь наверх из общей нищеты, частенько проходясь по чужим костям и оставив в прошлых жизнях прежних жен и детей, не подходящих им теперь по статусу. Теперь у них роскошные дома с золотыми унитазами, шикарные машины, на один стопарь для которых не заработать обычному работяге и за год, идеальные, сверкающие Барби в роли жен, такие же в качестве обязательных любовниц и прилизанные вундеркиндеры, которых ждёт великое будущее, желательно не в нашей стране.

Въезжаем в широкий двор и останавливаемся перед большим домом с какой-то причудливой планировкой. Хотя вполне может статься, что таковой она кажется моему сейчас не слишком трезвому мозгу. Этот придурок, считая меня проституткой, привез меня домой? Что не так с жизнью мужчины, который выглядит, как этот самец, и при этом таскает только что снятых шлюх не в гостиничные номера, а домой? Да по хрен!

Незнакомец опять хватает меня за локоть и тащит в дом. Наверное, синяки даже останутся. Что, боится, что передумаю и сбегу? Это он зря. За время пути его странный дразнящий запах, наполнявший салон машины, превратил моё тело в средоточие чистой похоти, и я намерена получить удовлетворение любым доступным образом.

Внутри он не включает свет и просто волочит меня по лестнице, пока я не оказываюсь стоящей перед огромной кроватью, с покрывалом вроде как зеленоватого цвета. Освещения от уличных фонарей, проникающего внутрь, недостаточно для того, чтобы точно определиться с цветом.

— Раздевайся! — приказ жесткий, как удар плети.

Внутри странным образом переплетается сильное желание послать его и уйти и стремление подчиниться. Моя истинная сущность бунтует против подчинения. Но с другой стороны, я ведь сюда для этого и приехала. Чтобы узнать, каково это — быть с таким, как он. С тем, с кем эта игра может быть абсолютно достоверной.

Поворачиваюсь лицом и спокойно снимаю платье, а за ним и бельё, остаюсь в туфлях. Выпрямляюсь и смотрю на моего незнакомца без тени смущения. Да, засранец, я знаю, как выгляжу, и не ты один так в себе уверен. Его взгляд тяжелый, оценивающий, горящий ничем не прикрытой похотью. Он меня хочет и скрывать это не намерен. Никакой маскировки и попытки сделать примитивную жажду плотской близости чем-то другим или как-то приукрасить. И я вынуждена сжать зубы от того, каким тягучим, влажным жаром откликается во мне такая откровенная демонстрация.

Мужчина раздевается, не сводя с меня взгляда, в котором откровенное вожделение постепенно становится лютым, убийственным голодом, и это закручивает внутри меня потоки жидкого, безжалостного пламени. Его обнаженное тело на минуту замирает передо мной. Он дает мне это время, чтобы увидеть, рассмотреть, но об отступлении речь уже явно не идёт. И понимание, что он уже не даст мне повернуть назад, приправляет происходящее еще большей остротой. Незнакомец просто средоточие сухих, рельефных мускулов, длинными жгутами покрывающих его тело, и золотисто-коричневатой кожи. По обоим бокам почти от колен и до подмышек тянутся цепочки из довольно крупных тату, больше всего напоминающих иероглифы. На правой стороне груди тоже какой-то темный рисунок, напоминающий некую печать. Он явно не бреет грудь и не делает эпиляцию в паху, как это сейчас частенько принято у моделей и золоченных мальчиков. Но, черт возьми, даже со всей своей естественностью он даст сто очков вперед любому из позирующих в белье мускулистых, обмазанных маслом парней. Его плечи сейчас кажутся еще шире по контрасту с узкими бедрами. В нем нет ни грамма излишней мышечной массы, как у обыкновенного качка. Это тело зверя, хищника, которому безразлична фальшивая красивость. Он оснащен лишь тем, что ему необходимо для выживания, а на то, как это выглядит в глазах окружающих, ему просто плевать. Я смотрю на его член — уже готовый, потемневший, вздувшийся от открыто демонстрируемого вожделения, и понимаю, что меня ждёт реальный драйв. Мужик оснащен знатно. Усмехаюсь и сталкиваюсь в гневным взглядом звериных глаз.

— На кровать! — рявкает он. — На четвереньки.

А вот это хрен тебе! Ложусь на спину и смотрю, как он прожигая меня гневным взглядом, подходит к прикроватной тумбочке и достает презерватив. Продолжая сверлить дыры глазами в моем теле, незнакомец раскатывает его по своему внушительному стволу. Член подрагивает в его руке, и по огромному телу заметно прокатывается волна дрожи. Я вижу, как мой случайный любовник сжимает челюсти и слышу, как он резко вдыхает, глядя мне прямо между ног. Я понимаю, что он просто адски возбужден, настолько, что скрывать это уже просто выше его сил. И это добавляет топлива в моё собственное похотливое пламя.

Незнакомец приближается, и матрас прогибается под его коленями.

— Я велел тебе встать на четвереньки, — рычит он, и в следующую секунду я перевернута, как кукла, и сильная рука устремляемся под живот, вздергивая мою задницу в воздух. Мощные бедра без промедления вклиниваются между моих ног, раскрывая меня полностью. Я рванулась вперед, мгновенно взъярившись от такого обращения. Но рука на животе словно металлический обруч, а вторая неожиданно вцепляется мне в волосы, сильно натягивая их, как поводок, и вынуждая откинуть голову до предела назад.

— Отпусти меня, урод… — успеваю гневно выплюнуть я, и тут его член врывается в меня, и я ору от неожиданного наглого вторжения.

Боль прокатывается по моему телу огненным потоком, проникая в каждый уголок, шокируя и меняя меня. Дергаюсь опять, но хищник уже запустил зубы и когти в податливую плоть своей добычи и отпускать не намерен. Он даже не думает дать мне привыкнуть и начинает бешено вбиваться в меня, буквально натягивая моё тело на свой жесткий, как железный прут, член. Я ору, ругаюсь и угрожаю убить его. Ответом мне только тяжелое дыхание и яростные толчки. Не могу понять, в какой момент во мне словно щелкает тумблер, и моя ярость и боль становятся оглушающим, разрывающим на части удовольствием. Никогда не ощущала ничего подобного. Я уже кричу и стенаю не от злости и боли, а от того, что просто готова рехнуться от каждого этого грубого толчка, что взрывается в моих глубинах запретным наслаждением. Мой любовник явно чувствует изменения, и мои волосы на свободе, а обе руки намертво впились в мои бедра. Его рывки становятся еще мощнее и глубже. А во мне поднимает голову что-то примитивно необузданное, которому нужно еще больше и жестче. И я требую от него это не менее яростно, чем грозилась прикончить до этого. Его пах врезается в мои ягодицы с громкими шлепками, и мой зверь больше не молчит. Он стонет при каждом вторжении и рычит, подаваясь назад, как будто необходимость хоть немного покидать моё естество его бесит. И каждый раз он устремляется в меня еще яростней предыдущего. Моё тело начинает трясти и неудержимо скручивать, и я воплю от подступающей нестерпимой боли рвущегося наружу оргазма. Мои внутренние мышцы просто сходят с ума, утягивая его член как можно глубже при каждом проникновении и не желая отпускать обратно. Хватка на моих бедрах становится просто медвежьим капканом. Рык же моего партнера превращается в действительно устрашающий, нечеловеческий звук, и это сдергивает меня в чистейший экстаз. Физическое тело не хочет умещать все это, и я словно выстреливаю из него, отправляясь в пространство без притяжения. Финал своего партнера я практически не ощущаю, до моего сознания долетают только изощренные гортанные ругательства и долгий грубый стон. Глаза закрываются, и все просто перестает иметь значения. Я хотела оказаться хоть ненадолго по настоящему бесчувственной и сейчас получила это в полной мере. Ну что же, вечер удался.

3

Просыпаюсь от жажды и дикого барабанного боя в голове. Открыв глаза, оглядываю чужую спальню и медленно вспоминаю, что вчера вытворила. Наркота — это зло! Ага, теперь проверено лично. Лежу на животе и ощущаю тяжесть мужской руки, обхватившей мою талию, и нечто большое, мерно дышащее сбоку. Преодолевая дурноту и боль глубоко внутри тела, вывинчиваюсь из-под чужой конечности. Пора сваливать пока единственный свидетель и непосредственный участник моей очередной глупости не проснулся. Я, конечно, стерва, лишенная чувства стыда и ответственности за свой поведение, как любит орать мой папочка, но вести задушевные беседы поутру с тем, с кем переспала под действием наркоты, алкоголя и злости, мне реально стремно. Почему этот мужик сам не выставил меня вон, когда мы закончили? Он ведь решил, что я проститутка. Не собираюсь я вникать в смысл чужих поступков, когда голова трещит, и своим собственным действиям я отчета дать не могу.

Поэтому собираю одежду, заглядываю на пару минут в ванную и нахожу свою сумочку. Задерживаюсь на несколько секунд, чтобы получше рассмотреть моего случайного любовника. Во сне он расслаблен и не кажется таким властным и устрашающим хищным зверем. Жесткость линий лица сейчас смягчилась, притягивая мой взгляд. Просто реально красивый мужик, с охренительным телом и черными густыми волосами, к которым у меня в другой обстановке сами бы руки тянулись. К тому же, судя по машине и домику, с деньгами у него тоже проблем не имеется. С таким любая баба, на которую упадет его благосклонный взгляд, не то что в постель пойдет, на пузе поползет. Сейчас женщинам как-то не до жиру. На кой черт ему снимать по клубам шлюх и трахать их за деньги? Не хочет отношений? Или просто эгоистичный засранец по жизни? Нравится именно такой грубый и грязный трах на одну ночь? Хотя наши не гордые женщины с легкостью простили такому любой косяк и стали бы терпеть все закидоны на его условиях. А мне, собственно, нет до этого никакого дела. Его личные проблемы или их отсутствие не моя забота. Со своими бы разобраться.

Ухожу из спальни, выбрасывая из головы и эту ночь, и ощущения, и самого мужчину. В другое время, может, и прошлась бы по дому поглазеть, но сейчас не те обстоятельства. Спасибо этому дому, свалю-ка я к другому, как говорится. С пару секунд стою с туфлями в руках на широком крыльце и с недовольством наблюдаю за накрапывающим мелким дождичком. Через неделю осень. Все наполняющее мою жизнь дерьмо возвращается с прежней отчетливостью, и я обуваюсь и шагаю прочь от берлоги моего случайного любовника, заставившего меня ненадолго забыть обо всем. Спасибо и на этом. К тому времени, как ловлю такси, уже порядком вымокла и входя домой беспрерывно чихаю.

В большой прихожей родительского дома сразу же сталкиваюсь с отцом и Эллочкой-людоедкой. Взгляд отца становится гневным, а его молодая жена складывает ухоженные ручки на округлившемся животике и презрительно и желчно поджимает губки. Лживая, алчная стерва! Они, кажется, куда-то уходят. Черт, ну вот почему бы мне не могло так повезти, и я бы приехала чуть позже? Раздосадованная на судьбу-злодейку смачно чихаю, и Эллочка брезгливо морщится, будто вступила в коровью лепешку своими лабутенами.

— Яна! Ты опять всю ночь шаталась! — шипит на меня отец.

— Ага, — отвечаю я, проходя мимо. — Должна же я нагуляться перед тем, как ты меня выгодно продашь.

— Яна, прекрати! — злится отец.

— Уже, — поднимаюсь по лестнице, мечтая только о том, чтобы захлопнуть за собой двери своей комнаты.

— Ляг выспись и приведи себя в божеский вид. Ужин с Гориными завтра в шесть, и я хочу, чтобы ты произвела максимально приятное впечатление. Будут и другие гости. Так что постарайся не выглядеть так, как сейчас. Словно последняя подзаборная шлюха.

— А что тебе не нравится, папочка? — усмехаюсь через плечо. — Ведь на одной их таких шлюх ты в данный момент женат!

— Паша! — вопит беременная идиотка. — Сколько я должна это терпеть!

— Яна, извинись перед Эллой! — брызжет слюной отец.

— Да пошла эта беременная коровище! — отвечаю я, захлопывая двери, и с удовольствием слышу визги этой сучки.

Ванная и сон. Просыпаюсь уже вечером. Полночи треплюсь с теми, кто имеет статус моих друзей в сети. Обнаруживаю, что Катька, которую всегда считала практически подругой, выложила на своей станице фотки с нашей последней пьяной эскапады, где я, как всегда, отличилась, а еще те, на которых она нежно жмется к тому самому мудаку, которого я еще неделю назад считала своим, типа, парнем. Больно ли мне? Да в принципе не очень. Я с самого начала знала, что с Ромочкой я ненадолго. Я, собственно, и появлялась с ним только для того, чтобы лишний раз позлить предка. Ромины многочисленные яркие тату, тоннели в ушах и пирсинг абсолютно во всех возможных местах обладали чудодейственным свойством бесить папочку и забавляли меня. Не долго. Потому как обилие краски и металла в организме не добавляли парню ни ума, ни способностей в постели. Так что Ромочка перестал заводить меня задолго до того, как я его окончательно послала. Таких, как он, повсюду вагон и маленькая тележка. Найду десяток других. Хотя я же вскоре, типа, буду замужней дамой. Фыркаю своим мыслям. Да уж, Вячик, мне тебя искренне жаль. Но если будешь хорошим, обещаю не глумиться нарочно. А там уж как пойдет.

Почти весь следующий день провожу, валяясь в постели, и много пью воды.

Отец стучится за несколько часов до назначенного ужина и требует, чтобы я выглядела безупречно и прекратила курить в комнате. Через час еще раз. Хорошо, папочка, будет сделано.

Принимаю душ, сушу волосы и собираю в высокую прическу. Знаю, у меня длинная, красивая шея, и мне это идёт. Товар будет в лучшем виде. Надеваю платье благородного темно-зеленого цвета, облегающее, как вторая кожа, не предполагающее ношение нижнего белья. Если не присматриваться, я затянута в ткань от шеи и почти до пяток. Но она такая тонкая, что не нужно обладать особо богатым воображением, чтобы увидеть каждый мой изгиб и впадинку в мельчайших подробностях. Все для глаз дорогих покупателей. Встаю на здоровенные шпильки. Вячик одного со мной роста, и я точно буду выше него в этой обуви.

Ни грамма косметики, никаких духов. Выхожу и не спеша направляюсь на голоса в гостиной. Горины уже здесь. Отец и людоедка сама любезность. Шутят и щебечут. Вячик, как всегда, прилипает ко мне взглядом очарованного теленка, а его отец едва заметно морщится. Что, папе не слишком по душе влюбленность единственного и любимого дитяти в такую оторву, но чего же не стерпишь ради его счастья, а самое главное — стабильности в бизнесе. В наше время это весьма ценно, не так ли?

Присутствуют еще парочка гостей, но я их просто не замечаю. Мужик из разряда «кошелек с ушками», а его то ли жена, то ли подруга почти точная копия Эллочки, только без пуза.

Вячик, изображая уверенную улыбку, подходит ко мне и эффектно целует руку. Пытается выглядеть этаким соблазнителем в дорогущем костюме. Но я то вижу, как подрагивают его пальцы, когда он касается моей кожи, и сбивается дыхание, когда он понимает, что под платьем я голая. То ли еще будет, женишок. Он вручает мне бокал белого вина и что-то начинает вдохновенно рассказывать, но я, хоть убейте, не улавливаю смысла. Просто натягиваю вежливую улыбку и киваю. И плевать, если невпопад. Вячик пялиться на мою грудь, так как под тонкой тканью видны мои отвердевшие от прохладного воздуха соски. Парень часто сглатывает и, видимо, сам не слишком следит за своей мыслью. Интересно, он думает, что реакция моего тела имеет к нему хоть какое-то отношение? Очень вероятно. Размышляю о том, на что будет похожа наша совместная жизнь? Ведь я реально не представляю, что могу позволить ему до себя дотронуться. А Вячик с его воспитанием и явным благоговением передо мной вряд ли когда решится настаивать на чем-то. Абсурд какой-то.

Отец со мной так мил, что меня чуть не выворачивает от приторности. Мы не садимся за стол, и я понимаю, что мы ждём еще какого-то офигительно важного гостя.

Звонок в дверь, и Эллочка собственной персоной подрывается и семенит к дверям. Надо же, видать, гость, и правда, важный, если она оторвала свой зад от кресла. Я слышу низкий грубый голос и на самом деле вздрагиваю, отворачиваясь от моего собеседника. В гостиную входит Он. Немая сцена.

4

Последний раз я видела его спящим, оставляя его дом после, наверное, самого сумасшедшего из моих приключений, которое я надеялась навсегда оставить в прошлом. Сейчас даже секундное воспоминание об этом заставляет меня вспотеть. Да, бывало, я исполняла такое, что ни в какие ворота, но почему-то раньше меня это так не смущало. Ну, одно дело встречать упоминание о моих выкрутасах в нете и бульварной прессе и совсем другое, когда одно из моих приключений заявляется собственной персоной в дом моего отца в качестве важного гостя. Сюрприз, сюрприз! Как раз к помолвке.

Сейчас в мужчине, что благосклонно принимает приветствия, нет ничего от того расслабленного после бурной ночи любовника, на которого я украдкой любовалась перед уходом. Пожалуй, понятие «расслабленность» вообще никак не могло с ним соотноситься. Гораздо больше подходили совсем другие слова. Власть, заставляющая все моментально вращаться вокруг него и в том темпе, в каком он желал. Какое-то долбаное сверхвысокое напряжение, гравитация чертовой черной дыры, которая притягивала к себе все, что попадало в поле её видимости, не оставляя ни малейшего шанса ускользнуть. Получая и поглощая все, к чему заблагорассудиться протянуть жадные щупальца своей неодолимой темной энергии.

— Ну наконец-то! — прямо-таки зашелся в радости мой отец. — Господа и дамы, позвольте вам представить моего давнего хорошего знакомого Игоря Рамзина.

Все загалдели, стадно организованно выражая свои искреннюю радость от появления моего незнакомца. Хотя теперь знакомца. А я стояла и припоминала, где я слышала это имя. На ум ничего не приходило. Нет, я, конечно, не могу сказать, что прям хорошо знала всех отцовских друзей-знакомых, но некоторое представление имею. И точно знаю, что фамилию Рамзина никогда раньше от отца не слыхала. Но, собственно, какая на фиг разница! Мужчины устремились к Рамзину с рукопожатиями, и даже Вячик на время забыл о моем существовании. Эллочка и жена папиного гостя тоже готовы были из платьев повыпрыгивать, рассыпаясь в приветственных дифирамбах. А Рамзин стоял там, как чертов король мира, который привык к такому подобострастному поклонению, и кивал с высоты своей охренительной значимости. Я, фыркнув себе под нос, пошла к бару, пока меня никто не замечает, и плеснула себе в бокал щедрую порцию коньяка. Сделав большой глоток, я с чувством передернулась и обернулась понаблюдать дальше за этим цирком притворного радушия. И тут же натолкнулась на прямой взгляд Рамзина. Он больше не кивал и не улыбался, а смотрел прямо мне в глаза, словно мы были здесь вообще одни. И в этот момент в них я увидела тот самый звериный голод и твердое намерение получить желаемое. Потому что он так привык. Потому что по-другому просто и быть не может. Я подняла взгляд к потолку, нарочно разрывая прямой контакт наших глаз и демонстративно зевнула, прикрываясь рукой. Потом вернулась к ставшему яростно-холодному взгляду мужчины и отсалютовала бокалом, тут же выпивая все до дна.

— Очень рад видеть тебя в своем доме. Сто лет не видел тебя лично, только следил издалека за тем, как ты поднимаешься на небывалые высоты, — продолжил лить сироп отец и стал пояснять всем присутствующим. — Игорь больше двадцати лет жил за границей и строил свою бизнес-империю практически с нуля. Уехал ни с чем совсем мальчишкой. Зато сейчас он смело может называть себя одним из самых богатейших людей.

Двадцати лет? Твою дивизию, я переспала с ровесником отца? О, молодец ты, Яна! Стремительно повышаешь градус тупости своих необдуманных авантюр. Но хочу сказать в свое оправдание, что на свой возраст Рамзин ни капельки не выглядел. Но все равно! Вот ведь хрень, Яна!

Все поддакивали и твердили, что они наслышаны и весьма восхищены. Как будто стоящий там высокомерный засранец хоть сколько-то нуждался в этом громогласном признании своих охрененных талантов. Меня затошнило от всего происходящего, и дико взбесил этот упершийся в меня взгляд Рамзина, который и не думал скрывать, что прямо глазеет на меня, забивая на эти хвалебные песни. Я отвернулась налить себе еще и тут услышала, как низкий рокочущий голос моего одноразового любовника перекрыл весь этот птичий базар.

— Могу я познакомиться с прекрасной девушкой в зеленом платье? — и как всегда не вопрос и не просьба. Прямое указание, которому все подчиняются, как чертовы зомби.

Неожиданно все затыкаются, и на секунду повисает мертвая тишина, в которой отчетливо слышно, как звякает графин в моих руках, ударяясь о край стакана. Я не спешно поворачиваюсь и оказываюсь прямо перед собственной глупой ошибкой и отцом, на руке которого висит эта сучка Элла.

— Это моя любимая дочь Яна, — улыбка отца как патока, но у меня от нее горько во рту. — Умница и красавица. Моя гордость и отрада.

Надо же? А я-то, наивная, и не догадывалась! Думала, я божье наказание и ходячая катастрофа. Надо повысить самооценку.

Элла старательно пришпиливает меня к месту предупреждающим ненавидящим взглядом. Обломайся, стерва, я тебе не хрупкая бабочка! Я игнорирую её и, подняв голову, смотрю в глаза моему хищнику. Темно-темно карие, почти черные. Теперь я знаю цвет его глаз. Как, впрочем, и имя. Но мне нет до этого ни какого дела. Хотя не могу соврать, что не ощутила болезненный спазм глубоко внутри моего естества. Именно там, куда врывался его здоровенный член той ночью, как будто желал проткнуть меня насквозь. Жестко, властно, требуя для себя каждую частичку меня. От этого воспоминания мне захотелось сильно сжать готовые задрожать бедра, между которыми разом стало влажно. И мои соски, превратившись в чертовы алмазы, натянули тончайшую ткань платья, выдавая непроизвольную реакцию моего тела. И это не ускользнуло от внимания Рамзина. Его ноздри резко расширились, а и без того наглая улыбка превратилась в голодный оскал. Казалось, он сейчас просто облизнется в предвкушении, как огромный кот перед желанной трапезой. И это взбесило меня.

— Приятно познакомиться, господин Рамзин! — я подняла руку с бокалом, игнорируя раздраженный взгляд отца. — Выпьем за знакомство?

Мужчина жадно втянул воздух, как будто смог учуять, что я стала мокрой, и подчеркнуто вежливо наклонил голову. Хотя смотрел все так же неотрывно, будто гипнотизировал.

— Позже с удовольствием, Яна, — моё имя он слегка растянул, словно со смаком облизал его. — А сейчас я надеюсь поесть. Жутко проголодался.

Интересно, неужели никто, кроме меня, не слышит этого откровенного двойного подтекста его слов и вызывающей чувственной тягучести в голосе? Темные глаза прошлись по мне так, будто инспектировали свою долбаную территорию, имея на это все права, после чего мужчина протянул мне руку.

— Проводите меня к столу! — о да, и, как обычно, это не, мать её, просьба, а прямое указание.

— Как пожелаете! — я залпом выпиваю содержимое своего стакана и кладу свою руку в его широкую ладонь.

От этого контакта мне неожиданно жарко и хочется развернуться, послать всех куда подальше и свалить. Или толкнуть этого засранца к стене и заставить стонать и задыхаться, чтобы стереть это самодовольное выражение с его физиономии. Но я приклеиваю к лицу улыбку и иду рядом с Рамзиным, ощущая каждым сантиметром кожи его чрезмерную близость.

У стола заминка. Со злорадством наблюдаю замешательство Эллы, отца и Вячика, когда Рамзин отодвигает для меня стул, а потом, не спрашивая ничьего позволения, нахально усаживается рядом. Но, сориентировавшись, Вячика усаживают напротив меня.

За столом тут же завязывается нарочито непринужденная беседа. Каждый считает своим долгом поинтересоваться подробностями жизни Рамзина. Я же забиваю на эту трескотню и, не взглянув на него ни разу, просто ем. Алкоголь в моем желудке как всегда придает мне нужную дозу похеризма, и я даже в какой-то момент умудряюсь отключиться от присутствия рядом мужчины, что трахал меня так, что в моих мозгах случилась настоящее короткое замыкание. Ну, или не слишком короткое. Но конечно, такой, как этот хренов хозяин жизни, не может позволить себя игнорировать. Я роняю вилку, когда большая горячая ладонь накрывает моё колено и сжимает властно, на грани боли. Поворачиваюсь к мужчине и получаю однозначное подтверждение, что не замечать себя он не позволит. Смотрит прямо, ни от кого не скрывая огонек откровенного вожделения. А его рука дерзко скользит по моему бедру, целеустремленно двигаясь к тому месту где, и так уже потоп по его вине. Угрожающе щурю глаза и стискиваю его руку. Он думает смутить меня, лапая под столом? Ожидает, что я зардеюсь, как девица-краса, и буду сидеть и терпеть, боясь, что кто-то заметит? Да как бы не так!

Вцепляюсь ногтями в его ладонь до крови и вижу, как дергается его глаз. Наклоняюсь к нему, как для милой застольной беседы, и шепчу:

— Убери от меня свою гребаную руку, или я воткну в нее вилку, — и сладко улыбаюсь ему, будто жду ответа.

— Нет, — отвечает этот сученыш и сжимает мою плоть еще раз сильно, словно имеет на это право.

Он думает, я шучу. Не отрывая взгляда и продолжая улыбаться, беру вилку. Надеюсь, в моих глазах достаточно четко отражается, что я сделаю, что обещала. Карие омуты напротив наполняются откровенной угрозой, обещающей мне неминуемое наказание, но я ведь чокнутая, когда на меня пытаются так давить. Не знаю, чем бы это закончилось, но в этот момент прямо напротив кто-то звонко стучит по бокалу, привлекая всеобщее внимание. Ах да, мой будущий супруг, Вячик Горин.

Парень поднимается и прочищает горло, и я смотрю на него, потом на отца, и с его стороны ко мне прилетает такая же визуальная угроза, но, само собой, по силе воздействия ему до Рамзина еще расти и расти. Хотя то, что я терплю от отца, от постороннего мужика терпеть не собираюсь.

— Яночка, — начинает Вячик, и я вижу, как краснеют кончики его ушей и скулы. На время забиваю на наглую конечность на моем бедре. — Мы знаем друг друга много лет, и мои чувства к тебе ни для кого не секрет. Я был влюблен в тебя, сколько себя помню. Это проверено временем, и ничто не способно изменить моего к тебе отношения.

Хватка на моей ноге усиливается, словно стремясь предостеречь от опрометчивых действий. Пошёл ты!

— Мы с тобой уже давно взрослые люди, и я думаю, что пришло время сделать ответственный шаг и перейти от дружбы и влюбленности к чему-то более глубокому и близкому, — продолжает Вячик, все больше воодушевляясь.

Я стискиваю зубы, потому что ладонь сжимает так, что я готова заорать. Левая сторона лица буквально горит огнем от взбешённого взгляда Рамзина, будто я сижу боком к огромному костру. Я не смотрю на него, но ощущаю его ярость так же отчетливо, как если бы он жег мою кожу железом.

— Яночка, любимая, окажешь ли ты мне честь стать моей женой? — выдыхает Вячик и протягивает мне коробочку с кольцом.

Рука Рамзина жестко и без предупреждения смещается мне между ног и властным движение сдавливает промежность. Я, не сдержавшись, ахаю и резко отстраняюсь. Вскакиваю, разрывая это хамское заявление прав, и с усилием улыбаюсь Вячику. На мгновение поворачиваюсь к Рамзину. Предупреждение в его глазах уже давно превратилось в ревущий диким пламенем приказ. «Только посмей!» — кричит вся его поза, каждый напряженный мускул на теле и лице. Да не пошли бы все мною помыкать! Дергаю головой, отворачиваясь.

— Я согласна! — почти ору Вячику и протягиваю руку.

В этот момент коробочка с кольцом выпадает из руки Вячика. Он задыхается, краснеет, будто у него сердечный приступ и неистово шарит по столу. Находит кольцо, но оно снова непостижимым образом вываливается из его трясущихся пальцев.

Устав от этой его суеты, хватаю дорогое украшение. Надеваю на палец сама и демонстративно любуюсь игрой большого камня под аплодисменты и звон бокалов. Злорадно поворачиваюсь к Рамзину и вздрагиваю от злобы и обещания возмездия в его глазах. Да кто он такой вообще, чтобы сверкать тут на меня прицелом своих черных зрачков? Прям боюсь, не могу!

Поздравления сыплются на нас с Вячиком, и мы скромно по очереди благодарим. Никого не смущает то, что мы не поцеловались и даже не прикоснулись к друг другу в такой волнующий момент. Ага, мы же такие все из себя скромники! Ужин идёт своим чередом, и в какой-то момент я перестаю улавливать волны ярости от Рамзина и даже решаюсь посмотреть на него. И в этот раз вижу нечто новое. Мужчина переводит взгляд с меня на Вячика и на моего отца. И могу поклясться, что сейчас он над чем-то напряженно думает.

Позже все опять переходят в гостиную. Мне уже дико хочется курить, и поэтому я плюю на приличия, ускользаю в туалет и открываю окошко. Знаю, что запах все равно будет ощутим, но как будто меня это, и правда, волнует. Насладившись такой нужной сейчас дозой никотина, я отодвигаю защелку и открываю дверь. И тут же чувствую мощный толчок в грудь. Не падаю на задницу только потому, что Рамзин хватает меня за руку. Захлопывает дверь и стремительно разворачивается со мной. Мгновение, и я больно вжата в деревянную поверхности сильным мужским телом. Его запах обрушивается на меня оглушающим водопадом и давит не меньше, чем все эти твердые мускулы и каменный член, вжавшийся между ягодиц. Мне больно, я почти не могу вздохнуть.

— Ты… охренел… — едва могу выдавить.

— Трахаешься с ним? — угрожающе шипит мне на ухо Рамзин.

— Пошёл… — начинаю я, и он дергает меня за волосы, заставляя откинуть голову до хруста в позвонках. Его рот атакует мой, забирая весь воздух. Не поцелуи, настоящие укусы. Метящие, ставящие клеймо. Зверь желает моей крови и намерен ее получить. Рамзин рычит, целуя так, словно хочет пожрать. Вынуждает вдыхать его одного или умереть от удушья. Вторая его рука протискивается между моим телом и дверью. Он вклинивает мощное бедро между моих ног, заставляя раздвинуть их. И тут же грубые пальцы находят мой клитор сквозь тонкую ткань платья и трут его сильно и быстро.

— Ты мокрая из-за меня или из-за этого мелкого засранца? — рычит мне в ухо Рамзин.

Рот мужчины впивается раз за разом в кожу моей шеи, поджигая ее. Жар просачивается сквозь кожу словно яд, отнимая у меня остатки контроля над телом и разумом. Я трясусь, задыхаюсь, но все еще пытаюсь извиваться, чтобы избегнуть унизительной потери контроля. Но из-под этого хищника не вырваться, и мои ноги начинают дрожать, отказываясь меня держать, а глаза закатываются. Его пальцы двигаются быстрее, и мой рот распахивается, когда каждая мышца натягивается, сдаваясь разрушающему наслаждению. Не хочу этого! Беленюсь от злости, но с собственным телом ничего поделать не могу. Оргазм нарастает во мне, распирая изнутри и причиняя невыносимую жажду получить освобождение от этого жуткого давления. И в этот момент Рамзин отступает, бросая меня на самом краю. Я упираюсь в дверь лбом и руками, чтобы не рухнуть к его ногам. Спустя минуту медленно разворачиваюсь и с ненавистью смотрю на мужчину.

— Ты что творишь, урод? — сиплю я.

— Наказываю, — с ухмылкой отвечает он.

Рамзин может показаться спокойным, но я вижу, как он давит тяжелое дыхание, и зверский голод в его глазах не спрятать, не замаскировать ничем. Невольно опускаю взгляд к его ширинке и вижу очертания его эрекции сквозь ткань. Рамзин демонстративно поправляет свой член и усмехается.

— Помнишь его? Помнишь, как я им долбил тебя, Яна?

— Подонок, — выплевываю с ненавистью.

— Даже не представляешь какой, — ухмылка становиться похожа на оскал. — Все так радовались вашей милой помолвке. А как ты думаешь, как быстро твой женишок тебя бросит, если я пойду и расскажу всем, что сутки назад засаживал тебе, загнув тебя раком, и ты орала от удовольствия, как самая конченая сучка?

Он что, типа, напугать меня пытается? Я начинаю смеяться ему в лицо так, что меня пополам сгибает.

— Давай, пойди! — сквозь смех выдыхаю я. — Сделай мне большое, мать его, одолжение!

Рамзин прищуривает глаза и хватает меня за шею, снова прижимая к двери. Смотрит, желая препарировать, разобрать на составляющие. Требуя раскрыться перед ним, вывернуться наизнанку. Но со мной такое не работает, и я, как всегда, прячусь за завесой собственного пофигизма, за которую никому не удается пробиться, как бы ни старались. Но этот зверь не привык отступать, не получив желаемого. Рамзин приближает своё лицо к моему будто хочет размазать по двери своей энергетикой. Он давит настырно и безжалостно, стремясь смять мою оборону не важно какой ценой. Но я терпеть и подчиняться не собираюсь.

— Лапы от меня убери! — злобно рычу я, брыкаясь и пытаясь достать его. — Противно!

— Да? — он с яростью смотрит на меня. — А в прошлый раз ты, вроде как, сама предложила отодрать тебя.

— Дебил! Я была пьяная и обдолбанная. Для меня хоть ты, хоть любой другой было по хрен! Все вы одинаковы!

Знаю, что для такого, как он, нет большего оскорбления, чем быть поставленным в один ряд с другими. Такие, как Рамзин, считают, что никто им не ровня. И надо быть честной, что это так и есть. Не нужно быть слишком проницательной или обладать обостренной интуицией, чтобы ощущать, насколько этот хищник больше, чем все окружающие. Нет, не в физическом плане, хотя и здесь нужно признать его превосходство над большинством представителей измельчавшего мужского племени. Но дело в другом. Когда появляется такой, как он, то заполняет все вокруг какими-то хреновыми гамма-лучами, начисто снося все вокруг, освобождая пространство только для себя одного. Его настолько много и это так интенсивно, что у других просто нет шансов. Рядом с ним могут все существовать только бледными тенями в сиянии его мощи и только потому, что он позволяет. Ровно столько, сколько он готов терпеть. Рамзин на самом деле хренова черная дыра. Его нельзя познать, нельзя подчинить, нельзя греться в его темных лучах. Можно только провалиться и кануть в вечной тьме. Его нельзя сравнить ни с кем, кого я знаю. Но черта с два я позволю ему услышать это от меня.

На какое-то мгновение мне кажется, что он сломает мне сейчас шею. Но рука на моем горле сжимается, а потом неожиданно отпускает. Мужчина медленно проводит по моей коже пальцами, прикасаясь так невыносимо ласково, что я вздрагиваю, застигнутая этой нежностью врасплох.

— По хрен говоришь? Это мы еще посмотрим, — рычание зверя становиться сексуальным мурлыканьем. Но в этом мягком звуке столько скрытой угрозы, что по моей спине будто скользят обжигающе холодные пальцы.

— Еще увидимся, Яна, — мое имя опять как растекающаяся сладость на его языке.

Рамзин отталкивает меня от двери и выходит наружу.

5

Отдышавшись, подхожу к зеркалу. Зрелище то еще. Волосы растрепаны, ворот платья растянут, лицо пылает, на одной щеке четкая полоска, там, где рельеф двери надавил мою кожу. Губы распухли и потрескались, а правая сторона шеи — один сплошной засос. Зверь меня пометил, нагло и наплевав на все и всех.

— Сука конченая! — говорю я, рассматривая красные пятна на коже.

Само собой, что при всем моем показном похеризме я не могу вернуться к остальной компании в таком экзотичном виде. Понятно, что отец будет зол, что я ускользнула в такой момент. Но если я заявлюсь, сверкая этим новым «украшением», которым наградил меня Рамзин, он меня вообще прикончит. Фыркаю и подмигиваю своему отражению. Типа того, что я прям вся в печали, что сегодня не придется видеть никого из той честной компании.

Выхожу из туалета и тут же наталкиваюсь на людоедку. Что на хрен за вечер у меня сегодня такой? Демонстративно игнорирую ее и иду в сторону своей комнаты. Но гадюка догоняет меня и вцепляется в локоть.

— Что, уже успела и Рамзина ублажить, маленькая шлюшка? — шипит она, полностью оправдывая данную мною ей классификацию видов.

— Ты меня с собой-то не путай, стерва. Я предпочитаю, чтобы меня ублажали, а не наоборот, — огрызаюсь я и выдергиваю руку из ее мерзкого захвата.

— Такой, как он, никого ублажать не станет, дура. Рамзин имеет все и всех и привык, что ему подчиняются. Такая долбанутая на всю голову своевольная сучка ему на хрен не нужна. Так, оттрахает тебя разок, и до свиданья, — ядовито цедит она.

— Разок? — зевая, оборачиваюсь я. — А тебя клинит, что на тебя у него вообще ни разу не встанет, даже если бы ты и пузатой не была?

— Да что ты можешь в мужчинах понимать?

— Тут ты права. С тобой мне не сравниться. С таким количеством членов, которые ты перебрала, пока до моего папашки добиралась, было бы странно, если бы ты опыта не набралась! Что, теперь жалеешь, что тебе вовремя такой, как Рамзин, не попался? А то на него охоту открыла бы.

— Дура! Невозможно охотиться на охотника! И такого ловить бес толку. Все равно не удержать. И мой тебе совет — если не хочешь потом до конца жизни сравнивать с ним каждого своего мужика не в их пользу, не спи с ним. Второй раз тебе такой же вряд ли попадется, и будешь мучиться.

— Спасибо за заботу! — только уже как-то поздновато.

Я иду, не желая дальше лаяться с ней. Надоело это мне уже до тошноты.

— Думаешь, ты намного лучше меня? — несется шипение в спину.

Нет. Похоже, теперь, когда меня выгодно продали в добрые, а главное, нужные руки, я не особо от нее отличаюсь. Только она продавала себя по собственному желанию, стремясь пристроиться получше. А я позволяю сделать это за меня. Почему? Потому что по большому счету мне на все плевать. Даже на себя. У меня давно уже нет иллюзий и розовых очков. Так какая, в сущности, разница? В жизни нет ничего, кроме удовольствий, которые можно получить здесь и сейчас за деньги. А никакой любви до гроба в горе и в радости, преданности, непродающейся дружбы и душевной близости не существует. НИ-ЧЕ-ГО! Нежная девочка Яна, которая верила во все эти глупости, померла от горя много лет назад, увидев всю неприглядность человеческих отношений, ее омерзительно честную изнаночную сторону. Пока у тебя есть деньги, и ты здоров, тебя любят и ценят. Когда ты нищий или больной, ты не нужен никому. Тебя вышвыривают, заменяют кем-то другим с оглушающей простотой и легкостью. И продолжают дальше жить, не мучаясь никакими моральными дилеммами. Не тоскуя по ночам, не вспоминая и не рыдая в тоске в подушку, пока никто не видит. Нет никаких неумирающих чувств. Сегодня ты есть, завтра тебя нет, а человек, которому ты сдуру позволяешь стать центром твоего мироздания, просто идёт дальше. А эти все красивые иллюзии — для идиотов, не желающих видеть жизнь так, как она есть. Я не из их числа. Нет никакой магии чувств, а только дешевые фокусы, возня за ширмой. Так что я не собираюсь делать резких движений и отказываться от всего, что имею, просто ради какой-то никому не нужной гордости и никчемных жизненных принципов. Кому от этого будет легче? Чью жизнь это спасет? Красивые и эффектные жесты и поступки для книжек и кино. В реальной жизни им нет места. Хочет отец, чтобы я вышла за Вячика? Да ради бога! Я из этого теленка веревки совью, а через год, когда папаша вернет мне деньги и свободу, вообще свалю от всех и буду жить в своё удовольствие.

Как только я стала раздеваться, раздался требовательный стук в дверь.

— Яна, какого черта. Вернись сейчас же попрощаться с Вячеславом. Это ужасно невежливо.

Не-а, папочка, ужасно невежливо будет прощаться с моим новоиспеченным женишком, сверкая свежими засосами. Вот это, правда, не комильфо.

— Пап, меня тошнит. Извинись за меня перед Вячиком. Я ему завтра позвоню.

Отец молчит с минуту, видимо, понимая, что вытащить меня добровольно не удастся, а скандалить, когда внизу гости, не вариант.

— Мы еще поговорим об этом, — недовольно говорит он сквозь дверь и уходит.

А как же, поговорим. Ты само собой не забудешь высказать мне все, что об этом думаешь.

Я переодеваюсь, выбирая сегодня узкие джинсы и короткий топ, открывающий живот, но надежно скрывающий моё меченное горло. Выскальзываю в двери. Повинность я отбыла и заслужила немного оттянуться. Выбираюсь в окно на первом этаже и отправляюсь в клуб.

Музыка, выпивка и толпа чужих людей, где никому нет ни до кого никакого дела. Да, это то, что мне сейчас нужно.

Не ищу целенаправленно Антошу, но куда же от таких, как он, в подобных местах денешься. Само собой он находится в толпе подобных ему золотых мальчиков и девочек, вальяжно развалившихся на мягких диванах в вип-зоне. Сидят со скучающими мордами, изображая офигительно крутых челов. Невольно вспоминаю манеру держаться Рамзина. Вот уж кому не нужно напрягаться, чтобы выглядеть хреновым императором среди толпы черни.

Антоша видит меня, и вся его показная скука слетает, и он ерзает на месте и машет тонкой лапкой, пытаясь привлечь моё внимание. Я смотрю на него, но нарочно не двигаюсь с места. Он, не выдержав, подрывается и подходит ко мне.

— Солнышко, ты куда в тот раз пропала? — перекрикивая музыку, спрашивает он.

Уехала трахаться до потери сознания в прямом смысле слова. Я безразлично пожимаю плечами. Как будто я намерена перед ним отчитываться.

— Пойдем к нам?

Не особо хочу общаться с ним и его компанией и разворачиваюсь к бару. Спустя несколько коктейлей и море болтовни Антоши, которому мне хочется с наслаждением двинуть стаканом по лицу, чувствую устойчивое желание просто забить на все и танцевать. Что, собственно, и делаю, уходя не оборачиваясь на танцпол. Моё тело — музыка, мое сердце — просто биение басов, меня ничего не волнует, и мной ничто не управляет, кроме ритма. Антоша жмется сзади ко мне, и мы двигаемся вместе. В танце он не так уж и плох. Впереди появляется еще один из полузнакомых парней из их компании, и вот мы уже движемся втроем. Руки парней осторожно скользят по моим бокам. Мне неожиданно нравится этот тесный контакт, в котором именно я веду, и у меня вся власть. Откидываюсь полностью на Антошу и прижимаюсь задницей к его паху. У него уже стоит, и по телу Антоши пробегает дрожь. Он стонет и обхватывает меня за талию, зарываясь лицом в мои волосы.

— Детка, ты такая горячая, — бормочет он мне на ухо, тяжело дыша.

Запускаю руки в волосы парня передо мной и притягиваю его ближе. Трусь об обоих и вижу, как голубые глаза напротив подергиваются дымкой вожделения, и рот парня открывается.

— Господи, я сейчас прямо здесь кончу, — стонет Антон и целует меня за ухом.

В этот момент его кто-то дергает сзади и меня разворачивает, так как он не сразу сообразил разжать свои руки. Мой локоть больно сжимают, и я в гневе оборачиваюсь. Черт, то ли я достаточно пьяна, то ли в душе чего-то такого ожидала, но даже не удивлена, когда вижу перед собой Рамзина. Его лицо просто картина маслом: как выглядит хищный зверь, которого порядком раздраконили.

За его спиной стоят два угрюмых шкафа, способных, наверное, поезд на ходу взглядом остановить.

— Ты сегодня с группой поддержки? — ухмыляюсь я и пытаюсь вырвать руку.

— Это отныне твоя группа поддержки, Яночка, — отвечает Рамзин мне плотоядной улыбкой.

— Руку отпусти, урод! Я танцую! — дергаюсь я опять.

— На сегодня уже натанцевалась, дорогая, — и он разворачивается и тащит меня через толпу к выходу.

Один из амбалов идет впереди, прокладывая нам дорогу в толпе, как чертов ледокол, второй же движется сзади, унимая одним только взглядом тех, кто пытается возмутиться тем, что был так бесцеремонно отброшен с дороги.

— Да какого хрена! — возмущаюсь я, как только мы оказываемся снаружи. — Отпусти меня!

Рамзин молчит и просто шагает к машине. Я пытаюсь пнуть его по ноге, но алкоголь и координация моих движений не могут между собой договориться, поэтому я просто теряю равновесие и практически падаю. Рамзин злобно рычит и подхватывает меня. Оставшееся расстояние до машины он несет меня, как мешок, на плече.

— Сука ты! Меня сейчас вырвет! — угрожаю я. — Хамбец будет твоему костюмчику.

— Поверь, я могу себе позволить еще один.

Он запихивает меня на заднее сидение представительского седана, а оба шкафообразных мужика садятся на водительское и переднее пассажирское место.

— Ой, мальчики, я на троих как-то не рассчитывала, — глумлюсь я, откидываясь на прохладную кожу сидений. — Че то не уверена, что потяну.

— Заткнись! — рычит Рамзин. — Ты что, опять под наркотой?

Он хватает меня за подбородок и включает свет в салоне. Смотрит в мои глаза, яростно щурясь.

— Пошел ты! — вырываюсь я. — Даже если так и было бы, тебе на хрен какое дело? Ты кто такой вообще, чтобы лезть ко мне?

— Еще раз обдолбаешься, я тебя так освежу, что на всю жизнь запомнишь. Поняла?

— Я делаю, что хочу! Хочу кислоту жру, хочу групповуху устраиваю, и никого это не касается. Понял? — в тон ему ответила я.

Рамзин неожиданно рванул меня за ноги, разворачивая, и моя задница соскользнула по сиденью. Я оказалась лежащей на спине, а он придавил меня собой.

— Хочешь быть как следует оттраханной? Так попроси меня. Если будешь достаточно вежливой, я один сделаю это лучше, чем все эти малахольные мальчонки, об которых ты терлась, как шлюха последняя, — и он толкнулся бедрами, давая почувствовать, что уже возбужден до предела.

— Слезь с меня, — я сделала попытку ударить его лбом в лицо и колотила его по спине, стараясь вывернуться.

— Господин Рамзин? — послышался вопросительный голос одного из шкафов.

Это они, типа, за него переживают? Хотят оказать посильную помощь, чтобы усмирить такую страшную меня? Я, мля, собой прямо горжусь!

— Всё нормально! Едем домой, — рыкнул Рамзин.

Он с легкостью отстранился, при этом еще больше вжимаясь мне в живот жестким членом, и схватил мои руки, скрутив их одной своей лапищей, придавил к дверце над нашими головами, а потом навалился снова, вцепляясь в мои волосы и обездвиживая еще и голову.

— Упырь хренов! — пыхтя, извивалась я. — Что, насилие заводит?

— С тобой да. Хватит дергаться, тебе силы еще сегодня пригодятся, Яночка, — нагло ухмыльнулся он и впился в мои губы быстрым и сильным поцелуем и отпрянул, когда я попыталась его укусить.

— Маленькая злобная сучка, — он крепче сдавил мои волосы, заставляя вскрикнуть и открыть горло, и стал целовать и покусывать подбородок и шею, толкаясь бедрами и тихо рыча. Долбаная зверюга, что играет с едой, прежде чем по-настоящему вонзить свои огромные зубы.

— Если надеешься, что я снова лягу под тебя, то обломайся, этого не будет, — прохрипела я, ощущая, как внутри все начинает плавиться и сокращаться от его запаха и ленивых, но дико уверенных движений внизу и агрессивных, но нежных ласк рта. Как я ни сжимала зубы, но скрывать то, как меняется моё дыхание, становилось все труднее. А при каждом его толчке в мой живот глубоко внутри прокатывался болезненный спазм мышц, желающих, чтобы он был сейчас там, в ставшей вдруг голодной глубине.

— Ты и так уже лежишь подо мной, — Рамзин прикусил кожу за ухом, и я не смогла остановить дрожи пробежавшей по телу. — И сколько бы ты ни брыкалась, я знаю, что ты готова раздвинуть ноги, как и когда я прикажу.

— Ага, не сегодня, милый, — ухмыляюсь, я, борясь не столько с ним, сколько с собственным телом. — У меня сегодня голова болит. И, кстати, никогда!

— Сильно сказано, Яночка. Но я всегда получаю, что хочу, — и он облизывает укушенное место смачно, с оттягом, наглядно демонстрируя реакцию моего собственного вероломного тела на него. Мне отчаянно захотелось вцепиться в его горло… и облизывать его, возвращая каждое движение его рта, пока его не затрясет так же, как меня.

— А не пошел бы ты, самоуверенный засранец, — вместо этого сказала я, закрывая глаза, не желая видеть свой личный зверский соблазн так близко. Никогда еще меня так не раздирало от взрывной смеси удушливой ярости и жуткого, просто крышесносного вожделения.

— Пойду. Обязательно. И не один раз. Потерпи только немного до дома. Не особо люблю публичные шоу.

— Насиловать будешь? За это сажают, ты в курсе? А с такой классной задницей, как у тебя, будешь в тюрьме очень популярен, Игорёша. Прям звезда будешь. Светло-синяя, — глумилась я, не в силах больше сделать ничего.

— Я бы на твоем месте больше интересовался моим членом. Потому как видеться с ним вы будете часто и подолгу. А о собственной заднице я уж как-нибудь позабочусь.

— Сам? Или кого попросишь? Ты у нас и нашим, и вашим? Разносторонний, мля? — фыркнула я.

Рамзин опустил голову и вдруг резко прикусил мой сосок с пирсингом сквозь ткань. Моё горло сжалось от дикой смеси боли и ослепляющего удовольствия. Голова откинулась, и вскрик вырвался, как я его ни сдерживала.

— Я односторонний, дорогая. Но если будешь много болтать, тебя буду иметь со всех сторон. Хотя я буду это делать в любом случае.

Я, конечно, не могла смолчать и хотела сказать что-то едкое, но Рамзин буквально вломился в мой рот, затыкая и целуя, словно карая за мой длинный язык. Больше не отступая и не останавливаясь. Твердо уверенный, что больше не посмею укусить или сделать любую другую подлость. И я действительно не смогла. Потому что он буквально распинал меня каждым властным рывком языка в глубине моего рта. Его губы были твердыми, истинно мужскими. Он не целовал — засасывал, сжирал меня, топя в себе, подчиняя, с треском ломая выставляемую защиту. Не грубой силой, а упорством, используя против меня моё же собственное тело.

Рамзин на минуту отстранился, давая мне отдышаться, и просто смотрел в мои наверняка ошалевшие от его напора глаза. Давая увидеть в этот краткий момент, что я не одна тут сейчас реально тону в этом море животной похоти. Поджигая этим окончательно, обращая в пепел то, что еще во мне хотело бороться. Если бы он сказал тогда хоть что-то, я бы опомнилась, собралась с силами и бросилась бы в драку опять. Но он молчал, открывая мне в каждом быстром вдохе, как сам близок к настоящему безумию. А потом снова атаковал мой рот жадно, требовательно, как будто брал то, что ему всегда принадлежало по праву. И я сдалась. Просто отпустила. Прямо здесь и сейчас, пусть все будет так, как будет.

Почти не помню, как мы оказались в той же спальне, что и в прошлый раз. С трудом припоминаю только, как запинались на каждом шагу, потому что, вцепившись в меня, мой зверь не желал даже немного разжать свою хватку. Я была уже готова к тому, что Рамзин опять вздернет меня на четвереньки и жестко оттрахает, как в прошлый раз. Но он, похоже, решил, что это будет слишком просто для меня.

6

Рамзин сбросил свою куртку на пол и толкнул меня на кровать спиной. Одной рукой он задрал мой топ, обнажая грудь, и его тяжелый взгляд зацепился за поблескивающий пирсинг в моем правом соске.

— В прошлый раз этого не было, — хрипло пробормотал он.

Рамзин расстегивал и стягивал с меня джинсы вместе с бельем, но его глаза были по-прежнему прикованы к моему проколотому соску. Что, хищника завораживают блестящие штучки в неожиданных местах? Он наклонился, становясь на колени между моих ног, и обхватил обе мои груди своими загребущими лапищами, не накрывая сосков. Приподнял и сдвинул, сжимая почти на грани боли.

— Охренительно, — глухо пробормотал он, сжирая взглядом представшую картину.

Черт, меня с моим характером должно просто бесить, что он играет моим телом, как кот с пойманной мышью, примериваясь, с какой стороны лучше начать жрать. Делает что хочет, не спеша, уверенный, что одержал полную победу и может брать, что вздумается. Бесить, конечно, должно. Но вместо этого я буквально задыхаюсь от вожделения просто от того, как наблюдаю за его лицом и взглядом. Смотреть на Рамзина, когда он сам на грани помешательства от похоти, — это ошеломляюще пугающе и возбуждающе одновременно. Он как стихия, долбанный смерч убийственной силы. Ты реально понимаешь, что он сметет тебя своей сумасшедшей мощью, развеет на частицы, обратит в кучу израненной плоти и разорванной в клочья души, если позволить ему добраться до тебя. Но и нет такой силы, что поможет мне отвести взгляд и спастись бегством, пока вся эта дикая, никому не подвластная сила обращена на меня одну. Сукин сын, даже если он и разрушает таких, как я, походя, каждый день, почему-то прямо сейчас я себя чувствую совершенно единственной в своем роде. Пусть и жертвой, но той, от кого не могут оторваться прямо сейчас вожделеющие глаза этого хищника.

Рамзин не раздевается, не целует меня больше, только скользит повсюду своими грубыми пальцами. По моему лбу, щекам, по губам, нажимая и заставляя приоткрыть рот. По шее, потом минуя мой свернувшийся комом топ вниз. Его прикосновения не легкие и нежные. Он буквально вдавливает пальцы в мою кожу, словно желая вплавиться, проникнуть под кожу и даже глубже. Его глаза следуют за руками, и этот горящий темным голодом взгляд ощущается так же отчетливо, как и движения. Я дышу поверхностно, мои легкие буквально не в силах захватить больше воздуха под этим прессом его затягивающей меня на незнакомую и опасную территорию гравитации. Взгляд моего хищника скользит ниже на мои ребра и живот, выставляя содрогаться мои мышцы и покрываться мурашками кожу. Рамзин садится на пятки и, резко схватив меня за колени, до предела раздвигает мои ноги. Это причиняет короткую боль, и я вскрикиваю и пытаюсь оттолкнуть его руки и вырваться.

Кольцо, которое сегодня я надела на себя сама за столом, цепляется за ткань его рубашки. Рамзин хватает меня за кисть так, что, кажется, треснут мелкие косточки, и сдергивает его с моего пальца, слегка оцарапав кожу.

— Ты совсем одурел? — шиплю я от неприятного жжения в пораненном месте. — Верни кольцо!

— На хрен! — презрительно кривит рот Рамзин и небрежно бросает это дорогущее украшение на прикроватную тумбочку, как ненужный мусор. — На тебе не будет ничего принадлежащего другому мужику, когда я буду тебя трахать.

Надо же, а хищник у меня, видимо, не переносит метки другого собственника.

— Руки подними! — рычит он по-настоящему угрожающе и глухо, как будто его горло не слишком ему повинуется. — Положи их над головой и не смей опускать.

Я хочу заорать на него в ответ, схватить его за глотку. Внутри все клокочет, и глаза буквально затмевает от того, как борются внутри злость и похоть. А последняя все же оказывается сильнее. Нет, злость никуда не девается. Она отступает и затаивается, готовясь для более подходящего момента и собираясь накопить больше сил. Я подчиняюсь, медленно поднимаю руки и опускаю их на подушку над моей головой. Физически чувствую торжество мужчины и позволяю ему сейчас быть сильнее и получить, что он хочет. Это не навсегда, так что плевать. Рамзин снова возвращает свои глаза прямо к центру изнывающей влажности между моими распахнутыми по его желанию ногами. Он смотрит на мою промежность так, что у меня начинают дрожать бедра. Это нечто непередаваемое. Дикая смесь из самого жгучего и грязного вожделения и настоящего собственнического восхищения, практически обожания и еще что-то, чему я не знаю названий. Я лежу на спине, голая, истекающая влагой, раскрытая для него так, что дальше некуда. А он сидит между моих ног полностью одетый и смотрит. Открыто демонстрирует мне, как может поиметь меня не только своими поцелуями или членом. Даже взглядом. Я сжимаю зубы, не желая признавать этой власти над моим телом, и в этот момент Рамзин опускает голову и с нажимом облизывает мой пульсирующий от потребности клитор. Моё тело простреливает с такой силой, что я кричу и почти зажимаю его голову бедрами. Но он снова надавливает на мои колени, разводя их.

А потом начинается настоящее измывательство, цель которого наверняка утвердиться в его власти надо мной. Только в тот момент мне было на это плевать. Все, что я понимала, это то, что этот садистский ублюдок раз за разом подводит меня к краю и отступает, оставляя меня извиваться и орать от разочарования. Он то только облизывает меня абсолютно бесстыдно, втягивает своим порочным ртом и рычит, заставляя вибрировать все мои внутренности, и отодвигается, едва я оказываюсь в одном чертовом сантиметре от оргазма. Мучает своими жесткими пальцами, и я уже не могу сама на них не насаживаться, потому что просто умираю, так сильно нуждаясь в разрядке. Или использует и рот и руки, вынуждая меня дергаться, извиваться, орать, так что моё горло горит огнем. Я плююсь ругательствами и желаю ему самых ужасных мучений, которые только могут сейчас воспроизвести мои плавящиеся мозги. Царапаю, жестоко рву его кожу везде, где могу дотянуться, тяну за волосы, желая, исступленно желая большего. Сука! Жестокий извращенный упырь! Уже отчаявшись, пытаюсь оттолкнуть его голову и довести себя до финала самостоятельно, но он не позволяет мне.

— Ты кончишь, только когда я буду внутри тебя! — хрипит Рамзин, прижимая мои руки к матрасу.

— Ну так трахни меня уже, сволочь! — я уже просто не могу быть неподвижной.

— Я решу когда! — измогается Рамзин.

Да чтоб ты сдох! Причем не сразу, а в долгих и изощренных мучениях!

— Я же убью тебя! Ты ведь знаешь, что убью! — почти брежу я, искренне желая это сделать.

— Я позволю тебе попытаться, — ухмыляется он у моей полыхающей огнем плоти, и от его резкого выдоха меня пронзает очередная волна болезненного наслаждения, и я изгибаюсь, бессильно суча пятками по простыням.

Меня трясет, колбасит, крючит, как под напряжением. Вся кожа настолько стала чувствительной, будто меня окунули в кипяток. От каждого легкого касания, еле заметного скольжения мне уже больно до крика. Пот течет с меня ручьями, и глаза ничего отчетливо уже не видят. Мозг сгорел от перегрузки. Я если и встану с этой постели, то буду слабоумной идиоткой. Абсолютно не отдаю себе отчет ни в том, что творит с моим телом Рамзин, не различаю его отдельных движений, потому что любое из них сейчас — это режущий на части экстаз. Совершенно не знаю, как ведет себя мое тело, потому что оно сейчас просто ведомо в том танце, в котором ни одно движение не продиктовано разумом. Никогда не скажу, ору ли я в голос или шепчу еле слышно, потому что связь между осознанным и первобытно вожделеющим сейчас полностью утеряна для меня. Рамзин наблюдает за каждой моей судорогой, не отводя своих алчных глаз. Впитывает все мои стоны, ругательства и мучения, как гребаный вампирюга пил бы кровь. Жадно, ненасытно, будто ему никогда не будет достаточно. Доведя меня до очередного бритвенно-острого обрыва, он отстраняется, и я дрожу уже от потери этого мучительного контакта.

Шуршание одежды, и вот мой мучитель, наконец, на мне. Я услужливо нетерпеливо поднимаю бедра и жду его жесткого вторжения. Но мой зверь со мной еще не закончил. Рамзин толкается внутрь медленно, входя только чуть-чуть, и протяжно стонет, отстраняясь. Я смотрю в его лицо и вижу, как натянулась и побледнела кожа. Как катятся капли пота по его лбу и вискам. Как тяжелеют и опускаются веки, из-под которых сверкают обжигая его глаза, все так же наблюдающие за моей реакцией. Как сжимаются его челюсти, словно он терпит дикую боль.

— Я думала, ты садист Рамзин, а ты хренов мазохист, — выдыхаю я и обхватываю ногами его бедра, желая заставить двигаться глубже и быстрее.

Но это был бы не Рамзин, если бы поддался моему принуждению. Он стонет громче и почти обреченно, но продолжает двигаться невыносимо медленно. Мне кажется, я уже знаю своим чувствительным нутром каждую выпуклую вену на его здоровенном члене. Этот, мать его, рельеф навсегда, наверное, теперь впечатан в мой мозг, и я даже будучи под кайфом или в полном умате не перепутаю его чертов член ни с одним другим. Переплетаю ноги сильнее и с максимальным усилием толкаюсь навстречу. Но эта самолюбивая властная скотина дрожит, хрипит, его член дергается во мне, сводя с ума, но не желает подчиниться и продолжает измываться над нами обоими. Не в состоянии терпеть больше эти пытки я впиваюсь зубами в его плечо. Сильно, без всяких поблажек и практически смакую сладковатый вкус его крови. Разве она не должна быть противной, соленой и с запахом и вкусом железа? С настоящим наслаждением облизываю плоть, зажатую моими зубами, не ощущая даже намека на отвращение или какую-то неправильность. Рамзин издает какой-то сдавленный рёв и, сорвавшись, начинает врезаться в меня жестко и до предела. Достаточно нескольких его движений, и я захлебываюсь в своем экстазе. Это настолько интенсивно, что я даже кричать не могу, настолько сводит спазмами каждую клетку моего тела. Только впиваюсь еще жестче и зубами, и ногтями, подаваясь ему навстречу так неистово, будто хочу, чтобы он врос в меня. Рамзин проталкивается через мой оргазм к своему собственному, вцепившись в мои бедра так, будто, под его пальцами должна лопнуть моя кожа. Его последние толчки просто сокрушительные, и они растягивают мой финал, возвращая пульсирующие волны снова и снова, и, кажется, я уже просто забываю, как дышать, когда мой зверь, наконец захлебнувшись последним отчаянным хрипом, останавливается. Его тело содрогается надо мной и обрушивается всей тяжестью, продолжая посылать в меня затухающие содрогания. Черт, вот теперь я точно сдохну от удушья. Потому что все мои мышцы обратились волшебным образом в жидкость, а кости в резину. Всегда прикалывалась над такими красочными сравнениями в книгах. И вот теперь вынуждена в, судя по всему, последние мгновения моей никчемной жизни признать, что тот, кто это писал, наверное, трахался с этим зверюгой. Ну или с кем-то вроде него. Рамзин же перекатывается на постель и со стоном поднимается, направляясь в ванную. Везет же всяким упырям. Они способны после такого еще и ходить. У меня же есть силы только перевернуться на живот и уткнутся в подушку. Но оказывается упыринная выносливость распространяется гораздо дальше, чем просто хождения после секса. Я уже почти вырубилась, когда матрас прогибается, и к моей спине прижимается прохладное, мокрое тело. Я возмущенно мычу и хочу столкнуть мерзавца.

— Отвали, Рамзин! — бормочу я.

Но эта сволочь, видимо, обожралась виагры, потому что нагло вклинивается, раздвигая мои ноги своими бедрами, и к моей заднице прижимается его абсолютно твердокаменный член.

— Даже не думай, вампирюга! — делаю я очередную попытку столкнуть его.

— Почему вампирюга? — хмыкнув, спрашивает он.

— Потому что настоящие люди так быстро не восстанавливаются! — я хочу толкнуть его локтем, но говнюк прижимает меня к постели, снова обездвиживая, и мне остается только сотрясать воздух. — Уйди, нечисть!

— Вампир, говоришь…

И эта сексуально озабоченная зверюга в прямом смысле слова впивается зубами в мой затылок и, пропихнув под меня руки, приподнимает мой зад навстречу его наглому вторжению. И в этот раз уже нет никакой медлительности и поддразниваний. Рамзин сразу устанавливает бешенный темп, и его пах врезается в меня с такими громкими шлепками, что их наверняка слышно всем его соседям. Все мои нервные окончания, еще не успевшие отойти от первого раза, тоже срываются с места в карьер, без всякого разгона. Вожделение действительно выстреливает в меня сразу же, взлетая до прежней высоты. Рамзин опять рычит, и это передается через мой сжатый его зубами затылок прямо в мозг. Это какое-то проклятое безумие, но мои, казалось бы, только что совершенно измотанные и выжатые досуха тело и разум откликаются на зверские замашки Рамзина так, словно только этого и ожидали всю жизнь. Раньше во время секса, даже самого лучшего, у меня всегда было ощущение некой отстраненности. Типа, тебе хорошо, ты наслаждаешься, но все равно отслеживаешь каждое движение и осознаешь каждую свою реакцию. Управляешь, наблюдаешь как со стороны. У меня никогда не случалось моментов абсолютной потери контроля. Но почему-то любое взаимодействие с Рамзиным лишало меня способности думать и хоть как-то анализировать и руководить тем, что между нами происходило. Он просто брал, что хотел и как хотел, а я вопреки всей своей натуре и инстинктам позволяла ему это и просто сходила с ума, наслаждаясь всем происходящим. В этот раз мой оргазм короткий, но ослепительно острый, а потом без всякого предупреждения я отключаюсь.

7

Еще не открывая глаз, я ощутила запах свежести, мыла и дорогого мужского экзотичного парфюма, и матрас дрогнул рядом со мной. Простонав, я перевернулась на спину и открыла глаза. Рамзин сидел рядом со мной на постели и застегивал манжеты на своей белоснежной рубашке. Волосы у него были еще влажными и взъерошенными, а рубашка и ширинка на брюках расстегнуты. Пожалуй, если бы он не раздражал меня до безумия до этого, то стоило его возненавидеть за то, как офигенно свежо и бодро он выглядел после этой ночи, тогда как я чувствовала себя буквально изжёванной. Ага, точнее и не скажешь. Измочалена и замордована здоровенным зверюгой, игравшимся с моим телом в своё удовольствие. Ну ладно, удовольствие было общим, но он сидит сейчас весь из себя такой роскошный и довольный, а я не могу даже определиться, какая мышца в организме болит у меня сильнее остальных. Так что да, Рамзин, я тебя совершенно искренне ненавижу сейчас.

Мужчина уставился на меня своим цепким властным взглядом, пройдясь по всему, что не было прикрыто простыней. Могу поспорить, там есть на что посмотреть. К тем отметинам, что он оставил мне в отцовском доме, наверняка добавилась еще масса новых. Хищник не стеснялся помечать территорию, которую этой ночью считал своей, и самое отвратительное, пока это происходило, я с упоением подставлялась под жадный рот и жесткие пальцы.

— Надо пить к чертовой матери бросать, — пробормотала я и сползла с постели. — А то вечно просыпаюсь черте где, и хрен знает с кем.

О, черт, боль в мышцах это еще сказка по сравнению с тем, как саднило между ног. Такое чувство, что меня довольно успешно пытались разорвать пополам прошлой ночью. Но я, не позволяя себе стонать вслух, поковыляла в ванную.

— Прикольная походочка, Яночка, — довольно хмыкнув, сказал Рамзин за моей спиной. — Вызывает такие воспоминания, что хочется завалить тебя обратно и продолжить.

Я показала ему средний палец не оборачиваясь.

— Отвали, извращенец!

Как только я воспользовалась унитазом, Рамзин вошел в ванную, оглядывая меня теперь с ног до головы.

— Я вообще-то хотела бы немного уединения, Рамзин. Личное пространство. Слышал о таком? — раздраженно сказала я.

— Ну, во-первых, после того, что между нами было, как-то глупо стесняться принимать в моем присутствии душ, тебе не кажется, Ян? А во-вторых, у меня мало времени, а нам нужно серьезно поговорить.

Ну да, и опять «нужно поговорить» — это не предложение диалога, а прямой приказ.

— Если тебя интересует, буду ли я заяву на тебя писать, то расслабься. Не буду. Будем считать, что у нас был сеанс жесткого секса по взаимному согласию. А больше не вижу тем для обсуждения. Так что очень прошу — свали и дай мне спокойно принять душ.

— Нет.

— В смысле «нет»? Воду экономишь, и мне выметаться, как есть, и мыться дома?

— Прекрати, — раздраженно махнул рукой мужчина. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты можешь пользоваться в этом доме чем угодно, потому что я хочу, чтобы ты осталась тут.

Я остановилась перед навороченной душевой кабиной и посмотрела на мужчину через плечо.

— Рамзин, учись выражаться как-то яснее. «Осталась тут», что, по-твоему, должно значить? — я открыла краны и настроила температуру воды.

— Я, вроде, абсолютно ясно сформулировал свою мысль, Яна. Я очень занятой человек и у меня практически нет времени на ухаживания и так называемые отношения. Но я люблю секс и нуждаюсь в нем регулярно. Поэтому я и предлагаю, обрати внимание на это слово, именно пока предлагаю тебе стать моей постоянной спутницей и любовницей. Со своей стороны обещаю выполнить твой любой каприз в разумных пределах и заботиться обо всех твоих нуждах более чем щедро. В ответ я требую только готовности всегда и везде заниматься сексом, если этого захочу я. Тебе я тоже не собираюсь никогда отказывать. Нужно будет только сказать, и я постараюсь удовлетворять тебя в полной мере. Так же тебе следует понимать, что моя жизнь проходит в частых деловых разъездах по миру, и я хочу, чтобы ты повсюду следовала за мной. И последний, но один из самых важных пунктов состоит в том, что у тебя не будет других мужчин, пока ты со мной.

Я слушала, сохраняя внешнее спокойствие и продолжая мыться, чтобы не выдать своей нервозности. Ну фигасе заявочки с утра пораньше!

— Рамзин, я, по-твоему, кто? — наконец спросила я.

— В каком смысле, Ян?

— В прямом. Я что, хоть в каком-то месте похожа на хренову простушку-золушку, которую должно осчастливить подобное щедрое предложение, Игореша? — я закрыла воду и вышла из душа. — Думаешь, я побегу за тобой, как голодная собачонка, и буду по команде ноги раздвигать, когда тебе член почесать приспичит, за то, что ты будешь мне бриллиантовые ошейнички покупать и розовую дорогую бибику подаришь? Думаешь, если я захочу мир посмотреть, у меня могут с этим проблемы возникнуть, и ради этого я стану позволять себя трахать во все щели такому, как ты?

— Яна, ты все слишком опошляешь, — в голосе Рамзина недовольство на такую непонятливую меня.

— Я опошляю? Да куда ж дальше можно опошлить твое охренительное завлекательное предложение продать себя по сходной цене? Только знаешь что, Игореша? Тут ты слегка опоздал, — моя злость на всю ситуацию, проснувшись сейчас, заставляла меня вскипеть и перла наружу, желая найти мишень для себя. — Товар снят с торгов! Уже продано, Рамзин! Или забыл вчерашний ужин? «Я другому отдана и буду век ему верна!».

Я, толкнув Рамзина плечом, выскочила из ванной и стала озираться в поисках моей одежды.

— Где мои хреновы шмотки?

Рамзин проигнорировал мой вопрос.

— Ты не выйдешь замуж за Горинского сынка. Так что об этом можешь просто забыть, — невозмутимо продолжил он.

— Типа, ты это будешь решать.

— Я.

— Пошел ты!

— А вот оскорблять тебе меня я позволю только во время секса. От избытка ощущений. В остальное время это делать я бы не советовал.

Будь я более робкой барышней, наверное, обделалась бы от угрозы в его голосе. Но я не такая, и мы это уже проходили.

— Рамзин, ты всерьез думаешь, что даже если я не выйду за Вячика, то стану спать с тобой за дизайнерские тряпки и дорогие побрякушки? Или, типа, право появляться с тобой на людях и быть оттраханной тобой такой охренительный бонус, что не стоит и думать дважды?

— Нет, я думаю, у тебя, как у любого человека, есть свои желания и мечты. Чего ты хочешь, Яна? Собственный бизнес? Остров? Стать актрисой или певицей? Скажи, и я дам тебе это в обмен на твое присутствие в моей жизни и постели. Есть у тебя то, чего тебе хочется больше всего, Яночка?

Да, есть. Мне хочется встретить в этой жизни друзей, которые не продадут и не обольют за спиной дерьмом. Хочется найти мужчину, такого, что будет любить меня. Просто любить искренне и преданно. В любой момент моей жизни. Не бросит, если заболею и не сбежит к молоденькой шлюшке, когда стану старше. Не причинит боль, выворачивая наизнанку. Такого, которого я не побоюсь полюбить в ответ. С которым моя душа и сердце будут в безопасности. Того, с кем мне будет спокойно и надежно. Смешно, что такая, как я, может мечтать о таком? Может, и так. Я циничная, бесчувственная, распущенная и избалованная. И я на самом деле не верю, что люди, способные на неподдельные любовь и дружбу, еще не вымерли. И даже соглашусь с тем, что если они и есть, то я ни хрена не заслуживаю их. Но Рамзин ведь спросил, есть ли что-то, чего бы я на самом деле хотела. Так вот при всей своей испорченности и неверии ни во что я хочу именно этого. Настоящей любви и дружбы.

— Того, чего я хочу, тебе никогда не потянуть, Рамзин. — фыркнула я, возвращаясь из своих лирических мыслей в реальность. — А на меньшее я не согласна. Где мои шмотки? Мне домой надо.

— Яна, я очень богатый, а главное, могущественный человек…

— Поздравляю, — перебила я Рамзина и заглянула в шкаф в поисках своих вещей. — В таком случае чего ты ко мне-то прицепился? Сейчас есть масса контор, которые как раз специализируются на поставке спутников и спутниц для таких состоятельных дядей, как ты. Обратись по адресу и тебе могут и девственницу подыскать красоты небесной, или тебе больше рабыня сексуальная подойдет, наверное. Вот и таскай ее за собой по всему миру на поводке и трахай, когда вздумается, во все дыхательные и пихательные…

Рамзин рванул меня за руку, разворачивая к себе лицом и впечатывая спиной в зеркальную дверцу шкафа. Я вскрикнула, как от ожога, от контакта холодной гладкой поверхности с моей кожей, и рванулась вперед. Но Рамзин схватил меня за горло и придавил, вынуждая остаться на месте. Передо мной опять был разъяренный хищник, которому не выказали достаточного подчинения.

— Если бы я хотел шлюху, любую, Яночка, я бы ее купил. Но так уж вышло, что наши пути чудным образом пересеклись, и теперь я хочу именно тебя. Вот уж не знаю, чем ты меня зацепила, но у меня встает каждый раз, как я о тебе думаю. И по хрен знает какой причине думаю я о тебе часто. Слишком часто. Это мешает мне сосредоточиться на работе, причиняет жуткий дискомфорт и дико отвлекает. Трудно говорить о делах, когда у тебя то и дело каменный стояк, и яйца звенят от возбуждения. Поэтому я хочу иметь тебя каждый раз, когда это случается. Надеюсь, тогда это несвойственное мне состояние пройдет довольно быстро. И я предлагаю в последний раз согласиться на это добровольно, без давления и каких-то мер с моей стороны.

— А если нет, что будешь делать, Игореша? На цепь посадишь? Бить станешь, пока не соглашусь! К кровати прикуешь и насиловать, пока не сломаюсь?

Рамзин криво усмехнулся и привалился ко мне своей еще обнаженной грудью. Контраст его обжигающей кожи и стекла за спиной запустили внутри меня медленно нарастающее вращение, то самое, что еще не возбуждение, но уже опасно близко. Я молча уперлась в его плечи руками, хотя прекрасно понимала, что мне его не сдвинуть, пока он сам этого не захочет. Рамзин же склонил голову и скользнул приоткрытым ртом по моему виску, ниже по скуле и обратно, даря в одном этом незамысловатом движении больше ласки, чем я сейчас могла бы принять. Одна его рука по-прежнему была на моем горле. Не сжимая или удерживая насильно. Просто демонстрируя ту силу и власть, что он мог на меня обрушить в любую секунду, захоти Рамзин этого. Вторая же рука скользнула по моему животу, протискиваясь между нашими телами, и без всяких затей опустилась между моих ног. Причинив легкую боль, его пальцы погрузились в меня, и я не смогла сдержать всхлипа от того, как умело мужчина нажал на мой клитор, моментально поджигая меня, как чертову лужу бензина.

— Мокрая, — прошептал Рамзин, сводя меня с ума круговыми движениями большого пальца на этом сгустке нервов и оставляя два пальца внутри полностью неподвижными.

— Прекрати это!

— Ты этого не хочешь в самом деле.

Вращение пальца ускорилось, заставляя меня трястись и задыхаться, и внутренние мышцы все интенсивней сжимались вокруг этих неподвижных пальцев внутри меня. Рамзин отпустил мою шею и, схватив за подбородок, резко поднял мое лицо и втолкнул свой наглый язык в мой приоткрытый от тяжелого дыхания рот. Он стал целовать меня жестко, с его обычным сминающим любое сопротивление напором. Мои ноги уже дрожали и подгибались, и я знала, что оргазм уже просто неизбежен, и сопротивляться просто глупо. Я позволила своим рукам вцепиться в его волосы и прижала еще ближе к своим губам, целуя не менее агрессивно и жестко в ответ. Мужчина на долю секунды замер, но потом, словно сорвавшись, глухо застонал и атаковал еще сильнее, словно мстил мне за потерю контроля. Я терлась об него всем телом и обхватила одной ногой, прижимая ближе. Рамзин резко вытащил из меня пальцы, отстранился. Мазнув ими по моим распухшим приоткрытым губам он опять жадно впился, буквально заглатывая меня. Судорожными дерганными движениями Рамзин расстегнул ширинку, освобождая свой уже пульсирующий член. Схватил меня за ягодицы, поднял и тут же насадил на себя, выругавшись сквозь зубы и запрокинув голову. Я закричала, ударяясь затылком о твердую поверхность зеркала, впитывая боль и удовольствие от такого безжалостного вторжения. Рамзин так и стоял совершенно неподвижно, откинув голову, тяжело дыша и часто сглатывая, наверное, с минуту. А потом он опустил голову и вперся в меня свирепым сжигающим взглядом и, вжав в зеркало, стал вбивать себя с ошеломляющей силой и яростью в моё тело. Для меня, уже доведенной до кондиции его пальцами, все закончилось очень быстро. Я забилась, распятая и пронзаемая мощными движениями мужчины, который требовал каждым из них всю меня без остатка. Мои ногти располосовали бы снова его спину, хоть немного мстя за полную потерю контроля, не будь на нем рубашки. Боль словно подстегнула мужчину, и Рамзин почти сразу последовал за мной, едва не размазывая меня, врываясь финальными рывками как можно глубже.

— К вопросу о том, придется ли мне хоть когда-то тебя насиловать, — отдышавшись, сипло сказал Рамзин, отпуская меня и тут же разворачивая к зеркалу лицом. На меня смотрели собственные ошалевшие глаза с огромными зрачками, а распухшие от жестоких поцелуем губы были раскрыты, как будто я была такой же ненасытной, как и мужчина, темной тенью маячивший за моей спиной. Да, может, я могла бы лгать всем вокруг, ему, даже может, себе потом, когда успокоюсь и спрячу глубоко внутри эту часть истинной себя, что смотрела через мои расширенные зрачки. Но прямо сейчас на меня из зеркала взирало существо, которого я не знала, но от этого оно не было в меньшей степени мною. Рамзин коснулся своим большим пальцем моих припухших губ, вынуждая открыться и давая ощутить запах секса, и медленно повел вниз от подбородка и до самого лона, заставляя снова содрогаться.

— В этом мы совпадаем идеально, Яночка, — пробормотал он, царапая зубами мое плечо. — Остается договориться обо всем остальном.

8

— Если думаешь, что, затрахав меня до нестояния, ты сможешь заставишь меня делать то, чего я не хочу, то раскинь мозгами еще раз, — в этот момент по бедрам потекло. — И какого черта ты не одел эту хренову резинку?

— Ты здорова. Я тоже. И ты на таблетках. Не вижу особой проблемы. Если честно, после этого раза я вообще больше не хочу пользоваться с тобой защитой.

— Откуда ты знаешь про болячки и мои таблетки? — тут же напряглась я.

— Если меня кто-то интересует, то я узнаю о нем или ней все. В прямом смысле всё.

— Ты что, как эти психи из триллеров?

— Нет, я просто привык обладать всей информацией, которую можно получить свободно и купить за деньги или добыть любым другим способом.

— Другим — это просто украсть?

— Любым из возможных, — безразлично пожал плечами мужчина, и я ощутила укол страха.

— Так, ладно, Рамзин, это уже реально не смешно и жутко утомляет. Поиграли и хватит. Верни мою одежду и кольцо, я сваливаю из твоего дурдома, а ты можешь и дальше продолжать тут играть в свои игры с доминированием или там «монополию», или, не знаю, в любую другую хрень, — уперлась в грудь мужчины и толкнула со своей дороги. С тем же успехом могла упереться в стену.

— Никто здесь не играет, Яночка. Я сделал тебе абсолютно конкретное предложение, — Рамзин опустил глаза на мои руки на своей груди и с ухмылкой накрыл их своими ладонями, прижимая плотнее. — Не стесняйся, я люблю пожестче.

Я проигнорировала его попытку поддразнить меня и даже отказалась встречаться глазами. Потому как как-то неправильно это на меня действует.

— А я совершено конкретно отказалась от твоего предложения. Все, конец истории, в этот месте сценария мы расходимся, чтобы не встречаться больше никогда.

— Этот вариант неприемлем. Отрицательный ответ не принимается, — мужчина все же отстранился, недовольно нахмурившись, и при этом я четко ощутила, что выпадаю прямо сейчас из поля его зрения, и он будто погружается в свои мысли, так, словно, и правда, с этого момента не собирался более со мной считаться. — Что же, значит решать все буду я сам. Сейчас я уже опаздываю на встречу с твоим отцом и Гориным. Кольцо я тебе не верну, потому что отдам его этому твоему горе-жениху. А одежда тебе не нужна, потому что ты остаешься здесь ждать меня. По дому можешь ходить и в моем халате.

— Господин Рамзин, если всерьез думаете, что отсутствие каких-то тряпок остановит меня от того, чтобы свалить отсюда на хрен, то вы ни черта не почерпнули из всей той инфы, что нарыли на меня. Я уйду отсюда хоть в твоем халате, хоть вообще голой. И, я думаю, подвезти меня до дому в столь экзотичном виде найдется масса желающих, — я демонстративно сложила руки на груди, давая понять насколько серьезно настроена.

Если Рамзин собирал обо мне сведения и в интернете, то мои многочисленные пьяные выходки, как, впрочем, и сплетни, многократно их преувеличивающие, вряд ли могли ускользнуть от его внимания. Как и то, что все, даже кто притворялся моими друзьями, считали меня совершенно безбашенной и бесящейся с жиру и безделья доченькой богатого отца. Мне всегда было тупо поровну на мнение окружающих и на то, как это выглядит со стороны. Даже очень нравилось, что именно такой — на всю голову отмороженной — меня все и воспринимают и не лезут в душу и дружбу, соблюдая дистанцию, будто я слегка заразная. По крайней мере я точно знала, что если кто и приближается, значит ему чего-то очень сильно от меня нужно. Но сейчас на полвздоха мне вдруг стало жаль, что этот мужчина, посмотрев на все это, воспримет меня так же, как и все остальные. Но это кратковременное помутнение рассудка быстро прошло. Он такой же, как все. Рамзин прищурился, прибивая меня к месту взглядом. Я сделала то же самое. Скопировала его позу и уставилась в ответ, не обращая внимания, что стою голая перед ним. Это не то обстоятельство, что может смутить меня.

— Ладно, — неожиданно покладисто кивнул он и даже криво улыбнулся будто, ему, и правда, в голову пришла хорошая идея. Хотя у меня он со словом «хорошая» чего-то в одном предложении никак не склеивались. Неспроста это. — Поедешь со мной. Понаблюдаешь за процессом. Тебе это пойдет на пользу. Будешь на будущее иметь представление, стоит ли рыпаться.

Что, собственно, он этим хотел сказать? Но пояснений не последовало. Мужчина вышел из комнаты и вернулся через несколько минут с моей одеждой. При этом он говорил с кем-то по телефону.

— …да. Появилось некое обстоятельство. Я опоздаю максимум на пол-часа — минут сорок. Да. Благодарен за понимание.

Кто ещё умеет говорить слово «благодарен» так, словно делает охренительное одолжение собеседнику?

Рамзин отключился и бросил мои вещи на постель.

— Одевайся и приходи на кухню. Перекусишь и поедем.

— Я курить хочу.

— Не раньше, чем позавтракаешь. Да и вообще ты бросаешь. Терпеть не могу этот запах.

— Ну так не терпи. Я же не навязываюсь, — безразлично пожала я плечами.

— Яна, если я говорю, что ты бросишь курить, то так оно и будет. Как, впрочем, и бухать, и глотать всякую хрень. Не сможешь сама — обратимся к специалистам.

— Рамзин, я дрессировке не поддаюсь! Не веришь, у меня спроси, — презрительно фыркнула я, направляясь снова в ванную.

— Яночка, результаты зависят от того, кто дрессирует. А я это умею. И ты это проверишь на себе. И привыкай меня звать по имени. А то как-то неудобно между любовниками такие формальности.

— О, да брось ты! То, что мы пару раз переспали, еще не повод для такой интимности, — огрызнулась я.

Рамзин же только пожал плечами, как бы говоря, что никуда я не денусь, и ушёл из комнаты. Приведя себя в относительный порядок, я босиком с туфлями в руках тихонько пошлепала мимо кухни, где чем-то гремел Рамзин, прямо ко входной двери. Но только для того, чтобы понять, что она заперта. Подергав и повозившись с ручкой, я шепотом выругалась.

— Далеко собралась? — раздался за спиной голос Рамзина.

— Отсель не видать, — ответила, опираясь спиной о непреодолимую преграду. — Дверь открой, маньячила.

— Иди ешь. Мы опаздываем, между прочим, — терпеливо сказал мужчина.

— Да не хочу я есть в такую рань! Меня тошнит ещё! — раздраженно выкрикнула я.

— Почему я даже не удивлен? — на лице ни один мускул не дрогнул.

— Любишь сам с собой поговорить?

— Нет, предпочитаю благодарную аудиторию.

— Ну, сейчас ты точно с этим промахнулся.

— Яна, я ненавижу повторять, — вот теперь хищник явно стал раздражаться. Выбесить кого угодно на пустом месте это я умею и даже люблю. — Просто зайди, сядь за этот чертов стол и съешь хоть что-то.

Я, конечно, упертая, но устраивать препирательства перед закрытой дверью, тем более с такой не менее упрямой скотиной, как Рамзин, считаю бесперспективным, потому как упертая не синоним тупая. Прошла на кухню и с миной приговоренной к смерти села за стол. Рамзин хмыкнув поставил передо мной тарелку с выглядящей для меня неаппетитно фигней из яиц. Похоже, что омлет. Пахло неплохо, но разве могу я это признать добровольно? Я капризно скривилась.

— Я завтракаю только кофе и бутербродами.

— Учту на будущее. А сейчас ешь, что есть.

— Не буду я эту бурду! — ковыряясь в тарелке, проканючила я.

— Яна! — рявкнул Рамзин так, что посуда задребезжала, но тут же смягчился. — Пожалуйста, не будь ребенком.

— А что ты против детей имеешь, Рамзин? У тебя свои-то есть? Ты, вроде, уже не юноша.

Неожиданно лицо мужчины помрачнело настолько, что даже мне с моим вечным похеризмом захотелось как следует прикусить себе язык. Рамзин прибил меня к месту таким убийственным взглядом, от которого я чуть не стекла под стол.

— Ешь! Или выметайся из-за стола! — рыкнул он.

Я обиженно уткнулась в тарелку и стала запихивать в себя омлет. На самом деле он был очень вкусным. Последний раз такой готовила мне мама. Рамзин все это время стоял спиной ко мне и с совершенно отсутствующим видом смотрел в окно. Вся его поза сигналила о том, что он сейчас думает или вспоминает о чем-то далеко не самом приятном, и, я бы даже сказала, болезненном.

— Не так уж и плохо, — буркнула я, покончив с едой, и Рамзин заметно вздрогнул, возвращаясь в реальность. — Спасибо, что не дал умереть с голоду.

В этот момент мужчина как-то рассеянно улыбнулся, и маска безжалостного и вечно готового ко всему хищника слетела. Всего на пару секунд передо мной стоял совсем другой Рамзин. Все такой же сильный, но еще и немного уязвимый. Просто мужчина с нормальными эмоциями. Тот, кому бывает больно и одиноко. И в этот момент я ощутила себя буквально очарованной этой его стороной. За внешним жестким фасадом мелькнуло на краткий миг что-то завораживающе настоящее, и это ударило меня прямо в центр груди, забираясь в самую глубь. Но хорошего понемножку, и властный зверь вернулся так же быстро, как и отступил.

— Обувайся и поехали, — скомандовал он.

Я подчинилась, бухтя себе под нос, что становлюсь уже какой-то дрессированной зверушкой, на что мой любовник высокомерно хмыкнул. Ну да, радуйся, пока твоя очередь.

На крыльце я все же наконец закурила, с наслаждением заглатывая дым и с удовольствием наблюдала, как раздраженно на меня поглядывает Рамзин с заднего сидения машины, говоря при этом по телефону. Сегодня опять нашими сопровождающими были два здоровенных амбала, правда, хоть убейте меня, я бы не сказала, те же это, что и вчера, или нет. Видела только, что они косятся на меня немного недоуменно и нервно, чувствуя волны раздражения, исходящие от хозяина. Когда я села в салон, то мы немедленно выехали, вливаясь в плотный утренний поток транспорта. Рамзин продолжал висеть на телефоне и на этот раз с кем-то бегло говорил на английском. При этом смотрел он на меня не отрываясь из-под своих чуть опущенных длинных, густых ресниц. Бабам бы удавиться за такие. И его взгляд снова был наполнен той же степенью голода, будто мы и не трахались почти всю ночи напролет и не добавили с утра пораньше. Он медленно и неприкрыто греховно проходился то по моим припухшим губам, то спускался к груди или бедрам и так же не спеша следовал обратно. И несмотря на то, что у меня ломили и болели все мышцы внутри и снаружи, эта неприкрытая ненасытность, откровенно читаемая в его глазах, пробиралась мне под кожу, как будто это были его наглые, повсюду проникающие пальцы. Усталость и пресыщенность, вроде наполнявшая до краев тело, заменялась на новую дрожь зарождающегося желания. Так, словно хотеть этого мужчину должно было стать моим перманентным состоянием. Разумом я с этим не была согласна, но, похоже, моему телу было глубоко начхать на мое согласие. Его больше устраивало руководство сидящего рядом мужчины, а не мои запрещающие реагировать на откровенные провокации директивы. Не желая просто сидеть и тупо плавиться чертовой карамельной лужей под наглыми зеньками Рамзина, я уставилась на него в ответ. В эту игру можно играть вдвоем. Я приклеилась бесстыдным взглядом к его рту, что сейчас доносил до кого-то, наверное, весьма важную информацию, и заметила, как дрогнули ноздри мужчины. Потом нахально прошлась по его телу, неприлично долго задержавшись на ширинке, где тут же стали происходить некие изменения, и вернулась к глазам, посмотрев из-под ресниц и приоткрыв губы.

Рамзин нажал на отбой.

— Не играй со мной в эти игры, Яночка, — хрипло и угрожающе произнес он.

— А иначе что?

— Мы торопимся, но я наплюю на это и попрошу парней припарковаться у обочины и постоять спиной к машине снаружи, пока мы с тобой не закончим. Но мне так казалось, что для тебя и так немного чересчур, и я по доброте душевной хотел дать тебе до вечера передышку. Но если тебе она не нужна…

— Слушай, Рамзин, а ты помереть раньше времени не боишься от чрезмерной половой активности? Сколько тебе лет-то? Тридцать пять, сорок?

На самом деле он не выглядел даже на тридцать. Может, конечно, здоровый образ жизни и все такое. Вообще-то мой отец тоже сильно был озадачен своим здоровьем, но возраст-то никуда не денешь. Хотя, опять же, у моего отца была я. Ходячая катастрофа, и заноза в заднице, которая ежедневно пьет с него кровь литрами по его же заверению. Может, в этом все дело?

— Если опасаешься, что я слишком стар, чтобы удовлетворять твои сексуальные аппетиты, то расслабься. На тебя у меня здоровья хватит более чем.

— Ну да, опять же, фармацевтическая промышленность вам, мужчинам, в помощь. Чудо таблетки всякие.

— Яночка, на тебя у меня стоит круглые сутки и без химических чудес. И, думаю, это довольно надолго.

— Это, типа, мне льстить должно?

— Ты даже не представляешь насколько.

Блин, вот как может так быть, чтобы одновременно хотелось увидеть, как голова этого засранца лопнет, как арбуз, от самодовольства, и в то же время внутри все сворачивается болезненно сладостным комом, когда на секунду представила, если он прямо сейчас воплотит свою угрозу с незапланированной остановкой в жизнь. Так, дорогая, похоже, правы те, кто тебе уже много лет советуют буйную головушку подлечить. Доигралась ты, Яночка.

— Мальчики, и часто вам так приходиться гулять возле машинки, пока босс предается разврату? — переключила я свое внимание на сидящих впереди громил. Но никто на меня не среагировал, и только сука Рамзин нахально ухмыльнулся.

— Они у тебя только по определенной команде говорят? Типа: «Окей, Гугл, скажи, как мне избавиться от одного ходящего при дневном свете похотливого упыря?»

Рамзин нахмурился и открыл рот, но в этот момент опять зазвонил его телефон.

— Ненавижу повторяться, но, видимо, пункт о том, когда тебе можно оскорблять меня, а когда этого делать не стоит, придется напомнить тебе гораздо настойчивее, — сказал Рамзин таким тоном, что пословица «повторение мать учения» как-то сразу утратила свою смысловую нагрузку.

Я отвернулась к окну, потому как дальнейшие гляделки и взаимные уколы, правда, могут плохо кончиться. Моя задача сейчас — добраться куда-нибудь и свалить от этого слегка пугающего мужика в закат.

К тому времени, как Рамзин закончил очередные переговоры, я поняла, что мы находимся уже буквально в паре кварталов от отцовского офиса. И это мне не сказать что понравилось.

— Ты что, не шутил по поводу встречи с моим отцом? — насторожилась я.

— А я в тот момент выглядел веселым?

— Слушай, кончай свои еврейские приколы и ответь мне нормально. Зачем тебе встречаться с моим отцом?

— Я бы, конечно, объяснил тебе все, но ты ведь сама настояла на поездке. Так что прояви терпение и все увидишь сама.

— Иди ты! Я не хотела никуда с тобой ехать. Я просто хотела вернуться домой, ясно?

— Ну, к вопросу о доме данный визит тоже имеет непосредственное отношение.

— Если думаешь, что я стану светиться с тобой на людях, а тем более перед отцом и Гориными, то ты ошибаешься.

— Полагаешь, у тебя есть выбор в этой ситуации, Яночка? Наивная ты чукотская девушка! — зарычал Рамзин, подаваясь вперед. — А фамилию своего женишка несостоявшегося можешь вообще забыть на веки вечные.

— Рамзин, скажи честно, у тебя какой диагноз? А то мне раньше с настоящими психами спать не случалось, вот и хочу запомнить на будущее. Авось пригодится.

Рамзин выбросил вперед руку так стремительно, что я даже вскрикнуть не успела. Жесткие пальцы впились в затылок, и моё лицо через секунду оказалось в миллиметре от физиономии моего любовника, которая сейчас больше походила на маску взбешенного хищника.

— Поверь, в будущем тебе такая информация не пригодится, — прорычал он и обрушил на мои и без того многострадальные губы один из своих карающих поцелуев.

А я, вместо того, чтобы хотя бы укусить, ответила так же жестко, вцепившись ему в волосы и прижимая так, словно он собирался вырваться. Рамзин мгновенно разогрелся до миллиона градусов и задрожал, поджигая и меня. Сдавленно застонав, он втащил меня себе на колени, усаживая поверх куска горячего камня в своих штанах. Я же, совершенно ошалев за считанные секунды и потеряв связь с реальностью, стала тереться об него, не разрывая разносящей все в клочья стихии нашего поцелуя. Бедра мужчины яростно толкались мне навстречу, а руки шарили по телу, забираясь под топ и торопливо расстегивая на мне джинсы. В этот момент с передних сидений раздалось хоть и тактичное, но достаточно громкое покашливание. Рамзин оторвался от меня и уставился абсолютно пьяными глазами, словно силясь понять, что случилось, и тяжело хрипло дыша.

9

— Твою же ж мать! — глухо пробормотал он и буквально спихнул меня с коленей.

На одну секунду выражение его лица было реально ошарашенным, а потом он снова закрылся.

Я, окидывая себя не менее ошалевшим взглядом, была с ним полностью согласна. Что это за хрень вообще с нам творится, стоит только дотронуться друг до друга? Надо это как-то прекращать.

— Дальнейшие указания будут? — невозмутимо пробасил один из амбалов.

Надо же, они все же без команды разговаривать умеют.

— Паркуйтесь и идите с нами, — севшим голосом отдал приказ Рамзин и зыркнул на меня так, будто я воплощение мирового зла.

— Я с тобой туда не пойду, — вспомнила я с чего, собственно, и начался этот… ну, скажем разговор.

— Не пойдешь — тебя понесут, — Рамзин полностью уже взял себя в руки и звучал опять с ледяным безразличием к мнению окружающих, включая и меня.

— Хочешь устроить сцену прямо в офисе моего отца? — прищурилась я.

— Яночка, это ты у нас специалист по экстравагантным попыткам всячески привлекать к себе внимание. Так что ты мне скажи: нас ждет небольшое шоу, или ты войдешь туда, как нормальный цивилизованный человек.

— Я не пытаюсь привлекать к себе внимание, придурок, — мгновенно разозлилась я. — Я просто делаю, что хочу и что считаю нужным.

— Вот и я о том же. Может, попробуешь несколько минут повести себя так, будто и другие люди, кроме тебя, имеют хоть какое-то значение. Авось, тебе понравится? — презрительно хмыкнул Рамзин.

— Ты меня с собой-то не путай, — я открыла дверцу и решительно зашагала к дверям.

— Вот и умница, — мурлыкнула эта зверюга мне прямо в ухо, моментально догоняя.

— Пошёл ты, упырь.

— Это уже второе предупреждение.

— Мне надо испугаться?

— Продолжай повышать счет и узнаешь.

Секретарша моего отца Светочка, увидев Рамзина, разулыбалась так, что я испугалась, как бы у нее щеки не треснули. Ладно, ни черта я за нее не испугалась, но чего так скалиться то? Еще бы на стол легла и ноги раздвинула для окончательной ясности. Но увидев меня и быстро оценив мой внешний вид, как и то, как непозволительно близко для случайного попутчика ко мне стоял Рамзин, она разом скисла.

— Господин Рамзин, вас уже давно ожидают, — сладким голосом сообщила она и тут же совершенно холодно обратилась ко мне. — Ты что-то хотела, Яна? Мне сообщить отцу, что ты здесь?

И снова прошлась по мне неодобрительным взглядом.

— Яночка, пришла со мной. И принесите ей кофе в кабинет. Черный, как она любит, — по-царски распорядился Рамзин и положил на мою поясницу ладонь с растопыренными пальцами, как будто хотел захватить максимум пространства, подталкивая в сторону кабинета.

— Может, ты мне еще на лбу красным маркером напишешь: «Яночка пришла со мной!» — прошипела я. — А то вдруг кто не догадается.

— Если посчитаю нужным, я тебе на лбу собственную печать нататуирую, — даже без тени юмора отозвался этот наглец.

— Подонок! — огрызнулась я.

— Это три, — пожал широкими плечами Рамзин, вталкивая меня в кабинет отца.

А я вспомнила, как напрягаются и перетекают мышцы на этих плечах под гладкой потной кожей, когда он…

— Яна?! Ты-то тут как оказалась? — раздался озадаченный голос моего отца.

Он, как и Горины, поднялись, само собой, приветствуя не меня, болезную, а господина Охренительного Перца за моей спиной. И этот самый господин явно не был настроен ходить вокруг да около. Самодовольно ухмыляясь, он подтолкнул меня к длинному гладкому столу и выдвинул стул.

— Садись, — скомандовал он.

— Сидеть, лежать, стоять… — пробурчала я и заработала раздраженный взгляд отца и напряженно-недоуменный от Вячика.

Опомнившись от нашего с Рамзиным появления, он, наконец, натянуто улыбнулся мне.

— Привет, — тихо сказал он и попытался протянуть руку, чтобы коснуться моей через стол.

Но ровно на середине пути его поползновение было пресечено господином Рамзиным, который с силой опустил моё помолвочное кольцо строго посередине стола, четко проводя границу допустимого. Вячик растеряно посмотрел на кольцо, потом на мою руку и поднял глаза на Рамзина, стоящего прямо у меня за спиной. Тот же нагло оскалился ему в ответ и опустил свою нахальную конечность мне на плечо. Ну, прямо зверюга, открыто демонстрирующая, что эта добыча ее, поставив на нее свои лапищи, и делиться она ни с кем не намерена. Я раздраженно дернула плечом, стряхивая с себя его ладонь, но будто в наказание теперь руки легли на оба моих плеча, не сильно, но ощутимо удерживая на месте.

— Кхммм, — решил, наконец, разбавить всеобщее недоумение мой отец. — Могу я узнать, что все это, собственно, значит, Игорь?

Я фыркнула.

— А меня спросить не хочешь, пап? Это, вроде как, мое кольцо, — недовольно спросила я.

Пальцы на моих плечах сжались, не больно, но достаточно жестко.

— Это означает, что никакой свадьбы не будет, — холодно ответил Рамзин.

— Что? — Вячик подался вперед, и выглядел он взбешенным.

— Свадьбы не будет. Ты передумал жениться и очень рад, что милая девочка Яна с тобой в этом солидарна. И ты больше не будешь ей звонить, писать и вообще общаться или интересоваться ее судьбой, — говорил Рамзин медленно и с нажимом, так, словно вещал для тормозов, и каждое слово было похоже на тяжелый камень, который не сдвинуть просто так. — А теперь возьми свое колечко, мальчик, и топай отсюда. Для дальнейших переговоров ты мне без надобности.

Вячик изменился в лице, его глаза перестали сверкать праведным гневом и стали какими-то пустыми. Он послушно взял кольцо со стола, сунул его в карман.

— Прошу прощения, я должен покинуть вас, — как-то механически проговорил он и, рассеянно улыбнувшись, обошел стол и направился к выходу. Но в последний момент он обернулся и посмотрел на меня, провожавшую его офигевшим взглядом. Он моргнул раз, два, будто силясь что-то вспомнить.

— Яна, — пробормотал он и сделал небольшой шаг навстречу.

— Просто уходи! — в голосе Рамзина теперь не просто давление, это прямо какая-то массированная атака, противостоять которой, наверное, не в силах человека. Даже у меня появилось ощущение, что мой позвоночник сплющивает так, как будто земное притяжение усилилось раз в сто. Я, обалдев, открыла рот, даже и не зная, как выразить степень своего возмущения, а Вячик резво развернулся и быстро вышел из кабинета.

— Ну, а теперь продолжим, — будничным тоном сказал Рамзин надо мной, и я посмотрела на онемевших отца и Горина-старшего.

— Да какого хрена тут было? — опомнившись, взвилась я, вырываясь из цепких лап Рамзина и, судя по лицам, выражая общую мысль.

— Яночка, сядь, — бесстрастно кивнул мне мой любовник.

— Иди ты! — вышла из себя я. — Будешь своим псам здоровенным приказывать. Они у тебя идеально дрессированные.

— Это уже четыре, дорогая. И у меня все идеально дрессированные, Яночка. Очень скоро ты сама все увидишь и поймешь.

— Игорь, в самом деле я бы хотел получить объяснение происходящему, — подал голос мой отец.

— Да, какого черта тут только что произошло? — возмущенно поддержал его Горин.

Рамзин повернулся к ним и одарил хищной ленивой улыбкой.

— А произошло то, что твоя дочь, Паша, решила, что не готова пока выходить замуж. Она решила взяться за ум и заняться своей карьерой, — Рамзин опять говорил медленно, словно с усилием вталкивая каждое слово в сознание собеседников. — Девочка она молодая, с нестандартным мышлением, хочет посмотреть мир и поучиться жизни.

— Что ты городишь? — я подступила к этому психу и глянула в лицо.

Рамзин же не обратил на меня внимание и продолжил, сконцентрировавшись на замерших отце и Горине, которые внимали ему с сосредоточенными лицами.

— Я предложил Яночке место моего личного помощника, и она с радостью согласилась. Теперь она будет повсюду путешествовать со мной, жить в моих домах и проводить со мной все свое время.

Я нервно рассмеялась и уставилась на отца, ожидая, когда он вежливо, но однозначно пошлет Рамзина куда подальше. Но папа только кивнул, довольно улыбаясь.

— Это просто замечательно! — сказал он. — Я уже и не чаял дождаться, когда ты, доченька, за ум возьмешься.

— Чего?!! — я, выйдя из себя, с силой толкнула Рамзина в плечо. — Что это еще за цирк?

Мужчина только чуть покачнулся от моего толчка, но спокойно продолжил.

— Больше не будет никаких загулов и пьянок, никаких вечеринок и позорных статей в СМИ и интернете, — монотонно говорил он, а мой папаша кивал с улыбкой самого счастливого идиота в мире. Только что не прослезился. — Теперь Яночка у нас будет занята работой. Будет сама зарабатывать себе на жизнь. Поэтому, Паша, ты больше не дашь ей ни единой копейки. Даже если она будет рыдать и умолять и говорить, что от этого зависит ее жизнь. Мы поняли друг друга.

— Да, — ответил отец.

— Также в твоем доме для нее больше нет места. Отныне она живет только там, где я скажу.

— Да, — опять повторил мой отец, и мои глаза реально уже полезли из орбит.

— Ты не будешь никогда искать Яну или названивать ей. Она сама будет с тобой связываться и сообщать, что все у нее прекрасно.

Когда мой отец послушно кивнул в третий раз, я поняла, что самое верное решение сейчас — бежать так быстро, как только могу. Обдумывать увиденное я буду потом, когда смогу соображать адекватно.

Рванувшись от Рамзина я в два прыжка достигла двери и, распахнув ее, врезалась в твердую, как камень, грудь одного из амбалов. Тот молниеносным движением перехватил меня поперек тела, с легкостью разворачивая назад. Но я не готова была сдаваться и стала извиваться, как угорь в его захвате, тем более, что он не сжимал меня слишком сильно, видимо, опасаясь покалечить.

— Вызывай полицию! — завопила я секретарше Светочке, которая тупо наблюдала за этой картиной, хлопая своими коровьими ресницами.

— Яна, тебе стоит успокоиться, — невозмутимо сказал Рамзин и кивнул амбалу, удерживающему меня.

Тот просто взял и закрыл мне рот своей лапищей, в которую я без всяких раздумий тут же вонзила зубы, пинаясь изо всех сил. Но мужик оказался хренов терминатор. Он даже не вздрогнул, а я, поверьте, не стеснялась сделать ему больно. Удостоверившись, что рот мне заткнули, Рамзин повернулся к Горину. У меня от злости и страха и бессмысленных барахтаний кровь так грохотала в ушах, что я почти не различала слов, только улавливала ту же самую давящую интонацию в голосе Рамзина, когда он стал промывать мозги Горину. Что-то там про то, как он должен быть счастлив тем, что его сынок избежал этого брака, и что он, то бишь Рамзин, намерен инвестировать в их этот новый проект, и на хрен я никому никуда не упиралась в качестве гарантии. А еще о том, что о моем существовании тоже стоит забыть и не интересоваться где и что со мной. Горин тоже послушно кивал в ответ и повторял то, что желал Рамзин, и с каждой секундой мой страх обращался в откровенную панику, мешая дышать и нормально думать. Выходит, какой-то ненормальный просто пришел и раздал всем указания, по сути, забыть, что я есть на белом свете, и теперь я в его руках, и никакой уверенности, что намерения у него добрые, у меня нет. Потому как добрые люди не ходят и не вбивают в мозги остальным любую угодную им хрень. Постойте-ка. Нормальные люди вообще ничего такого не делают, будь они добрые или злые и даже триста раз полоумные! Это абсурд какой-то! Я с ужасом уставилась в широкую спину Рамзина, или кем там он был на самом деле! Словно почувствовав мой взгляд, мужчина повернулся ко мне и улыбнулся лениво и торжествующе. И я забилась в хватке удерживающего меня амбала отчаянно и почти истерично. Рамзин же подошел вплотную и нежно провел пальцами по моей щеке.

— Ну что, поехали домой, мой маленький ураганчик! — и от этой фразы у меня заледенела каждая клетка в теле.

Ну что, Яночка, допрыгалась? Хотела узнать, как это — переспать с властным и загадочным незнакомцем. Ну так наслаждайся, мля, идиотка!

10

Вот я всегда спрашивала себя, почему это в тупых боевиках показывают, что похитить человека из людного места посреди беда дня — это как два пальца об асфальт. Так вот, исходя из своего свежайшего опыта, заявляю - это гораздо проще. Меня, дочь президента компании, между прочим умницу и красавицу по его последнему заявлению, абсолютно без всякого напряга внесли в лифт, мимо по-прежнему пребывающей в ступоре папиной секретарши, а потом спокойненько протащили мимо охраны в холле здания. Ни одна сволочь даже не подумала позвонить в полицию или там ФСБ, ну, или кто там громкими похищениями занимается. Потому что, уж поверьте, я была достаточно громкой, хоть рот и оставался зажатым. Хотя бы для приличия кто-то мог поинтересоваться, что, собственно, происходит. Все проводили нас равнодушными взглядами, продолжая свои никчемные делишки. И это при том, что я уж точно не выглядела радостной, извиваясь и брыкаясь, мыча и сопя в зажимающую мой праведный гнев лапищу. К моменту, когда меня, надо признать достаточно бережно, впихнули в салон авто, я уже практически выдохлась, поэтому, для того что бы сказать Рамзину все, что я о нём думаю, нужно было отдышаться. Зато эта самодовольная скотина уставилась на растрепанную, потную и раскрасневшуюся меня бесстыдным раздевающим взглядом, вызывая непреодолимое желание располосовать его красивую физиономию.

— Знаешь, Яночка, мне так нравится в тебе то, что ты все делаешь страстно. И в сексе, как одержимая, и сопротивляешься так отчаянно, — он наклонился вперед к самому моему лицу. — И это меня охренеть как заводит.

Я замахнулась влепить по его наглой роже, он без труда перехватил мою руку.

— Не стоит начинать прелюдию прямо сейчас, ненасытная ты моя. У нас еще дела, да и перекусить стоит. Потому что когда до постели доберемся, как-то не до этого будет, — Рамзин поцеловал мои пальцы, неотрывно глядя мне в глаза.

И если я и думала вцепиться в этот момент ногтями, куда дотянусь, почему-то сил осуществить замысел не нашлось. От контакта его губ с моей кожей от кисти тут же бодро помчался обжигающий ручей, который, достигнув солнечного сплетения, брызнул во все стороны мгновенным воспоминанием о том, как эти губы ощущались во всех тех местах на моем теле, где им случилось побывать. А случилось, надо сказать, практически везде. Прошлой ночью господин Рамзин проявил завидное рвение в том, чтобы отметиться почти на каждом сантиметре моей кожи. Она тут же обратилась в сплошное средоточие чувственной потребности, а все мои внутренности стали жидкими и стекали между ног под силой тяжести. Я выдернула конечность из захвата и потрясла головой.

— Рамзин, или как тебя там, ты что, думаешь теперь, когда я знаю, что ты какой-то хренов пришелец, то я снова к тебе в постель лягу?

Вот прямо сейчас после всего пережитого я должна однозначно пылать гневом и возмущением. Правильно? Ну или там пребывать в шоке, к примеру. Ну, на самый крайний случай забиться в истерике, что ли? Тоже ведь логичный вариант развития событий. Ну уж точно никак не представлять этого загадочного гуманоида, с которым по собственной тупости оказалась в постели, снова голым, потным, с откинутой в экстазе головой и издающим эти потрясающе дикие стоны, когда он загоняет в меня свой член. Но у меня, видимо, стойкое психическое расстройство, или открылась там нимфомания (надо при случае погуглить симптомы), потому что именно обнаженным и содрогающимся в экстазе я его сейчас и вижу, и моё собственное тело презрительно демонстрирует неприличный жест всем моим попыткам призвать его к адекватности.

— Ночью ты меня вампиром окрестила, теперь пришельцем, — ухмыльнулся космо-любовник. — И самое интересное — с вампиром ты вполне себе с удовольствием трахалась, а с пришельцем не можешь?

И такая откровенная издевка в каждом слове, что просто непроизвольно начинаешь шарить ручонками в поисках чего-то увесистого и способного нанести тяжкие телесные повреждения.

— Точно. Я патриот своей планеты, — о чём мы вообще сейчас говорим? Че за на хрен дискуссии о межпланетной сексуальной совместимости? — Так что забудь о сексе. Я в детстве достаточно фильмов ужасов смотрела. Не хочу, чтобы через пару дней из меня какая нибудь тварь вылезла. Я, конечно, дура безмозглая, но инстинкт самосохранения у меня остался.

Надо же, я прямо горжусь этой речью дерзкого, сильно помятого и зажатого в угол чисто земного воробья. Но темные глаза напротив мгновенно могут сбить спесь с кого угодно.

— Вот уж в чем я сомневаюсь, — насмешливо поднял бровь Рамзин. — Это от избытка осмотрительности ты предложила мне перепихнуться, даже имени не спросив?

Рамзин, если надеешься, что я сейчас зардеюсь и заикаться начну в смущении, то ты офигенски промахнулся! У меня, мля, если и были до этого в организме функции, что за смущение у нормальных людей отвечают, то от страха все вышли уже. Но какой бы, типа, непробиваемой я ни была, все равно краешком глаза кошусь на охранников — недобровольных свидетелей нашей с Рамзиным битвы сознаний. Ну ладно, не битвы. Он давит, я пока охреневаю и уступаю. Понятия не имею, как это у вояк там называется. Но нет ничего неизменного, ведь так? И признавать, что пока терплю поражение, я не согласна.

— Я тебе уже говорила… — дерзко оскалившись, начинаю я.

— Да, да, я помню, Яночка. Ты была пьяная и под наркотой, и тебе было плевать с кем. Опуская последнее, что является явным преувеличением, если не сказать откровенной ложью, позволю тебе напомнить, что за любой поступок — не важно обдуманный или случайный — нужно расплачиваться.

— Поторгуемся?

— Абсолютно исключено. Я — твоя расплата за легкомыслие, так что смирись и просто наслаждайся процессом.

— Я не согласна! — не выдержав, заорала я. — Я на такое не подписывалась!

— Я тоже не горел желанием стать в один момент озабоченным идиотом, у которого то и дело встает при одной мысли о шумоголовой и эгоистичной девке, способной думать только о себе любимой и просаживать отцовские денежки по клубам, тусовкам и бутикам. Но реальность такова, что с той первой ночи я до одурения хочу тебя постоянно. Так что раз предложение о сексе в ту ночь поступило от тебя, тебе и по счетам платить. Хотя я искренне надеюсь, что, если ты будешь мелькать у меня перед носом постоянно, может, так меня достанешь, что мой член договорится, наконец, с мозгом и перестанет дымить каждый раз, когда я о тебе думаю.

О! Надо же, какая длинная и прочувствованная речь. Вот и что тут скажешь? Про его вменяемость я спрашивала, так что не стоит, пожалуй, повторяться. Торговаться этот гуманоид не согласен. Да после его промывания мозгов моему отцу мне и предложить-то особо нечего. Силовой вариант прорваться с боем… Ага, тоже не то, решила я, покосившись на безмятежных амбалов. Что мне остается? Правильно, женская хитрость. Жаль что с этим у меня реальный дефицит.

— Слушай, Рамзин…

— Я, по-моему, достаточно внятно попросил тебя называть меня по имени, — нахмурилась инопланетный сексуальный террорист.

— Слушай, но мне как-то воспитание не позволяет дядечку в два раза старше себя по имени называть, — похлопала я ресницами.

Рамзин наклонил голову и выразительно посмотрел на меня, давая понять, что думает о моем пресловутом воспитании.

— Поверь, деточка, — ехидно в тон мне ответил он. — Это совсем не сложно. Ну, давай, попробуй — И-го-рек.

— Слушай, У-пы-рек, а как насчет того, что мне хотя бы за вещами домой надобно?

Рамзин зарычал, а я ухмыльнулась. Правда, про себя. Сам напросился.

— Твои шмотки тебе доставят, — раздраженно выдохнул он. — А сейчас мы едем есть.

— А что, у нас уже рестораны для внеземных вампирюг имеются? — наигранно встревоженно спросила я.

В этот момент телефон Рамзина опять активизировался, и он, одарив меня гневным взглядом, ответил. В этот раз разговор происходил по-немецки. Надо же, Чужой-полиглот. А вот у Ридли Скотта они вообще не разговаривали, только визжали противно и кислотой везде капали. Видно эволюционировали-то на земных харчах.

Привычка даже внутренне ничего не воспринимать всерьез и близко к сердцу, конечно, помогала мне прямо сейчас не впасть в натуральную истерику от всего происходящего, но я не настолько наивна, чтобы не понимать, что вечно прятаться от ситуации я не смогу. А что собой на данный момент представляет эта ситуация?

Некто господин Рамзин, с которым я имела дурость возжелать ни к чему не обязывающего секса, находясь в легком неадеквате, каким-то образом (надо еще уточнить случайно или нарочно) появился на пороге отцовского дома. И по какой-то непонятной причине он воспылал ко мне тфу!.. короче, хочет он меня. И тут надо внести уточнение, что я как бы тоже его хочу. Причем до такой степени, что стоит нам соприкоснутся, и крышу начисто сметает у обоих, и это не взирая на весь тупизм обстоятельств. Далее. Господин Рамзин решил, что наше взаимное притяжение достаточная причина для того, чтобы присвоить меня себе безвозмездно, то есть даром. И тут начинается самое интересное. Как он сумел вложить Вячику, его отцу и моему папашке нужные мысли? И второй, гораздо более важный вопрос, как это надолго? Что, если спустя время они очнутся, и все будет по-прежнему? Ведь так может быть? Очень даже. Ну, мне бы так очень хотелось. Значит, что я, собственно, делаю? Правильно, я удираю, прячусь и жду, когда Рамзин как-то сам собой рассосется, и все вернется к прежнему состоянию дел. Вот прямо сейчас идея с нашим с Вячиком браком стала мне казаться поразительно миленькой.

А вот вникать в то, кто же, мать его, такой этот Рамзин на самом деле мне нисколечки не хотелось. Любопытство и жажда новых впечатлений это реальное зло. Я вам это как эксперт говорю.

Голос Рамзина стал резким и раздраженным. Он коротко что-то отвечал собеседнику и становился все мрачнее. Наконец, разговор прервался, и мужчина уставился на меня снова так, будто я повинна как минимум в какой-то катастрофе общепланетарного масштаба.

— Обед отменяется. Домой! — коротко рявкнул он охране.

11

Я отвернулась к окну и пыталась судорожно придумать план побега. Всю дорогу до особняка Рамзин беспрерывно говорил по телефону и меня как будто и вовсе перестал замечать. Потолкавшись минут сорок по пробкам, мы въехали снова в уже успевший осточертеть мне двор. Без особых церемоний Игорек вытащил меня из машины и втолкнул в дом. Я пока не возмущалась и не сопротивлялась, решив изображать смирившуюся.

— Мне нужно срочно уехать, — с порога заявил мне он. — Надеюсь, ты найдешь, чем себя занять.

Рамзин, нахмурившись, пошел в глубь дома. Я от нечего делать потащилась следом. Он что, думает, что я удовольствуюсь ролью домашней зверюшки, которую хотят с собой таскают, а нет — так запирают в четырех стенах?

— Послушай, Игорек… — очень ласково начала я, но в этот момент мужчина так резко остановился, что я влетела в его широкую спину.

Черт, упырь он или инопланетянин, но пахло от него крышесносно. Моё бестолковое тело реагировало на его близость и запах с каждым разом все быстрее и интенсивней. Рамзин же развернулся и, схватив, притиснул к себе, отрывая от пола. Мне ничего не оставалось, кроме как обхватить его мускулистую шею руками. Ну ладно, дело не в необходимости, это, и правда, было приятно. Рамзин же потянул за волосы, вынуждая откинуть голову и открывая себе доступ к моему горлу. Дурацкая манера, но удивительно возбуждающе действует. Хотя, наверное, попытайся кто-то дернуть меня за волосы раньше, я бы глаза выцарапала.

— Яночка, а ты оказывается быстро учишься, детка, — насмешливо прошептал он у моего горла и лизнул нежную кожу. — Это очень радует.

Еще плотнее прижав меня к себе, он толкнулся уже очень даже твердой своей «радостью» в мой живот. И как бы мне ни хотелось возмутиться и нахамить ему в очередной раз, это было желание остатков работающего мозга. Потому что тело тут же содрогнулось в его руках, включаясь в режим алчного вожделения от первого же контакта. Прям уже начинаю ненавидеть себя за то, что так на этого мужчину реагирую. Так, словно остаюсь в момент не только обнаженной перед ним, но и беззащитной, будто без кожи. Может, это тоже какие-то его фокусы? Надо будет разобраться… чуть позже. Сейчас, когда губы и язык Рамзина жадно ласкали мою шею и подбородок, я не слишком хорошо могла соображать.

— У меня ни хрена нет сейчас на это времени, — гневно пробормотал Рамзин, но при этом не только не оторвался, а, наоборот, развернулся и прижал меня к ближайшей стене, позволяя своему рту и рукам стать еще настойчивей и требовательней.

Выпустив волосы, он бесцеремонно сунул руку под топ и сжал грудь, и его лицо исказилось как от боли, когда я не смогла удержать стона, толкнувшись бедрами ему навстречу. Забыв о том, что должна злиться, я теперь сама прижалась ртом к дергающемуся горлу мужчины, облизывая и прикусывая солоноватую кожу и упиваясь запахом его растущего возбуждения. Рамзин издал один из этих своих низких почти нечеловеческих звуков, которые так взрывали все моё нутро, и откинул голову, подставляясь еще больше. Его бедра дернулись, толкаясь еще жестче, а ладони на груди и на ягодице сжались, заставляя меня заскулить от покатившейся жаркой волны. Рамзин поглотил этот звук, захватывая мой рот одним из своих атакующих, властных поцелуев. Никогда у меня не было партнера, способного такое творить одним только поцелуем. Он вталкивался языком в мой рот нагло, подавляя, не оставляя и тени сомнения в том, что это его территория, и он здесь будет творить все, что захочет. Это был не поцелуй, а полноценный гребаный оральный половой акт, и он вел в нём, не давая ни сантиметра пространства для сомнения или отступления, ни глотка свободного от него воздуха.

— Хочу тебя, — яростно зарычал Рамзин, отрываясь. — Хочу прямо сейчас.

Он вздернул мой топ, обнажая грудь и, согнувшись, втянул проколотый сосок. Пирсинг звякнул о его зубы, и меня выгнуло, когда они не больно, но ощутимо сомкнулись вокруг чувствительной плоти. И опять, опустив глаза, я натолкнулась на его пристальный взгляд. Рамзин ловил каждый мой прерывистый всхлип, каждый стон и судорогу теряющего контроль тела. Втягивал это в себя, как в черную дыру, неистово, алчно, поглощая без остатка и не оставляя ничего на потом. Я мгновенно взмокла повсюду. Кожу покрыла испарина, а между ног открыли чертов кран. Измучив одну мою грудь, Рамзин переключился на вторую, заставляя меня извиваться у стены, к которой он меня прижал, и сдавленно ругаться. Не в состоянии просто стоять и терпеть это атаку, я обхватила его член через ткань брюк, и он мощно дернулся в моей ладони. Ощущать эту живую, пульсирующую тяжесть в своей ладони было одуряюще приятно. Рамзин издал гневный глухой вскрик, на секунду закрыл глаза, зашипел и ткнулся в мою ладонь, но потом, будто озлившись, отпихнул мою руку, лишая меня крохотного контроля над происходящим.

— Стой спокойно! — угрожающе рыкнул он и, отстранившись, развернул лицом к стене и приказал: — Руки на стену!

Ну кто мне скажет, почему я вся киплю от того, как во мне борется желание заорать ему, чтобы пошел он куда подальше со своими приказами, и при этом другую часть моей натуры просто колбасит и скручивает от нетерпения подчиниться ему. Утыкаюсь лбом в стену и сжимаю руки в кулаки, борюсь с самой собой.

Руки Рамзина на моем животе. Он расстегивает мои джинсы и с силой сдергивает их вниз. Раскаленный язык и зубы проходятся по моему позвоночнику, и я конвульсивно выгибаюсь под ними, то ли убегая, то ли подставляясь. Губы моего любовника обжигают ягодицы. Рамзин стоит позади меня на коленах и буквально пожирает мою плоть. Его нахальные пальцы проникают между ног, и я подаюсь им навстречу, потому что внутри уже все болезненно дергается от тянущей пустоты. Ощутив на ладони мою влагу, Рамзин резко выдыхает и, заворчав, как голодный зверь, сжимает зубами мою ягодицу, и я дергаюсь и кричу. Внизу живота все сводит неумолимым спазмом, и мои ладони покорно упираются в стену. Мышцы моего живота трясет неконтролируемая дрожь, стекая ниже на бедра и ноги, которые не знамо как еще меня держат. Пальцы Рамзина скользят по моим складкам, изощренно дразня, но в издевке не касаются самого главного, вынимая из меня душу.

— Сукин ты сын, дай мне кончить! — хриплю я сквозь сжатые зубы и извиваюсь, тщетно ловя прикосновение этих жестоких пальцев.

В этот момент раздается мелодия сотового Рамзина, и в тишине дома, где единственные звуки — это мои стоны и наше дыхание, она кажется просто оглушающей. Руки и губы Рамзина замирают, а потом он, выругавшись, отстраняется и поднимается на ноги.

— Твою же ж мать, — яростно рычит он. — Я же сказал, что у меня нет на это сейчас времени!

Я разворачиваюсь и изумленно гляжу на него. Рамзин снова смотрит на меня с неприкрытой злостью. Я стою перед ним с задранным на шею топом и со спущенными до колен джинсами, и сделал это он, и я еще в чем-то провинилась? Моё дыхание никак не хочет возвращаться в норму, да и сам Рамзин глотает воздух открытым ртом, продолжая, не смотря на свои слова, шарить по моему телу неистово-голодным взглядом.

— Оденься, черт возьми! — рявкает он.

— Это, между прочим, не я начала, Рамзин. И не я себя раздевала! — мгновенно придя в бешенство ору я в ответ.

— Наплевать! Просто заткнись и приведи в порядок эти хреновы шмотки, — и он разворачивается и почти бежит по лестнице вверх.

— Да ты мало того, что долбаный пришелец, так еще и больной на всю голову! — кричу я ему в спину. Рамзин ничего не отвечает, и я слышу, как лязгает какая-то дверь наверху.

Возвращая одежду на место, я невольно шиплю от того, как чувствительна кожа, а прикосновение ткани к соскам заставляет сжимать зубы и вздрагивать. Низ живота тянет от неутоленного желания, а руки и ноги трясутся и плохо слушаются.

— Боже, ну ты, Рамзин, и козел, — бормочу я. — Причем редкой обломинской породы.

Поднимаюсь наверх и дергаю ручку железной двери, которая реально напоминает сейфовую. Она заперта. Пинаю ее, вкладывая всю злость, и морщусь от боли.

— Рамзин, скотина!

— Чего тебе, Яна? — откликается он с той стороны, и я прислушиваюсь. Что-то там гремит и звякает.

— Я хотела сказать, раз уж ты уезжаешь, может, хватит этого цирка, и я тоже домой поеду?

— Нет, — последовал короткий ответ.

— Ну зачем мне тут торчать, пока тебя нет? — я кривлюсь от необходимости унижаться до уговоров, но стараюсь звучать миролюбиво.

Хотя прямо сейчас больше всего хочу лупить по самодовольной роже этого инопланетянина-садиста чем-то тяжелым.

— Я же могу потом вернуться, если ты, конечно, не решишь, что я тебе на фиг не сдалась, — о, блин, посмотрите, я сама любезность. — Тогда и продолжим наши ролевые игры. Можем даже сценарий поменять. А то меня эти твои «стоять — кончать» изрядно задолбали.

— Нет! — и дверь открывается.

Не дав заглянуть мне себе за спину, мужчина шагает наружу, тесня меня, и тут же захлопывает дверь. Я удивленно моргаю, разглядывая Рамзина в совершенно новом облике. Костюм и белоснежная рубашка исчезли. Теперь на нем камуфлированный комбинезон, в разводах серо-голубых оттенков, как у НАТО-вских вояк. На одежке масса карманов и креплений, и в данный момент все они туго чем-то набиты. На поясе у Рамзина болтается пара небольших штучек, которые я опознаю как мини-арбалеты. В руке у него явно тяжелая сумка. Что это все должно значить? Почти не глядя на меня, мужчина проходит к лестнице, и я вынуждена бежать, чтобы успевать за ним. От такой его метаморфозы я забываю злиться и только глазею на то, как подчеркивает эта одежда и ширину его плеч, и офигительную форму упругой задницы. Охренеть, если в костюме Рамзин был невозможно сексуален, то в этом камуфляже и со всеми этими воинственными штуками он просто сражал наповал. Поздравляю, Яна, ты озабоченная идиотка! Тоже мне, открытие. Ну ради Бога, давайте все спишем на Стокгольмский синдром, а я тут вообще не причем.

— Рамзин, ты случайно не собрался нашу планету завоевывать со всем этим барахлом? — я неслась за ним к входной двери, поражаясь, как изменилось и его лицо, и даже сама манера движений.

— А что, хочешь проявить чудеса героизма и помешать мне? — даже не оборачиваясь бросает он.

— Да хрен с тобой, Чингачгук Большой Змей! Делай, что хочешь, только мне дай уйти на все четыре стороны. А дальше хоть войну миров тут устраивай, дело хозяйское.

Но, похоже, слушать меня уже никто не намерен. Если раньше Рамзин был расслабленно-вальяжным, как сытый хищник, который при этом продолжает контролировать каждое движение в окружающем пространстве, то теперь от него буквально излучалась жесткая энергия. Движения скупые, предельно собранные, устрашающе грациозные. Ни за чтобы на свете я не хотела быть его целью прямо сейчас. Да ладно, берите выше. Вообще никогда! Потому что в смертоносности этого мужчины сейчас усомнился бы только слепой. Да и тот бы, наверное, ощутил эти волны угрозы, щедро наполнявшие воздух. Они были как терпко-горький вкус, который ощущался на языке. При чем не нужно было напрягать извилины, чтобы понять, что их цель не устрашение. Нет, это не было пустой наглядной демонстрацией силы. Эта была сила в чистоте, готовая уничтожать без пощады и всяких предупреждений. Как оружие: холодное сочетание совершенных притертых деталей, идеально пристрелянное, смазанное и уже снятое с предохранителя. Просто ожидающее, когда в прицел попадет нужная цель.

Наверное, у меня все же какой-то дефект там, где должен быть инстинкт самосохранения. Ведь, увидев Рамзина таким, как сейчас, и со всеми этими смертоносными штуками, мне следовало забиться в какой-нибудь угол и не отсвечивать. Но почему-то я была уверена, что ни грамма этой сжатой в пружину угрозы не направлено на меня. А пугаться без причины я почему-то не умею.

— Рамзин, черт возьми, ты можешь мне хоть что-то объяснить? — дернула я его за рукав, и мужчина обернулся.

Он смотрел на меня, нахмурившись, мрачно и сосредоточенно, будто был уже совсем не здесь, а я как назойливая муха отвлекала его.

— Когда вернусь — не знаю. Из дома тебе не выйти, можешь и не пытаться. Охрана привезет тебе вещи и еду. Если что-то нужно, просто говори им, — он говорил, чеканя каждое слово, как обычно отдавая приказы, а не ведя диалог. — Чем занять себя, найди сама. Дом, кстати, поджигать не советую. Охрана тебя не выпустит в любом случае.

Развернувшись, он вышел, захлопнув у меня перед носом дверь.

— Ну и пошёл ты, Рамзин, — стукнула я кулаком по равнодушному железу. — Еще посмотрим, как я отсюда не выйду!

Из-за двери послышался звук двигателя, и мой паранормальный любовник изволил меня покинуть. Я тоже не намерена была здесь задерживаться. Метнувшись к кухонному окну, я стала рассматривать двор. Проводив Рамзина, оба охранника вернулись к дому, и я услышала, что где-то хлопнула дверь. Видимо, у охраны было собственное помещение. Конечно, выбираться через окно кухни я не собиралась. Зачем же так откровенно палиться?

Слава Богу, из отцовского дома мне как только ни приходилось выбираться, обходя бесконечные домашние аресты за реальные и мнимые косяки. Ну, хотя признаю, мнимых было все же ничтожное количество. Но не о том сейчас.

Поднявшись на второй этаж, вошла в первую попавшуюся дверь. Это оказалась библиотека со множеством шкафов, очень искусно стилизованных под старину. Посредине помещения стоял рабочий стол и глубокое удобное кресло, у стены еще пара кресел и даже симпатичная кушетка. Все идеально выдержанное в одном стиле, красивое и несомненно жутко дорогое. Окна здесь были огромными.

Пройдя по мягкому, поглощающему звуки шагов ковру, я выглянула наружу. Прямо под окном козырек, и не было понятно, что под ним и удастся ли без проблем спуститься. Придется выбираться наружу и смотреть по ситуации. Я сбегала вниз за своей сумкой и туфлями. Стараясь производить минимум шума, я повернула запирающий механизм окна и открыла его. Подалось оно с легкостью, не издав ни малейшего звука.

— Ну, прощай, космический инкуб! — хмыкнула я и, сев на подоконник, повернулась, спуская ноги.

12

И в следующий момент оказалась лежащей на спине, изумленно пялясь в потолок. Похоже, я просто упала. Приземляться на мягкий ковер было не слишком больно, но все же чувствительно. Поднявшись с почти старческим кряхтением, я недоуменно прислушалась к своему самочувствию. Как это вышло, что я упала и даже не знаю, как? Неужто Рамзин довел меня до каких-то провалов сознания. С него станется с его-то ненасытностью.

Вернулась к подоконнику снова и в этот раз, когда попыталась сунуться в окно, ощутила некую тугую волну уже сразу в проеме. Так, словно там была натянута невидимая мембрана. Она была, вроде, мягкой и податливой по началу, но стоило нажать сильнее, и она жестко пружинила, отталкивая меня обратно.

Озадачившись, я толкнула ее еще раз и еще, но с каждым разом она будто становилась жестче. Распсиховавшись, я схватила со стола какую-то декоративную фигню и швырнула в эту упрямую заразу. И едва увернулась, когда тяжелая вещица полетела обратно, словно выпущенная из невидимой пращи. Пролетая, она сшибла со стола изящную лампу, которая наверняка стоила кучу денег. Я обошла стол и посмотрела на последствия своих диверсионных действий. Черт, жалко. Лампа была красивая и к тому же не виновата, что хозяин дома такой мудак.

— Сам напросился, — буркнула я, задвигая ногой осколки под стол.

Я тут убирать не нанималась между прочим.

В течении следующего часа я обошла все комнаты, в которые смогла попасть. То есть открытыми оказались все двери, кроме той одной, сейфовой. Сразу вспомнилась сказочка про Синюю Бороду.

— Ну да, там у него, может, не только всякие мужские игрушки, а ещё и другие, такие, как ты, идиотки. Лежат там себе в криогенной заморозке, глаз этому упырю радуют, — бормотала я себе под нос, не оставляя попыток прорваться через очередное окно.

По дому уже вовсю гулял сквозняк, трепля изысканные гардины, потому что закрыть окна я не потрудилась, когда входная дверь хлопнула.

— Госпожа Крамер? — послышался басовитый голос из предбанника.

К этому времени я сидела по-турецки посреди здоровенной гостиной на первом этаже и с неизбывной тоской взирала на распахнутые и тут окна. Вошел один из амбалов и окинул взглядом окружающую обстановку. В руках у него было множество пакетов с логотипом одного из дорогих супермаркетов.

— Продукты доставили, — сообщил он мне.

— И что, по-твоему, я должна с ними делать? — злобно спросила я. Кого-то же нужно сделать крайним в моем полнейшем фиаско с побегом. Почему не его, раз больше тут никого?

Мужчина опустил взгляд и как-то неуверенно пожал плечами. Нет, руки, у меня, конечно, не из задницы выросли, но, если честно, последний раз я готовила еще когда мама была жива и лежала в больнице, и уже было известно, что она оттуда не выйдет. Я тогда несколько месяцев была предоставлена сама себе. За мной присматривала соседка баба Нина, пока папаня не вспомнил, что я, вроде как, несовершеннолетняя, и стоит, типа, обо мне позаботиться. Что он и сделал в свойственной ему чуткой манере. Сразу с кладбища меня его личный помощник отвез в аэропорт, и к вечеру я уже предстала перед пытающейся со мной сюсюкать, как с умственно отсталой, Эллочкой-людоедкой. Само собой, что у нас как-то сразу не заладилось, так как я ведь всегда почти говорю, что думаю. Собственно, промучившись со мной месяцок и задолбавшись с ментами ловить меня по подворотням в дурных компаниях, папа и счел необходимым сослать меня в частную школу.

Это было внешне чрезвычайно благообразное учебное заведение и пребывание там стоило кучу бабок. Но по сути это была изысканная тюрьма для таких, как я, деток из богатых семей, у чьих родителей не было либо мозгов, либо времени и желания самостоятельно делать из своих отпрысков нормальных людей. Так что общество там подобралось то еще. Конечно, физического насилия там не допускали. За те деньги, что отваливали предки, за этим следили отменно. Но это не мешало устраивать натуральную психологическую травлю любому, кто хоть как-то показывал слабину. Так что, послав меня в это чудное учебное заведение для укрощения моего слишком буйного нрава, отец добился полностью противоположного результата. Я научилась быть циничной и упертой и на любую попытку сблизиться или задеть отвечать таким хлестким ударом, чтобы больше сунуться и в голову не пришло. А еще там был красивый мальчик Андрюша, сынок одного нефтяного магната, который романтично и настойчиво ухаживал за мной почти полгода. А на следующий день после того, как я потеряла свою девственность, он демонстрировал презерватив с кровью всем желающим и рассказывал, как, наконец, на спор уложил на спину такую неприступную сучку, как Яна Крамер. Плакать я не стала, хотя, видит Бог, больно было так, что впору вздернуться. Зато яйца Андрюшеньки долго помнили незабываемую встречу с моим коленом, и на следующий день ублюдку нечего было надеть, потому что я превратила его дизайнерские тряпки… ну, собственно, в тряпки. Мелко, конечно, но зато как приятно, потому как красиво прикинуться мальчик очень любил. До сих пор от воспоминания как он визжал и убивался над своим эксклюзивным барахлом мне хочется злобно улыбаться. Ладно, это к делу о продуктах никак не относится.

Просто говорит о том, что мой последний кулинарный опыт был довольно давно. Потому что, когда я вернулась после школы в дом отца, до кухни меня тоже не допускали. Эллочке до визга хотелось демонстрировать окружающим свой роскошный образ жизни, поэтому у нас работали аж два повара.

Охранник внимательно смотрел на меня, и впервые я заметила нечто вроде глубоко спрятанного интереса в его бесстрастном взгляде.

— Здесь есть и готовые блюда, — наконец счел нужным сообщить он и, развернувшись, пошел на кухню.

Мне, конечно, хотелось изобразить гордую пленницу, которая отказывается от пищи в знак протеста против инопланетного вторжения. Но желудок взвыл, когда до меня сквозняком донесло вкусные запахи, да и Рамзина тут не было. Так что чего протестовать, когда нет главного зрителя?

Я поднялась и поплелась на кухню.

— Я заказал на всякий случай и мясные, и вегетарианские блюда, — сообщил амбал, довольно шустро орудующий на кухне. — Хозяин не сообщил о ваших предпочтениях, так что я подстраховался.

На столе появилось множество пластиковых контейнеров с едой, и у меня прямо голова закружилась от голода. Я выбрала один с каким-то салатом с морепродуктами и, отыскав вилку, уселась и вскрыла емкость. Охранник поставил передо мной тарелку, но я хмыкнула и стала есть прямо из упаковки, демонстрируя свой суверенитет от всяких там, и пристально на него пялилась. В принципе амбал оказался при ближайшем рассмотрении довольно симпатичным парнем, с простоватым, но не глупым лицом. Правда, на мой взгляд ну уж слишком мускулистым. Как-то чересчур здоровым.

— Хотите что-то попить? — вежливо спросил он.

Я кивнула.

— Воду, сок? Может, вино?

— Предлагаешь нажраться с горя, пока Рамзин не вернулся? — хмыкнула я, но ответом мне был только непроницаемый взгляд.

— Если вам больше ничего не нужно… — встал он прямо рядом со столом.

— Как тебя зовут? — полюбопытствовала я.

А что, может, разжалобить охранника и сбежать? В кино то это срабатывает.

— Александр, госпожа Крамер, — опять высшая степень холодной вежливости.

— Слушай, Саша, может составишь мне компанию? Ненавижу есть в одиночестве. И не мог бы ты называть меня Яной? — я состроила несчастную мордашку и похлопала ресничками.

— Это абсолютно исключено, — парень строго сверкнул на меня глазами.

Может, нужно было сразу раздеться, тогда бы сработало?

— Что исключено? — невинно поинтересовалась я.

— И компания, и подобная фамильярность, — он опустил глаза, вроде как извиняясь.

Надо же, какие мы гордые.

— Я что, тебе настолько не нравлюсь? — прижала я ладошку к разбитому сердцу, и тут мой взгляд наткнулся на след моего укуса на его руке. Вот засада. — Кстати, извини. Я не хотела причинить тебе боль.

А вот это уже откровенное враньё. Да только попробуй докажи, когда у меня глаза такие честные.

— Мне не больно. И вы красивая девушка и не можете не нравиться мужчине, у которого есть глаза. Но хозяин будет недоволен, если я проведу с вами наедине больше времени, чем это необходимо для обеспечения ваших нужд.

Вот теперь я уже точно вижу все признаки смущения.

— Хмм. А если я остро нуждаюсь в компании? В карты там поиграть или просто телек посмотреть? Это считается? — решила уточнить я.

— Если мы вам действительно понадобимся, в каждой комнате есть кнопка вызова. А теперь прошу прощения, но я должен идти.

Да уж, Яна, как переговорщик ты явно провалилась.

И он, и правда, быстро ретировался. Но перед этим я слышала, что он прошелся по дому и закрыл все окна.

В следующие часы я вынуждена была смириться с тем, что покинуть дом мне не удастся. На всех окнах, даже на чердаке и подвальных стояла эта странная невидимая преграда. Входная же дверь не поддавалась моим попыткам вскрыть ее изнутри, даже не смотря на то, что я пробовала расковырять замок всеми найденными предметами типа ножей, вилок и прочей кухонной утвари, поминая матерными словами тех, кто сделал его таким качественным. Так что мне только и осталось, что сесть на прохладном полу перед входной дверью и горевать, что и слесарь из меня никакой. Но это занятие мне быстро наскучило, и поэтому я стала бродить по дому, изучая обстановку уже более тщательно.

Повсюду ощущалась рука хорошего дизайнера, но при этом весь интерьер был каким-то безликим и необжитым. Так как если бы дом со всем, что внутри, купили совсем недавно или, может, жили тут не часто. Личные вещи только в той спальне, где мы кувыркались с Рамзиным, в остальных практически пустые шкафы со стандартных набором полотенец, банных халатов, причем ни разу не использованных. В ванных невскрытые флаконы дорогих шампуней и гелей на выбор, новые зубные щетки, бритвы. В тумбочках целые упаковки презервативов и салфеток. Ни фотографий, ни каких-то чисто личных мелочей, делающих дом домом, а не просто пристанищем на ночь. Короче, как картинки в глянцевых журналах — все супер идеально, но при этом обезличено, лишено отпечатка характера хозяина. Еще тут не было ни телефонов, ни компьютера, ни ноутбука. Мой собственный телефон тоже, ясное дело, исчез, так что возможности как-то связаться с внешним миром, кроме как встать в окне и махать флажками в надежде, что меня заметят с какого-нибудь пролетающего вертолета, не было. Был, конечно, огромный телевизор в спальне у Рамзина и почти такие же в остальных. Но способа связаться через телек я не знаю. Устав слоняться, я сходила в душ, еще поела, поискала то самое вино, что сулил мне охранник Саша. Но бар был совершенно пуст, не считая разных видов газировки.

— Ты предусмотрительная хитрозадая, деспотическая скотина, Рамзин, — сказала, закрывая дверцу бара.

Даже напиться с горя не судьба. Я вернулась в спальню и, включив телевизор, стала переключать каналы, размышляя, как умудрилась встрять в такое. То есть, я, конечно, знаю, как, но почему именно я? Потому что дура! Вот единственно приходящий на ум ответ. Ну а с другой стороны, в мире хреново количество людей, обремененных еще меньшим количеством интеллекта, чем у меня, и ничего, живут себе, и всякие там инопланетные сексуальные агрессоры им на пути не попадаются. Выходит, это все моё личное потрясающее везение. Уснула, даже и не поняв когда. Проснулась глубокой ночью. Телевизор что-то вещал, рядом пусто. Выключила и снова заснула.

Утром выяснилось, что тираническая скотина Рамзин так и не объявилась. Вот интересно знать, на какой хрен мужику похищать девушку, запирать ее у себя в доме, а потом самому сваливать в прекрасное далеко? Разве это не нарушение какого там нибудь кодекса похитителей? Не положено ему разве торчать тут, выносить мне мозг всякими там психологическими штуками, чтобы сломить мою волю к свободе или на крайняк гнусно домогаться? Нет, я по Рамзину нисколько не скучала, вообще ничуть. Просто не привыкла как-то последние годы находиться так долго в изоляции. Наоборот, моя жизнь практически полностью протекала на публике, в которой я конечно не то чтобы нуждалась. Но как-то уже прямо начинало ломать. Утром меня навестил другой охранник, но с ним я и разговаривать не стала пытаться. Это был мужчина постарше, и с первого же взгляда я поняла, что через эту груду мускулов не достучаться ни до сердца, ни до мозга. Тем более я не особо то и умела это делать. Весь день опять прошел в бесцельных шатаниях между телевизором, кухней, ванной и спальней. К вечеру, разозлившись, стала швырять всем, что не попадя, в окна, наблюдая, как забавно предметы отскакивают обратно. К вечеру действительно доставили мои вещи в огромных баулах, которые охранники благополучно сгрузили в одном из углов Рамзинской спальни, хотя я и настаивала на соседней. Даже бегло оглядев их, я поняла, что здесь все. До последней безделушки и мелочи. Пришло осознание, что отец меня окончательно вычеркнул из жизни, не оставив себе ничего, что хоть как-то обо мне напоминает. Так, как когда-то с мамой. И даже то, что сделал он это под внушением Рамзина, почему-то не делало этот факт менее болезненным. Ведь, если быть честной, он пытался это сделать до этого неоднократно. Сначала бросив нас с мамой, потом сослав меня в школу и перекрестившись, потом эта попытка выпнуть меня замуж за Вячика… Да, признаю, что я сейчас однозначно не тот ребенок, каким может гордиться любой отец, но ведь я такой была не всегда. А его другого отношения, кроме вялой констатации того факта, что я все же живой объект, я не помню с самого начала. Захотелось курить и напиться, но сигареты исчезли из сумки вместе с сотовым, а на мои просьбы достать их мне охранники не реагировали. Я отыскала себе среди одежды топ на бретельках и короткие шорты и пошла искать, чем бы еще заняться. Когда поздно вечером пришел Саша убедится, что я не исчезла волшебным образом, разговаривать с ним не стала. Зато на следующий день, когда Рамзин опять не нарисовался, я устроила им настоящий террор. Я нажимала то и дело кнопки вызова, а когда приходил один из них, задавала дебильные вопросы, снова требовала сигареты, когда отказывали, то всякую другую хрень типа гематогенов с необычными вкусами, которые на самом деле ненавижу с самого детства или там вибратора размера XXL обязательно фиолетового цвета, и, клянусь, ближе к вечеру оба наверняка разрабатывали план моего безпалевного убийства. Нет, ну а что вы хотите, если мне тупо скучно. Я не сама себя тут заперла. К ночи я устала уже и от этого и просто ушла в библиотеку и, найдя там что-то чрезвычайно поучительное из отечественных классиков, благополучно уснула с книгой на физиономии, мечтая о глотке никотинового счастья.

Проснулась глубокой ночью так резко, будто мне двинули в бок, и поняла, что зверюга вернулась в логово. Я его еще не слышала, но в воздухе уже обозначились отчетливые вибрации его силы. Словно дом наполнился электричеством и агрессией. Прошлепав босыми ногами в гостиную, уже готовясь от души отвязаться на Рамзина за все хорошее, я действительно увидела его. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и обозревал то, что я натворила вчера, когда устроила спортивное метание вещей. Здоровенный фиолетовый фаллос я прикрепила посреди антикварного столика в гостиной, так как он очень удобно оказался на присоске, и теперь он тоскливо торчал, прикидываясь экзотической свечкой. Нисколько не смутившись этим фактом, я, уже набрав полные легкие воздуха, чтобы вызвериться на Рамзина, захлопнула его, рассмотрев получше и обомлев.

— Охренеть! — только и смогла произнести.

13

Рамзин выглядел так, словно он просто чудом вырвался из лап какой-то когтистой и зубастой твари. Его лоб и правую щеку пересекали очень глубокие параллельные царапины, пара из которых начиналась прямо у глаза. Под глазом огромный фингал и здоровенные синяки на скуле и подбородке. Так офигенски сидевший на нем комбинезон напоминал сейчас скорее уж бомжатские лохмотья, изодранные, в кровавых разводах и местами пропаленные. В прорехах одежды отчетливо были видны еще более глубокие длинные царапины и раны, как от зубов. Шагнув ближе, я скривилась от жуткой вони. Собственный, так сильно действующий на меня аромат Рамзина был полностью забит запахом горелой плоти и еще чем-то невыразимо отвратительным, от чего сводило живот.

Но несмотря на весьма плачевный внешний вид мужчина не выглядел ни измученным, ни усталым и даже и не думал кривиться от боли, хотя наверняка все эти отметины на теле должны адски болеть. Все как раз наоборот. Если и обычно Рамзин был окружен неким ореолом силы, неуловимо, но отчетливо меняющим и пространство и самих людей вокруг, то сейчас эта призрачная мощь просто ревела в воздухе вокруг него. Как если бы неистовый десятибалльный тайфун втиснули в человеческое тело, и он беснуется и требует выхода, сочась безумной сокрушительной силой из-под кожи. На меня смотрели глаза, которые затопила пугающая чернота, словно голодная алчная тьма желала прорваться через тончайшее стекло сознания наружу. И прямо сейчас эта самая тьма сконцентрировалась на том, что неистово вожделела. На мне. И у меня от этого взгляда волосы встали дыбом на затылке, и захотелось бежать, сломя голову, снося стены. Но я стояла, примерзнув на месте, и шокировано осознавая, что кроме смертельной паники я испытываю еще нечто, чему не знаю названия. Что-то во мне не только не боялось тьмы в глазах Рамзина, но силилось дотянуться до неё, встретиться не только взглядом, но и столкнуться в полную силу. То ли что бы атаковать и подмять, развеивая в пыль, то ли что бы слиться, впитать, растворить в себе. Истинной сущности этого сверхъестественного притяжения понять не получалось, но желание этого контакта, а главное, осознание его неизбежности было устрашающе реальным.

В следующую секунду Рамзин оказался прямо передо мной, обдавая диким коктейлем из чуждого смрада и собственного запаха, который пробивался на таком близком расстоянии, заставляя вспомнить о всех тех моментах, когда я ощущала его разгоряченным и потным слишком близко к себе.

— Мы кое-что не закончили, — прорычал он голосом более низким и грудным, чем всегда, и бесцеремонно перекинул через плечо. Воздух вылетел у меня из легких, потому что его жесткое плечо довольно чувствительно уперлось мне в живот, а прямо перед глазами оказались новые следы и травмы на его теле, покрывающие его спину и даже ягодицы. Все они были уже чуть присохшими, будто им были как минимум сутки, но кровавые разводы и потеки делали их вид кошмарным. Я повисла безвольной тряпкой, потому что коснуться хоть где-то его тела для опоры не могла, боясь наткнуться на травмы. Мой желудок свело, и я была очень рада, когда буквально через минуту оказалась на ногах в ванной. Иначе эта поездка на Рамзине закончилась конфузом.

— Раздевайся! — приказал он и стал расстегивать, то что осталось от его комбинезона, как обычно глядя на меня неотрывно.

Я очень хотела сказать ему, как меня уже достали эти его придолбнутые команды, но вовремя осознала, что сейчас не время для споров. К тому же моё безмозглое тело отозвалось на эту грубую команду, как на изощренную ласку, воспламеняясь за один вдох, и даже мышцы глубоко внутри судорожно сжались, заставляя беззвучно ахнуть. Как, черт возьми, он со мной это делает? Почему это происходит? Я ведь не скучала по нему, наоборот, злилась, но вот он стоит, отдает команды и раздевается передо мной, и я бешусь, но какого-то хрена завелась с пол пинка, словно внутри тут же полыхнул пожар, которому все равно, что будет топливом. Он просто начался, и ему нужно что-то пожирать, а остановить эту стихию некому.

Рамзин скинул одежду, тут же последовали и его разодранные на ягодицах боксеры, а я зависла, обозревая вред, нанесенный этому роскошному мужскому телу. Жуткие борозды, длинные и короткие, вспахивали его гладкую загорелую кожу повсюду. Темные гематомы, и мне действительно не показалось — самые настоящие следы укусов были повсюду. Хотелось разреветься от того, насколько болезненным это выглядело и отзывалось в моем собственном теле.

— Яна! — хлестнул Рамзин меня голосом, и я уставилась ему в лицо. И тут же увидела, что отразившееся на моем лице выражение сочувствия взбесило мужчину.

Его лицо было маской нестерпимого, яростного чувственного голода, и жалость моя сейчас была совершенно никчемной. Взгляд соскользнул к его треснувшим губам, по его резко вздымающейся от тяжелого дыхания груди, вниз к его бедрам и члену. Он стоял, прижавшись к плоскому животу, налившийся темной кровью, с отчетливо выпирающими венами. Смазка не просто выступила одинокой каплей, а стекала по стволу, будто он исходил желанием слишком долго. Никогда не видела ничего такого великолепного в мужском члене. Ради бога, это ведь просто кусок плоти! Просто природное приспособление для воспроизводства себе подобных, который еще и может быть средством получения удовольствия. И чего уж врать, никогда не испытывала даже тени желания любоваться чьим-нибудь членом или пробовать его на вкус. Но с самой первой встречи инструментарий Рамзина вызывает у меня нечто вроде ступора, каждый раз глаза будто приклеиваются. Я пялюсь на него, я хочу его трогать, я облизать его хочу! Я, которая в жизни не имела желания ублажить мужчину ртом, считая себя выше этого дерьма. И вот я стою и ловлю себя на том, что невольно провожу языком по зубами и всасываю нижнюю губу, представляя, каким он может оказаться на моем языке, как будет заполнять мой рот, упираясь в горло. Видимо, мое рассматривание переполнило чашу терпения Рамзина, и он, издав низкое горловое рычание, втащил меня в душевую кабину и включил воду. Она в первый момент была ужасно холодной, и я заорала, поминая этого идиота самыми лестными эпитетами. Рамзин же, абсолютно забив на мои вопли, молча стал сдергивать с меня мокрую одежду, не обращая внимания на треск ткани. Мои жалкие попытки ему то ли помочь, то ли помешать на процесс никак не влияли, и через пару минут я оказалась именно в том положении, в каком он меня оставил в последний раз. Голой, возбужденно дрожащей, прижатой грудью к стене его мощным телом. Вожделение тут же взвилось, ширясь, переполняя меня, захватывая все тесное пространство кабинки. Отражаясь от стен, как эхо, оно вторгалось в меня снова, лишая разумности, оставляя только голые инстинкты. Рамзин дышал шумно, со свистом, словно в каждом вдохе старался захватить легкими как можно больше моего запаха. Его член давил до боли прямо в мою поясницу, а одна рука без всяких церемоний скользнула по животу между ног, чтобы найти меня мокрой совсем не от воды. Ощутимо зажав мой клитор между двумя пальцами, он стал потирать его, меня выгнуло, и я ударилась в его израненную грудь затылком, которая вибрировала от низкого животного звука, рождавшегося глубоко в его теле и неизменно воспламенявшего моё. Второй рукой Рамзин обхватил мою грудь с пирсингом и стал настойчиво дразнить сосок, сжимая и оглаживая его. Мой оргазм почти срывался с кончиков его пальцев, но он снова безжалостно отнял его у меня, убрав руку. Я закричала от разочарования и тут же ощутила, как Рамзин сгибает ноги и с силой толкается в меня, нажимая на поясницу. Его член вломился в меня, сталкивая меня в первые судороги оргазма. Войдя до упора, мой любовник протяжно застонал и тут же подался назад, чтобы вернуться еще резче и яростней, толкая мое наслаждение вверх к диафрагме и выше, выше, где оно вырвалось из меня отчаянным утробным стоном. Рамзин тут же последовал за мной, хрипя мне в затылок. Я уткнулась лбом в стену, чувствуя, как трясутся ноги. Вот такого у меня еще не было. Кончить практически от первого же движения во мне мужчины, да так, что глаза закатились. Но и Рамзин продержался лишь на секунду дольше меня. Надо же, как нас пробрало.

14

Рамзин прерывисто дышал в мне в затылок, и я протянула руку и коснулась его бедра, желая ощутить, как напряжение уходит из наших тел. И тут поняла, что мужчина нисколько не расслабился. Едва я коснулась, его он дернулся и вдруг укусил меня за плечо, а потом резко отстранился, выходя из меня, хотя оставался по прежнему твердым.

— Этого ни хрена недостаточно, — прорычал он и открыл дверцу душевой кабинки так резко, что она с грохотом врезалась в стену.

Обхватив меня за талию так, что его рука показалась железным обручем, он выволок меня наружу и, оглядевшись, рванул с держателя банный халат и полотенца и швырнул их беспорядочной кучей на пол. Изящный золоченный держатель при этом оказался вырван из стены и со звоном запрыгал по плитке ванной. А в следующий момент я уже стояла на четвереньках, а Рамзин опять проталкивался в меня, твердый, как камень, и горячий, будто и не кончил пару минут назад.

— Рамзин, ты озверел, что ли? Дай дух перевести! — я дернулась вперед, но зубы мужчины опять впились в моё плечо, а руки вцепились в бедра намертво.

— Ты нужна мне, — бормотал он, неистово толкаясь. — Мне это нужно, Яна.

Его бедра сорвались в бешенный темп, а рот целовал, облизывал, царапая зубами мои плечи, затылок и спину. Моё мокрое тело, остывая, покрылось мурашками, и от этого моя кожа стала одной большой чувствительной зоной, а губы и язык Рамзина словно прижигали её, вырывая из моего горла стоны и посылая волны острой дрожи. Его руки сжимали мои бедра, как в наш первый раз или даже сильнее, так, словно не было силы, что заставит их разжаться. Его член ощущался невыносимой твердостью, такой раскаленной, что мне казалось, я сгорю изнутри. Все окружающее пространство словно смазалось, потеряло четкость и реальность, оставляя мне только его прикосновения, агрессивные и отчаянные одновременно и его свирепые проникновения, которым я сама бесстыдно подавалась навстречу, требуя еще больше.

— Мне нужно… — хрипел Рамзин, набирая темп и окончательно уволакивая меня за собой в это безумие. — Нужно… Нужно..

Все во мне отозвалось, приветствовало эти осатаневшие движения, эти сумасшедшие слова, что он твердил без конца, на зверскую похоть, что рвалась из него наружу, раздирая и меня на части. Я снова желала его и этого помешательства так сильно, что это было больно до крика, от того что все время недостаточно. И я не стала держать это внутри. Я выпустила безумие в словах, криках — грязных, бессвязных, на которые мой любовник отвечал еще большим безумием.

Нечто нарастало в нас, и его трудно было назвать удовольствием, потому что оно было больше, острее, многогранней и в тысячу раз опасней, и оно однозначно было общим. Оно заставляло меня орать, срывая глотку, потому что рвало на части, не умещаясь внутри. Стоны Рамзина тоже обратились в низкий рёв, от которого вибрировал весь окружающий мир и моё нутро, приводя все колебания пространства в единый совершенный ритм. И когда мы его достигли, это стало несоизмеримо больше, чем я могла выдержать.

— Отпусти! — взревел Рамзин, и убийственный оргазм покатился по моему телу и разуму. Он был, как лавина, как сель в горах — смертоносная стихия, сметающая, неостановимая, разносящая все, что было до нее, изменяя под себя. Меня будто погребло под ним, раздавило и одновременно переместило в какое-то другое измерение, лишая возможности дышать и останавливая сердце. Вязкая сладостная темнота окружила, заполнила изнутри, медленно, но безжалостно погружая в не имеющую дна бездну. И не было света, воздуха, как и страха, одиночества и вечной боли. А потом эта всеобъемлющая, и в тот момент такая желанная тьма вдруг рванулась, будто чего-то испугавшись, покидая меня. Оставляя голой, содрогающейся, обессиленно лежащей на куче тряпья посреди роскошной ванной комнаты. Тело трясло от изнеможения, свет казался невыносимо ярким, горло саднило, а легкие болели, будто я, и правда, долго была лишена возможности дышать. Вода в душе все еще шумела, наполняя все вокруг паром. Мои ноги и поясница были прижаты неподъемной сейчас для меня тяжестью, а горячее дыхание Рамзина скользило по моему затылку и плечам, постепенно затихая. Я с трудом повернула голову и встретилась с темно-карими глазами напротив. Пугающая чернота покинула их, они были совершенно нормальными, но странным образом какая-то глубинная часть меня будто жалела об этом.

— Кто ты, на хрен, такой вообще? — прохрипела я, напрягая севшее от крика горло.

Хороший вопрос. А главное, очень своевременный.

15

В глазах Рамзина я на долю мгновения увидела что-то похожее на нежность и уязвимость. На какую-то миллисекунду мне показалось, что он сейчас откроет мне другого себя. Того, кто, как и я, прячется за некой маской. Что ответом на мой вопрос будет пусть не объяснение его происхождения и способностей, но некое откровение о глубинной сути, о том, что наполняет душу, скрытое ото всех. И меня это вдруг напугало. Разве я хочу знать такое? Ведь я знаю, что, если он откроется, я тоже не смогу устоять. Не сейчас, когда тело измождено и дрожит, одновременно и вычерпанное до дна, и наполненное через край, а разум словно обнажен, беззащитен перед любыми эмоциями. Я сейчас так же уязвима и бессильна, а я ненавижу и боюсь быть такой. Не могу даже вынести мысли о сближении, не в виде грубого физического акта, а того, что пробирается вглубь, просачивается в душу. Ведь единожды попав туда, это чувство близости тут же пускает корни, врастает, отравляет и подсаживает на себя, а когда тебя предают, то приходится выдирать эти корни с кровью и мясом, задыхаясь от боли. Как кто-то в своем уме может желать подобного. Видимо, это отразилось в моих глазах, потому что веки мужчины опустились, как будто с лязгом обрушились толстенные защитные барьеры, а когда поднялись, на меня смотрел прежний Рамзин — жесткий, властный хищник, который ждет от всех безоговорочного утоления любого его голода и подчинения приказам.

Он поднялся с пола, даже не оглядываясь на меня, но, видимо, теперь его сверхъестественная анастезия перестала работать, и я заметила, как искривился его красивый рот от боли. Из-за наших активных физический упражнений местами из ран опять проступила кровь, поэтому я снова не смогла сдержать гримасы, когда отзвук его ощущений снова ударил в меня.

— Иди сюда, — скомандовал Рамзин, возвращаясь под душ.

— Ты отвечать мне, я так понимаю, не собираешься, Игорек?

— Я сразу заметил, что ты умнее, чем кажешься, — насмешливо ответил он. — А теперь будь любезна, шевелись. Я реально устал.

— Если ты думаешь, что твои долбаные приказы как-то могут вернуть подвижность нижней части моего тела, то обломайся, — я и не подумала двинуться.

Затененное стекло душевой кабины немного искажало очертания тела Рамзина и его движения, но мне ведь и не нужна четкость, чтобы точно знать, как резко обозначиваются мускулы на его руках и плечах, когда он втирает шампунь в свои волосы. Как напрягаются его ягодицы и мощные мышцы поясницы и бедер, когда он выпрямляется и подставляется под струю воды, запрокидывая голову. Как вода стекает по его широкой груди, по рельефному торсу, ниже к животу и члену, заставляя свиваться кольцами поросль черных волос в его паху.

— То есть, ты признаешь, что мне удалось затрахать тебя до не стояния? — самодовольно фыркнул он.

— Признаю. Пойди купи себе медаль «Почетный любовник-пришелец месяца»,-огрызнулась я. — Между прочим, мог быть и поаккуратнее.

Вижу, как он замирает и оборачивается в мою сторону, хотя сейчас тоже наверняка видит только смутный силуэт меня, распластанной на полу.

— Я сделал тебе больно? — голос напряженный.

Я молчу. Сказать, что нет — соврать. Но и утверждать, что я не наслаждалась каждым мгновением этой боли, тем более будет откровенной ложью. И все же подкармливать и без того раздутое эго Рамзина, признавая, что только что случился самый взрывной и охрененный секс в моей жизни, я тоже не собираюсь.

— Яна?! — Рамзин звучит уже встревоженно, и это неожиданно злит меня.

— Да расслабься ты. Со мной все нормально! Не надо делать вид, что тебя это, типа, и правда, волнует. Уйти-то я все равно не могу. Ведь так?

Легкая заминка, будто он берет время на раздумье.

— Нет. Не можешь. И ты права, меня все это не слишком волнует. Но причинять тебе боль не входит в мои планы. Это может ведь вывести тебя из строя и создаст неудобства для меня, — голос без тени любой эмоции.

Получи, Яночка. А чего ты ждала, что он начнет тебя заверять в том, что твое самочувствие и комфорт являются его первейшим жизненным приоритетом, и он готов ночей не спать, думая, как тебя осчастливить? Ты просто тело, говорящая кукла, которую он использует, когда приспичит. Пришел, выбрал, что понравилось, и забрал. И только ты сама и виновата, что попалась сдуру не в том месте и не в то время. Скажи спасибо, что тебя не бьют и на цепь не сажают, как собаку, не заставляют за ним на четвереньках ползать. Потому что пора осознать, что какими бы странными ни были обстоятельства, и насколько бы это внешне не смотрелось мирно, но это похищение чистой воды. И я не имею представления, что случится в следующий момент, я не управляю ситуацией, я не смогу отказаться от всего, что Рамзин решит со мной сделать. Да, могу попытаться, но не похоже, что он остановится от грубой силы, если я и правда упрусь. Да, я занимаюсь сексом с ним добровольно. Нельзя изнасиловать желающего. Но рядом с ним я остаюсь совсем не добровольно. И я достаточно сообразительна, чтобы не нарываться откровенно, он и так терпелив к моим словесным эскападам и мизерным проявлениям бунта. Конечно, при его силе и власти — это даже не укол, а так, щекотка слона булавкой. Но я и отказываюсь признать себя смирившейся и подчинившейся. Не собираюсь быть жертвой. Из этой мягкой западни должен быть выход, и я его найду.

— Прямо обожаю, когда кто-то так откровенно наслаждает тем, каким моральным уродом он является по жизни. Это так мило и непосредственно, — я тоже стараюсь звучать максимально безразлично.

— Моральный урод, говоришь? А что, моральный урод и бессердечная сучка — это звучит, не находишь? Мы прямо идеальная пара.

Рамзин открыл дверцу кабинки и шагнул наружу. Черт, даже в таком исполосованном состоянии его обнаженное тело вызывало тянущую голодную боль в моем животе, и я непроизвольно плотнее сдвинула ноги, чтобы подавить ее. От этого движения все внутри отозвалось легким жжением, и я поморщилась. Карие глаза приклеились к моему лицу, но никаких комментариев не последовало.

Пройдя мимо меня, Рамзин отрыл шкафчик и вытащил еще одно полотенце и стал не особо бережными движениями вытираться. У меня опять прямо-таки зубы заболели от этого зрелища, хотя царапины больше и не кровили, да и выглядели горазда приличнее. Потом мой любовник сунулся в другой шкафчик и вынул какую-то банку чудного вида из темного стекла и, открыв, стал обрабатывать свои раны. Я молча наблюдала за его манипуляциями. Было секундное желание предложить помощь, но я быстро подавила порыв благотворительности. Справившись со всем, до чего мог дотянуться, он подошел ко мне и, наклонившись, просто вздернул вверх, ставя на ноги. Он сунул мне в руки банку с мазью и повернулся спиной.

— А, пожалуйста, сказать язык отвалиться? — не удержалась я.

— Яна, пожалуйста, замолчи и обработай меня сзади.

— Обработай сзади, — хмыкнула я, щедро намазывая первую ссадину на его пояснице. — Не находишь, что звучит как-то двусмысленно?

— Дорогая, я понимаю, что ты во всем видишь сексуальный подтекст в силу своей вечной озабоченности. Но извини, Яночка, даже такому, как я, требуется немного времени на восстановление и отдых. Но чуть позже я весь и мой член в особенности к твоим услугам.

— Я бы сказала, Рамзин, что ты самовлюбленный придурок, но не хочу лишний раз нахваливать. А то совсем зазнаешься.

Я закончила и, вручив ему банку, сама пошла в душ. Через пару минут, оглянувшись через плечо, я увидела, что Рамзин стоит и смотрит на меня сквозь стекло, как я на него до этого. Но когда я вышла из душа, его уже не было, и только в душном воздухе отчетливо витал терпкий запах его тела. Когда я, закутавшись в халат, пришла в спальню, то застала моего любовника спящим на животе. Во сне его лицо выглядело жутко усталым и даже слегка изможденным. Синяки и царапины будто стали еще ярче на побледневшей коже. Сейчас, когда он выглядел вот так, обычным нормальным человеком, который просто упал и уснул от неимоверного физического истощения, я ощутила пронзительно острый укол где-то в районе сердца. Странное, необъяснимое желание осторожно забраться к нему в постель и обнять его со спины, согревая своим теплом и греясь ответным, неожиданно возникло у меня. И было оно настолько сильным, что я даже затрясла головой, как мокрая собака. Я не обнимаюсь! Я не прижимаюсь ни к кому во сне! Я никому не хочу отдавать никакую часть себя и брать ничего в ответ! И уж тем более я не хочу ничего такого с человеком, выдернувшим меня из моей привычной жизни и удерживающим меня взаперти. Я должна валить отсюда так быстро, как только могу, пока, и правда, не стала как те идиотки из любовных романов, что влюбляются без памяти в своих похитителей или мучителей, и потом готовы ради них хоть в огонь пойти. Нет, для этого я слишком эгоистична.

Я быстро вернулась обратно в ванную и оглянулась в поисках Рамзинского разодранного комбинезона. И чуть не завопила, потому что его нигде не было видно. Но тут мой взгляд упал на большую корзину для белья, стоящую в углу. Рамзин ведь как-то вошел в дом, значит, у него должен был быть чертов ключ. Ведь вряд ли он просил посреди ночи охрану открыть ему. Хотя кто его знает, какие тут правила. К моему разочарованию ключа ни в одном из карманов не оказалось. Зато нашлась всякая хрень вроде кастетов со странными знаками, нескольких стрелок, судя по всему для тех самых арбалетов, причем в разных карманах они были с разноцветными наконечниками. Еще было нечто напоминающее метательные звездочки, которые тоже были испещрены всякими символами, пакетики с порошками и прочий непонятный хлам. Я расстроенно уселась на полу и стала кусать губы. Вот что я делаю, когда только вхожу в дом? Правильно, кладу ключи от дома и от машины на тумбу в прихожей. Ну, это естественно, в те разы, когда я в адеквате, и меня занимают подобные мелочи. И делаю я это машинально. Если я тогда увидела Рамзина, когда он только что вошел, и ключей нет в карманах, значит, он поступил точно так же, или их действительно нет.

Добежав на цыпочках до прихожей, я с надеждой подскочила к тумбе. Бинго! Связка ключей лежала там, как и бумажник. Не удержалась и сунула в него нос. Права отечественные и международные на имя Рамзина Игоря Николаевича выглядели совершенно достоверно. Хотя с деньгами можно себе документы хоть на имя Барака Обамы сделать. Несколько кредиток, само собой золотые и платиновые безлимитки. Некоторое количество налички, что сейчас очень кстати. Я выгребла все, решив, что раз я по вине Рамзина лишилась собственных средств, то это вполне справедливая хоть и мизерная компенсация.

Стараясь двигаться как можно бесшумней, я так же рысью вернулась в спальню и порылась в своих вещах, выбирая, во что одеться, и несколько вещей, чтобы взять с собой. Быстро затолкав все нужное в сумку, я с грохочущим сердцем тихонько вставила ключ странной формы в дверь. Прежде чем я собралась его повернуть, замок звонко щелкнул, обдав мои пальцы теплом. Звук показался мне таким оглушительным, что я чуть не описалась от страха. Казалось его даже через пару кварталов должно было быть слышно. Боясь даже вздохнуть, я стояла и вслушивалась в тишину дома. Потом еще с минуту смотрела в щелку, ожидая чего угодно. Сирены, охраны, самого Рамзина. Но ничего не произошло, и я тихонько выскользнула наружу. Никто не набросился на меня сразу. Никто не окликнул, когда я помчалась к воротам. Никто не остановил, когда я судорожно подбирала ключ от калитки и выходила. Пробежав несколько кварталов по тихому поселку, я все еще не могла поверить, что никто за мной не гонится. А потом подпрыгнула, издав торжествующий вопль.

— Ну что, господин Рамзин, не так уж это было и сложно! — шепотом «завопила» я.

Через пятнадцать минут я уже быстро шла по трассе, оглядываясь в надежде поймать запоздалую попутку и желательно не влипнуть при этом в неприятности.

16

Пришлось мне протопать примерно километр, когда позади появилось, наконец, жутко дребезжащее и ревущее чудо отечественного автопрома с одной фарой, явно антикварного возраста. За рулем был дедуля пенсионер, который добирался ни свет ни заря на городской рынок, чтобы немного подзаработать на домашних яйцах и молоке. Он добросил меня до города, всю дорогу рассказывал мне о своей молодости, и каким он тогда парнем был, перед которым девки сами в штабеля укладывались. Я щедро вознаградила его рамзинскими деньгами, хоть он и старался всячески отказаться. От рынка я добиралась до отцовского дома на первом полупустом трамвае. Наверное, лет с тринадцати на них не ездила, так что, типа, почти аттракцион для меня.

Но настоящее «веселье» началось тогда, когда охранник дядя Ваня, который знал меня уже черте сколько лет, наотрез отказался пускать меня в дом. Оказывается, такие указания он получил и от отца, и особенно на этом настаивала Эллочка. Пожилой мужчина прятал от меня глаза, краснел и потел, но стоял на своем.

— Прости меня, Яночка, — я сама всегда настаивала на отсутствии всяких церемоний. Это людоедка у нас госпожа Крамер, а я просто Яна. — Они мне строго-настрого приказали, что если ты придешь, то тебя не пускать. Не по-людски это, конечно, как это родное дите, хоть и беспутное, в дом-то не пускать, но что я могу? Элка-то… то есть госпожа Крамер сказала, что если кто из нас тебя пустит, то можем сразу собирать свое барахло и выметаться без выходного пособия. А у меня семья, кредиты. Ты меня тоже пойми.

В очередной раз сглотнула ком внутренней боли, стараясь сохранить невозмутимое лицо.

Я его прекрасно понимала. Попросила только телефон и набрала отца. После долгих гудков подняла людоедка.

— Отцу трубку дай, — потребовала я.

— Отвали, он с тобой разговаривать не собирается. Наконец-то поумнел, — с ходу зашипела она. — Больше ни копейки моих денег не получишь!

— А с хера ли они твои? Отец в свое время бизнес на материны деньги начинал! — озлилась я.

— Забудь! Тебе тут больше ничего не светит. Так что вали, пока я ментов не вызвала. А Ваньке скажи, за то, что тебе телефон дал, я его на первый раз премии лишаю. А повторится — пусть на биржу труда сразу очередь занимает.

— Кайфуешь от того, что такая тварь?

— Наслаждаюсь, что ты, маленькая дрянь, у меня больше под ногами путаться не будешь.

И она отключилась. Я извинилась перед дядей Ваней и побрела по улице, не особо представляя, куда податься. Сначала хотела добраться до отцовского офиса и дождаться его, но потом подумала, что, во-первых, сегодня суббота, а во-вторых, если Рамзин решит меня искать, то там появится сразу после того, как проверит дома. Хотя я нисколько теперь не удивлюсь, если и в офис меня бы просто не пустили. Без сотового дозвониться ни до кого из моих подруг-приятелей не представлялось возможным. Да и, собственно, я была уверена, что только скажи я любому из них, что у меня теперь денег нет и жить негде и нужно перекантоваться, пока хотя бы соображу, что же мне делать, то мне тут же вежливо отказали бы, найдя тысячи причин. Вместе тусить, гулять и пьянствовать — это ведь одно, а помогать в момент затруднений это, простите, другое. Да если честно, я бы и не попросила бы никого из них о помощи, даже будь телефон.

Я купила в уличном автомате кофе, печенье и некоторое время сидела в сквере неподалеку от дома, и в голове была какая-то звенящая пустота. Что делают люди, оказавшись в такой ситуации? Скорее всего ищут жилье и работу. Но тут же я вспомнила, насколько быстро Рамзин собрал на меня всю инфу, включая даже данные от моего гинеколога. Если я официально устроюсь на работу, то как быстро он найдет меня?

А может, он и не станет заморачиваться? Ну зачем я ему такая геморройная сдалась? Но интуиция, которую никто не спрашивал, навязчиво бухтела, что на это мне не стоит рассчитывать. Может, свалить из города на какое-то время? Эта мысль мне понравилась, и я вскоре была на ЖД-вокзале и уселась в электричку до родного города. Да, несмотря на то, сколько лет прошло, столица не стала ощущаться родным городом. Я была одной из первых пассажиров, поэтому повезло занять место у окна. Вскоре народу стало буквально битком, все, видимо, рвались из города на выходные. Много было молодежи с рюкзаками и на удивление счастливыми лицами. Не могу я этого понять. Трястись несколько часов в вонючей электричке, чтобы потом наверняка еще топать хрен знает куда на своих двоих, за ради удовольствия поспать в палатке на земле и накормить гребанных комаров и клещей? Н-да, не моё это, не моё. Я, млин, дитя каменных джунглей. Напротив меня освободилось место, и его тут же занял какой-то с виду натуральный гопник. Он сверкал мне золотыми зубами в оскале, который наверняка должен был по его мнению уложить меня к его ногам как минимум. Как максимум я просто закрыла глаза и решила вздремнуть, или хотя бы сделать вид. Брутальный чел напротив какое-то время издавал всякие птичьи звуки, типа щелчков и тихого посвистывания, но так как я себя ни курицей, ни любой другой пернатой дичью не считала, то само собой это не сработало. Когда я открыла глаза в следующий раз, гопник с расстроенным видом грыз семечки, не стесняясь заплевывать пол у моих ног.

Не то чтобы не было пофиг на него, но все же я весьма обрадовалась когда он одарив меня на прощанье многозначительно-загадочной фразой «Ты не знаешь, что упустила!» покинул вагон за две остановки до моего места назначения.

Сразу с вокзала я поехала к маме на кладбище. Последний раз я заезжала сюда три месяца назад, и вокруг каменной плиты надгробья разрослась трава. Часа полтора я занималась тем, что остервенело драла ее, не обращая внимания на то, что грязь забирается под обломавшиеся ногти, а жесткие стебли режут кожу. Эта боль была благом, но она все же не смогла перекрыть то, что внутри. Каждый раз я борюсь, убеждаю себя, что стала взрослее и жестче и смогу не развалиться на куски. И каждый раз проигрываю. В грудь, кажется, воткнули раскаленный прут и безжалостно там орудуют, размалывая даже кости. Приваливаюсь к памятнику, подтягиваю к себе колени, стараясь максимально сжаться уменьшить боль, и рыдаю. Долго, хлюпая носом и размазывая грязь по лицу. Вот опять я жалею себя, жалею о той, какой могла бы быть моя жизнь, если бы мама была бы жива, оплакиваю то, какой бы была сейчас она. Как же я скучаю! Каждый день. Каждую минуту. И годы это не меняют.

Когда слёзы заканчиваются, я сижу и просто рассказываю маме обо всем. Я всегда так делала. У нас никогда не было тайн друг от друга. Поэтому говорю и о отцовской идее выдать меня замуж, и о том, как облажалось, подцепив Рамзина, и о том, во что это в итоге вылилось.

— Знаешь, мам, а ведь это какая-то придолбнутая ирония судьбы. Ты у меня всю жизнь верила в инопланетян и во всякую мистическую похабень, а реально столкнуться с этим случилось твоей беспутной дочери, — икая, говорю я. — Вот не знаю, кто этот Рамзин такой — пришелец или хренов инкуб, что ли, но поверь мне, однозначно не человек. Я тебе всех тонкостей не расскажу, это, понимаешь ли, уже чересчур, ты же все же моя мама, но поверь мне на слово.

Мама у меня была художница, творческая личность и в самом деле свято верила в то, что в мире существует много чего такого, что находится за гранью понимания или восприятия обычного человека. Я привыкла к этому  сызмальства и хоть и не верила во все это (ну, давайте скажем, не верила до последнего времени), но никогда с ней не спорила, и мне не приходило в голову смеяться над этим. Каждый имеет право верить в то, во что хочет. Может, поэтому я и восприняла все «фокусы» Рамзина относительно спокойно и не впала в истерику припадочную? Потому что с детства слышала, что нечто непознанное всегда может оказаться прямо за дверью. Хотя в моем случае о двери-то между мной и этим «нечтом» речи и не идёт.

Подул сильный ветер, и небо моментально затянуло тучами. Дождь хлынул сразу буквально стеной, и я вымокла до трусов, даже не успев добраться до ворот кладбища. В автобус я села уже такой мокрой, что с меня текло. Другие пассажиры постарались отстраниться от меня подальше, создавая столь привычную мне зону отчуждения.

Всегда, когда я навещала маму, я забегала и к бабе Нине, что в свое время приглядывала за мной и стала мне почти родной. Конечно, она сейчас, наверное, сердечный приступ получит, если я заявлюсь вся грязная и мокрая, но куда еще податься? В гостиницу меня такую красивую хрен заселят. По крайней мере обсохну, согреюсь, а там посмотрим, что делать. Когда входила в подъезд старой трехэтажки, которую по сей день про себя называю своим домом, у меня уже зуб на зуб не попадал. На щербатых ступеньках спотыкалась через раз, потому что трясло не по-детски. Позвонила в дверь несколько раз, так как баба Нина стала плохо слышать. За дверью через время возня, и я уже приготовилась оправдываться за свой внешний вид и вполне была готова схлопотать подзатыльник. Дверь распахнулась, и на пороге образовался высокий худощавый парень в одних домашних спортивных штанах темно-серого цвета. Вид у него был заспанный, помятый, на голове нечто невообразимое, так как волосы у него были довольно длинные, светлые, а кончики прядей окрашены в ярко красный цвет. Он удивленно щурился на меня глазами-щелками, которые явно указывали на то, что вчера было хорошо.

17

— Ну, как бы доброе утро, — прерывисто от дрожи сказала я.

Парень моргнул еще пару раз, и сделал гримасу отражающую скорее всего титаническую работу мысли. Но потом, видимо, смирился с тем, что его мозг пока отказывается сотрудничать и просто прислонился к стене, освобождая мне вход.

— Заходи! — голосом Джигурды в момент обострения ангины просипел он.

— Да мне как бы бабу Нину увидеть, — решила для начала сообщить я.

— Бабу Нину? — парень соображал с полминуты, а потом, раскрыв пошире глаза, нахмурился и прошелся по мне уже внимательным взглядом.

— Ну да, конечно, — вздохнув, пробормотал он. — Мне же ни при каком раскладе не могло так повезти.

Меня трясло не на шутку и при всем моем уважении терпения следить за работой его мысли у меня уже не было.

— Так она дома? — резче спросила я.

— Нету! — голос парня стал раздраженным. — Не живет она тут больше. Дети к себе забрали!

И парень захлопнул перед моим носом дверь. Я осталась мокрая, замерзшая и продуваемая сквозняками на лестничной клетке.

— Поздравляю тебя, Яна. Полоса везения продолжается.

Делать нечего, придется идти и пытаться устраиваться в местную гостиницу, пока еще ноги могу передвигать. Я пошла вниз и буквально заставила себя покинуть хоть какое-никакое укрытие старого подъезда. Когда я уже почти дошла до выхода со двора, дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на улицу вылетел тот самый помятый и взъерошенный парень.

— Эй! — завопил он. — Ты Яна?!

Я остановилась и кивнула.

— Блин, вернись, пожалуйста, а то я реально не в состоянии сейчас за тобой бегать! — почти жалобно попросил он, хватаясь за голову.

Я пожала плечами и пошла назад.

— Пойдем в квартиру! — схватил он меня за руку и передернулся. — Ты, млин, вся ледяная! Заболеешь ведь.

Он тащил меня обратно и бормотал.

— Ты прости меня. Бабка мне сто раз, когда уезжала, говорила, что ты можешь приехать. Но я ж не видел тебя никогда. Так что извини уж меня. Тем более я как-то не в форме был. Бли-и-ин, если ты заболеешь, и бабка узнает, то голову мне открутит, — довольно искренне сокрушался парень.

Когда мы вошли в квартиру, нам навстречу вышел еще один парень, который выглядел так же живописно, как и первый, только он был пониже ростом, и под глазом у него был свежий синяк. Повсюду стояли пустые банки и бутылки, и в квартире бабы Нины непривычно пахло сигаретами вместо валерьянки.

— Похоже, вечер у вас удался, — сказала я, оглядевшись.

— Ну, типа того, — ответил второй парень и глянул на первого. — Это кто? Я ее не помню.

— Суслик, отвали! Давай чай пей и вали домой! — буркнул на него первый.

— А, понятно, — и этот самый Суслик прошелся по мне пристальным взглядом. — Конечно, конечно. Если бы мне так обломилось, я бы тоже тебя пнул, Красный.

— Не болтай, чего не знаешь! — огрызнулся первый парень и повел меня дальше по коридору. — Бабка велела, если ты приедешь с ночевкой, тебя в закрытую комнату поселить.

Он нашарил в тумбе в коридоре ключ и отпер дверь. Эта комната всегда была заперта у бабы Нины, насколько я помню. И сейчас, войдя, я обомлела. Вся поверхность стен была завешана картинами моей мамы. Я замерла, шокировано моргая.

— Так понимаю, тебя тоже сюда не пускали, — сказал за моей спиной парень.

— Нет, — еле выдавила я, потому что горло перехватило.

Нашу с мамой квартиру отец продал, когда я была в школе, и я все это время думала, что мамины картины или выбросили или растащили. Но вот все они здесь. А те, что не поместились на стенах, стоят по углам. Почему баба Нина никогда не говорила мне, что сохранила все мамины работы?

— Тебе бы это… в ванную нужно. Помыться и согреться, — негромко сказал Красный.

— Угу.

— Я полотенца положу и, если не побрезгуешь, могу тебе свою футболку и штаны дать. Не новые, но чистые. Сам стирал.

— Спасибо, — организм напомнил о себе, и меня опять ощутимо тряхнуло, выводя из ступора.

В ванной я сидела долго, пока кожа не покраснела, и тепло не пробрало до самых костей. Когда вышла, Красный был в квартире уже один, и пахло чаем с травами так, как его обычно заваривала баба Нина.

— Садись. Буду чаем тебя поить, — парень выглядел уже заметно лучше и улыбался, сверкая на меня голубыми глазами.

Сейчас, когда лицо уже не было таким помятым и опухшим, сходство с бабой Ниной стало очевидным.

— Ты, может, скажешь, как тебя зовут? — спросила я. — А то как-то неудобно выходит.

— Неудобно на потолке спать. А меня Семен зовут, — оскалился парень.

На самом деле он был явно моложе, чем мне показалось вначале. Максимум лет восемнадцать.

— А ты, когда я пришла, меня за кого принял? — я с наслаждением хлебала чай.

Семен покраснел, как девица на выданье, даже уши заполыхали.

— Да я, дурак, размечтался… Ну, мы вчера, как ты поняла, нахренячились до коматоза. Днюха у меня была. Ну, так вот, тут девчонки тоже были. Разные. Вот я и подумал, что, может, мы с тобой того… — совсем тихо сказал он.

— И что? Типа, мне так понравилось, что я решила за добавкой вернуться? — фыркнула я.

— Ага, — я не смогла сдержать хихиканья, а Семен, пару раз покосившись на меня обиженно, тоже расплылся в широкой улыбке. — А вдруг! Может, я, когда в умате, такой любовник, что меня забыть нельзя.

Я уткнулась в кружку с чаем, уже откровенно закатываясь, да и сам Семен не отставал.

— А потом я рассмотрел тебя, — всхлипывая, продолжил он. — Понял, что мне так не могло повезти. Не в этой жизни, ага.

— Ой, ладно, не прибедняйся! Ты симпатичный парень.

— Да-а-а? — хитро сверкнул на меня голубыми глазами парень.

— Точно. Верь мне. Только больно молодой для меня, — сразу решила установить границы я.

— О, я смотрю, что из вас уже песок просыпается, тетенька, — хохотнул парень. — Тебе сколько лет-то?

— Сколько надо, тебе знать не надо.

— Ясно, — сразу погрустнел он. — Ты тоже предпочитаешь взрослых дядечек при тачках и бабках.

Слова Семена неожиданно вызвали такое отчетливое воспоминание о Рамзине, будто он сидел напротив и яростно сверкал на меня своими темно-карими зеньками. У меня аж мороз по коже прошелся, который в следующую секунду обратился влажным жаром. А тело вдруг отозвалось таким острым спазмом внизу живота, что я даже зубы стиснула.

— Эй, ты чего зависла? — тронул меня за плечо Семен, и я вздрогнула.

— Слушай, мне неудобно просить… — я закусила губу. — Можно мне тут пожить пару дней?

Парень удивленно моргнул. Ясно, на фиг я тут ему упиралась.

— Извини, — пробормотала я. — Найду гостиницу.

Ну да, а в гостинице нужен паспорт, и это наверняка очень облегчит поиски Рамзину.

— Какую, нах, гостиницу? — тут же взвился Семен. — Я просто не ожидал, что ты захочешь. Я руками и ногами за! Тем более бабка сказала, что комната та твоя всегда, когда захочешь.

— Спасибо, — вот теперь я ощущала себя смущенной, но не собиралась это показывать. — Только ты смотри, Сема, будешь приставать, я тебя лишу самого ценного.

— Эй, я, по-твоему, кто, придурок озабоченный со сперматоксикозом? У меня, если хочешь знать, девчонок полно. Вон на той неделе даже две подрались из-за меня, — обиженно поджал он губы.

Если честно, я могла побожиться, что Сема девственник, и по поводу спермотоксикоза тоже стопроцентное попадание, но решила придержать при себе эту бесценную инфу.

— Сем, я пойду посплю.

— Что, тяжелая ночка? Располагайся, конечно!

Я уже почти ушла, но остановилась в дверях.

— Ты знаешь что… Если меня кто-то искать будет, не важно кто, ты не говори, что я здесь, ок?

Семен пожевал губу, озадаченно на меня глядя.

— Надеюсь, ты не в федеральном розыске за убийство?

— Ага. А еще за изнасилование в извращенной форме, — фыркнула я. — Нет, конечно. Это личное.

— Типа, сбежала от мужика, а он теперь, бедный, вешается и тебя ищет?

— Ну как-то так.

Глаза парня хитро прищурились.

— Вот чисто из мужской солидарности я должен тебе отказать… Но делать этого не стану. Успокойся, от меня никто ничего не узнает.

— Спасибо еще раз, — и я, наконец, оправилась спать.

— Ян? — Семен появился в коридоре позади меня. — Этот твой мужик… Он это… бил тебя? — опустив глаза, спросил он.

— Что? Нет! Думаешь, я бы терпеть такое стала? — возмутилась я.

— Ну мало ли. Может, у тебя выбора не было. Извини, что спросил.

— Забудь. Никто меня не бил. Тут другое.

— Расскажешь? — в голубых глазах любопытство.

— Только если напьюсь, — усмехнулась я, входя в комнату.

— Ну, с этим-то никаких проблем! У меня знаешь, сколько пойла еще осталось? Так что ты спи давай, отдыхай, а я, чур, ужином озадачусь попозже. Так что с меня ужин и выпивка, а с тебя интересные рассказы за жизнь!

Я, улыбнувшись, закрыла дверь перед любопытным носом Семена и забралась в постель. Несмотря на усталость и массу потраченных сегодня нервов я еще долго не могла уснуть. Переводила сонные глаза с одной маминой картины на другую и вспоминала то время, когда она писала каждую, её слова, иногда чудные и малопонятные о том, что же она пишет. Семен явно убирался в квартире, потому что до меня доносился иногда звон стекла и бряцанье банок. Под эти звуки и собственные воспоминания я и уснула.

18

Рамзин сидел, вальяжно развалившись за столом в библиотеке. Я бы, может, и купилась на обманчивую расслабленность его позы, если бы не откровенно взбешённый взгляд, которым он буквально резал меня на куски. Я стояла около его стола, как чертова обложавшаяся школьница перед директором.

— Не хочешь мне сказать, где ты? — зарокотал его голос, отдаваясь во всех чувствительных уголках моего тела как эхо.

— С чего бы мне этого хотеть? — нагло вздернула я подбородок.

— С того что если ты вернешься сама или скажешь, где тебя забрать прямо сейчас, то я, так и быть, не стану тебя наказывать, — уголок красивого рта вздернулся, будто он сдерживал желания откровенно оскалиться.

— Ну, допустим, пока ты меня не нашёл, мне никакое наказание вообще не светит, — довольно пожала плечами я.

— Найти тебя для меня просто дело времени, — тон Рамзина уже откровенно угрожающий.

— Ну что же, тогда постараюсь провести это время с максимальным удовольствием.

Мгновенно лицо Рамзина оказалось прямо передо мной, и глядеть на него сейчас было по-настоящему страшно.

— Только посмей позволить хоть кому-то коснуться тебя! — рявкнул он, уже привычно вцепляясь пальцами в волосы на моем затылке и притискивая за талию к себе.

И мое конченое тело тут же прильнуло к нему, послав в долгий путь все истеричные вопли мозга. Похоже, оно заключило с этим долбаным мужиком какой-то сепаратный договор за моей спиной. Боже, ну и чушь же лезет в голову!

— А люди в общественном транспорте считаются прикоснувшимися? — съехидничала я, хватаясь за ускользающую способность соображать связно.

— Яна! — словно последнее предупреждение.

Рот Рамзина властно прижался к моей шее и медленно прошелся по коже вдоль бьющегося пульса, слегка царапая зубами. Словно искал самое уязвимое место, собираясь пустить мне кровь. Но так близко к нему от одного только касания горячей влажности его зубов и языка я вся превращалась одно уязвимое и сплошь чувствительное существо. Мои руки, как металл к мощному магниту, притянулись к его волосам и запутались в них, прижимая его голову ближе. Мужчина застонал, и его губы стали стремительно покрывать короткими жесткими касаниями линию моего подбородка, скулы, уголки рта. Я потянулась сама за его ртом, желая снова ощутить один из этих его выносящих мозг поцелуев. Выгнулась, прижимаясь к его твердеющей плоти животом. Рамзин же, свирепо рыкнув, потянул меня за волосы, отстраняясь.

— Возвращайся, — повелительно прохрипел. — Погуляла и хватит. Ты нужна мне. Прямо сейчас.

Очевидно, именно этот приказной тон его и вернул часть моего размякшего мозга к рабочему состоянию. Ту самую часть, которую так бесили эти его хреновы повеления. Я быстро огляделась. Все вокруг выглядело, как я и запомнила, но в тоже время и как-то по-другому. Так, как будто острые углы и яркие краски были слегка растушеваны, придавая всему некий налет незавершенности. Так, как бывает только во сне, когда все вроде воспринимается общим образом, но нет конкретных деталей.

— Рамзин, сука, ты что, в мой сон залез?! — в возмущении заорала я, с силой пихая его в грудь.

Как ни странно, в отличии от реальности в своем сне я, похоже, обладала суперсилой, и в следующую секунду вижу Рамзина в нескольких метрах от себя. Его лицо — маска чистейшей ярости, глаза буквально полыхают, обещая мне адское пламя, а руки сжаты в кулаки.

— Где ты? — его голос низкий, измененный, от такого хочется описаться.

— Пошёл ты! Вали на хрен из моего сна! — воплю я на него.

Но Рамзин опять оказывается прямо передо мной и, схватив за плечи, толкает на свой стол, тут же наваливаясь, вжимая в твердую поверхность всем телом. Мощным движением бедер раздвигает мне ноги и вдавливает в меня свой каменный член, так что у меня искры из глаз начинают сыпаться, потому что от одного этого я оказываюсь балансирующей на краю оргазма.

— Ты принадлежишь мне! Я буду находить тебя везде! Буду приходить и во сне, и наяву и брать все, что захочу, и как захочу!

— Отвали! Отвали! — я колочу его почему только попадаю, крепко зажмуривая глаза и желая проснуться немедленно.

Но мерзавец не намерен отступать. Длинным, тягучим движением он толкается между моих беспомощно раскрытых перед ним ног, и я кричу и трясусь уже не от одной только злости.

— Отвали-и-и! — я уже умоляю, только совсем уже о другом.

Рот Рамзина смыкается на соске прямо через ткань, а бедра продолжают истязать меня давлением и раскаленным скольжением прямо по моему пульсирующему клитору.

Я извиваюсь, толкаюсь навстречу, уже откровенно и бесстыдно гонясь за наслаждением.

— Тебе никуда от меня не деться! — самодовольно ухмыляется мне в лицо Рамзин и впивается в мой рот, вжимая мой затылок в твердую поверхность стола.

Оргазм врезается в меня, ослепляя и оглушая, опора подо мной исчезает, и я проваливаюсь в бездну… и тут же вскакиваю, тяжело дыша и дико озираясь. Пытаясь понять, где я нахожусь. Тело потное, и в нем трясется каждая даже мельчайшая мышца. Горло пересохло, а в глазах как песка насыпано. Только спустя минуту мне удается убедить свой мозг, что я по-прежнему нахожусь в квартире бабы Нины, и никакого Рамзина и близко нет, и все это не больше чем гребаный сон. Моё же тело это упорно отказывалось признавать. Кожа горела там, где ее во сне касался и грубо целовал Рамзин. Внутри распространялось странное ощущение, будто оно наполнено невесомой мягкой ватой, ясно говоря, что только что я кончила прямо от того, что в моем видении делал со мной этот проклятый инопланетянин. Интересно, это и правда он смог до меня добраться таким образом, или это уже дебильные шуточки моего подсознания? В любом случае лечь опять спать, чтобы проверить это, я больше не была готова. Ну что же, пойду ближе знакомиться с временным соседом.

19

С кухни по квартире разносился умопомрачительный запах жаренной картошки, а из комнаты были слышны взрывы и стрельба. Явно Сема вел какую-то эпичную битву на он-лайн просторах.

Я вошла на кухню и помешала шкворчащую картошку с колбасой, и мой желудок зашелся в радостном урчании.

— Эй, не переживай, у меня все под контролем! — услышала я позади голос Семена.

На его лице уже совершенно не наблюдалось следов вчерашней попойки, крашеные волосы походили на стоп-кадр взрыва, как, видимо, и было задумано, а одет он был в черную футболку с какой-то наводящей дрожь образиной и черные джинсы, поддерживаемые массивным ремнем.

— Да я и не переживаю. Просто пытаюсь поучаствовать, — отозвалась я, продолжая его рассматривать.

— Что, тебе больше прилизанные парни в костюмчиках нравятся? — усмехнулся Сема, поймав меня за изучением его внешнего вида.

— Вот уж поверь, я ценю в мужчине совсем не прикид.

— А что? Размер? — он ехидно подвигал бровями.

Я закатила глаза. Вот же возраст круглосуточной озабоченности и перманентного стояка! Чувствую себя умудренной опытом теткой.

— Ага. Причем мозга!

— А я-то думал, что мозги — это последнее, что нужно в постели, — продолжал в том же духе Семен.

— Хамишь? — фыркнула я, доставая тарелки.

— Провожу опрос в познавательных целях, — в руках Семена появились вино и коньяк, и он приподнял бровь, спрашивая о моих предпочтениях.

— Если ты совсем тупой, то с нормальной девушкой у тебя до постели никогда и не дойдет, — я кивнула на вино, разумно рассуждая, что совсем уж напиваться, находясь в квартире наедине с малознакомым парнем, не готова. Хотя хотелось. Очень.

— Так, по-твоему, получается, если я хочу найти себе девушку такую, как ты, то мне надо стать занудным заучкой, чтобы сражать ее наповал силой интеллекта? — Семен достал штопор и бокалы.

— По-моему получается, что такая, как я, тебе вообще на фиг не упиралась, — сковорода была водружена на середину стола, и я чуть слюной не захлебнулась.

Когда я последний раз ела обыкновенную домашнюю жареную картошку? Даже так и не вспомню. Везде и всюду все так стали заморочены на здоровой пище, что такой примитивный праздник желудка стал дурным тоном.

— Ты опять о разнице в возрасте? — скривился Семен. — Кто в наше время смотрит на то, что парень младше?

— Ты прав, на это сейчас всем плевать. Но я не об этом.

Семен разлил вино.

— А о чем? — он поднял бокал: — За знакомство!

Мы выпили, и я даже зажмурилась, жуя. Хотелось просто молча сидеть и наслаждаться. Этим дешевым вином, этой картошкой, отсутствием необходимости надевать какую-то маску. Но потом увидела, что Семен не сводит с меня глаз в ожидании ответа. Вот же упрямый юноша.

— Вот скажи, когда ты смотришь на меня, что видишь?

Семен покраснел и уткнулся в свою тарелку.

— Вижу, что ты красивая. Очень. Что же еще, — пробурчал он.

— И что же ты бы хотел с такой, как я? — настаивала я.

Семен поперхнулся и стал совсем пунцовый. Он допил залпом своё вино.

— Что ты имеешь виду, что бы я хотел? Это что, не очевидно? — наконец выдавил он.

— Не-а. Не для меня. Поэтому и спрашиваю. Когда ты смотришь на такую, как я, чего ты хочешь? Разового секса или серьезных отношений?

Парень с трудом сглотнул.

— Знаешь, на самом деле я бы не отказался от любого варианта, который мне бы перепал. Но если бы был выбор, то да, отношения были бы лучше. Поиметь красивую девушку — это, конечно, удовольствие. Но встречаться каждый день, обнимать, знать что она твоя, ждет тебя, любит… это вообще другое. Это было бы супер.

Семен снова наполнил бокалы. У меня в голове уже слегка зашумело. Судя по тому, как заблестели его глаза, ему тоже на старые дрожжи моментально врезало.

— А то, что красивые девушки прекрасно осведомлены о своей внешности и часто стервозны, тебя не смущает? — помахала я вилкой.

— Ну знаешь… Если девушка выглядит как ты, то ей можно многое простить, — усмехнулся Семен.

— Ну и дурак же ты! Нельзя выбирать красивое тело и смазливое лицо вместо души. Всегда прогадаешь и окажешься тем, в чье сердце нагадят.

Наверное, я выглядела чересчур раздраженной, и у парня поджались губы, как у капризного мальчишки.

— Ой, ты прямо как бабуля моя! — заныл Семен так, словно у него зубы разболелись. — Еще начни мне лекции читать о том, что нельзя беспорядочным сексом заниматься, и надо себя для своей единственной хранить.

— Ну, по поводу последнего ничего сказать не могу. Но то, что если ты из тех парней, кто выбирает отношения, а не множество разовых перепихонов, то девушку тебе нужно выбирать не по принципу — «если все ее хотят и я хочу», а нормальную, я точно знаю. С которой будет тепло, уютно.

— А ты себе мужчину тоже по такому принципу выбираешь?

— Нет. Но мой пример не то, чему стоит подражать.

— И почему это?

— Потому что я только беру, олух! Беру и ничего не желаю давать в ответ. Я абсолютная, рафинированная эгоистка!

Семен насупился, и мы какое-то время ели и пили в тишине. Мне даже стало неудобно.

— Баба Нина же вроде всегда говорила, что не хочет переезжать, — решила я найти хоть какую-то тему для разговора.

— Так инсульт же у нее был. Сама больше не справляется, — пробухтел Семен, а у меня кусок застрял в горле.

Стало бесконечно стыдно. Баба Нина оставалась, пожалуй, последним человеком в мире, кто относился ко мне с бесконечной добротой, несмотря на мои закидоны. И что самое важное, я спокойно могла от нее эту доброту принимать, потому что верила, что это искренне. И вот оказалось, что с ней случилась беда, и что же я? Ведь у меня был ее телефон, но разве я звонила? Вечно занята только собой. Что же, я ни словом не соврала Семёну. Я именно такая.

Живая натура Сёмы, как и выпитое, видимо, недолго могли вынести молчание.

— Ты не против, если я закурю? — спросил он.

— Нет. Если и меня угостишь, — и тут я поняла, что с момента, как покинула рамзинский дом, первый раз вспомнила о сигаретах, да и то только потому, что парень напомнил.

Семен открыл окно, и мы задымили.

— Слушай, ну если ты говоришь, что ты такая прямо эгоистка, то почему это от мужика ты ушла, а не он от тебя. Он что, типа, недостаточно богат? Или в постели не того?

Я едва сдержала резкий выдох, вспомнив, насколько Рамзин был «того».

— Нет, дело не в том.

— А в чем?

— Слушай, Сёма, тебе никто не говорил, что любопытство приводит к травмам?

— Не-а. Только что оно является источником новых знаний.

— Умник.

— Ну скажи-и-и! — заныл он.

— Вот приколебался! Просто он такой же, как я, понятно? Только он сильнее меня. Он тоже желает только брать все, что захочется, но при этом у него есть власть заставить меня отдавать. Понятно?

— Ничего мне не понятно. Не можешь, что ли, нормально сказать?

Я зарычала и закатила глаза. Нет, ну вот что ты ему объяснишь, когда у него и обычных то отношений не было, а тут такая хрень, как у нас с Рамзиным.

— Семен, отвали! Лучше подскажи, мне где можно работу найти, хотя бы временную, но так, чтобы официально не устраиваться.

— На трассе! — выдал этот мелкий гаденыш.

— Дебил ты, Сема. С моим характером туда нельзя. Там или я кого-то убью или меня.

— Да я же пошутил! — извиняясь, сказал парень.

— А я абсолютно серьезно.

— Вообще то я могу поговорить о тебе с Риммой. Она хозяйка бара, где я по вечерам подрабатываю, и еще три дня в неделю мы там с парнями живой музыкой народ балуем. Римма нормальная тетка, с понятиями, может, и возьмет тебя.

В этот вечер мы засиделись с Сёмой почти до рассвета, обсуждая схожесть взглядов на одни аспекты жизни и их полное расхождение в других. Количество пустых бутылок росло прямо пропорционально серьезности обсуждаемых тем. А когда я доползла до постели и уснула, то никакой Рамзин ко мне не явился.

Спустя два дня я стояла в главном зале пивного бара перед одетой в кожу худощавой женщиной средних лет. На голове у нее была бандана с черепами, а на руках, не скрытых рукавами футболки, красовались всевозможные тату, а так же множество фенек и браслетов. Женщина была маленького роста, почти на голову ниже меня, но в ее манере держаться и позе отчетливо ощущалась уверенность в себе и твердый характер. Она внимательно рассматривала меня, окидывая придирчивым взглядом.

— Семка сказал, ты его сестра двоюродная? — спросила она чуть хрипловатым голосом.

Я молча кивнула.

— Еще сказал, что ты от мужика своего прячешься, — ох и Сема, трепло. Но я опять кивнула.

— Долго думаешь задержаться? — продолжала она разбирать меня взглядом.

— Понятия не имею.

— Ладно, — кивнула она. — Тебе повезло, что я решила взять еще одну официантку. Только придется носить униформу.

Римма кивнула на девушку в другом углу бара, что протирала столы перед открытием. Та почему-то зыркала на меня недобрым взглядом. Одета она была в очень короткие кожаные шорты и весьма мало скрывающий топ.

— Ты не переживай, — вернула к себе моё внимание Римма. — У меня правила жесткие. Официанток лапать против воли я не позволяю. Если кто руки будет тянуть — бей по морде чем придется, а охрана сразу поддержит.

Я удивленно подняла бровь. Что это за бар такой, где позволено бить морды клиентам? Обвела все вокруг взглядом. Крепкие столы из массивной натуральной древесины, такие же добротные лавки и стулья. На стенах какие-то железяки и реклама разного пива.

— У нас контингент собирается особенный, так что никто не обижается.

— Как скажете, — пожала плечами я.

— Давай на ты. И предупреждаю сразу — если начнешь с кем-нибудь из этих мудаков трахаться в туалете или минет делать за углами — уволю на хрен. У меня не бордель, а пив бар.

— Я что, похожа на ту, кто может кому-то отсосать по быстрому в сортире? — фыркнув, подняла бровь я.

— Нет. Ты скорее похожа на стерву, которая заставит мужиков между собой сцепиться за право ублажить тебя хотя бы ртом. Но мне в любом случае не нужны дополнительные напряги. Тут их и так хватает. Мы поняли друг друга?

— Более чем.

— Тогда можешь прямо сегодня и приступать. Если что не понятно, спрашивай у Ленки и у меня, не стесняйся.

Я пошла переодеваться в подсобку и, выйдя в зал, огляделась. Вот ведь ирония судьбы. Отец еще несколько дней назад орал с пеной у рта, что лишит меня всех денег, и пойду я работать уборщицей или официанткой. И в тот момент мне казалось, что это пипец. Худшее, до чего я могла бы опуститься. Но вот она я — стою себе в баре и не испытываю особого дискомфорта от того, что собираюсь как раз официанткой и работать. Нигде в организме не ощущается уколов оскорбленного самолюбия, не слышно визгов ущемленной гордости. В любом случае лучше так, чем мною будет помыкать Рамзин.

20

Только когда бар открылся и стал наполняться посетителями, я поняла, что имела в виду Римма, говоря о правилах поведения и особом контингенте.

Подавляющее большинство гостей бара было брутальными, затянутыми в кожу байкерами. Многие уже были далеко не мальчишки, слегонца пузатые и реально бородатые, густо украшенные устрашающими тату, но все достаточно вежливые как ни странно. Пока трезвые. В процессе вечера, когда они уже изрядно заливались, начинались не совсем пристойные шутки, и даже были желающие пощупать мою задницу. Но в силу того, что они уже были поддатые, а я трезвая, скорость реакции и внимание позволяли мне ускользнуть от столь тесного знакомства их лап с моими частями тела. Так было до того момента, пока в бар не ввалилась компания байкеров явно более молодого разлива. Я как раз отнесла заказ и шла по проходу между столиками к стойке. В этот момент мою бедную ягодицу будто отсушило от немилосердного удара.

— Классная задница, новенькая! — рявкнул кто-то над ухом под грубое ржание.

Даже не раздумывая я с разворота вмазала деревянным подносом по наглой роже стоявшего сзади. Мужчина издал сдавленное хрюканье и согнулся пополам, прижимая руки к носу.

— Остап, сука похотливая! — раздался самый настоящий рев взбешённой тигрицы, перекрывающий даже орущий из колонок тяжелый рок. — Я тебе, сученыш, сколько раз говорила, чтобы ты моих девочек не трогал?

Я чуть поднос не уронила от этой звуковой атаки. Никогда бы не заподозрила, что в столь мелком и довольно хрупком теле Риммы скрыты такие резервы.

Тот самый Остап, что шлепнул меня, моментально выпрямился и, вытерев кровь рукавом, состроил несчастное лицо.

— Извини, Римм! Это я машинально! Клянусь, больше не повторится! — заискивающе прижал он руку предположительно к сердцу, но я бы сказала, что, скорее уж, к желудку.

— Смотри у меня! Еще раз — и больше не войдешь сюда! — авторитетно заявила Римма.

Байкер посмотрел на меня, потом на поднос в моих руках.

— Хорошо, что не сломался, а то бы Римка совсем взбесилась, — негромко сказал он и широко мне улыбнулся. — А удар у тебя ничего так. Взбодрил меня.

— Обращайся, — фыркнула я и развернулась уйти, но парень ухватил меня за локоть.

— Эй, это и правда чисто машинально вышло. Так что ты это… типа, извини меня.

— Типа извиняю, — ответила я, невольно рассматривая его. — Это все?

— Ну да, все, — пожал он плечами и хитро подмигнул. — Могу только в качестве дополнительного извинения предложить приложить лед к твоей роскошной заднице. Можем даже сделать это у меня дома.

— Ты лучше к члену с яйцами лед приложи, авось хоть часть крови к мозгам вернется! — ответила я, и его дружки дружно заржали.

Парень был высокий, темноволосый, я бы сказала не урод, но точно пока не определялось из-за крови, размазанной по лицу, да и не люблю я растительность на лице. А тут имела место быть самая настоящая борода, как, впрочем, и длинные, где-то до лопаток волосы. Так что никакие его ужимки на меня в принципе подействовать не могли.

В течении вечера Остап старательно перехватывал мой взгляд, глупо подмигивал и делал непристойные жесты. Но руки держал при себе, даже когда я приносила им пиво и закуску.

— Видать, ты этого осла-производителя хорошо так приложила, — смеялась Римма. — У него вон как шею перекособочило. Весь вечер в твою сторону косит.

Сказать, что я устала в первый день, это ни черта не сказать. К концу дня у меня уже до трясучки болели руки от подносов, ноги от бесконечного количества кругов по залу, и трещала голова от орущего рока и непрекращающегося гула голосов. Но при этом я чувствовало себя удивительно довольной. Никакого особого дискомфорта, что раньше это я всегда была в качестве посетителя, а не наоборот, у меня не возникало. Домой мы с Семкой добирались на его скутере. Тоже, кстати, новое для меня впечатление. Работать предстояло три через три дня. Семен работал в баре подсобником, а несколько дней в неделю по вечерам он с еще четырьмя парнями играли в группе. Причем как собственные сочинения, так и старые рок-баллады.

Когда я через пару дней заикнулась о том, чтобы подыскивать себе жильё, Сема сначала наорал на меня, а потом дулся еще целые сутки. Но если честно, мне и самой не хотелось уходить отсюда. Мы с ним как-то моментально ужились, буквально сразу привыкнув проводить свободные вечера или за просмотром новых и не очень фильмов с активными комментариями, или за долгими разговорами за жизнь под пиво или вино. А еще мне нравилось просто сидеть и молча слушать, как Семен перебирает струны своей гитары, подыскивая нужные слова для новой песни. Это неожиданно напомнило мне наши вечера с мамой, пока все еще было хорошо. Отец почти все время был в отъезде, и я, вернувшись из школы, проскальзывала в мамину мастерскую и сидела, наблюдая за ней, гадая, что же в очередной раз рождается на этом холсте. А когда наступал вечер и свет уходил, мы сидели и болтали, как лучшие подруги. Мечтали, что когда я вырасту, то стану морским биологом и буду выходить в море на исследовательском судне. А родители купят домик у моря. Отец будет заниматься каким-нибудь бизнесом, а мама будет писать свои картины на берегу в хорошую погоду. Ничему из этого не суждено было сбыться, и раньше мне воспоминания об этом времени всегда причиняли сильную боль, и я бежала от них как могла. Но рядом Семкой с его одновременно хитроватым и в тоже время наивным взглядом на все в этой жизни моя вечная боль трансформировалась в просто грусть, которая словно обретала голос в его пальцах, ласкающих струны.

В быту нам тоже удалось поладить, хотя оба явно не были фанатами стерильной чистоты. Готовили мы по очереди, убирали вместе, хотя часто и подолгу шутливо препирались из-за того, что кому положено делать, исходя из теории полов. Побеждала обычно я в силу женской хитрости врожденной и приобретенной. Семен это прекрасно понимал, но смирялся с поражением, правда, грозя, что в следующий раз ни за что не попадется.

А еще очень много разговоров у нас сводились к вопросам секса, а точнее Семкиной вечной озабоченности и способах, как от нее избавиться. Это напоминало, наверное, то, как если бы у меня вдруг откуда ни возьмись появился младший брат, причем сразу со всем букетом подростковых проблем и комплексов, не говоря уже о бушующих гормонах. Причем братец-то, кроме всего прочего, оказался еще и жутко разборчивым. Подавай ему сразу девушку не абы какую, а красоты неземной. При этом я уже во вторую свою смену срисовала, что вторая официантка Лена запала на Сему. Причем всерьез. Я пробовала говорить с ней на эту тему, но девушка почему-то невзлюбила меня и только презрительно фыркала в ответ, отказываясь хоть как-то общаться. С Семеном мои способности свахи также потерпели полное фиаско. Он заявил, что Лена не в его вкусе. Тоже мне, ценитель!

Рамзин после того реалистичного сна не являлся ко мне. Ну, можно сказать, почти. Просто очень часто я просыпалась от того, что отчетливо ощущала на себе взгляд. Тяжелый, голодный, неотступный. От него все моё тело напрягалось и буквально звенело от жесткой сексуальной потребности. Словно я заразилась этой Рамзинской ненасытностью, как вирусом, и выздороветь никак не получалось. Не выходило и снимать напряжение самостоятельно. Оргазмы были, но они ничем не помогали, оставаясь какими-то бесцветными и безвкусными, не давая ни на секунду забыть моему телу и разуму, что это только заменитель того, в чем на самом деле я нуждаюсь. Никакие попытки парней из бара привлечь мое внимание тоже не срабатывали. Несмотря на то, что некоторые были весьма настойчивы и даже не глупые и весьма остроумные они будто оставались прозрачными для меня. Я смотрела, но не видела. А бросаться в очередное приключение очертя голову, просто в надежде, что присутствие нового мужчины в постели физически выдавит Рамзина из моих мыслей, я не видела смысла. Потому что ну не было ни у кого и близко такой энергетики, как у этого чертова пришельца. Поэтому я, просыпаясь после таких снов, шла на кухню и сидела до утра, отравляя тело дымом и глядя на холодные звезды, под которыми где-то ходил тот самый Рамзин, лишающий меня возможности нормально выспаться.

В работу я втянулась удивительно быстро. Мышцы рук и спины привыкли к тасканию подносов и долгому хождению. Как без конфликтов ставить на место подвыпивших байкеров тоже усвоила очень быстро. Самое удивительное, что мне и правда нравилось и само место, и атмосфера и люди. Это разительно отличалось от тех мест гламурных тусовок, посетителем которых я сама была еще совсем недавно, где даже в воздухе всегда ощущалось нечто приторно-гнилостное, фальшивое. По большому счету это была заслуга хозяйки — Риммы. Как я узнала, она была женой одного из байкеров. Он разбился насмерть около десяти лет назад. Римма после этого больше не вышла замуж, насколько было известно общественности даже интрижки ни с кем не завела. В память о муже она и открыла этот бар для байкеров, и они в этом ее поддержали и очень помогли. Даже когда на нее пытались наехать какие-то бандюки, парни собрались и устроили им такой теплый прием, что больше ни у кого и мысли не возникло соваться к Римме. Римма была именно такой, как ее и охарактеризовал Сема.

Умной, немного жестковатой, но честной и готовой встать на защиту своих сотрудников, не взирая на лица обидчиков. Но и за косяки спрашивала так, что аж в пот бросало, и повторять ошибок не хотелось.

На второй неделе я поймала себя на мысли, что если отодвинуть в дальний угол мою необъяснимую неспособность изгнать из головы Рамзина, наверное, никогда в жизни я не была так спокойна. Не была столько времени просто собой. Как будто отступила эта вечно грызущая меня потребность в саморазрушении. Мне не хотелось грубить, я не нуждалась в том, чтобы все время ощетиниваться и демонстрировать всем «пошли все на хер» лицо. Эти дни были какой-то необъяснимой зоной покоя для меня. Даже Семен заметил это. Хотя я знала, что так долго длиться не может, и все рано или поздно нужно что-то решать. Нельзя жить вечно в таком подвешенном состоянии. Да, я не ходила, испуганно озираясь, ожидая в любую минуту увидеть Рамзина. Если честно, к концу второй недели я уже была почти уверена, что он меня не ищет. Ну на фига такой затяжной гемор такому, как он? Наверняка уже нашел новую идиотку и трахает ее до беспамятства, и мозг выносит своими перепадами настроения. С-с-сука! Короче, жить вот так, на птичьих правах, я вечно не собиралась. Но все же каждый день откладывала свою, так сказать, легализацию. В конце концов при всей моей обиде нужно же хотя бы позвонить и узнать, как отец.

— Ты как-то изменилась, — сказал мне Семен однажды вечером, когда мы в четвертый раз пересматривали «Аватар», где весьма символично инопланетяне надирали задницы землянам.

— Так говоришь, как будто хорошо меня знаешь, — фыркнула я.

— Ну, хорошо, не хорошо, но приехала ты другая.

Я вздохнула, в очередной раз поражаясь этой обезоруживающей способности Семки говорить со мной о неудобных или очень личных вещах и при этом умудряться не разозлить меня.

— Другая, это как?

— Ну, не знаю. Глаза совсем другие были. Злые, настороженные. Словно ты все время ищешь повод всех послать, или ударить, — продолжил он, косясь на меня и потягивая пиво.

— А сейчас что, смотрю умильненько, как кот из Шрека?

Я взяла со столика свою бутылку, пряча за ней улыбку.

— Не. Ты умильненько, наверное, никогда не сможешь. Просто как-то… спокойно. Будто не ждешь от каждого в любой момент какой-то херни.

Я прислушалась к себе.

— Может и так, — только и пожала я плечами.

— Ты мне так нормально и не хочешь объяснить, что у тебя с этим мужиком вышло, что ты от него прячешься?

— Обязательно настроение портить?

— Нет, не обязательно. Но я все еще думаю об этом.

— Ты-то чего? И я тебе уже пыталась объяснить. Это безнадежно.

— Нет, не безнадежно. Просто это ты хреновый объяснятель. Не быть тебе училкой, — хихикнул Сема.

— Да уж. Вот несчастье, — я старательно делала вид, что увлечена сюжетом.

— Ну, Ян, не будь такой стервозной, — Семен схватил пульт и остановил фильм прямо в момент эпичного полета Джейка Сули с гигантского дерева.

— А ты не будь таким наглым и любопытным, — вздохнув, попросила я.

— Но я ведь такой и есть. Вот расскажи один раз нормально, и я отстану от тебя. Навсегда, — сделал честные глаза Сема.

— Мля, вот въедливый. Ну как я тебе объясню? — закатила я глаза. — Вот смотри, ты ведь на скутере ездишь?

— Ну да.

— И всегда ты за рулем?

— Так еще бы.

— Ты знаешь, куда поедешь, знаешь, какой ты водила, выбираешь скорость. А вот теперь представь, что за рулем человек, о котором ты ни черта не знаешь. Он привлекает тебя, даже можно сказать завораживает, заставляет тебя чувствовать необычайно остро. Но ты не можешь угадать, когда и насколько сильно он заложит поворот, не догадываешься, с какой скоростью будет гнать, не представляешь, где вы окажетесь в итоге. И сойти в пути нельзя, твоих слов он не слушает, и ты понятия не имеешь, вдруг он вообще собирается вмазать вас в стену, — ага, а еще он гребаный инопланетянин или кто там еще, но это уже мелочи. — Так тебе понятней?

— Так понятней. Наверное, это та еще поездочка должна быть, — пробормотал Семен.

— Вот тут ты прав.

В конце третьей недели я получила самую первую в своей жизни зарплату. Конечно, суммы, оказавшейся у меня в руках, мне раньше и на полдня бы не хватило, но душу необычайно грело именно то, что это первые деньги, которые я заработала самостоятельно. Не взяла у отца или сняла с карты, а именно заработала. Глупо, да? Но, блин, приятно и ново для меня. Мы решили по этому поводу устроить с Семкой праздничный ужин. Скупились в местном супермаркете и приперли полные пакеты домой. Дружно взялись готовить, но тут выяснилось, что никто не вспомнил, что у нас еще вчера закончилось масло. Семен решил мухой смотаться в ближайший магазинчик, а я осталась следить за тем, что уже кипело на плите.

Минут через десять громко хлопнула входная дверь, и я поставив на плиту сковороду, уставилась в сторону коридора, ожидая появления Семена с бутылкой масла. Но он как назло застрял.

— Се-е-ем, ну ты чего там, заблудился? — крикнула я, когда от сковороды запахло. — У меня уже почти готово все, и вино остыло, наверное.

И тут же подавилась словами, потому что в дверях появился Рамзин собственной персоной.

— Такая умильная семейная картинка. Госпожа Крамер ждёт своего юного любовничка, как заправская хозяюшка с ужином и винцом, — процедил он, презрительно кривя свой красивый рот.

Легкие окаменели на полувдохе, как и все мое тело. Темно карие глаза словно приварили мои ноги к месту, обездвижив меня. Но длилось это всего секунду. И потом паника и шок обернулись злостью, и я схватила с плиты раскаленную сковороду.

— Нашел таки, сволочь, — прошипела я, со всей очевидностью демонстрируя, что так просто в руки не дамся.

— А ну поставь на место! — рявкнул Рамзин.

— Или что?

— Или твоему милому мальчику будет очень больно.

В этот момент за спиной Рамзина появился шкафообразный Саша, держащий за горло вырывающегося и хрипящего Семена.

В здоровых лапищах Александра Семен казался тщедушным цыпленком, которому вот-вот сломают шею. А судя по ярости, бушующей в глазах Рамзина, это может случиться в любую секунду.

— Семка… — прошептала я и поставила сковороду.

21

— Надо же, какой послушной ты вдруг стала, — глаза Рамзина сузились так, словно то, что я уступила, только еще больше взбесило его. — Неужто маленький ублюдок так хорош, что ради него ты все что угодно сделаешь?

— Скажи своему громиле пусть Семена отпустит, — попросила я как можно ровнее, не выдавая страха за Семку. — Он просто мой сосед и в наших с тобой разборках не при чем.

— Не знал, что у владельца с его вещью могут быть какие-то разборки, — нарочито холодно ухмыльнулся Рамзин, но я отчетливо видела адское пламя за этой ледяной ширмой.

Его взгляд не оставлял сомнений, что он пытается задеть меня целенаправленно, провоцируя на эмоции. Как будто одного его появления не было достаточно для того, чтобы моё тело одномоментно перешло из состояния почти покоя в режим ожесточенной похоти и дикой ярости одновременно. Неповторимый, только ему присущий запах этого мужчины коснулся моих ноздрей, сразу же изгоняя любые другие ароматы, заползая внутрь меня, стремительно отравляя потребностью, как ядовитый газ. И тот страх и злость, о которых кричал мой разум, не были никакой для этого помехой. Скорее уж наоборот. Разгоняя с каждой секундой мое сердце все быстрее, они ускорял процесс этой чувственной интоксикации, переплетаясь с ней и становясь от этого не совсем реальным.

— Я не твоя вещь, придурок, и никогда ею не буду, — сглотнув, выдавила из себя я, внутренне отвешивая себе весомую пощечину.

— А я, наивный, думал, что ты не заставишь меня опускаться до примитивного грубого шантажа, — Рамзин почти горестно поднял брови, изображая наигранное страдание, но через секунду его губы растянулись в кровожадном оскале. — Но раз до этого дошло, не буду врать, что мне это не доставит удовольствие. Александр, сломайте мелкому ублюдку обе руки, чтобы в следующий раз он думал, прежде чем тянуть их к чужому имуществу.

Рамзин произнес это таким отстраненно-холодным тоном, что у меня волосы на голове зашевелились.

— Не-е-ет! — завопила я. — Не трогай его. Это несправедливо! Он никогда не прикасался ко мне!

— Ой ли? — склонил голову на бок Рамзин и достал из кармана телефон.

Проведя несколько раз по экрану, он положил его на стол передо мной. Я не захотела прикасаться к нему, а просто опустила глаза и едва не застонала. Это была дурацкая селфи, которую Семка сделал где-то неделю назад в баре, когда там праздновали день рождения одного их завсегдатаев. Семен тогда слегка перебрал и обнимался и фотографировался со всеми, в том числе и со мной. На фото он тесно прижимался ко мне, целуя куда попал в шею. Вот только откуда это фото у Рамзина?

— Это просто глупое селфи. Мы дурачились, — пробормотала я, поднимая глаза, уже зная, что для Рамзина это никакой не довод.

— Он… Прикасается… К тебе, — мужчина произнес каждое слово словно отчеканивая.

— Ты что, из каменного века, Рамзин? Это просто дружеское объятье. Ничего такого.

— В самом деле? — он схватил телефон и, проведя по экрану, прочел: — «Моя девушка — Яна. Мужики, правда, я счастливчик?». Восхищенные комментарии друзей придурков читать?

Я посмотрела на бледного Семена, едва дышащего в захвате Саши, и он прошептал одними губами: «Прости», став еще белее. Покачала головой, понимая, как Рамзин нашел нас, и что теперь мы в реальной заднице.

— Он просто глупый размечтавшийся мальчишка. Разве ты в его возрасте не делал глупостей?

— Глупости — да. Если бы он просто дрочил на твой светлый образ втихаря, я бы его вполне понял. Но назвать чужую женщину своей… Нет, настолько тупым я не был никогда.

Я решила, что не буду усугублять сейчас спором на тему о том, что не считаю себя его женщиной, равно как и вещью. Лучше поменять русло разговора, переключив с Семена на себя.

— Но ты же не думаешь, что я повелась бы на него? — я старалась казаться как можно безразличней и отвернулась от Семёна, потому что смесь вины и обиды на его лице резала меня наживую.

— Конечно, я не думаю, что ты стала бы спать с ним, тем более после меня, — самодовольно заявил Рамзин, но угрозы в его голосе не убавилось. — Но этот наглый прыщ посмел практически на весь мир объявить моё своим. А это я спускать не намерен.

— Пожалуйста… Игорь, — бровь Рамзина выжидающе поднялась. — Не нужно портить жизнь мальчишке. Он совершил глупость, и он не знал ничего о тебе и твоих на меня претензиях.

Семен возмущенно дернулся, но я хлестнула его предупреждающим взглядом, и он замер. Но само собой это не ускользнуло от внимания Рамзина.

— Не знал, — слегка протянул он, не отрывая своих глаз от меня и будто раздумывая, должен ли он принимать мои слова на веру. — А ты знала. Поэтому это будет больше наказанием для тебя.

— Что?

— А что? Ты же не думала, в самом деле, что я стану бить или морить тебя голодом в назидание? Я не собираюсь портить свою игрушку. И мне не нужно, чтобы ты зажималась, когда я буду тебя касаться. Ты нужна мне послушной, а не сломанной. Я ведь хочу трахать прежнюю Яну, а не дрожащую от страха куклу.

Но вот как можно одной фразой или даже просто звучанием голоса сделать так, чтобы я ощутила и вспомнила все, что он может со мной сделать. И при этом совершенно не важно, насколько оскорбительно это прозвучало. Так, словно его рот вдруг оказался повсюду на моем теле, и оно готово загнуться от иссушающей жажды почувствовать его и внутри. Как противно понимать, что ты никак не можешь управлять ни самими желаниями, ни их силой. Рамзин открывает рот, говорит, и весь контроль у него. Долбаный пришелец!

Рамзин повернулся к Семену.

— Моя Яночка не хочет, чтобы тебе делали больно, мальчик, — презрительно произнес он. — Но наказание за наглость ты должен понести в любом случае.

Семен дернулся в огромных ручищах Саши и неожиданно уставился на Рамзина зло и вызывающе.

— Хочешь наказать меня, валяй. Только Янку не трогай, — агрессивно выкрикнул он и тут же заскрипел зубами, потому что получил тычок под ребра от охранника.

— Как трогательно! Такая взаимная забота! Сейчас расплачусь, — продолжал глумиться Рамзин.

— Ты же на вид, вроде, нормальный мужик, — дерзко продолжил Семка. — Неужели такому, как ты, не в западло заставлять женщину быть с тобой против воли? Неужто без принуждения с тобой не спит никто?

— Замолчи, Семка… — успела выкрикнуть, я но тело парня уже выгнулось от боли, и он завопил отчаянно и громко.

При этом охранник не сделал ни единого движения, и только Рамзин смотрел на бьющегося от боли Семку пристально.

— Прекрати! — я метнулась через кухню и хотела толкнуть Рамзина в грудь, то тут же оказалась прижата к нему так, что даже нормально вдохнуть не могла. Его запах и интенсивный жар обрушились на меня, и все нутро заполыхало, эгоистично требуя забыть сию же секунду о существовании в этом мире чего бы то ни было и немедленно сдаться этому животному голоду, которым заразил меня Рамзин.

— Прекратить? — зарычал он мне в лицо.

— Да, пожалуйста. Прошу тебя.

Да, я уже умоляла, только к своему стыду не могла бы сейчас честно сказать, прошу я за Семку или озвучиваю собственную капитуляцию перед желанием.

— Ах, теперь ты просишь. А как насчет того, что я просил тебя вернуться? И даже обещал, что обойдется без наказания! — злость Рамзина наконец прорвалась в крике.

Но кроме нее от меня и не укрылось и вожделение, которое заставляло его тело едва заметно подрагивать от моей близости. И эта дрожь немедленно передавалась моему телу, словно нас кто-то тыкал одним на двоих электрошокером.

— Ты не просил, а приказывал! — ловя воздух, крикнула я в ответ.

— Это тупые отговорки, — наши губы были уже так близко, что мои огнем горели от желания одного из его подавляющих поцелуев.

— Не для меня, — я держалась на остатках упрямства, и мой голос упал до шепота.

— А мне плевать. У тебя была возможность избежать этого. Но ты приняла неверное решение, — такой же хриплый шепот в ответ.

— Я исправлюсь. Не нужно наказывать Семку. Если я виновата, то меня и наказывай!

— Э нет, дорогая. Ты не решаешь ничего. Ты делаешь, что я говорю, а не наоборот, — глаза Рамзина неотрывно смотрят на мои губы.

— Я согласна. Буду послушной, — решаюсь я.

— Докажи.

Я раздумываю лишь секунду, а потом преодолеваю остаток расстояния между нашими ртами и провожу своими губами по его. Разряд нереальной силы прошивает нас обоих, и я неимоверным усилием сдерживаюсь, чтобы не впиться в Рамзина до онемения. Но нет, я ведь должна быть покорной и позволить ему вести. Рамзин испытывает меня, не отстраняясь, но и не углубляя нашего контакта. Я держусь на остатках не сгоревшей в похоти воли и позволяю насладиться моментом. Ведь знаю, знаю каждой клеткой своего тела, что его желание ничуть не меньше моего, а может, и в разы больше. И Рамзин сдается и алчно захватывает мой рот, вталкивая себя вглубь, как обычно лишая меня всего, чтобы наполнить до краев собой. Имеет меня своим поцелуем и хочет, чтобы я знала это. Не просто смирилась и уступила, а отдалась целиком, впустила так глубоко, как только он захочет оказаться. Но длится это слишком мало, потому что он резко отстраняет меня и до хруста сжимает челюсти.

— Если будешь недостаточно понятливой, или память тебе изменит, дорогая, то расплачиваться за это будут те, кто тебе дорог, — его голос огрубел. — Например, твой отец или этот неожиданно образовавшийся мальчишка. Причем я сотру ему память о тебе, и он даже не будет знать, за что страдает, а ты будешь. Мы поняли друг друга?

— Зачем ты это делаешь? — прошептала я, уже сдаваясь. — Зачем? Ты ведь не такой на самом деле. Не такой!

Рамзин грубо оттолкнул меня к стене, и лицо его исказилось.

— Кончай тут изображать психолога или мою несуществующую совесть. Ты и понятия не имеешь, какой я! Хочешь знать, почему я это делаю? Да просто потому, что могу! Могу, понятно? Выведи ее отсюда! — рявкнул он Саше, и тот, отпустив Семена, взял за локоть меня и потащил к выходу.

— Яна! — попытался кинуться ко мне парень.

— На меня смотри, щенок! — голос Рамзина опять стал намного ниже и повелительней, чем обычно, и Семен повиновался. — А ты, Яночка, иди и чинно-мирно садись в машину. Будешь послушной, и я не сделаю больно твоему домашнему любимцу.

Я бросила прощальный взгляд на Семку, уже оплакивая те недолгие дни покоя и душевного тепла, что мне обломились рядом с ним, и послушно пошла к выходу.

22

Прошло уже почти полчаса, а Рамзин все еще не появился. Я нервно ерзала, мучаясь беспокойством за Семку и виня себя за то, что парень пострадает по моей милости. Нужно было не слушать его и валить куда-нибудь в съемный угол, а не подставлять его так по глупому такой зверюге, как Рамзин. Но нет же, я, как всегда, эгоистичная идиотка, думала только о себе! О том, как мне уютно, тепло и комфортно рядом с этим болтливым и озабоченно-наивным мальчишкой. И вот теперь Рамзин бог знает что там с ним делает, а я только и могу что смирно сидеть и пялиться в затылок амбалу Саше, потому что опасаюсь, что, начни я сейчас тут права качать, и это только все усугубит. Ненавижу тебя, Рамзин! Сто тысяч раз ненавижу!

Александр посматривал на меня недобро в зеркало заднего вида, явно следя за каждой гримасой и движением. Нервное ожидание и это пристальное наблюдение быстро исчерпали не слишком большие запасы моего терпения.

— Ну, что ты уставился на меня? — не выдержав, вызверилась я на охранника.

Он молча покачал головой, но глаз не отвел.

— Прекрати пялиться на меня, как будто я гений зла! — не могла уняться я. — Что я лично тебе плохого-то сделала?

Парень потер гладко выбритый подбородок и вздохнул.

— Ничего, госпожа Крамер. Но хозяин был очень… взбудоражен вашим… неожиданным уходом. А еще хуже стало, когда мы не смогли вас найти в первые же сутки. С ним было непросто все эти дни, — тихо ответил он.

Я уже открыла рот, чтобы едко высказаться по поводу, откуда этому громиле знать значение слова «взбудоражен», но потом закрыла его, потому как Александр по большому счету был в этой ситуации вообще не при чем, и не фиг на нем зло сгонять. Да и за три недели работы в баре я научилась тому, что внешний вид человека ни черта не говорит ни о его умственных способностях, ни о душевных качествах. Вонючий и пьянючий замухрыжка может оказаться полным таких мыслей и откровений, что волосы дыбом встают, а лощеный тип красоты неземной абсолютно беспонтовым и пустым.

— Если человека запирают, как собаку, то его уход сложно назвать неожиданным явлением, — только и буркнула я. — Или прежние подружки вашего хозяина были в восторге от такого обращения?

Охранник опустил глаза, прерывая нашу игру в гляделки, и беспокойно поерзал.

— Ничего не могу сказать вам по этому вопросу, — ответил он и спустя минуту добавил: — На моей памяти по крайней мере ничего подобного не происходило.

Это как нужно понимать? Что раньше Рамзин никого не хватал и не запирал, и это только на мне в нем пробудились маниакальные наклонности, или просто Саша не так давно тут работает?

— Слушай, Александр, а ты в курсе вообще, что работаешь на инопланетного захватчика? Не боишься, что навечно опарафинишся в глазах всех честных землян? — откинувшись на сидение, решила я воспользоваться неожиданной разговорчивостью охранника.

Тут я увидела в зеркале, как на лице парня появилась едва заметная, но очень симпатичная улыбка.

— Нет, госпожа Крамер, не боюсь. Я ведь точно знаю, на кого работаю, — почти весело ответил он.

— Ну, раз ты такой осведомленный, меня просветить не хочешь?

— Нет, простите. Хозяин сделает это сам, когда и если сочтет нужным, — взгляд парня стал немного виноватым, но вид был решительный.

Ну и ладно, попытаться-то можно было?

В этот момент сам главный герой нашего обсуждения появился из подъезда в сопровождении второго охранника. Вид у него как всегда был непроницаемый, но на лбу образовалась складка, выдавая то ли озабоченность, то ли его вечное недовольство. Когда Рамзин сел в машину, я посмотрела на него, не решаясь спросить о Семене. Бабульки на лавочках проводили любопытными взглядами дорогущую иномарку, разворачивающуюся во дворе старых трехэтажек. Она смотрелась тут, как инопланетный корабль на колхозном подворье. Я с тоской взглянула последний раз на окна нашей старой квартиры и уткнулась взглядом в затылок сидящего за рулем Александра.

— Я так понимаю, что лишил тебя ужина, и моя обязанность накормить тебя, — произнес Рамзин так, словно пытался поддержать милую светскую беседу.

Я хотела проигнорировать его, но знала, что он все равно не даст мне такой возможности.

— Ну да, ты ведь сказал, что в твои планы не входит морить свою секс игрушку голодом, — безразлично отозвалась я.

— Ты, я смотрю, склонна к преувеличениям. Игрушку я бы просто использовал, не озадачиваясь тем, получает ли она от этого удовольствие, — уголок безупречного рта опустился в раздражении. — А насколько я припоминаю каждый раз ты была более чем удовлетворена.

Тут не поспоришь, поэтому я просто промолчала.

— Ты сильно голодна или сможешь подождать, пока мы не доберемся до какого-нибудь достойного места. Сомневаюсь, что в этом городишке есть что-то круче чебуречных, — ровным тоном продолжил мой захватчик.

Я ответила пожатием плеч. Но это не устроило Рамзина.

— Я спросил, насколько ты голодна, — нажал он, добавив в голос раздражения.

— Обморок от истощения мне не грозит, — я упорно смотрела в окно. — А в некоторых чебуречных готовят вполне сносно.

Рамзин промолчал, но я отчетливо ощущала давление его взгляда на своем затылке. Автомобиль выскочил на трассу, и мимо замелькали сельские пейзажи. Ехали мы явно очень быстро, но в такой машине это практически не ощущалось.

Через полтора часа, большую часть которых Рамзин опять провел в телефонных переговорах, мы уже входили в один из ресторанов, находящихся на территории какой-то загородной базы отдыха. Всю дорогу мой инопланетянин не сводил с меня глаз, а я старательно не смотрела на него, делая вид, что просто оторваться не могу от окна. Даже шея затекла. Но это нисколько не помогало сделать присутствие Рамзина менее ощутимым. Не смотря на то, что в машине было еще двое мужчин, казалось, мой нос способен обонять только его уникальный запах, который словно запускал в моем теле тот самый процесс, в результате которого я оказываюсь голой и потной и ору от удовольствия под ним и даже не думаю хоть как-то этому сопротивляться.

Блондинистая девушка администратор радостно засияла при виде Рамзина, едва скользнув глазами по его костюму, часам и обуви. Цепко отметив наличие охраны, она недоуменно уставилась на меня.

Ну да, я прямо сейчас не очень тянула на спутницу такого мужика. Девушка не смогла скрыть вопросительно-презрительного выражения при виде моих шмоток, которые мы с Семкой приобрели на местном китайском рынке. Ведь при побеге я взяла только то, что влезло в мою сумку. Решив, видимо, что лучше всего меня не замечать, она ослепила Рамзина тщательно отбеленной и отрепетированной улыбкой и проводила нас к столику, обольстительно щебеча по дороге. К слову сказать, Рамзин игнорировал старания администраторши и был сконцентрирован на мне. Галантно усадил меня за стол и осмотрел так заботливо, что у меня создалось впечатление, что он сейчас мне начнет слюнявчик как дитяте повязывать. Когда делал заказ, был сама любезность, которая, однако, тут же закончилась, стоило мне попросить вина.

Нас усадили за угловой столик, а охрана расположилась за соседним, создавая некий буфер между нами и остальными посетителями. Теперь чтобы подойти к нашему столу нужно было пройти под их «дружелюбными» взглядами, от которых у официантов начинали дрожать подносы в руках.

Честно сказать, аппетита у меня особо не было, поэтому я в основном гоняла деликатесы по тарелке, по-прежнему игнорируя прямой взгляд Рамзина.

— Я так смотрю мне все же стоило завезти тебя в чебуречную. Видимо, твои вкусы и предпочтения разительно поменялись за эти дни, — сказал он спустя время.

— Может быть, — огрызнулась я. — А может, они всегда такими и были.

— Хочешь сказать, что всю жизнь мечтала есть в дешевых забегаловках, таскать подносы и прислуживать пьяному быдлу, пытающемуся пощупать твою задницу? — глаза Рамзина потемнели и угрожающе прищурились.

— Хочу сказать, что есть, работать и жить всегда приятнее среди нормальных людей, не страдающих комплексом собственной гребанной божественности и не думающих, что они чем-то охрененно выше остальных, — мне удалось сдержаться и не одарить Рамзина злобным взглядом, хотя очень хотелось. Но я прекрасно помнила, как на меня действует этот прямой контакт, и не хотела давать ему такое преимущество. Хотя и понимаю, что этого в итоге не избежать и это чистое упрямство. Ну и плевать!

— Я не думаю, Яночка. Я точно знаю, что я охрененно выше остальных. Настолько выше, что тебе и представить-то сложно, — как только, говоря это, он не порвался от самодовольства?

— Да знай себе на здоровье. Но это твоё долбанное знание не дает тебе права унижать людей, причинять им боль или лишать их выбора и свободы. Иначе как бы не пришлось хернуться мордой в грязь с этой твоей высоты. И если такое случится, вряд ли найдутся желающие помочь тебе подняться. Меня среди них точно не будет, — я все же подняла глаза.

— А я хоть раз говорил, что мне от тебя нужны помощь, сочувствие или душещипательный вынос мозга, дорогая? — оскалился Рамзин в злобной усмешке. — Насколько мне помнится, я упоминал только о том, что хочу трахать тебя когда и где мне вздумается. А все остальное оставь для таких жалких ниочемышей, как этот твой домашний питомец и ему подобные неудачники.

— Как прикажете, о, повелитель! — я вскочила и поклонилась. — Мне приступать к обязанностям по вашему ублажению прямо здесь и сейчас?

— Сядь на место, черт возьми, — от низкого рыка даже посуда на столе задребезжала.

Большинство тех, кто еще находился в зале, повернулись в нашу сторону.

Я плюхнулась назад и с яростью уставилась в глаза напротив. И разглядела в них не просто гнев, а еще и ту самую, уже знакомую тьму, что протягивала жадные щупальца, стремясь выбраться наружу и добраться до меня. Воспоминание о том, как я тонула в ней, не ощущая от этого ни грамма страха или сожаления, а только запредельное удовольствие от отсутствия внутренней боли, тут же взорвалось в моем разуме. Покатилось вибрирующей звуковой волной по телу, захватывая каждый уголок. И опять я ощутила, что нечто во мне поднимается, небрежно стряхивая с себя, как тончайшую паутину, мой контроль и устремляется навстречу этой тьме. И снова не могу понять зачем — чтобы поглотить или оказаться поглощенной?

— Вы готовы к десерту? — прощебетал рядом слащавый голосок администраторши, и мы с Рамзиным дернулись одновременно, будто она стегнула нас кнутом.

Я даже не заметила, как она подошла, да и судя по взбешенному лицу Рамзин тоже.

— Какого черта? — рявкнул он и непонимающе уставился на что-то в своей руке.

Это была обычная салфетка, на которой, как я понимаю, девушка решила попытать счастья и подсунуть свой номерок моему зверюге. Что же, уважаю предприимчивость, но момент был выбран неподходящий. Как только Рамзин понял, что именно он держит в руке, его губы презрительно искривились, и он окатил замершую блондинку убийственным взглядом.

— Мне казалось, что я пришел в приличный ресторан, а не в бордель, под него маскирующийся, — практически загрохотал он. Девушка вспыхнула и попыталась что-то возразить, но он ей не позволил. — Если вы настолько нуждаетесь в состоятельных покровителях, то ищите их через сеть, благо сейчас есть для этого все возможности, а не предлагайте свои сомнительные услуги людям, желающим просто спокойно поесть!

Девушка стала пунцовой, уже беспомощно хватала ртом воздух, и мне показалось, что у нее случится сердечный приступ.

— Рамзин, прекрати! — негромко, но настойчиво сказала я.

— Думаю, мне следует немедленно обратиться к вашему руководству, — не обращая на меня внимания, продолжал он давить девчонку. — И потребовать не только вашего немедленного увольнения, но и того, чтобы сведения о вашем поведении были доведены до всех достойных работодателей…

— Игорь, заткнись ради Бога! — рявкнула я и грохнула по столу стаканом. — Ты девчонку до сердечного приступа доведешь!

Рамзин моргнул и уставился на меня так, словно не мог поверить, что я сказала ему такое.

— Девушка, идите, пожалуйста, и пришлите наш десерт, — как можно спокойней обратилась я к ней. — И успокойтесь, ничего он вашему руководству не скажет. Только в другой раз смотрите, кому номера подсовываете, а то ведь можно и совсем на неадеквата нарваться.

Девчонка развернулась и умчалась, зарыдав.

— Чего ты на неё накинулся? У тебя что, ПМС инопланетянский? — посмотрела я на застывшего Рамзина.

— Она мне подсунула свой номер, — он смял и швырнул передо мной салфетку.

— И что? Ты ей понравился, что тут такого? Это что, первый случай с тобой такой? — безразлично пожала я плечами.

— Нет, не первый. Но она это сделала в наглую, даже не стесняясь твоего присутствия. Это оскорбительно!

Ой, вы посмотрите сколько пафоса-то!

— Я выгляжу оскорбленной? — подняла я насмешливо бровь.

Рамзин подался вперед и уперся руками в стол, нависая надо мной и давя своей бешеной энергетикой.

— Нет. Ты старательно изображаешь, что тебе плевать.

И он ухмыльнулся, давая понять, что, типа, не верит ни на секунду в мою игру. Если честно, сказать, что меня не задела наглость администраторши, я не могла. Но по сравнению с тем, как я злилась на Рамзина, это были просто мелочи.

— Мне, и правда, плевать, — я одарила Рамзина самой холодной улыбкой, на которую была способна. — Мне только жаль тех женщин, что сдуру ведутся на тебя. Ведь их может ждать то же, что и меня.

— Ну конечно, я же худшее, что может случиться с женщиной, — Рамзин наклонился еще ближе к моему лицу, как будто был готов на меня броситься.

— Заметь, не я это сказала. Хотя, конечно, наверняка есть такие поклонницы особых практик, которым нравится, чтобы им отдавали команды, как собакам, таскали за собой когда вздумается, а когда нет — запирали и трахали в процессе. А еще лишали общения, мучили друзей, требуя идеального послушания, — в последний момент мне очень захотелось отодвинуться, потому как лицо мужчины исказилось, выдавая степень бушующего внутри гнева.

— Ни хрена я твоему ниочемышу не сделал! — прошипел Рамзин, и мне показалось, что он сейчас огнем начнет мне в лицо дышать.

— Не ври! Я видела, что Семке было больно! Ты хренов садист! — сорвавшись, я гневно ткнула пальцем в грудь Рамзина, и от этого нас обоих будто тряхнуло, делая и так дикое напряжение запредельным.

— Это ты виновата в том, что ему досталось! — я попыталась отдернуть руку, но мой агрессор поймал ее, удерживая на прежнем месте. — Ты меня взбесила! И он даже не помнит теперь ни о чем!

На одну краткую секунду мне послышалась нотка раскаяния в его голосе.

— Зато я никогда его крика не забуду! — с огромным усилием я все же выдрала у него свою ладонь.

— Ну и прекрасно! Значит больше глупостей делать не будешь! Будешь делать, что я скажу! — заорал на меня Рамзин, продолжая нависать с маской чистой ярости на лице.

Ну да, разве мог он хоть немного раскаиваться в своем поступке? У тебя глюки, Яна. Кто угодно, только не этот господин «я выше всех». Я упрямо опустила глаза, отказываясь вступать в открытое противоборство и позволять ему еще больше давить на меня.

— Как прикажете, мой повелитель, — выдавила желчно, складывая ладони домиком и склоняясь перед ним.

В следующую минуту наш стол взвился в воздух и врезался в противоположную стену, теряя по дороге посуду, которая звонко обратилась в осколки на каменном полу.

— Да что же это на хрен такое! — взревел Рамзин, подступая вплотную ко мне.

Остальные посетители ресторана вскочили со своих мест и, возмущенно переговариваясь, уставились в нашу сторону. Охранники тут же стали стеной, отгораживая нас от всех этих людей. Рамзин дышал, как скаковой жеребец после забега, и давил на мой затылок взглядом. Я же считала про себя, не собираясь поднимать голову добровольно и рассматривала его безупречные туфли ручной работы.

— Мы уезжаем, — спустя минуту глухо сказал он и схватил меня за руку, поднимая.

— А как же десертик? — усмехнувшись себе под нос, спросила я.

— Обойдешься без сладкого. Я же вот три недели обходился. Александр, рассчитайся тут, — рыкнул Рамзин и потащил меня к выходу.

23

В машине он уселся как можно дальше от меня и теперь смотрел в свое окно, избегая поворачиваться в мою сторону. Но тяжелые волны исходящего от него гнева были слишком очевидны в тесном пространстве салона. Теперь за рулем был второй охранник постарше, имени которого я так до сих пор и не узнала. Александр вернулся минут через десять, и мы опять поехали в сторону столицы. В салоне висела тягостная тишина, разбавляемая только разнообразными мелодиями с двух Рамзинских телефонов. Рамзин не ответил ни на один из них и продолжал напряженно смотреть в окно, будто надеялся увидеть там нечто жизненно важное. Спустя минут тридцать звонить стал телефон Александра, и тот, покосившись через плечо на уткнувшегося в окно моего зверюгу, негромко, но достаточно жестко отвечал, что «господин Рамзин в данный момент чрезвычайно занят важными переговорами и ответить не может». Ага, сам с собой общается. Работать барышней-телефонисткой охраннику пришлось до самого конца пути, потому что Рамзин так и сидел, не меняя позы и демонстрируя мне свой затылок.

Спустя пару часов такой езды мы въехали на территорию аэропорта. Так же молча поднялись на борт частного самолета, при этом Рамзин взлетел по трапу буквально бегом, будто стараясь даже случайно не касаться меня. Я устроилась в мягком кресле и пристегнулась. Охранники сели напротив, а сам его величество хозяин удалился куда-то в хвост, пропав из моего поля зрения. Саша за время полета то и дело бросал на меня немного расстроенные взгляды, лицо же второго оставалось абсолютно нечитаемым. Появившаяся милая стюардесса предложила нам чего-нибудь выпить.

— Нам ничего не надо, — пророкотал терминатор с окаменевшим лицом, едва я хотела ответить. — А даме только воду.

Девушка кивнула и, нацепив ослепительную улыбку, пошла, покачивая бедрами в хвост, видимо, намереваясь спросить, не надо ли чего Рамзину. Через минуту раздался его повелительный раздраженный рык, который не смогли заглушить даже двигатели самолета, и стюардесса пронеслась назад, опустив пылающее, явно расстроенное лицо. Хамло инопланетное!

Летели мы по моим подсчетам где-то 3–4 часа. Сразу после посадки Рамзин появился передо мной, протянул руку и… улыбнулся. На лице ни следа прежней злости. Похоже, на него пребывание в воздухе оказывает некое волшебное воздействие. Прямо не знаю, может, это не к добру? Я с опаской вложила свою ладонь в его, ожидая, что вот сейчас он меня дернет, прижмет и начнет давить бешеной энергетикой и властью над моей чувственной стороной.

— Не спросишь, куда и зачем мы прилетели? — сказал он, ведя меня к выходу, галантно поддерживая за локоток и ни разу даже не стискивая его как обычно. У меня возникло желание прямо затаиться в ожидании какого-то дерьма, которое последует за этой странной метаморфозой.

— Если захочешь — сам скажешь, а если нет, то не фиг и воздух сотрясать, — равнодушно отозвалась я, осторожно косясь на Рамзина. Он насмешливо хмыкнул, но, похоже, не разозлился.

— Мы прилетели в Женеву. Здесь мой головной офис, — ровным голосом продолжил он. — Была в Женеве раньше?

Хотелось огрызнуться, но его спокойный тон и на удивление достоверно выглядящая легкая улыбочка вроде как не давали мне повода. Это выглядело так, как будто у нас вдруг настало какое-то то ли перемирие, то ли временное затишье на фронте, и хоть меня о нем никто заранее не уведомил, нарушать его в одностороннем порядке мне пока не хотелось.

— Как-то не пришлось, — сухо ответила я.

— Ну что же, тогда я буду иметь удовольствие познакомить тебя с этим городом в свободное от работы время, — самодовольно заявил он.

Надо ли говорить, что его тон даже не подразумевал моего нежелания участвовать в задуманной культурной программе, хотя и оставался внешне образцом вежливости. Это, наверное, личная суперспособность рамзина — говорить и вести себя безукоризненно вежливо, не давая при это ни на секунду забыть, какой властный мудак прячется за этой маской. Хотя ни черта он не прячется.

Прячутся те, кто желает что-то скрыть от глаз или мнения окружающих. А этому бизнесмену-мутанту наплевать на все и всех.

Вздохнув, я промолчала. А что сказать-то?

После перелета и предыдущих событий я чувствовала себя вымотанной, и моё ехидство и желание огрызаться на все что угодно решили взять отгул.

Большой серебристый седан стоял практически в нескольких десятках метров от трапа. Была уже ночь, и все, что я могла видеть — это бетонное покрытие взлетной полосы и огни вдалеке, где смутно угадывались огромные здания ангаров и аэропорта. У водительской двери стоял невысокий парень, который, кивнув, уступил свое место Александру.

В этот раз я смотрела в окно уже не с показным, а с настоящим любопытством.

Правда, сейчас, ночью по-настоящему оценить архитектуру и достопримечательности не представлялось возможным. Но, похоже, время у меня еще будет. Довольно скоро мы въехали в район, напоминающий отдаленно загородный поселок с большим количеством деревьев и живыми изгородями разной высоты, из-за которых выглядывали двух и трех этажные виллы самого разного дизайна. Одни были освещены довольно ярко, другие же буквально едва угадывались в темноте. Так же разнились и размеры прилегающих к ним участков.

Вскоре мы въехали на подъездную аллею, подсвеченную желтоватыми фонарями, расположенными почти на уровне земли. По обеим сторонам росли не слишком высокие деревья с густыми, развесистыми кронами, которые смыкались над самой аллеей, придавая ей вид какого-то туннеля в сказочное королевство. Да уж, придет же в голову такое! Скорее уж в конце этой подъездной аллеи обнаружиться замок людоеда.

Но реально там обнаружилась довольно большая вилла с широкой террасой, живописно оплетенной вьющимися растениями. В данным момент двор, в который мы прибыли, терраса и просматривающийся за огромными прозрачными дверями и окнами холл были ярко освещены.

Рамзин молча вышел из машины и, обойдя ее, самолично открыл дверцу и протянул мне руку. В воздухе ощущалась влага, как бывает вблизи большого водоема.

Мы прошли в гостеприимно открытые двери в холл с роскошным мозаичным полом, в дальнем конце которого начиналась вычурная лестница.

— Нравится? — спросил Рамзин, поймав меня на разглядывании.

Все вокруг ненавязчиво намекало на то, что здание и весь интерьер — это не новодел, призванный своим вопяще-дорогостоящим видом кричать о прямостоячести владельца в этой жизни, как было в доме отца стараниями людоедки.

Нет, это здание имело немалую историю, где каждая вещица и деталь ненавязчиво вещали о так называемом «старом» богатстве, которое не нуждается в нарочитом выпячивании.

— А если не нравится, посадишь меня на обратный самолет? — усмехнулась я.

Рамзин в ответ только отзеркалил мою усмешку, явно показывая, что на такие милости рассчитывать не стоит.

— Дом покажу позже. Завтра нужно в офис, дел собралось невпроворот. Так что пошли-ка спать, Яна.

Сказано было таким тоном, будто мы старая семейная пара, и это для нас само собой разумеющееся.

— У тебя привидения тут не шастают, Рамзин? Домик-то явно с историей.

— Ну, даже если они и есть, то мне на глаза не показывались.

— Ну да, даже у призраков ума хватает держаться от тебя подальше. У одной меня выбора нет, — пробурчала себе под нос, но судя по всему со слухом у внеземных пришельцев все было нормально.

— Хорошо, что ты с готовностью это признаешь, — фыркнул Рамзин, взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и повел наверх.

— Что за долбаный детский сад! — возмутилась я и дернула кисть, но хватка тут же стала железной, прозрачно намекая, что и тут у меня выбора нет.

— Яна, тебе стоит перестать так остро реагировать на все, что я делаю, — занудным тоном терпеливого учителя вещал Рамзин, поднимаясь по лестнице. — Это совершенно бессмысленно, потому что, сколько ни пенься, дорогая, но все будет, как я хочу и планирую.

И все, чего ты добьешься — это будешь глупо выглядеть на людях, где мы будем теперь часто появляться. При чем, если ты надеешься экстравагантными выходками вынудить меня отпустить тебя, то сообщаю тебе — единственное, чего ты добьешься, это того, что будешь снова сидеть взаперти.

Никаких развлечений, никакого общения, никаких походов по магазинам. Единственные, кого ты будешь видеть — это охрана, прислуга и, само собой, я. И так будет до тех пор, пока я не решу по-другому.

Надо же, такая длинная речь, а зверюга ни разу не сорвалась на рычание. Это на него воздух европейский так действует, или просто Рамзин осуществляет новый метод воспитания меня? Изображает непробиваемого крутого чела?

— Можно наводящий вопрос, повелитель? — не сдержалась я.

— Яна! — рыкнул Рамзин, но потом смягчился.

— Спрашивай.

— Ты меня сюда привез, потому что на территории Швейцарии срочно рабство законом разрешили, а я, наивная, не в курсе?

Рамзин остановился посреди лестницы, и мне показалось, что он сейчас меня швырнет вниз для профилактики излишней болтливости. Нацепленная им маска вежливости слетела, и он уставился на меня с такой знакомой смесью злости и темной жажды. Его рука стиснула мою ладонь так, что я прикусила губу, чтобы не заорать.

Взгляд Рамзина метнулся от моих глаз к губами, и его ноздри расширились, как у голодного хищника, учуявшего кровь. Его горло дернулось, но затем он медленно выдохнул, и глаза снова буквально уперлись в мои, стараясь, как всегда, задавить авторитетом.

— Яна, — лязгнул его голос. — Я очень старательно настраиваю себя на то, что изначально, возможно, у нас все пошло как-то не так. То, как мы встретились, и то, как развивалось наше общение, не совсем… обычно. И я признаю за тобой право на некоторое недовольство. И я даже готов с этого момента быть весьма чутким и внимательным к твоим пожелания и нуждам.

Но это ни в коем случае не значит, что я намерен тебя отпускать или что-то в корне менять. Поэтому настоятельно советую тебе смириться и принять уже существующую действительность. Потому что все твои попытки бунта будут мною безжалостно подавлены. Так что не стоит обострять, дорогая.

И он, чуть ослабив хватку на моей руке, поволок меня дальше. А я решила пока не вякать и посмотреть, как пойдет.

Рамзин толкнул дверь в большую спальню.

Здесь все было весьма лаконично, и сразу же бросалось в глаза, что это мужская комната.

Причем она предназначена именно для сна, а не для изощренных постельных кувырканий.

— И что, никаких тебе наручников на изголовье, цепей и зеркал на потолке и плеток и тростей, висящих на стенах? Ты меня прямо разочаровываешь, Рамзин, — вот не держится у меня язык за зубами.

— Яночка, я уже говорил тебе, что не поклонник подобных практик. Но если у тебя будет острое желание поиграть в нечто такое, ты только скажи, — невозмутимо ответил Рамзин. — А сейчас в душ и спать.

— А что, разве рабыням не положено спать в какой-нибудь каморке под лестницей? — не могла уняться я.

В этот раз даже не было и тени раздражения и даже резких выдохов, выдающих, что я его достала.

— Естественно, положено. Но так как ты на данный момент моя любимая рабыня, то тебе оказана честь спать в хозяйской постели, — по прежнему сохранял спокойствие мужчина.

Абсолютно нерациональная молниеносная вспышка гнева поразила меня при мысли, что «на данный момент любимая» вовсе не значит, что единственная, но я быстро поймала ее за хвост и подавила. Засранец играет со мной.

— Ты кто такой и куда дел психического Рамзина? — с подозрением прищурилась я.

— Яна. Иди. В Душ, — слова прозвучали так же, как в кабинете отца, когда Рамзин Вячику мозг промывал. И тяжесть в позвоночнике я тоже ощутила.

— На меня твои фокусы не действуют, — огрызнулась я и пошла к двери, на которую он мне указывал.

— Я просто не все еще попробовал, — донеслось мне в спину.

Ванная комната была ожидаемо роскошной, хотя, конечно, и разительно отличалась от основной примеченной мною обстановки виллы своей современной навороченностью.

Стального цвета камень на полу и стенах, черная сантехника и прямоугольная большая ванна. В углу здоровенная душевая кабина с туманно-серыми стеклами стенок. Никаких тебе милых пушистых ковриков и прочей девчачьей уютной хрени. Пахло тут очень слабо бытовой химией и совершенно отчетливо тем то ли парфюмом, то ли гелем для душа, оттенок которого я всегда ощущала от разгоряченной кожи Рамзина. Я судорожно выдохнула, гоня из своих легких и мыслей воздух, пропитанный этим ароматом, от которого где-то под сердцем рождалась тянущая голодная боль. Она, становясь горячей влагой, стекла вниз живота и моментально выступила испариной на коже.

Даже еще не раздевшись и находясь наедине с собой, я вдруг ощутила себя голой и позорно вздрагивающей от возбуждения. Как бы я ни ненавидела Рамзина разумом, мое телопредатель жалобно пело о тоске по нему. По его проклятым властным приказам и прикосновениям на грани грубости, которые наглым образом выдирали у меня контроль над ситуацией и собой, оставляя мне только наслаждение в чистом виде. Черт, как же я собираюсь противостоять Рамзину, если только запах в его ванной делает меня практически беззащитной перед ним? И чего я боюсь на самом деле? Того, что, если я и дальше буду спать с Рамзиным, то он прокрадется внутрь, поглотит меня, утопит в себе, став кем-то гораздо более близким, чем просто партнер по классному сексу? Или что наоборот, я сама отчаянно захочу утонуть в нем, а он оттолкнет, не пустит ближе и однажды просто исчезнет из моей жизни тогда, когда я не буду к этому готова. Хотя о чем я вообще тут размышляю? Исчезнет он в любом случае, не важно рано или поздно и то что я буду чувствовать по этому поводу. Это закон жизни. Если вовремя не уходишь ты, то уходят от тебя.

Я разделась и забралась в кабину, сделав воду погорячей. И, пожалуй, нисколько не удивилась, когда спину обдало сквозняком, и в кабинку шагнул обнаженный Рамзин.

— Что, пришло время для удовлетворения насущных нужд, повелитель? — хмыкнула я не оборачиваясь.

Потому что мне не надо смотреть на него, чтобы знать, как выглядит это совершенно чрезмерное сейчас для моей психики обилие гладкой мокрой кожи, и как сокращаются и перекатываются при каждом движении его длинные упругие мускулы на руках, животе и бедрах. Не нужно даже глаза закрывать, чтобы вспомнить, как выглядят все его загадочные тату, когда по ним льется вода, а еще как они меняются и искажаются, когда он жестко толкается в мое тело…

Так, стоп!

— Если хочешь изобразить из себя бедную рабыню, которую я принуждаю для меня ноги раздвигать, то даже не пытайся, — хрипло ответил Рамзин, выдержав театральную паузу, и провел по моей напряженной спине мочалкой. Хоть я и ожидала его прикосновения, оно все равно вынудило меня дернуться и выгнуться, как будто это был не мыльный кусок тряпки, а раскаленное железо.

Рамзин же приблизился, оставляя между нами мизер свободного пространства, так, чтобы не коснуться меня, но при этом невыносимо ощущаться повсюду на моем теле. Это как стоять обнаженной очень близко к открытому пламени. Твою кожу еще не обжигает, но жар почти невыносим, и нет никаких сил, которые помогли бы это игнорировать.

— Я стану трахать тебя только тогда, когда ты сама меня об этом попросишь, — прошептал он у самого моего уха, окутывая своим запахом и присутствием со всех сторон, и ноги задрожали, едва держа меня.

— Тогда, боюсь, тебе придется страдать вечным сперматоксикозом, Игореша, — Боже, лучше бы молчала. Мой голос и дыхание выдавали меня с головой.

Хотя моя кожа наверняка была еще более красноречива, покрывшись огромными мурашками.

— Не стоит так за меня бояться, дорогая.

Потому что долго тебе не продержаться, — его мурлыкающий смех обжег кожу моего плеча за мгновения до того, как эффект усилили его губы.

Мне пришлось сжать зубы, чтобы не застонать, когда его рот пустился в неспешное, но настойчивое завоевание по моим плечам и шее. Я поставила руки на стену и уткнулась в нее лбом, зажмурив глаза и отказываясь чувствовать то, что заставляли меня испытывать простые движения его рта.

Ладонь Рамзина скользнула по моему боку и оказалась на животе, и мои мышцы судорожно дернулись. Растопырив пальцы, он притянул меня к себе, вжимаясь в поясницу своим твердым членом, мгновенно заставляя меня вспомнить, как выглядит этот наглый орган в мельчайших подробностях, и что с его помощью со мной делал его хозяин.

Оказавшись зажатой между нами, его плоть дернулась в голодном нетерпении. Вторая рука мужчины с мочалкой продолжала кружить по моей груди, бокам, спускаясь к развилке бедер и почти лениво возвращаясь назад, обращая простое мытье в эротическую пытку. Если бы не отчетливая пульсация эрекции Рамзина и не его резкое сиплое дыхание у моего затылка, можно было подумать, что он совершенно спокоен. Я открыла глаза, так как с закрытыми было только хуже, и пыталась думать о чем угодно, только не о возбужденном мужчине, который уже бесстыдно терся об меня, и не о том, что невыносимо хочу просто прогнуться и подставиться. Утолить жрущий меня голод, которым заразил меня Рамзин. А потом уже будет можно снова собираться с силами и бороться…

— Готова попросить меня? — не голос — грубое урчание сгорающего от нетерпения зверя, и именно он отрезвляет и дает хоть мизерную, но опору. Нет, это не сила воли, да о чем вы!

Эта самая сила испустила дух от первого же прикосновения его рта, а может и гораздо раньше. Нет, сейчас мне осталось только моё ослиное упрямство.

Хочется сказать что-то эффектное, насмешливо-высокомерное, но единственное, на что меня хватает, это выдавить хриплое «Нет!». И за это короткое слово моё тело мстит мне болезненными жесткими спазмами внизу живота.

Рамзин коротко выдыхает мне в затылок, вжимается особенно сильно, толкаясь бедрами и давая ощутить охрененную степень своей готовности.

— Ты уверена? — почти угрожающе рычит он, а моё воображение вдруг подкидывает мне изображение золотозубого гопника из электрички с его коронной фразой «Ты не знаешь, что упускаешь!». Боже, мужики всегда и везде одинаковы. Из моей груди вырывается нервный смешок:

— Абсолютно!

Рамзин тут же отстраняется, и мое тело меня за это просто ненавидит прямо сейчас.

Но не пошло бы оно.

— Как скажешь. Я подожду, — голос Рамзина такой холодный, что, кажется, вода в душе должна замерзать прямо на лету. — Времени у меня в достатке.

Он быстро выходит из кабины, и я позволяю себе посмотреть через мутное стекло, как он вытирает свое тело. Резкие движения по телу, каждый сантиметр которого вызывает у меня жажду почти смертельную, за которую я ненавижу и себя и его.

— Заканчивай побыстрее и иди в постель, — приказывает Рамзин и выходит из ванной.

Вот тогда я позволяю себе сползти на пол душевой и тихонько заскулить, получая от своего тела по полной.

Когда выхожу в полотенце в спальню, Рамзин лежит на постели, закинув за голову свои руки и прикрыв простыней только самый низ живота, и тонкая ткань и не думает скрывать специфические особенности рельефа под ней. Я так понимаю, что спать мы будем обнаженными. Очень хочется завыть, но вместо этого я опять считаю про себя и, скинув полотенце, проскальзываю под простынь и отворачиваюсь. Рамзин тут же гасит свет, и на моей талии оказываются его сильные руки, и он подтягивает меня в себе.

Прижимается всем телом, обхватывая меня, и, само собой, его член оказывается прямо в ложбинке между моих ягодиц. Рамзин нагло устраивается поудобнее и при этом похотливо трется об меня, а я кусаю губы, чтобы не застонать.

— Рамзин, ты же сказал, что не будешь трахать, меня пока я не попрошу, — наконец не выдерживаю я этих издевательских ерзаний.

— Так и есть, Яночка, — бормочет он у самого моего уха. — Но я не сказал, что не буду всячески склонять тебя к принятию правильного решения.

— Сука ты, Рамзин. Это нечестная игра даже для такого засранца, как ты, — меня так колбасит от его близости, что я уже почти не помню, почему не должна прямо сейчас забраться на него сама и объезжать, пока не вырублюсь.

— Во-первых, я тебе уже говорил, что ты даже и близко не представляешь, какой я на самом деле засранец. А во-вторых, клал я на любую честность и правила игры, когда так хочу получить тебя. Причем всю. А теперь спокойной ночи, дорогая, если, конечно, ты не готова открыть свой ротик и попросить меня засунуть в тебя член.

— Ненавижу тебя!

Нужно ли говорить, что я еще долго не могла заснуть той ночью и вырубилась, ощущая себя морально истощенной. Одна радость — похоже, Рамзину было ничуть не лучше.

24

— Доброе утро, дорогая, — интимный шепот и губы, скользящие по моей спине. Тяжесть утренней эрекции, трущейся об меня, пачкая кожу густой влагой. Моё тело отзывается на эти древние, как мир, движения раньше мозга, желая утоления своего примитивного голода. Я, даже еще не осознавая, что делаю, выгибаюсь и трусь в ответ, издавая протяжный стон. Горячий, вздрагивающий член проскальзывает между моих бедер, ласкает мои влажные складки, еще больше дразня и обволакиваясь вытекающим из меня желанием. Большая, сильная рука спускается к моему животу, ниже, и я начинаю дрожать, невыносимо желая ощутить длинные горячие пальцы там, где все уже пульсирует в ожидании. Они так близко, неимоверно близко, но все еще не там, и я гневно рычу и дергаю бедрами. Горячий рот нежит мою шею, добавляя еще больше к и так уже почти невозможной остроте моего вожделения.

Хватаю руку, ласкающую меня, и тяну ее ниже, туда, где она мне так нужна.

— Готова попросить меня? — а вот это, мать его, жестоко — так обламывать человеку его эротические полусонные фантазии. Все равно что швырнуть в ледяную воду.

Замираю и разлепляю глаза. Чужая спальня, дикая головная боль, как впрочем и во многих других местах, и Рамзин, жарко трущийся об меня своим членом и выворачивающий мне нутро своими тихими хриплыми стонами. Я в аду.

— Я-я-яна-а-а! — опять эта манера бесстыже облизывать моё имя, взрывая мне мозги чередой развратных картинок.

— Не дождешься! — мгновенно я из состояния сонливости перехожу к злости.

— Еще как дождусь! — фыркает Рамзин за спиной, а потом исчезает.

Я выдыхаю и расслабляюсь, но рановато, потому что он появляется прямо передо мной совершенно голым: стоит посреди комнаты и с наслаждением потягивается, играя каждым мускулом и само собой нахально демонстрируя мне свой каменный утренний стояк. И при этом вызывающе пялится мне в лицо, подначивая показать слабость и закрыть глаза. Да что б ты сдох, зараза! Как будто простое закрывание глаз поможет мне выгнать эту картинку из своей головы. Черта с два. Она там уже крепко засела, как какой-то инопланетный паразит, и будет теперь жрать потихоньку мой бедненький мозг. А потом я стану слабоумной нимфоманкой с единственной мыслью — иметь Рамзина в режиме 24/7. Вот уж скорее бы, хоть отмучаюсь, буду только ходить и блаженно улыбаться. Какая же ты все таки сука, Рамзин. Просто планетарного масштаба! Как-то отстранено на краю сознания проскальзывает мысль, что нигде на его теле я не вижу ни малейшей розоватой или белесой полосы, которые несомненно должны были остаться от всех тех ран, что я на нем видела. Три недели не такой уж и большой срок. Хотя чему тут удивляться, когда приходиться делить постель с… инопланетянином? Инкубом? Хреновым оборотнем? Н-да, варианты на выбор. Какая занимательная у меня личная жизнь.

— Вставай, Яна, — теперь он отворачивается и нарочито неспешно направляется в сторону ванной. — Пора завтракать и ехать в офис.

А я обреченно наблюдаю за его упругой задницей, широченной спиной и за сокращением мышц на его бедрах и икрах, когда он вышагивает, изводя меня. Да провались ты! Разве в этой жизни не должно все быть с точностью до наоборот? Разве не мне тут положено дефилировать, демонстрируя свою задницу, а ему лежать и давиться слюной, фантазируя о том, как бы дать по этой наглой башке и сначала отыметь в свое удовольствие, а потом свалить и никогда больше в жизни не видеть? Да, я всегда знала что жизнь причудлива и несправедлива.

— Не работает, Рамзин! — хриплю я просто из вредности, борясь со злостью, в которую обращается тянущая голодная боль внизу живота.

Он оглядывается у самой двери через плечо и нагло ухмыляется.

— Я знаю, что работает, Яночка, — самодовольно отвечает он.

— Зачем тебе все это нужно? — я все же не справляюсь с собой и вскакиваю с постели. — Хочешь поиметь меня, так сделай это. Или тебе нужно мое добровольное согласие в качестве оправдания? Ну да, тут ведь не Россия. Тут за то, что хватаешь человека и принуждаешь трахаться с собой, можно и по заднице ощутимо получить.

Рамзин разворачивается и молча проходится по мне с ног до головы жадным собственническим взглядом.

— Думаешь, меня страх перед ответственностью останавливает от того, чтобы завалить тебя прямо сейчас и отодрать так, чтобы ты имя свое забыла, Яночка? — ухмыляется он, продолжая буквально облизывать меня взглядом. — Ошибаешься, дорогая. Мне нужно, чтобы ты сама признала, что хочешь меня сильнее, чем ценишь свои принципы и свободу. Чтобы смирилась с тем, что я обладаю тобой полностью снаружи и внутри. Признав свое желание и смирившись с его силой, ты сдашься мне полностью. И уже никогда не сможешь сказать даже самой себе, что я принуждаю тебя, и перестанешь рваться на свободу. Меня больше не устраивает обладание только телом, как раньше. Это только часть тебя. А мне нужно все. ВСЁ!

И в этот момент меня вдруг на секунду накрыло страхом от осознания. От его тона, который абсолютно отчетливо говорил, что никакая это не игра, не блажь, быстро проходящая, не причуда заскучавшего и избалованного бабским вниманием мужика.

От взгляда — тяжелого, давящего, без даже крошечной тени шутливости и сомнения в принятом решении. Почему-то неожиданно огрело по голове мыслью, что так должен смотреть настоящий хищник на своё. На то, что никогда никому не отдаст, не отпустит до последнего вдоха. За что будет, даже подыхая, рвать глотки и крушить кости всем рискнувшим приблизиться. А может это вовсе и не хищник, что мне мерещится мелькающим смутной тенью в его глазах, а та самая тьма, что пугает, завораживает и соблазняет меня в Рамзине. Может, она и признала меня своей.

И мне начать бы в этот момент по настоящему бояться, но вместо этого внутри будто что-то мягко, но властно развернулось, вздергивая мой подбородок вверх, обращая позвоночник в стальной прямой прут, посылая откровенный вызов этой посягающей на всю меня тьме. И тьма ответила, устремляясь навстречу плавно, но ужасающе хищно. Не жестко атакуя, не для того чтобы смять и уничтожить, а увлекая, совращая, обвивая, втягивая в некий одурманивающий танец. И то, что пряталось во мне, надавило изнутри, жадно желая этого порочно-примитивного кружения, принимая его и пока только прося, а не требуя дать ему для этого свободу.

В дверь негромко, но настойчиво постучали, и я дернула головой, сбрасывая с себя это странное видение, и оно рассеялось как не было. Но остался пристальный, разительно изменившийся взгляд Рамзина. Теперь в нем виделась и растерянность, и замешательство.

Но продлились они всего долю секунды.

— Хозяин, можно внести вещи госпожи Крамер? — раздался за дверями бас Александра.

Рамзин взял меня за руку и, открыв дверь, запихнул в ванную.

— Давайте, несите! — крикнул он, входя следом и закрывая дверь, и скомандовал уже мне: — Приводи себя в порядок. Сегодня дел невпроворот.

Когда вышли из ванной, я нашла на постели один из моих немногочисленных строгих брючных костюмов. Не слишком я жаловала такой стиль. Когда оделась, Рамзин, тоже в костюме, окинул меня придирчивым взглядом с головы до ног.

— Нужно заняться твоим гардеробом. Не хочу, чтобы ты носила брюки, — буркнул он.

— И чем же они тебя не устраивают?

— Отсутствием прямого доступа, — и он, ухмыльнувшись, посмотрел на мои бедра так откровенно похотливо, что у меня болезненно сократились внутренние мышцы.

— Ну, ты еще вели мне, как в тупых романчиках, начать чулки с поясом носить, причем под стрингами, — огрызнулась я.

— Думаю, стринги в этом уравнении вообще будут лишними, — невозмутимо ответила эта скотина.

Ну да, похоже провокации не будут ограничены только ночным временем и домашней обстановкой.

— Козел, — прошептала я себе под нос, но судя по тому, как фыркнул Рамзин, все он услышал.

Завтракали мы в большой светлой столовой, за огромными окнами которой открывался просто потрясающий вид на большое озеро.

Сквозь утреннюю дымку над водой на противоположном берегу проступали силуэты каких-то зданий, а кое-где на глади скользили белыми бликами яхты и катера. Отчаянно захотелось оказаться на одной из этих яхт, посреди водной глади в полном одиночестве и быть там долго-долго. Только небо, вода и свободный ветерок. Можно еще Семку с пивом и гитарой.

— Мы отправимся на прогулку на яхте в выходные, дорогая, — прервал мои мечтания Рамзин, видимо, заметив, как я смотрю на озеро. — А сейчас заканчивай завтрак. Время не резиновое.

Я одарила его недовольным взглядом. Ну вечно он влезет.

— Слушай, повелитель великий и ужасный, ты скажи мне, неразумной, зачем я тебе в офисе-то сдалась? Какая от меня там польза? Я же не умею ни черта, — спросила я, допивая кофе.

— Не умеешь — научишься. Тем более, думаю, совсем не трудно варить мне и моим посетителям кофе и выполнять мелкие поручения, записывать за мной на встречах и ходить на деловые обеды и ужины. А в документации тоже быстро разберешься. Ты у меня девочка не глупая, — Рамзин оторвался от просматривания каких-то документов и улыбнулся, глядя на меня почти без тени провокации.

Я скривилась, услышав это его «ты у меня».

— Рамзин, у тебя что, острый дефицит секретарш? Так дай объявление в газету!

— У меня два прекрасных высококвалифицированных секретаря. И они отлично справляются со своими обязанностями. А ты будешь моим личным помощником. С весьма специфическим кругом обязанностей.

— Ага, буду варить кофеек и работать твоей подстилкой в круглосуточном режиме.

Повезло же мне, — ухмыльнулась я.

— Еще как, дорогая, — Рамзин поднялся и, обойдя стол, опять протянул мне руку. — Идем.

Пора выезжать.

Выйдя из дверей, я невольно замерла, залюбовавшись парком, окружающим виллу.

Осень едва началась, и деревья и кустарники вокруг просто поражали множеством оттенков зеленого, красного и желтого.

По дороге у меня была возможность теперь уже при свете дня рассмотреть миленький райончик на берегу Женевского озера, где располагалась вилла Рамзина. Приятно поражала именно сдержанность архитектуры, хотя понятно, что живут вокруг люди далеко не бедные. У нас в аналогичных коттеджных поселках каждый старается выпендриться перед соседями, иногда доходя до полного абсурда. Здесь же, похоже, больше ценили вкус и стильность, чем неуемные понты.

Добирались мы до Рамзинского офиса около часа, и все это время я наблюдала, как старинные строения проплывают мимо окон машины. Остановились мы около немного тяжеловесного здания в четыре этажа. На фасаде были видны вычурные барельефы. Но особо посмотреть мне не дали возможности.

Рамзин уже привычно подхватил меня под руку и повел внутрь. Само собой, охрана следовала за нами двумя здоровенными устрашающими тенями. Почти все входящие и выходящие приветствовали моего любовника, хотя я и видела, что многие сотрудники смотрели на него несколько испуганно.

Господин Рамзин тут явно популярен.

Мужчина в униформе открыл перед нами дверцу какого-то почти древнего лифта. Я такие только в кино видела. При подъеме он вздрагивал и громко скрипел, будто собираясь в любой момент отдать концы.

— Мы хоть не застрянем в этой гробине навечно? — нахмурившись, спросила я.

— Навечно нет, конечно. Но на несколько часов я бы как-нибудь не отказался, — тон Рамзина был почти игривым, и он подступил ко мне, вынуждая прижаться спиной к стене.

Протянув руку, он стал нежно поглаживать большим пальцем мою нижнюю губу и нахально облизнул свои как в предвкушении.

То, что он привык тупо не замечать присутствия Александра и ко, для меня стало уже очевидным. Они для него стали элементами декора.

— Ты теперь будешь каждую минуту изображать хренова Казанову? — я отвела глаза от его рта.

— Каждую свободную минуту. До тех пор, пока ты не скажешь два волшебных слова «Трахни меня», — он наклонился и провел губами по виску и уху, заставляя вздрогнуть.

— А когда скажу, то просто так возьмешь и отвалишь? — решила уточнить я.

— Вовсе нет, Яночка. Просто это очень сильно облегчит жизнь нам обоим, — он скользил ртом по линии моей челюсти, нежно прихватывая кожу губами.

— Правда, что ли? Но мы ведь легких путей не ищем! — огрызнулась я и облегченно вздохнула, потому что лифт остановился.

Рамзин открыл двери, и мы шагнули прямиком в огромную и при этом довольно уютную приемную. В разных углах друг напротив друга там стояли рабочие столы.

Увидев нас, из-за них поднялись молодая женщина практически модельной внешности и симпатичный парень лет двадцати шести в очках без оправы. Они выскочили навстречу Рамзину и затараторили приветствия на французском.

— С этого дня прошу в присутствии новой сотрудницы общаться на английском, — распорядился Рамзин, и они оба уставились на меня. Причем совсем не выглядели радостными от моего появления. Как я их понимаю.

— Знакомьтесь, это моя личная помощница — госпожа Крамер, — представил Рамзин меня. — А это мои секретари — Оливер Рэвей и Анита Дюпуа.

Рыжий парень справился с удивлением быстрее девицы и, заученно улыбнувшись, шагнул ко мне и протянул руку.

— Рад познакомиться. Оливер.

— Ну, тогда я просто Яна, — и я потянулась для ответного рукопожатия. Может, мне повезет, и удастся и тут найти если не друга, то хоть союзника?

И тут же оказалась жестко схвачена Рамзиным.

— Госпожа Крамер, господин Рэвей, — отчеканил он, вынуждая меня опустить руку. — И никак иначе.

Парень явно был сообразительным и сразу же попятился, вежливо кивнув, быстро спрятав удивление. Мне же только осталось едва заметно пожать плечами. Зато девица впилась в меня откровенно враждебным взглядом и, даже не потрудившись кивнуть, обратилась к Рамзину.

— Господин Рамзин, сегодня с утра в вашем кабинете техперсонал установил зачем-то еще один стол, — сказала она таким тоном, каким обычно хотят вломить накосячивших. — Они сказали, что это ваше прямое указание.

— Все правильно, — кивнул господин начальник. — Он необходим для моей личной помощницы.

Девица открыла рот, как будто отказывалась поверить в услышанное, а потом ее взгляд упал на руку Рамзина, которой он по-прежнему держал меня, и она захлопнула его и сузила глаза.

— Разве вашей… помощнице, — она выплюнула это слово, как какую-то гадость, и голос ее стал неприятно высоким, — не стоило бы находиться с нами, чтобы мы с Оливером могли ввести ее в курс дел?

Боже, да тут у нас ревность как никак?

Интересно, кто она, помимо того, что секретарша? Бывшая подружка или типа безотказного варианта, когда ничего другого под рукой нет? Фу, Яна, ты становишься такой стервозной! Одно понятно, что с ней-то у нас дружеских поцелуев в десны точно не будет.

— Анита, а вам не кажется что то, что следует делать моей личной помощнице, и где ей находиться, я смогу решить без посторонней помощи? — в голосе Рамзина проявилась уже хорошо знакомая мне холодная властность.

— Прошу прощения, господин Рамзин, — тут же забормотала секретарша, будто сразу теряя в росте.

— А также я сам в состоянии внятно донести до госпожи Крамер, что и как я от нее хочу, — интересно, этот засранец хоть иногда думает, как двусмысленно зачастую звучат его слова? Похоже, плевал он на это.

— Я поняла, господин Рамзин, — еще тише ответила девушка, опуская голову.

— Прекрасно, что мы поняли друг друга так быстро, — холодно улыбнулся этот гад и как ни в чем ни бывало повел меня к дверям своего кабинета. Покосившись через плечо, я прочитала в глазах Аниты «Сдохни, шлюха!» так же ясно, как если бы это там горело неоновой вывеской.

Едва за нами закрылись двери, я раздраженно выдернула свою руку из его хватки.

— Спасибо, что в первый же день четко озвучил мой статус ЛП — личной подстилки для всех сотрудников, — рыкнула на него я.

— Не драматизируй, — отмахнулся Рамзин.

— В самом деле? — не пойму почему, но в глазах противно защипало. — Думаешь, для них не очевидно, зачем я здесь?

— Думаю, для меня гораздо важнее, когда для тебя станет очевидно, для чего ты здесь, и ты примешь это, — я открыла рот, но он не дал мне сказать. — И ответ «никогда» не принимается.

— Как я понимаю, тебе тупо насрать, что подумают твои подчиненные о тебе и обо мне? — как же мне сейчас хотелось садануть по его заносчивой физиономии чем-то реально тяжелым.

— Грубо, но верно, Яночка. Я владею этим зданием и многими другими, и поэтому я могу делать тут все, что мне вздумается. Даже поиметь тебя у каждой стены. Это моё право. Я даю им работу и плачу зарплату, и все, что им следует делать — это отрабатывать деньги, а не совать свой нос в мою личную жизнь.

Холодная циничность в словах Рамзина сейчас почему-то причиняла мне боль. То, что мы говорим или делаем с друг другом наедине — это одно. И в принципе к тому, что в это невольно вовлечена охрана, я привыкла, чего уж пениться. Но блин, к тому, что в курсе происходящего будет хренова куча людей, я не была готова. В конце концов можно же это было так не выпячивать?

— Знаешь, Рамзин, каждый раз, когда я думаю, что хуже ты быть уже не можешь, ты меня умудряешься удивить.

— Ну, значит, ты никогда со мной не заскучаешь.

— Что да, то да.

— А с каких это пор тебя, дорогая, стало волновать, какое впечатление ты производишь на окружающих?

— С некоторых, Рамзин.

— Судя по тому, что я видел в сети, раньше ты на это не заморачивалась.

— Может и так. Но предпочитаю самостоятельно давать повод для сплетен, а не получать его в подарок от тебя или кого бы то ни было, — обида невольно прорвалась в моем голосе, и от этого я озлилась, сжимая кулаки. С какой это стати я так легко выдаю свои эмоции?

Рамзин застыл передо мной и, нахмурившись, смотрел на меня, словно увидел что-то, чего не видел раньше. За одно утро я вижу у него такой взгляд уже второй раз. К чему бы это?

Затем он отвернулся и стремительно подошел к огромному столу посреди кабинета и стал что-то на нем перебирать.

— Что же, как бы там ни было, все так, как есть, и менять я ничего не собираюсь, — сказал он негромко, и, как мне показалось, больше себе, чем мне.

25

Первый мой рабочий день в качестве рамзинской ЛП трудно было назвать насыщенным событиями или хоть сколько-то занимательным. Выяснилось, что покидать кабинет мне запрещено, даже уборной следовало пользоваться не общей, а его личной, той, что прилегала к кабинету. До обеда все, что я делала — это близко знакомилась с работой его абсолютно новой супер навороченной кофемашины, которую, оказывается, тоже установили только сегодня.

Потому как выходить из кабинета для того, чтобы сварить кофе в приемной, мне тоже не разрешалось. В ответ я отвела душу, измогаясь над кофейным агрегатом всю первую половину дня, методично пробуя все варианты изготовления напитка, указанные в инструкции, до тех пор, пока от запаха кофе в кабинете уже не стало трудно дышать. Я видела, что Рамзина это жутко раздражает, он сжимал зубы, но стоически молчал. А что, я ведь делом занимаюсь, правда? Какие претензии?

Приходили какие-то люди. С некоторыми Рамзин беседовал буквально по пять минут и не слишком вежливо выставлял, но с другими говорил подолгу. Тут же выяснилось, что свободно общаться с его посетителями мужского пола мне также не следует.

Улыбаться им тем более. Самой лезть, гостеприимно предлагая напитки, тоже под запретом. Следовало сидеть и ждать, когда его величество отдаст мне команду, а потом отсвечивать по минимуму. Иначе Рамзин менялся в лице и сверлил меня пристальным взглядом, обещающим страшную кару.

В общем, вскоре я сделала вывод, что эта имитация моей трудовой деятельности ничто иное, как стремление Рамзина контролировать каждую минуту моей жизни.

Оставаться наедине с собой мне дозволялось только в туалете и то не слишком долго, а то мало ли что.

Так как никаких особых указаний от моего инопланетного агрессора не поступало, то я сначала изнывала от скуки, чего он, видимо, и добивался, поэтому старалась откровенно это не показывать. Несмотря на то, что Рамзин, вроде, весь был в работе, я все время ощущала его пристальное наблюдение.

Похоже, он ждал, пока я не выдержу и начну сама приставать к нему хотя бы с разговорами. Единственным, что разбавляло мою скуку, были визиты в кабинет Аниты.

Повторялись они чуть ли не каждые 20–30 минут, и предлоги явно были самые дурацкие.

У нее постоянно возникали какие-то жизненно важные вопросы, которые она срочнообморочно должна была решить лично с Рамзиным. И это учитывая то, что практически все то же самое Рэвей делал, общаясь по внутренней связи. Интересно, она все ожидала поймать нас трахающимися или надеялась нам все обломать? При этом девица всегда становилась за плечом Рамзина и, наклонившись так, что почти терлась об него грудью, сверкала на меня победно глазами. Типа, посмотри, бесполезное создание, какая я вся из себя ему необходимая. Но при этом она, естественно, не замечала, как постепенно лицо у Рамзина становится все недовольней с каждым ее появлением. Кажется, она была все ближе к тому, чтобы схлопотать от него очередной рык в любой момент. Я же только усмехалась про себя, наблюдая за этим цирком.

Мой стол был расположен так, что я вынуждена была любоваться на Рамзинскую персону весь рабочий день, что, понятно, тоже было абсолютно не случайно. И надо признать, его вид — всего такого офигительно безупречного в этом костюме, который, однако, нисколько не мог обмануть меня по поводу спрятанной в нем дикости, был явно настоящим испытанием для моего изголодавшегося либидо. То, как он, хмурясь и немного недовольно сжимая в жесткую линию свой рот, изучал бумаги и электронную почту, надо признать, выглядело неимоверно сексуально. Быстрые, но несуетливые движения его рук, низкий тембр голоса во время разговоров, то, как он сдвигал временами брови или кривил губы, которые еще утром ласкали меня… Как бы я ни старалась смотреть на что-то другое, мои глаза, как примагниченные, все равно возвращались к нему снова и снова. В общем, если его целью было полностью закольцевать моё внимание на себе, то пока он однозначно добивался успеха. Хуже всего становилось, когда он отрывался и ловил меня за этим разглядыванием его персоны. И неважно, что он делал при этом — читал, говорил по телефону или общался с очередным посетителем, его зрачки расширялись, и ноздри резко дергались как будто он злился.

И каждый раз я чувствовала себя будто пойманной в западню этим алчным быстро темнеющим взглядом не просящим, а требующим капитуляции.

Обедать мы пошли пешком в очень уютный ресторанчик. По московским меркам его обстановку можно было назвать даже скромной, ну, по крайней мере весьма умеренной. Но готовили там очень вкусно.

Когда покидали кабинет, Анита сидела, как пришитая, на своем месте, старательно изображая запойную трудоголичку. Она посмотрела на Рамзина взглядом преданной собаки.

— Будут какие-то особые распоряжения, господин Рамзин? — спросила она моего упырька, старательно делая вид, что меня нет в природе.

Я усмехнулась, не скрываясь и глядя прямо на нее из-за плеча Рамзина. Детский сад, в самом деле! Расслабься, дорогуша, для «особых» у него есть на данный момент я.

Анита ответила прежним «сдохни» взглядом, а я в ответ улыбнулась еще шире. Хм, гадко и не по-взрослому, конечно, но где-то приятно.

К тому же хоть какое-то для меня веселье.

Сказать, что мы общались с Рамзиным во время обеда, было сложно. Односложные вопросы с его стороны, такие же ответы с моей. И еще ощущение, что каждый из нас затаился в ожидании чего-то, хоть какого-то знака или шага от другого.

Сразу после обеда я не спрашивая взяла со стола Рамзина первую попавшуюся папку и углубилась в изучение содержимого, стараясь полностью игнорировать присутствие одной невыносимой личности. Но то и дело ловила его короткие взгляды и легкие ухмылки типа «Ну-ну, хорошая попытка, Яна». Но, сделав над собой усилие, я даже смогла вникнуть в изучение отчета экспертов-экологов о том, какое воздействие на окружающую среду оказывает установка ветрогенераторов.

Выходило, что они не такое уж и благо, если от них даже дождевые черви сваливали. Эх, нет в мире совершенства. И вообще, как я поняла из переговоров Рамзина, его бизнес интересы распространялись весьма широко.

Похоже, что он инвестировал практически во все и тщательно отслеживал новшества и возможность их коммерческого применения.

Я уже почти закончила погружение в безусловно важный труд, когда двери кабинета стремительно распахнулись без обычного для Аниты стука.

— Прошу прощения… прошу прощения… господин… Вас разве ожидают, — услышала я, как частят Анита и Оливер на пару, и в кабинет, как к себе домой, бодрым шагом буквально влетел незнакомец.

— Цыц! — рыкнул он через плечо на секретарей, и они замолчали, как отрезало.

А я же удивленно моргнула, ощутив от этого его одного слова такие же флюиды силы, какие исходили и от Рамзина, когда он при мне промывал кому-то мозги. Мой инопланетянин поднял голову и моментально подобрался, как будто готовясь к броску.

— Что-то ты задержался с возвращением, брат, — развязно сказал незнакомец, останавливаясь посреди кабинета, и, оглядевшись, вцепился совершенно беспардонным взглядом в меня. — О, у тебя тут новшества!

Я уставилась на него в ответ, потому как посмотреть было на что. Мужчина назвал Рамзина братом, но я не смогла навскидку найти между ними ни малейшего внешнего сходства. Рамзин был темноволосым, темноглазым и, я бы сказала, даже смуглым, с резкими, агрессивными чертами лица и крупным, мускулистым телом. А этот мужчина нагло пялился на меня глазами цвета весеннего мха, кожа его была довольно светлой, хоть и покрытой умеренным золотистым загаром, а волосы, явно стильно уложенные не без помощи профессионала, отливали бронзой. В чертах лица тоже не угадывалось ничего общего. Незнакомец был, скорее уж, утонченно аристократичным. Но было нечто другое. Вибрации властности, которые заставляют подняться все волоски на теле, так, словно рядом некто хищный, опасный, залитый под завязку совершенно чуждой обычному человеку энергией. И этот взгляд повелевающий, обездвиживающий, точно такой же, как был у Рамзина, когда я увидела его впервые. И в тоже время мною он воспринимался совсем иначе. Если от Рамзина впервые исходили волны, требующие приблизиться и подчиниться, излучения жесткой жажды и похоти, и они притянули меня, как мощная гравитация, то от зеленоглазого разило скорее уж беспардонным любопытством, в удовлетворении которого он себе не привык отказывать, и это вызывало желание немедленно огрызнуться, давая отпор.

— Если ты так уж волновался из-за моей задержки, то вполне мог бы воспользоваться телефоном, Роман, — в голосе Рамзина я чутко уловила моментально взлетевшее до небес напряжение. Он однозначно не был рад этому визитеру.

Этот самый Роман коротко посмотрел на Рамзина и тут же опять вернул мне все свое напрягающее внимание.

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу все эти новомодные штуки, — отмахнулся он, продолжая сверлить во мне дыру глазами, как будто хотел взглянуть, что же у меня внутри. — Это ты у нас дитя этого века, молодое племя, а я уж лучше по старинке.

Я удивленно подняла бровь и перевела вопрошающий взгляд на Рамзина. Человек, стоящий перед нами, никак не мог быть старше него самого. Роман же, перехватив мой взгляд, пробормотал себе под нос «Забавно» и усмехнулся каким-то собственным мыслям. Лицо же Рамзина представляло собой непроницаемую маску, и он переводил глаза с меня на Романа, будто пытался что-то рассмотреть или исследовал мою реакцию на посетителя. Хотя черт его знает, что у него в голове.

— Я вообще-то по делу, — Роман, наконец, соизволил оторваться от расчленения меня на составляющие. — Меня просили тебе передать…

— Анита! — резко перебил его Рамзин, рявкнув в переговорник на столе. Девица влетела в кабинет, как будто только этого и ждала. — Покажите, пожалуйста, Яне здание.

— Да, господин Рамзин, — она даже не посмотрела на меня.

— Яна, отправляйся с Анитой, — отчеканил Рамзин, и я опять уловила давление в позвоночнике, как в те моменты, когда он применял свои дурацкую силу.

Я озлилась и чуть не огрызнулась на него за это, но вовремя заметила, как буквально затаился Роман, ловя мою реакцию, а глаза Рамзина, несмотря на давление, просили, а не приказывали сейчас. И поэтому, решив, что всегда смогу высказать все этому упырю позже, просто пошла на выход.

— Черт, у тебя это выходит даже проще, чем у меня, — услышала я насмешливый голос Романа, когда уже закрывала дверь. — Да уж, с кровью предков ничего не поделаешь.

26

Анита, желчно поджав губы, зашагала впереди меня по коридорам, демонстрируя модельную походку, доведенную до совершенства и даже немного чересчур.

Стоило нам выйти из приемной, и тут же откуда ни возьмись появился Александр и последовал за нами такой ненавязчивой громадной тенью.

Назвать увлекательной экскурсией путешествие по разным кабинетам, где Анита представляла мне работающих людей, презрительно кривя при этом свои идеальные губки, было сложно. В ответ некоторые на меня смотрели недоуменно, а иногда и откровенно враждебно и насмешливо, заставляя лишний раз вспомнить, как выглядит мой статус в глазах всех этих людей. Я сжимала зубы, но делала морду кирпичом, игнорируя высокомерные и многозначительные ухмылки Аниты за моей спиной. Когда же моё и так не слишком великое терпение иссякло, я развернулась к ней и мило улыбаясь спросила.

— Скажите, Анита, сколько лет вы работаете на Рамзина?

— Шесть, — ответила она, напрягаясь.

— И что, за шесть лет так и не сбылась розовая мечта из секретарши обратиться в жену босса? — продолжила я, не «снимая»

улыбки.

Понимаю, что подобный выпад — это мелко и подленько. Но сама, млин, напросилась. Лицо Аниты исказилось, моментально теряя всю свою привлекательность.

— С чего вы взяли, что я могу мечтать о подобном? — прошипела она, косясь на Александра.

Я растянула губы еще шире, давая понять, что думаю о ее вопросе. А потом развернулась и пошла дальше.

— Когда-то он поймет, что не стоит размениваться на всякий бесполезный мусор, а самое ценное всегда рядом, — сдавленно бросила она мне вслед.

— Состариться в ожидании не боитесь? — бросила я через плечо.

Спустя минут сорок зазвонил телефон Александра, и он, коротко ответив, подошел ко мне.

— Госпожа Крамер, хозяин настоятельно просит вас вернуться прямо сейчас, — пробасил он.

Когда я вошла в кабинет, Рамзин стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, и смотрел прямо на дверь. Его плечи в такой позе казались еще шире, а мускулы на руках четко обозначились даже сквозь ткань костюма. Я остановилась, ощущая, что он снова то ли изучает меня, то ли ждет какой-то реакции. Мы так и стояли, будто представители двух враждующих армий, уже почти привычно зондируя, что за обстановка с другой стороны, и какой шаг должен быть следующим. И постепенно это молчаливое противостояние стало трансформироваться во что-то иное. Внутри опять что-то проснулось и уверенно толкнулось наружу, чувствуя вибрации ответного движения. Желая опять втянуться в странный обольщающий танец.

Стараясь не поддаться этому, я тряхнула головой, как мокрая собака, избавляясь от этого морока.

— Что, твой братец уже ушел? — спросила я, разрывая контакт и направляясь к своему столу. — Пролетал мимо на своей тарелке, припарковался на крыше и забежал проведать родственника?

— Тебе еще не надоело называть меня инопланетянином? — недовольно нахмурился Рамзин, но раздражения в его голосе не было слышно. Даже наоборот он выглядел задумчивым.

— А какие у меня варианты? Упырем тебе тоже быть почему-то не нравится.

Привередливый ты, Рамзин. Даже капризный.

Признаваться самостоятельно, кто же ты есть, отказываешься, а мои варианты тебя не устраивают. Прям даже не знаю, как с тобой и быть, — я уселась и возвела глаза к потолку, чтобы не смотреть на Рамзина. Потому что сейчас он выглядел каким-то… нормальным, что ли. И это совершенно иррациональным образом располагало к нему. А это плохо.

Нельзя этого допускать. Потому как как бы тебе ни был симпатичен противник, другом он от этого не станет. Я отвесила себе внутренне весомый подзатыльник. Не хрен расслабляться, Яна. Достаточно и того, что мне приходится признавать его абсолютно бесспорную сексуальную притягательность для меня.

— Если я скажу, что я самый что ни на есть землянин, ты мне поверишь? — Рамзин говорил негромко и так, словно для него, и правда, было важно, что я отвечу.

— А должна?

— Возможно. Потому как это правда. Я родился на Земле, — Рамзин шагнул ближе, сокращая дистанцию между нами не только физически.

— Ха! Рамзин, родиться на земле еще не значит быть землянином. Это же тебе не то, что если родишься на территории США, автоматом американцем с гражданством становишься. Ты меня не обдуришь! — уперлась я.

— Значит, именно это мешает тебе принять меня? — как-то одномоментно Рамзин оказался вплотную к моему столу и уперся в него руками, нависая и не оставляя шанса избегать и дальше его глаз.

— Рамзин, не говори загадками. После хождения по коридорам, где каждый встречный смотрел на меня, как на профессиональную шлюху, которую из публичного дома турнули за чрезмерную развратность, я как-то не настроена на твои ребусы, — так близко к нему, к его запаху и волнам тепла исходящим от его большого тела у меня оставалось одно средство защиты — злость.

— Я спросил, является ли то, что ты считаешь меня существом не из вашего мира препятствием процессу нашего сближения, — Рамзин не отпускал мой взгляд, и его голос стал более низким и чуть охрип, выбивая опору у моего показного спокойствия.

— Рамзин, возможно, ты не в курсе, но принудительное удержание человека и лишение его права принимать собственные решения ни разу нельзя назвать процессом сближения. Не-а, — я оттолкнулась ногами, немного откатываясь назад, а по сути позорно сбегая от того жара, что рождался во мне от чрезмерной близости этого мужчины.

— Это несущественные оговорки, Яна. Ответь на вопрос, — уголок рта Рамзина чуть дернулся. Он, конечно, прекрасно понял, что и для чего я сделала.

— Несущественные, мать твою? — сорвалась я из-за того, настолько прозрачна и очевидна для этого невыносимого мужчины. — Чтобы ты знал, именно то, что ты считаешь несущественным все, что я думаю по поводу твоего ко мне отношения, мешает этому твоему гребаному сближению, Игорек. А еще то, что ты самовлюбленная, самодурская задница и деспотический засранец. А то, что ты какой-то там долбаный инопланетянин, это уже дело десятое, по сравнению с остальными твоими косяками.

— Я не инопланетянин. Я был рожден человеком! — нажал голосом Рамзин.

— Так почему превратился в такого редкостного говнюка и упыря в процессе жизни?

— Это какой-то бессмысленный разговор, — насупился мужчина.

— А вот тут я с тобой согласна. Ты ведь сказал мне уже неоднократно, что своего отношения ко мне менять не собираешься.

— Потому что такие изменения нужно еще заслужить.

— Идите на хер, господин Рамзин! — практически оскалилась ему в лицо, подаваясь вперед. — Если вам нужно, чтобы кто-то служил на задних лапах, то купите себе хренова пуделя. Или, вон, Аниту свою попросите. Сто пудов не откажет. А я ни черта у тебя заслуживать не собираюсь.

— Ты хоть знаешь, насколько смехотворно и бессмысленно твое сопротивление? — высокомерно ухмыльнулся он.

— Ну так почему ты до сих пор не покатываешься со смеху?

— Когда ты все равно сдашься, тебе будет в сто раз обиднее из-за того, что так долго упорствовала, — провещал он тоном «Яна, ты идиотка».

— А ты еще и пророк? Я еще не сдалась, так что погоди торжествовать, Упыреша.

Рамзин скривился и оттолкнулся от моего стола так, что тот жалобно скрипнул. На секунду мне показалось, что он повторит судьбу своего ресторанного собрата. Но, видимо, Рамзин решил не повторяться.

— Что ты почувствовала, когда Роман на тебя пялился? — резко сменил он тему, и я забуксовала от такого поворота. Рамзина это не устроило, и он рявкнул на меня, как хлестнул плетью. — Яна! Я задал вопрос!

— Я слышала! Но мне как бы требуется время на ответ! — глядя на него в замешательстве.

— Нет, не требуется. Не анализируй. Просто отвечай! — снова долбаные приказы.

— Мне показалось, он такой же как ты, ясно?

Ну, почти такой.

— В чем разница?

Да что за, мать его, допрос с пристрастием?

— Ты у меня спрашиваешь? Откуда мне, на хрен, знать, чем вы, пришельцы-мутанты, друг от друга отличаетесь?

— Отвечай! — я тянула время, и Рамзин прекрасно это понимал.

— Не ори на меня! От вас фонит по-разному.

— В чем это для тебя выражается?

— Да что ты вцепился в меня как хренов клещ, Рамзин?

— Мне нужны ответы!

— Поздравляю, мне тоже! Поторгуемся?

— Исключено.

— Как ты умудряешься вообще бизнес вести, если не торгуешься? — огрызнулась я, собираясь с мыслями.

— Всегда на моих условиях. Я жду.

— А мне плевать. Не собираюсь я тебе ничего говорить. Ясно?

— Яна!!!

— Что? Будешь иголки под ногти вгонять? — я подняла руки и вызывающе пошевелила озвученными частями тела. — Или на хлеб и воду посадишь?

— Ты же знаешь, что нет! — сквозь злость в его голосе пробилось нечто похожее на замешательство, что ли. — Мне нужно знать, что ты чувствовала в присутствии Романа.

Я сложила руки на груди и, поджав губы, молча посмотрела на него, демонстрируя свое ослиное упрямство в полном цвете. Рамзин, посканировав меня с минуту, отвернулся. И тут услышала то, от чего чуть не сверзилась со стула.

— Яна. Пожалуйста.

Звучало так, словно Рамзин буквально выдавил из себя это слово, недоуменно пробуя его на вкус. Будто боялся им подавиться или отравиться.

— Рамзин, ты заболел?

Мужчина, стоя ко мне спиной, глубоко и протяжно вздохнул, явно быстро теряя случайно приключившийся миролюбивый настрой.

— Яна, я велел тебе ответить, — ага, недолго счастье продолжалось. Снова здорово. Я велел, я приказал, я такой загребенно важный перец…

— Почему это важно, Рамзин?

— Я не собираюсь объяснять причины.

— О, ну в таком случае облизень тебе, Рамзин.

— Ты так думаешь? — он развернулся в мгновения ока, обращаясь в уже знакомого мне сексуально хищника. — Уверена, что не хочешь сказать по-хорошему?

— Еще как, — ответила я, уже чувствуя, что нарываюсь на неприятности. Но когда это меня останавливало?

Рамзин стремительно подошел к двери и запер ее. Щелчок замка полоснул по моим нервам, вызывая острое желание прямо сейчас рвануть в ванную и запереться там до лучших времен. Только почему-то я точно знаю, что это меня не спасет.

— Если бы я был благородным парнем, я бы прямо сейчас предложил тебе последнюю возможность сказать мне все добровольно. Но я не такой. Не тогда, когда это касается тебя, — улыбка Рамзина стала такой нехорошей, что у меня весь загривок вздыбился, и живот скрутило в предвкушении.

Он шел ко мне от двери не торопясь, твердо уверенный, что мне не только податься некуда, но я и не стану пытаться, и казалось, это длится вечно.

— Ты будешь не просто говорить, дорогая. Будешь орать. И очень скоро.

27

— Так, Рамзин, а давай без фанатизма, — пробормотала я, сглатывая ком, неизвестно откуда взявшийся в горле.

Само собой, это никак не замедлило мужчину, надвигавшегося на меня с той же ужасающей красотой и неумолимостью, с какой в твою сторону может катиться снежная лавина. Согласитесь, зрелище должно быть завораживающее, хоть и четко отдаешь себе отчет, что все — пипец котенку.

Ломануться по кабинету с криками «Помогите!

Насилуют!» было по меньшей мере глупо, да и, скорее всего, бесполезно. Нет, ну кто, в самом деле, явился бы отстаивать мою давно почившую девичью честь? Если та же охрана, то еще неизвестно, кому они помогать возьмутся.

Да и от мысли о том, что Рамзин готов сотворить с моим телом нечто порочное, все нутро начало трястись и гореть, так, словно вглубь живота поместили нечто горячее и источающее бесконечный поток влаги.

Рамзин обошел стол, встал у меня за спиной, и я едва не свернула себе шею, неотрывно следя за ним.

— Смотри вперед! — скомандовал он низким, угрожающим голосом. Ну опять начинается!

Он приказывает, а я, вместо того что бы заковыристо послать его, подчиняюсь, будто у меня в голове засел какой-то чертов чип, который включается, стоит ему только начать говорить со мной этим своим долбаным повелительным тоном. Мелькнула только мысль, что, как ни странно, когда Рамзин пытается по-настоящему давить своей упыринной супер силой, у меня нет ни малейшего желания подчиниться, а вот когда он говорит так, я просто делаю. Но эта самая мысль быстро стала тонуть в потоке крови, что ускорилась до сверхсветовой в моем теле и ударила в голову, наполняя ее грохотом пульса и создавая настоящий хаос.

И при всей этой какофонии в голове я абсолютно отчетливо слышала шуршание ткани за своей спиной. Мне вообще не надо было смотреть, чтобы в красках рисовать в своем воображении, как Рамзин не спеша снимает свой пиджак. Через секунду он упал на мой стол. Потом опять шелест. Наверняка галстук.

— Встань! — одно слово, а у меня ощущение, что он с оттяжкой провел языком по моей спине. И опять это рвущее на две половины состояние. Одна желает яростно огрызнуться и послать на хрен, а другая восторженно вопит: «Да! ДА! ДАААА!!».

— Ты же знаешь, что я тебя ненавижу, Рамзин? — уточняю я, но все равно делаю, что сказано.

— Я знаю, что ты точно ко мне неравнодушна, — сексуальное мурлыканье и выдох у самого моего уха, от которого мой лифчик становиться орудием пытки для моих сосков, и на мои глаза опускается повязка из Рамзинского галстука. И мне моментально становится трудно дышать.

Большая ладонь ложится мне на спину прямо между лопаток и слегка надавливает.

— Наклонись и обопрись руками о стол! — звучит еще ниже и в тысячу раз опасней для моего самоконтроля. Ой, ну ладно, самоконтроль в моменты, когда Рамзин так близко и ведет себя подобным образом, это нечто из разряда мифических явлений. Типа, все об этом слышали, но кто же на самом деле верит в его существование в реальной жизни?

Мои ладони ложатся на прохладную гладкую поверхность стола, и от этого я снова вздрагиваю. Рука Рамзина движется вниз по спине, никуда не торопясь, но я прямо-таки вижу, как натягиваются некие струны во мне с каждым сантиметром его продвижения.

Ничего не могу поделать со своим дыханием, все силы уходят на то, чтобы не застонать. В противоположность медлительной руке на спине вторая рамзинская конечность вдруг в один момент расстегивает мои брюки и оказывается внизу живота. Я почти испуганно выдыхаю, сдерживая вскрик. А мое изголодавшееся по нему тело прошивает судорога чистейшего удовольствия.

— Рамзин, а что, до дома потерпеть не вариант? — пытаюсь я ухватиться за жалкие обломки разумной активности плавящегося мозга, в котором еще не стерлась инфа, где мы, и кто нас может услышать.

Он хмыкает прямо мне в затылок, прижимается сзади и потирается, давая ощутить его стоящий член настолько отчетливо, насколько это только возможно сквозь ткань между нами. О-о-ох, Яна! Все плохо, плохо! Рамзин толкается жестче, и мои ноги вдруг начинают обращаться в мягкую резину. Все просто мегахреново!

— Рамзин, а как же быть с твоим обещанием не трахать меня, пока я не попрошу? — я прямо горжусь собой ровно одну секунду. Надо же, какая у меня титаническая сила воли. Но Рамзин отстраняется, и я едва не падаю, получая от своего тела удар под дых от потери контакта с ним, и моё торжество как-то моментально испаряется.

— А ты уже готова попросить? — вот если бы не более низкий и хриплый тембр голоса, я могла бы сказать, что стоящему позади мужчине вообще по фиг на происходящее.

— Не-а. Не так быстро.

— Ну тогда, может, скажешь мне то, что я хочу знать о твоей реакции на Романа?

Почему, собственно, для него это так важно?

И если, и правда, важно, разве нельзя тоже пойти мне навстречу и поделиться хоть капелькой инфы? Почему я всегда должна быть той, кто уступает?

— А что мне будет, если откажусь? — я понимаю, что все разговоры просто оттягивают неизбежное.

— Лучше спроси, что будет если согласишься, — руки опять блуждают по моему телу, и я, кажется, прямо вижу, как мои рассудочные мысли начинают заплетаться и путаться, как нажравшийся пьянчуга в своих ногах.

— Ну и?

— Я не собираюсь отступать от своих слов, но если будешь послушной девочкой, то обещаю сделать нечто, что тебе понравится, — тягучее такое мурлыканье, за которым искусно спрятан властный рык. Этакая мягкая и ласкающая кожу нежная замша, натянутая на живой раскаленный камень.

Интересно, а можно пойти в полицию и пожаловаться на применение пыток в виде этого обволакивающего и выворачивающего наизнанку голоса?

— Бонус для нас обоих в ожидании, пока ты достаточно не поумнеешь, — продолжает издеваться Рамзин. — А если ты заупрямишься, то этот самый бонус будет только для меня.

Его пальцы спускаются ниже и оказываются там, где я их так желала почувствовать сегодня утром, и совсем слегка надавливают.

Внутренние мышцы отзываются такой судорогой, что, не опирайся я на стол, рухнула бы на колени. Да что б тебя, упырь деспотический!

— Так что ты скажешь? — его грудь опять прижимается к моей спине, сокрушая меня чрезмерной близостью.

Я должна еще и разговаривать? Прямо сейчас? Не-е-ет, это уже явный перебор.

Молчу, как стойкий оловянный солдатик, а мой хищник выжидает минуту, а потом так знакомо хмыкает. Даже знаю, как сейчас выглядит его лицо с этой «сама-ты-Янанапросилась» улыбочкой. А потом обе его руки уверенно ложатся на мои бедра, и я лишаюсь одежды ниже пояса. Мои брюки оказываются на лодыжках, и одну из них обхватывают пальцы моего мучителя и тянут.

— Подними! — командует он, и, само собой, я подчиняюсь. Ненавижу это. Хотя вы в курсе.

Рамзин действует стремительно и без остановок. Снимает мою туфлю и следом стягивает штанину и белье, а потом обувь возвращается на место. Тут же надавливает на ноги в районе коленей вынуждая расставить их как можно шире. А в следующую секунду я чувствую его рот… ну прямо там. И засранец все же оказался пророком, потому что я в самом деле ору и буквально падаю грудью на столешницу. Да, Рамзин — тиран, скотина неизвестной породы и самовлюбленный придурок, но то, что он вытворяет своими губами и языком это просто невозможно выразить словами. Хотя бы потому, что, когда стонешь и извиваешься на его лице, способность к членораздельной речи у меня полностью отключается. Господи, как же я обходилась без этого всего столько дней-то? Рамзин облизывает меня, трется лицом, прикусывает и протяжно рычит, сотрясая все мои внутренности этим пробирающим до костей звуком. Нет ни секунды передышки. Его язык, губы, твердость зубов с секундной вспышкой боли и опять язык. Его пальцы, буквально погруженные в плоть моих ягодиц из-за того, как крепко он меня удерживает. Я вцепляюсь в край стола, царапая его и даже отдаленно не представляю, какие звуки издаю. Только осознаю, что тело свело такой судорогой болезненного предвкушения, что, кажется, самое время начать лопаться мышцам от напряжения. И тут все исчезает — и рот, и руки, и даже жар разгоряченного мужского тела. Я повисаю в одном крошечном шаге от оргазма и начинаю медленно сползать обратно в это невыносимое предвкушение.

— Скажи мне, что чувствовала, когда Роман пялился на тебя, — говорит Рамзин.

Господи, да какой такой Роман? Кто это вообще? Вернись и доведи начатое до конца, мерзавец!

— Серьезно, Рамзин? — выдавливаю я. — Чертовски утомительный способ добывать нужные сведения. С мужиками ты тоже им пользуешься?

— Ты еще способна веселиться, дорогая. Надо это исправлять.

И все возвращается обратно. Жесткие пальцы, мягкие губы, горячий язык и твердые зубы. Я взлетаю, добираюсь до самого края, а потом опять откатываюсь назад стараниями Рамзина, точнее их отсутствием. То, что вылетает из моего рта, заставило бы, наверное, и портовых грузчиков залиться стыдливым румянцем. И способы расправы, которые я пророчила Рамзину, очень обогатили бы какое-нибудь пособие для убийц-профессионалов. Да, мое воображение весьма креативно, особенно когда над ним так бесстыдно изгаляются.

— Ты ведь нарочно искал повод, сука, — шиплю я, когда он останавливается в очередной раз.

— А разве ты сама не так же специально провоцируешь меня на это? — рычит он и прикусывает мою ягодицу. — Тебе нравится все, что я делаю, ты с ума сходишь, почему бы просто не покориться мне во всем?

Неужели это правда? Я сама ищу повод для конфликта, чтобы обратить наше противостояние в секс, за который мне потом не будет стыдно, потому что, типа, у меня не было выбора? Как будто я готова признаться себе в этом. Особенно сейчас.

— Черта с два! Никогда! Никогда! Никогда! — я кусаю до крови губы. Хочу его. Хочу до потери рассудка, до темноты в глазах, до разрывающей боли внутри. Но не могу просто смириться, не так. Не на его условиях. Я ведь тоже желаю, если уж если не победить, то хотя бы ощутить, что он тоже готов сдаться такому же нестерпимому вожделению.

Забыть от желания обо всех наших боданиях.

Чтобы не было проигравших или победителей.

А были только мы двое — умирающие от раздирающего на части наслаждения.

— Никогда! — рявкает Рамзин и снова отнимает у меня все свои мучительно невыносимые прикосновения. В его голосе, наконец, прорывается то, что он точно так же балансирует на грани полного безумия от неистовой похоти.

Чувствую колебания воздуха и понимаю, что он встал позади меня. Слышу, как он расстегивает ширинку, и замираю в ожидании.

— Я тебя предупреждал! — волна его гнева омывает меня, добавляя еще больше топлива в огонь сжигающий меня. Что-то опять будто щелкает во мне, и я перехожу ту грань, за которой имеет значения хоть что-то кроме желания провалиться на самое дно наполненной похотью бездны и пребывать там как можно дольше.

Твою же ж мать, если он ворвется в меня, я буду вопить от наслаждения, наплевав на всю свою гордость и принципы. Прямо сейчас мне так нужен он глубоко внутри. Раскаленный член Рамзина упруго шлепается по моей ягодице, пачкая предсеменем, и я выгибаюсь, как ошалевшая в течку кошка, желая подставится ему. Но вместо этого понимаю, что мужчина обхватывает свой ствол рукой и делает резкие, грубые движения, задевая при каждом меня. Мне не нужны глаза, чтобы представлять себе, как это выглядит. Как стремительно движется его кулак по члену, как исчезает и снова появляется раздувшаяся, сочащаяся влагой головка. Как вздуваются мускулы на руках.

Запрокидывается голова, открывая дергающийся кадык. Распахивается рот, выпуская наружу не уместившееся внутри освобождение. Обо всем этом мне абсолютно отчетливо орут звуки, его дыхание и стоны.

На самом деле все происходит так быстро, что я толком даже и не успеваю ничего осознать, только увидеть эту ослепительную картинку в своем разуме, а потом слышу сдавленный низкий стон и ощущаю, как обжигающая влага ударяет в мою кожу и начинает медленно стекать, остывая. А я осознаю, что стою тут, согнувшись над столом в самой что ни на есть развратной позе, вся открытая для Рамзина, а он просто взял и отказал мне в оргазме. Я просто не могу поверить в это до тех пор, пока моей кожи не касается что-то мягкое. Рамзин необычайно бережным движением вытирает свою сперму с меня, и это оказывается просто последней каплей.

Я поднимаюсь, резко разворачиваюсь и срываю с глаз его проклятый галстук. Моё тело колбасит от рвущегося наружу разочарования охренительной силы. В бешенстве я хватаю первый попавшийся предмет со стола и пытаюсь ударить Рамзина. Он перехватывает мою руку, но я снова атакую, желая вцепиться ему в лицо ногтями. Но опять неудача, и обе мои руки обездвижены. Я извиваюсь и бьюсь в его железном захвате, ору, как хочу его убить, как ненавижу. Потому что это правда в эту самую минуту. Он довел меня до такой крайности, что я совершенно потеряла себя от дичайшего неописуемо мучительного возбуждения, и бросил, отказав в оргазме.

Поэтому да, я хочу причинить ему боль, хочу его гребаной крови. Но Рамзин резко разворачивает меня и прижимает к себе, полностью обездвиживая. Я рвусь так, что кажется мышцы лопнут, но ничего не помогает. В этот момент моя злость прорывается наружу первым сокрушительным рыданием, я давлю его, давлю, но не справляюсь. Это какая-то чертова истерика, слезы льются позорным потоком и никак не хотят остановиться. Рамзин будто каменеет.

— Яна? — почти испуганно спрашивает он.

— Пошел на хер! Убери лапы! — сквозь всхлипы хриплю я. — Ненавижу тебя. Ненавижу, слышишь? И буду ненавидеть всегда, хоть через тысячу лет!

Рамзин вдруг подхватывает меня, и я оказываюсь лежащей спиной на столе, а он стоит между моих раздвинутых ног и напряженно всматривается в моё лицо.

Выглядит растерянным и виноватым, растеряв всю свою властность. Я снова стараюсь его стукнуть или лягнуть, но тело какое-то непослушное и ослабевшее, и он с легкость удерживает мои ноги. Но я не собираюсь останавливаться и убиваю его хотя бы взглядом.

— Прости, — сипло говорит Рамзин и, не обращая внимания на мои потуги достать его, опускает голову и накрывает ртом мой клитор.

Я все сыплю ругательствами, хотя тело тут же выгибает такой жесткой дугой, что столешницы едва касаются одни лопатки.

Мой оргазм наступает почти мгновенно, но после всего он не приносит наслаждение, а будто выпотрашивает, оставляя звеняще пустой. Я обмякаю и лишаюсь способности двигаться.

— Яна, — шепчет Рамзин и нежно гладит мои бедра, скользя по ним влажными от моих соков губами. — Яна, прости меня, я перегнул.

Яна. Яночка.

Я же не слушаю его и смотрю в потолок.

Плевать, что он сейчас скажет и что сделает.

Все его слова эхом мечутся в той пустоте, что он сам же во мне и сотворил, нигде не задерживаясь.

Он сам аккуратно одевает меня и, взяв на руки, выносит из кабинета. Наверняка все на нас пялятся. Только мне плевать на это сейчас. Эмоции отсутствуют сейчас в принципе. В машину Рамзин так и садится со мной на руках и всю дорогу удерживает, тесно прижимая к себе и перебирая волосы.

Возможно, его прикосновение можно назвать нежными и даже трепетными, только мне теперь не нужно это.

28

Следующие несколько часов я пребываю в том же состоянии опустошенной отстраненности. Рамзин же обращается со мной так, будто я тяжело больная, а он чертов медбрат, ухаживающий за мной. Сам переодевает, пытается кормить, когда видит, что я не ем, а просто ковыряю в тарелке, сам моет в душе, вытирает и укладывает спать. И молчит. Все время. Когда он выносил меня из машины по приезду домой, Александр ненавязчиво предложил ему помочь таскать меня, на что Рамзин огрызнулся, как собака, у которой пытаются отнять любимую сахарную кость.

Рамзин прикасается ко мне бережно, как к предмету из тончайшего хрусталя, и смотрит все время настороженно, будто ждет, что я в любой момент постараюсь размозжить себе голову о первый попавшийся предмет мебели.

Волнуется зверюга о своей добыче? Ну да, это ему надо мной измогаться можно, а даже синяк себе об угол поставить ни-ни! В прежнем состоянии я бы даже смеялась до колик в животе над тем, насколько он не похож сейчас на себя обычного. Но смеяться мне не хочется. Плакать, впрочем, тоже. Как и есть. И говорить. Я какая-то странно онемевшая, что ли. Как деревяшка. Ага, здравствуй, дерево Яна. Ты, типа, жива-здорова, дышишь и нормально функционируешь, но попробуйте-ка добраться через толстую кору. Когда Рамзин касается меня, я не ощущаю ничего. Вот просто совсем. Словно я в толстенном скафандре, сквозь который не проникают ни жар его тела, ни запах, ни его особые флюиды, что обычно лишают меня власти над собственным телом и мозгами. Будто какие-то чары развеялись.

Не знаю — навсегда или это скоро пройдет. А самое хреновое, что я не могу понять, почему мне вдруг грустно от этого. В принципе стоит ведь радоваться, что я не вспыхиваю, как лужа бензина от спички, когда он прикасается ко мне? Да, стоит. Но почему-то мне как-то холодно без этого. Изнутри и снаружи. Так, словно в душе выключили чертово отопление, и она медленно замерзает, оставшись без тепла. Тупость какая-то, в самом деле.

Как ни странно, уснула я почти моментально, едва Рамзин уложил меня в постель. Не знаю, сколько спала, но когда проснулась, увидела Рамзина спящим в странном полусидячем положении, повернувшись в мою сторону, но нигде ко мне не прикасаясь. Будто он уснул, перед этим долго глядя на меня. Наверное, меня должно умилить такое внимание к моей персоне? Я прислушиваюсь к себе. Ничего.

Внутри по-прежнему полная пустота. Перед глазами почему-то встает видение каменного дома после пожара. Стены целы, а внутри ничего, кроме пепла. Н-да, мое воображение всегда отличалось отменной яркостью и четкостью образов. И почему-то подумалось, что однажды видела, как в таком вот брошенном после пожара доме прямо внутри начали расти деревья, вытягивая свои зеленые ветки в проемы пустых окон. К чему бы это?

В полутьме спальни гляжу на спящего Рамзина. И, несмотря на всю отстраненность, в очередной раз признаю, какой же он, сука, красивый. Красивый именно по-мужски, без дурацкой мимимишности. С этими угловатыми, резкими чертами лица, немного крупными, чья обычная агрессия сглажена сейчас во сне. Хотя даже у спящего Рамзина лоб слегка нахмурен, как будто полностью расслабиться ему вообще не дано. Опускаю глаза на его рот. Тот самый, что сегодня был «орудием пытки». Эх, Рамзин, Рамзин. Если бы не причина, по которой эти губы и язык касались меня, и не результат, к которому это в итоге привело, я бы вполне была готова признать, что в жизни не испытывала ничего хоть отдаленно сравнимого с тем безумием, в которое ты меня поверг. Хотя нужно признать, что так происходит каждый раз при нашем соприкосновении. Начинаться может как угодно — результат почти всегда одинаков.

Гребанная цепная реакция, ведущая к ядерному взрыву.

Смотрю на шею мужчины, на его мерно поднимающуюся грудь с той самой загадочной тату в форме какой-то печати.

Думаю о том, что мы занимались сексом уже… сколько? Кто считает. Но я ни разу еще не прикасалась к нему по-настоящему.

Впивалась, царапалась, кусалась. Но толком даже не знаю, какова его кожа на ощупь, если нежно проводить по ней пальцами. Рамзин ни разу не позволил мне самой ласкать его. А я бы хотела? Пожалуй, да. Раньше. Не сейчас.

Отворачиваюсь и тихо выскальзываю из постели, продолжая думать о том, как бы так могло сложиться, встреться мы при других обстоятельствах. Если бы я не была такой сломанной и безнадежно испорченной внутри.

Если бы Рамзин не был таким хреновым паровым катком, крушащим все на своем пути. Усмехаюсь сама себе. Уже много лет моя жизнь это какая-то чертова коллекция из всяких «если» и «как могло бы быть». Прямо-таки кладбище упущенных возможностей и почивших надежд. И я уже как-то почти смирилась с этим, и тут появляется Рамзин и будит снова все эти никчемные сожаления и совершенно бесполезные эмоции.

Да, наверное, это его главное прегрешение в моих глазах. Не то что он какое-то создание неизвестного происхождения и с бог его знает какими способностями. А то, что он заставляет меня чувствовать. Не важно что.

Злость. Ненависть. Похоть. Наслаждение.

Боль. Из-за него и рядом с ним все это настоящее, острое, режущее в кровь. Такое ослепительно реальное, что скрыться в привычной зоне комфорта собственного одиночества нет шансов. Он умудряется вывернуть наружу все то, что я научилась прятать в глубине себя ото всех, прикрывшись маской вечного похеризма, хамства и беспечности. А самое противное — я не могу понять, зачем ему это нужно. Для чего он так старательно сдирает с меня защиту? Для чего насаждает своё присутствие в моей жизни.

Хотя не так. Моё присутствие в своей жизни, потому как, выходит, моей собственной как бы и не остается. Зачем это насильственное приращивание меня к себе? Это сбивает с толку, бесит.

Я не могу понять этих его непредсказуемых телодвижений и смены настроения, и отношения. То он практически душит меня, плюет на мои желания и эмоции. То потом вдруг резкая перемена и нечто похожее на попытку построить хоть-какие-никакие взаимоотношения, само собой, в его собственном неповторимо-деспотическом стиле. То потом опять вспышка злости, давление, но стоило мне позорно раскиснуть, и вот посмотрите — рядом со мной заботливый, внимательный мужчина. Не рычит, не тычет членом, не отдает приказов. Что за хрень вообще происходит? Должны же даже у мутантов-пришельцев, или кто он теперь у меня там, быть какие-то критерии хоть относительной адекватности?

Или не должны? Когда я сопротивляюсь, он усиливает давление, не жалея и даже не придерживаясь хоть каких-то правил ведения войны в моем, конечно, представлении. Но только я покоряюсь демонстративно-нарочно или даю, как сегодня, реальную слабину, он тут же отступает, словно сам то ли поверить не может, что добился чего хотел, то ли пугается полученного результата и пытается вернуться к исходному. Чего я не понимаю в этом гребаном балете? Ни-че-го.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках одежды, но ничего подходящего нет. Шарить в полутьме в шкафах чревато тем, что я разбужу своего личного зверюгу, а мне этого не хочется. Поэтому я аккуратненько беру рубашку Рамзина со стула и тихонько выхожу из комнаты. Полной темноты в доме нет, в стенах искусно спрятаны светильники, дающие очень тусклый, рассеянный свет, но его вполне достаточно, чтобы ориентироваться. До сих пор я видела в этом доме только спальню, холл с лестницей и столовую. Может, стоит ознакомиться с новым жилищем? Спать-то все равно не хочется. Иду по коридору, каменный пол холодит босые ноги, и моих шагов вообще не слышно.

На первом этаже обнаруживается огромная, очень современно оснащенная кухня, несколько других подсобных помещений типа прачечной и кладовок. Несколько дверей оказываются запертыми. В том числе и с почти такой же практически сейфовой дверью, как в том доме в России. Только здесь на этой двери есть некий круглый выпуклый знак типа печати. Присмотревшись, я понимаю, что это нечто стилизованное, отдаленно напоминающее тату Рамзина на груди, но все же другое. И еще он кажется мне смутно знакомым не только из-за нательной живописи Рамзина. Где-то я видела что-то похожее, и я хмурюсь, вспоминая где.

Внимательно рассматриваю барельеф, стараясь в скудном свете получше рассмотреть детали. Это нечто изображающее сферу, которую, вроде, то ли укрывает и защищает, то ли пытается поглотить какой-то здоровенный крылатый монстр. По окружности идет надпись, состоящая из символов, похожих на затейливые иероглифы вроде тех, что вытатуированы на боках Рамзина от подмышек и почти до коленей. Освещения недостаточно, а эта круглая штука на двери изобилует мелкими деталями, и я почти утыкаюсь носом, силясь вспомнить, что же мне это все напоминает.

— Вам не стоит здесь находиться! — раздается басовитый голос за спиной, и я подпрыгиваю и просто ору с перепугу.

— Да какого хрена, Саша! Я же так на всю жизнь заикой стану! — воплю я на здоровенного охранника.

— Прошу прощения, госпожа Крамер. Я совсем не хотел вас напугать! — немного смущенно бормочет рамзинский громила.

— Александр, ты, вроде, такой громадный дядька, как ты умудрился подкрасться ко мне, как хренова мышь?

— Простите, пожалуйста, — продолжает извиняться парень и вдруг скромно улыбается: — Не знал, что вы боитесь мышей.

Его лицо с этой почти детской, чуть хитроватой улыбкой смотрится гораздо человечней и даже можно сказать весьма симпатично.

— Не боюсь я гребаных мышей, — возражаю я и невольно улыбаюсь в ответ. — Просто повесь себе на шею, мать его, колокольчик, что ли.

Тебе стоит понимать, что при твоих габаритах просто по законам физики не положено передвигаться так бесшумно. Человек же, неожиданно увидев тебя, и обделаться может.

А потом стыдно будет до конца дней.

— Я не специально, госпожа Крамер, — парень качает головой и тихо смеется. — Просто по другому не умею. А вам не стоит бродить так по дому. Ну, или хотя бы нужно включить свет. Вы плохо знакомы с планировкой и можете упасть и пораниться….

— Могу я узнать, что здесь происходит?! — гремит гневный голос Рамзина, пугающе резонируя от стен.

Я в очередной раз хватаюсь за свое бедное сердце. У меня сегодня день, что ли, такой, что одни долбаные встряски для моей ранимой психики? Разворачиваюсь и натыкаюсь на взгляд Рамзина, который явно зол настолько, что готов плеваться огнем. Он стоит в одних боксерах-брифах и выглядит… черт, горячо, чего уж врать. Приподнимаю бровь, безмолвно спрашивая, ну, что опять я сделала? Рамзин же демонстративно проходится по мне взглядом и, намерено задержавшись на моих голых ногах, возвращается назад к глазам и отзеркаливает мою вопросительно поднятую бровь.

— Спрошу еще раз, — рычит он. — Что, на хрен, здесь происходит?

— Хозяин… — начинает Александр, но я его бестактно перебиваю.

— Мне не спалось. Я пошла посмотреть дом.

Александр заметил это и решил предупредить меня о том, что я могу убиться тут в темноте.

С этим какие-то проблемы? — вызывающе спросила я, глядя прямо в горящие гневом глаза.

— С этим никаких проблем, Яна. Вернись в нашу спальню и приведи себя в пристойный вид, если у тебя возникла уж такая острая необходимость в ночной экскурсии по дому.

Моя злость возвращается ко мне, напоминая, что то онемение было временным явлением. Похоже, Рамзину еще предстоит потрудиться над тем, чтобы полностью изничтожить мои чувства к нему. По крайней мере способность злиться работает исправно.

Я прохожу мимо него, застывшего истуканом посреди коридора, и специально одариваю многозначительным взглядом район его паха, намекая ему, что там не осталось особого простора для фантазии.

— Кто бы говорил о пристойном внешнем виде, — буркнула я, толкая его плечом.

Возвращаюсь в спальню и забираюсь в постель. Через несколько минут появляется Рамзин и останавливается передо мной.

— Мне казалось, что ты хотела посмотреть дом, — говорит он уже без ноток раздражения в голосе.

— Настроение пропало, и вообще — компания не подходящая, — огрызаюсь я.

Рамзин хмыкает и избавляется от своего единственного предмета одежды, бормоча что-то типа: «Яна вернулась» себе под нос и забирается в постель. Я уже замираю в ожидании его нахальных лап на моем теле, но он просто выключает свет и затихает.

Дыхание его быстро становится ровным, будто он уснул, едва коснувшись подушки.

Теперь мы что, будем спокойненько спать в одной постели, изображая старых супругов, которые друг другу не больше, чем соседи?

Новый рамзинский финт?

Я, покрутившись еще немного, тоже заснула.

И, кстати, на следующий день место Александра занял какой-то другой охранник.

29

Несмотря на то, что засыпали мы на разных концах кровати, проснулась я, задыхаясь от жары, словно была укутана в одеяло с подогревом. Шевельнувшись, поняла, что буквально укутана большим мужским телом. Как Рамзин умудрился не только незаметно заграбастать меня в медвежьи объятья, но и переплести с моими ногами свои волосатые мускулистые конечности так, что я даже не проснулась, не представляю. Я уже, само собой, не говорю, как могла не сразу почувствовать утреннюю мужскую радость, что ощутимо упиралась мне в район ягодиц. Открыв глаза, я некоторое время полежала в размышлениях как мне выбраться из этого горячего капкана, думая, что Рамзин еще спит. Но тут я услышала, как мужчина осторожно втянул воздух, похоже, нюхая мои волосы, и глубоко и протяжно вздохнул. Его член дернулся, намекая хозяину на свое бедственное положение, но Рамзин только сглотнул и не стал им тереться об меня, как раньше. Я прислушалась к своему телу и разуму. До этого даже самого факта такой близости Рамзина мне уже хватало, чтобы мысли начинали поворачивать оглобли в сторону потных интенсивных телодвижений, результатом которых был взрывной оргазм, а тело начинало разогреваться, готовясь к своей собственной версии гонки «Формулы-1» на предельных скоростях. Но сейчас ничего такого не было. Похоже, мой организм пока все еще пребывала в блаженном состоянии «хочу быть деревом». По крайней мере та его часть, которая отвечала за возбуждение.

— Может, ты, наконец, отпустишь меня, Рамзин? Не люблю себя ощущать чьей-то подушкой для объятий, — хрипло со сна пробурчала я, не желая больше изображать спящую красавицу.

Рамзин помедлил с полминуты и, сжав напоследок посильнее, все же освободил меня от своей хватки, даже без возражений. Я, выбравшись из постели, пошла в ванную. Как только забралась под душ, объявился мой хищник и стал чистить зубы. Я, моргнув, уставилась на него через стекло кабинки и ощутила какую-то нереальность такой идилличной картинки. Ну, прямо в самом деле, как хреновы супруги утром собираются на работу.

Когда я облачилась в очередной из своих трех костюмов, то, повернувшись, наткнулась на взгляд Рамзина, который, кажется, сканировал каждый сантиметр моего тела. Я замерла, ожидая очередного похабного замечания, но его не последовало. Заговорить господин начальник соизволил только за завтраком.

— Яна, я думаю, нам стоит прекратить эти взаимные выпады и попытки уколоть, — произнес он. — Это глупо и не по-взрослому. Нам нужно найти другие способы доносить друг до друга свое мнение.

Вот, вроде, может показаться, что это попытка диалога. Но хренушки! Этот его повелительный тон не позволил бы никогда обмануться. Это не попытка договориться, а очередная долбаная правительственная директива.

— Я и не знала, что ты вообще в курсе, что на свете существуют еще мнения, кроме твоего, — вяло огрызнулась я, глотая горячий кофе. — И к тому же я никогда не утверждала, что я взрослая. Это ты у нас… мужчина в возрасте.

Рамзин нахмурился и, склонив голову на бок, посмотрел на меня с упреком, будто я тут причина всего творящегося бардака. Я же открыто прошлась взглядом и по его лицу, по телу, облаченному в идеально сидящий костюм, по кистям с длинными сильными пальцами и в очередной раз с недоумением отметила, что Рамзин безусловно красивый и горячий мужик, но прежнего влечения я к нему сейчас не испытываю. Точнее будет сказать, вообще никакого влечения. Ага, функция «Яна хочет Рамзина» временно заблокирована.

— Я уже говорил ранее, что могу понять причину твоего раздражения, Яна. И даже прямо сейчас готов признать, что… ммм… не являюсь мастером диалогов.

Вот это да! У меня от удивления аж брови на лоб полезли.

— Но я готов обсудить все те моменты, которые мешают нам двигаться в нужном направлении.

Он уставился на меня, видимо, ожидая приступа бурной радости с моей стороны.

— Направлении нужном кому, Рамзин? — вместо этого решила уточнить я.

— Возможно, ты еще не понимаешь, но это нужно нам обоим, — вполне себе терпеливо ответил Рамзин.

— Сомневаюсь.

— Но ты ведь могла бы хотя бы попытаться?

О, надо же, это прозвучало очень даже похоже на настоящую просьбу.

— Легко, Игореша. Готов отпустить меня и позволить вернуться домой?

А что, пусть не говорит потом, что я не пыталась!

— Это сразу исключается, — мотнул он головой, а я ненатурально улыбнулась и пожала плечами, говоря «ну вот видишь!».

— Ла-а-адно. Попытка номер два, а что, почему бы не продолжить? Готов тогда для начала позволить мне обитать в отдельной от тебя комнате и не спать в твоей постели?

Ноздри мужчины гневно дернулись, глаза прищурились, а желваки натянули кожу.

— Нет, — припечатал он.

— О, ну тогда ты, конечно, же согласишься предоставить мне возможность не сидеть с тобой в одном кабинете, а работать на общих основаниях? — моя искусственная улыбка стала просто ослепительной.

— Не это, Яна, — уже заметно раздраженно ответил Рамзин и даже повелительно махнул для убедительности рукой.

— М-м-м… дай-ка еще подумать. Может, расскажешь мне, кто ты есть на самом деле? Или почему этот Роман назвал тебя братом? Ну или что значат тату на твоем теле и изображения на той круглой штуковине на двери? — быстро выдала я весь список.

Рамзин резко встал из-за стола и, обойдя его, протянул мне руку.

— Думаю, мы закончили завтрак. Пора выезжать, — распорядился он.

— О, правда, у нас выходит охренительно конструктивный диалог? — ухмыльнулась я. — И кстати, я еще не наелась.

Протянутая рука Рамзина повисла в воздухе, и в какой-то момент мне показалось, что вот сейчас он рванет меня со стула и потащит в машину. Но нет. Рамзин медленно опустил конечность и развернулся в сторону выхода.

— У тебя есть еще пять минут. Буду ждать тебя в машине, — кивнул он и пошел к дверям.

— А это мне нужно воспринимать как офигительную уступку с твоей стороны, я так понимаю? — бросила я ему вслед.

Рамзин чуть сбился с шага, но тут же исправился.

— Да. И тебе стоит ценить это, — процедил он через плечо.

Этим утром, едва выйдя из машины перед офисом, Рамзин властно положил свою лапищу мне на поясницу, и так мы и вошли в здание. Причем сделал это так, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что это не просто дань вежливости, а жест собственника, четко обозначивающего свои права на данную территорию. Не убирал он руку и в лифте, и когда мы вошли в приемную. Перед тем как шагнуть из лифта, я невольно втянула в себя воздух и сжала челюсти, представляя, какие взгляды ждут меня после того, как мое почти бесчувственное тело вчера отсюда вынес Рамзин. Да и в том, что его кабинет оснащен стопроцентной звукоизоляцией, я далеко не была уверена. Взгляд Аниты был ожидаемо полон ядовитой ненависти, и, снова демонстративно проигнорировав меня, она растянула в сбивающей с ног улыбке свои губы, которые сегодня были ярко-красного цвета. О, похоже, сегодня кое-кто в полной боевой раскраске. Видимо, будет не скучно. А вот, как ни странно, Оливер, поздоровавшись с Рамзиным, улыбнулся мне не заученно, как в первый день, а вполне даже искренне и тепло. Правда, после того, как Рамзин тут же вперил в него свой тяжелый взгляд, он слегка смешался и, пробормотав что-то о документах, вернулся на место.

Анита же сегодня, видимо, решила повторить вчерашние фокусы с явлением кабинет Рамзина как можно чаще.

Едва я только запустила чудо-кофе машину, она была уже тут как тут и, опять расположившись над плечом Рамзина, низко склонилась, что-то негромко говоря ему чуть ли не в самое ухо, тыкая идеальным маникюром в папку, которую перед ним положила. И да, сегодня на этой сучке была розоватая блузка с запахом, которая при таком наклоне наверняка открывала господину начальнику интересные виды. Черная юбка была такой узкой, что, казалось, сейчас треснет на ее костлявой заднице. Да и туфли скорее напоминали те, в которых снимаются в порнухе, нежели обувь для офиса. Представляю, как у нее ноги будут отваливаться в конце дня. Но, видимо, девушка решила, что пора предстать во всеоружии. Запах ее дорогущих духов перебил даже аромат свежесваренного кофе.

Я, стоя у кофемашины, наблюдала за тем, как на моих глазах разворачивалась операция «соблазни босса». Рамзин слушал Аниту с минуту, все больше хмурясь, и его нос слегка сморщился, словно он обонял что-то неприятное. Да-а-а, детка, с духами ты переборщила. Потом Рамзин сделал движение ладонью, явно приказывая Аните заткнуться.

— Анита, будьте добры передайте эти материалы госпоже Крамер, — вдруг сухо и раздраженно сказал он. — Пусть она их изучит и решит, стоит ли там что-либо моего внимания.

Челюсть у Аниты отвисла, и она уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Но, господин Рамзин…

— Анита! — уже откровенно зарычала моя зверюга. — Впредь старайтесь большинство вопросов решать именно с моей личной помощницей госпожой Крамер и не отвлекать меня по пустякам. А то у меня начинает создаваться впечатление, что вы разом растеряли свою квалификацию и не можете без меня решить те вопросы, которые под силу даже не особо одаренному стажеру в первый же день работы.

Анита выпрямилась за спиной Рамзина, как будто палку проглотила и, прошагав к моему столу, плюхнула папку и, презрительно скривившись, прошипела:

— Изучай, — и облила таким взглядом, что не давал усомниться в том, какого она мнения о моих умственных способностях.

Вышагивая на своих убийственных шпильках, она гордо покинула кабинет.

Я же посмотрела через кабинет на Рамзина и ткнула в папку пальцем.

— Ты это серьезно?

— Почему нет? — ответил он, откидываясь в кресле.

— Не боишься, что я узнаю какие-нибудь твои корпоративные тайны и солью твоим конкурентам?

— Не боюсь, — безразлично пожал он плечами.

— Неужто доверяешь моей кристальной честности?

— Я никому по-настоящему не доверяю, Яночка. Просто у тебя вряд ли будет возможность когда-то связаться с моими конкурентами. Да и не все они рискуют вкладывать деньги в то, во что вкладываю я. Я не боюсь рисковать и брать в разработку новые идеи, а они обычно более осторожны, — объяснил он мне этим своим тоном терпеливого учителя, обращающегося к не особо умной ученице.

— А ты, стало быть, рисковый парень в бизнесе? — усмехнулась я, откидываясь в кресле и копирую его позу.

— Я рисковый парень во всем, если с тобой связался, — прилетела мне ответная нахальная ухмылка.

— Я тебе не навязывалась.

— Ну, иногда и не нужно навязываться или давить, чтобы не оставить человеку никакого выбора, — как-то разом посерьезнел Рамзин.

— Вот тут я полностью доверяю твоему богатому опыту. В том, чтобы не оставить выбора, ты просто профи. Чувствуется многолетний опыт. Или это врожденный талант так давить на людей и ставить их в те позы, в которых тебе удобней их иметь морально и физически? — спасибо дорогой, что не даешь забывать, за что я так на тебя зла.

— Если скажу, что с тобой был мой дебют, поверишь?

Я прервала наш визуальный контакт, уткнув взгляд в папку.

— Как будто тебя и в самом деле волнует, верю я или нет, — пробормотала я себе под нос, впрочем, прекрасно зная, что была услышана.

— Мы когда-нибудь сможем нормально общаться, Яна? — опять эта сбивающая меня с толку мягкая интонация в его голосе. Что, на хрен, за человек-загадка, у которого настроение меняется со скоростью света?

— Это вряд ли. Боюсь, мы вкладываем слишком разный смысл в понятие нормального общения.

Нас прервал очередной звонок, и Рамзин включился в работу, а я решила, раз уж меня настигла такая честь, то попробую изучить и вникнуть. Хотя бы из желания досадить Аните.

В папке оказались файлы и флешки. Почитав, я поняла, что это коммерческие предложения от всевозможных, можно смело сказать, изобретателей, которые искали того, кто готов вложить средства в разработку их идей и прототипов. На самом деле назвать меня сведущей в технических вопросах нельзя было уж точно. Я подняла глаза и встретилась с наблюдающим за мной Рамзиным.

— Какие-то проблемы? — спросил он.

— Рамзин, я ни черта не понимаю в технике и всяких там концептуальных проектах, или как их там, — вздохнув, сказала я. — Это что такая изощренная манера прозрачно намекнуть, какая я дура?

— Яна, посмотри внимательней. Анализ технических и финансовых вопросов уже сделан моими соответствующими отделами. От тебя я хочу другого. Просто посмотри и скажи мне — на твой неискушенный взгляд будет хоть что-то из этого пользоваться спросом и стоит ли в это вкладываться.

— И ты доверишься моему мнению?

— Вполне. Ты умная и, как я теперь понял, умеешь прекрасно адаптироваться в новых и не всегда комфортных для тебя условиях. Это подразумевает определенный нестандартный тип мышления. Именно то, что нужно в подобных вопросах.

— Лесть тебе не поможет, — буркнула я, возвращаясь к изучению документов и вставляя в ноут приложенную флешку. Да, ноутбук у меня на столе был. Но вот доступа в сеть, само собой, — нет.

— Это не лесть, а непредвзятое мнение.

— Ты спишь со мной, так что не стоит говорить о непредвзятости.

— Вот именно, что только сплю. Так что на данный момент я более чем беспристрастный судья, — кривовато улыбнулся Рамзин, и я в последнюю секунду остановила свои уже растягивающиеся в ответ губы.

Как ни удивительно, но меня затянуло изучение порождений чужой креативной фантазии настолько, что Рамзину пришлось дважды позвать меня на обед. Никогда не думала, что мне может понравиться заниматься чем-то в этом роде. За обедом мы с Рамзиным даже обсуждали кое-что из того, что произвело на меня впечатление, и даже поспорили. А потом меня вдруг накрыло осознание, что когда мы не касаемся вопросов наших взаимоотношений, то вполне себе непринужденно общаемся, и Рамзин может быть приятным и интересным собеседником. Мужчина, внимательно наблюдающий за мной во время разговора, словно прочел эти мои мысли, уловив паузу, когда я себя одернула, и усмехнулся в своей самодовольной манере, что тут же вернуло меня к реальности. Остаток дня прошел в том же режиме. Приходили и уходили какие-то люди, но Рамзин даже, кстати, ни разу не обратился ко мне с просьбой сделать кофе. Просто продолжал наблюдать за мной неотрывно, словно хищник, отслеживающий свою добычу, которой он позволил отойти на достаточное расстояние, потому что точно уверен, что деться ей некуда. У меня создалось по крайней мере именно такое ощущение. Вполне возможно, что у нас опять какая-то долбаная смена правил, а я и прежних-то еще не выучила. Когда у меня уставали глаза, я развлекала себя наблюдением за работой его начальственного величества и раз за разом как-то отстраненно отмечала, что не вызывает Рамзин у меня тех эмоций, что были еще вчера. И мужик тот же, и движения и гримасы прежние, но вот не накрывает меня та самая волна. Ага, видимо, штиль настал. Полнейший.

Так как будто внутри заклинил какой-то механизм и ни с места. Интересно, это теперь навсегда или только на время? И чем для меня будет чревато это, когда Рамзин поймет, что я больше не превращаюсь в озабоченную неадекватку от одного только его пристального взгляда? Может, тогда ему просто станет неинтересно со мной, и он отправит-таки меня домой. Только хочу ли я вернуться? Нет, не в отцовский дом и не к той жизни, что я вела, живя там. Вот только кому я теперь нужна в целом свете, если даже Семка обо мне не помнит? Странно, раньше меня такие мысли не посещали. А может, я от них просто весьма искусно пряталась?

После работы мы почему-то поехали не домой, а в другую сторону.

— И куда мы? — решила поинтересоваться я.

— Я же обещал тебе показывать город. Вот сегодня и начнем.

30

Начали мы с частного музея часов. Когда мы выбрались из машины перед не особо примечательным четырехэтажным зданием без всяких украшений, я ничего захватывающего не ожидала. Мы по пути сюда проезжали мимо гораздо более интересных, явно старинных строений с затейливыми башенками, остроконечными разноцветными крышами и причудливыми окнами и барельефами. Но внутри мы попали в совершенно потрясающее царство времени — пойманного и отмерянного людьми с помощью самых разнообразных творений рук своих.

Обилие форм, в которые было облечено человеческое желание сделать время вполне материальной величиной, поражало. Были тут и грубые массивные часы, похожие на булыжники, и утонченные штучки, напоминающие больше золотое или серебряное кружево. Напольные, настенные, карманные, наручные. Простые, инкрустированные и скорее уж похожие на ювелирные украшения нежели на приборы для измерения времени. Эмалированные, с портретами владельцев или их любимых, музыкальные, турецкие, персидские, китайские. Почти все это тикало, щелкало, постукивало, играло мелодии и пело, бесстрастно отсчитывая секунды отмеренной нам жизни. Это было просто ошеломительно.

Самое странное, что Рамзин бродил между витринами вместе со мной и смотрел на все не с меньшим интересом и задумчивостью, чем я. Покосившись на него пару раз, я под конец не выдержала и спросила:

— Признайся честно, ты ведь не был тут раньше?

— Ну, собственно, у меня не было на это времени, — немного рассеянно пожал он плечами.

Правда, странная фраза в таком-то месте?

— А теперь нашлось? — не хотела язвить, честное слово, но рядом с Рамзиным это уже выходит само собой. Чисто автоматически.

Мужчина нахмурился, и его лицо приобрело обычное почти непроницаемое выражение.

— Если ты насмотрелась, может, пойдем поужинаем и поедем домой? — холодно спросил он.

А я испытала что-то сродни легкому стыду.

Кто бы мне еще сказал за что?

Ужинали мы в одном из ресторанов в историческом центре Женевы. Все было очень вкусно и, можно сказать, прошло замечательно, кроме того момента, когда молоденький парень официант стал настаивать на том, чтобы я попробовала местный коктейль под названием «кир» из шампанского и черносмородинового ликера или здешний сорт десертного так называемого ледяного вина, которое делают из винограда, попавшего под заморозки.

Парень как раз вдохновенно описывал его непревзойденную сладость и густоту, когда Рамзин рявкнул, прерывая его на полуслове:

— Пошел прочь!

Само собой, на нас опять все уставились, а парнишка растерянно похлопал глазами и поплелся, оглядываясь на Рамзина, как на психа.

— Ты во всех ресторанах, где бываешь, оставляешь о себе неизгладимые воспоминания? — усмехнулась, изучая содержимое тарелки, оформленное весьма причудливо.

— Я везде оставляю весьма щедрые чаевые, — раздраженно огрызнулся Рамзин.

— Ага, и это, типа, решает вопросы с хамством и грубостью. А я то думаю, за что европейцы так «любят» русских. Работаешь над повышением имиджа нашей страны?

— Точно, дорогая. Прямо как ты в том клубе на Ибице год назад, — вернул мне любезность Рамзин. Ну что скажешь? Туше!

— Соцсети это зло, — только и осталось ответить мне, вспоминая о своих прежних эскападах. Хотя не то что бы эту конкретную я помнила достаточно отчетливо.

С того дня экскурсии и ужины в новых местах стали нашим ежедневным ритуалом.

После работы мы не ехали домой, а отправлялись смотреть очередной музей, галерею, часовню или парк. Был еще и огромный фонтан, под брызгами от которого мы вымокли до нитки, когда его совершено неожиданно включили, когда мы и остальные такие же отчаянные идиоты подошли достаточно близко. В числе попавших с нами под этот душ была вполне себе благопристойная пара средних лет. Но когда нас всех окатило, милая дама стала ругаться на чистейшем русском матерном, да еще и с такими многоэтажными финтами, что я, на секунду забыв о падающих брызгах, так и замерла с открытым ртом. А Рамзин, посмотрев сначала на меня потом на нее, вдруг стал ржать, как настоящий жеребец и продолжал это дурацкое занятие пока тащил меня вперед, прикрыв полой своего дорогущего пиджака, задыхаясь и вытирая с лица то ли слезы, то ли водные брызги.

— Да, похоже, тебе есть еще, чему поучиться, Яна, — выдавил он сквозь приступы смеха.

— Да уж, мой словарный запас реально обогатился. Про моё воображение я вообще молчу, — даже сама не знаю, когда стала смеяться вместе с ним.

И в этот момент он был настолько молодым и нормальным, обычным себе мужчиной, способным на вполне человеческие проявления эмоций, что я невольно пришла в замешательство. Лицо его преобразилось так разительно, что глубоко внутри появилось какое-то болезненно-сладкое тянущее ощущение, незнакомое и удивительно теплое.

Темно-карие глаза Рамзина сейчас сверкали от переливающегося через край веселья, и их взгляд ощущался странной незнакомой раньше лаской. Такой, которая дарится просто так, без настойчивого намека на ответную любезность. Правда, этот его «сбой программы» закончился, как только мы домчались до машины, и в салоне он сидел снова с каменным лицом и смотрел, как раньше — тяжело и неприкрыто-голодно.

Дома многое поменялось. Мы по-прежнему спали в одной постели, причем, засыпая на разных ее половинах, неизменно просыпались тесно переплетенными. И надо сказать, что меня это напрягало. Во-первых, далеко не всегда это именно Рамзин перебирался ко мне. А во-вторых я вообще никогда не была поклонницей этого обнимательного дерьма, но буквально через несколько дней пробуждения в кольце рук этого мужчины стали для меня почти привычными. Когда в один из дней Рамзин встал гораздо раньше, я тоже почти сразу проснулась с ощущением, что мне неуютно и чего-то отчетливо не хватает. И это то, что начало реально смущать меня.

И еще о смущении. В один из дней я попросила заехать в аптеку, так как знала, что у меня вот-вот должны случиться месячные.

Естественно, его начальственное величество поступило по-своему. Он отправил в аптеку одного из охранников, заставив его записать название того, что мне необходимо и даже сказав, какого цвета должна быть упаковка.

Причем не спрашивая у меня. Словно лишний раз напоминая, что контролирует любой, даже самый интимный аспект моей жизни, и то, что он пока держится на расстоянии — это охренительный жест доброй воли с его стороны, а не моё личное завоевание.

В остальном у нас будто установился некий затяжной период молчаливого перемирия. Да, мы спали вместе, ели и проводили в компании друг друга 24 часа в сутки. Рамзин по-прежнему мог в любой момент вломиться ко мне в душ, но при этом он не прикасался, только смотрел. Когда мы отправились на шоппинг за новой одеждой для меня, он бесцеремонно входил в кабинку примерочной, наплевав на косые взгляды продавцов. По вечерам и утрам он, как и раньше, расхаживал голым передо мной, бесстыдно демонстрируя свой почти перманентный стояк. Но он больше не грубил мне. Не пытался хватать и к чему-то принуждать.

Практически не рычал на меня. Это наше совместное существование все больше напоминало жизнь давней супружеской четы, в которой люди уже давно не страстные любовники, а просто деловые партнеры или даже соседи.

И при всем при этом меня не покидало ощущение, что рядом со мной круглосуточно находится затаившийся хищник. Он цепко наблюдает за мною каждую секунду времени, ожидая чего-то нужного только ему. Того, что станет спусковым крючком для него, напружинившегося и изготовившегося атаковать, как только я сделаю то, чего он ждет. И, несмотря на видимость какого-то благопристойного затишья, я четко ощущала, что атмосфера между нами продолжает будто звенеть от напряжения, и с каждым днем становится все хуже. Моя зверюга, конечно, выжидала, но, похоже, запас его терпения неуклонно подходил к концу.

Но самым худшим было то, что моё тело опять потихоньку начало предавать меня.

Пока мне успешно удавалось подавлять его нескромные намеки на то, что пора бы и подумать об удовлетворении чувственного голода. Нет, конечно, я не собиралась поддаваться и бросаться к Рамзину — доставить ему удовольствие просьбой переспать со мной. Нет, все еще не было так фатально. Но с каждым днем мне все труднее было игнорировать его обнаженные дефиле по спальне и близость во время сна.

Но, как ни странно, больше всего мое медленно просыпающееся вожделение распаляли почему-то случайные прикосновения в течении дня, особенно во время наших экскурсий. Не могу понять, почему именно эти мимолетные и даже, можно сказать, невинные соприкосновения наших тел так сильно отзывались во мне.

Каждый такой раз горячая волна шла от места контакта прямо в центр моей груди и, обращаясь в нечто обжигающе острое, медленно стекала вниз живота и делала ноги непослушными. Это было совершенно другим, нежели первоначальное грубое, полное голой похоти наваждение, охватывавшее раньше меня от близости Рамзина. То, что лишало воли, обращая в просто вожделеющий кусок плоти. И эти качественно новые, медленно нарастающие ощущения совершенно не были причиной для моей радости. Как бы это ни ощущалось, я не собиралась себе лгать. Мое желание к Рамзину возрождалось, пусть медленно, но неумолимо. А значит, я лишаюсь своего иммунитета к тому, что может сотворить с моим мозгом и телом этот мужчина своими прикосновениями. Не то чтобы я уже готова была паниковать, но адекватно понимала, что под таким пристальным вниманием Рамзина скрывать это слишком долго мне не удастся.

И что тогда? В один из моментов я сдамся и дам этому хищнику все, чего он хочет, но уже добровольно?

Но на самом деле самым паршивым было то, что из-за этого нашего последнего мирного сосуществования для меня будто стал смазываться образ Рамзина-врага, с которым нужно бороться. Он словно растворялся, теряя свою четкость, и мне то и дело приходилось себя одергивать, напоминая, что расслабляться в присутствии этого мужчины весьма опрометчиво. И при этом все чаще ловила себя на том, что реже ощущаю присутствие Рамзина как нечто совершенно чуждое и враждебное. Надо быть честной. Я тупо привыкала к нему, и это было очень плохо для меня.

Закончился этот наш период штиля так же неожиданно, как и начался. В тот день Рамзин потащил меня смотреть собор Святого Петра. Мы шли пешком, и я уже видела невдалеке это монументальное строение.

Чуть впереди нас ковылял какой-то сильно заросший мужик, явно одетый в растянутую толстовку не своего размера и драные джинсы, к тому же они были довольно грязными. Он волочил за собой какую-то тележку, полную всякого непотребного вида барахла. Так как мы шли позади, то шлейф исходящего от него амбре, свойственного бомжам во всем мире, заставил меня поморщиться. Рамзин же схватил меня за руку и потянул быстрее, собираясь обогнать дурно пахнущего попутчика. Благо тот шел медленно, постоянно спотыкаясь, глядя под ноги и что-то бормоча себе под нос.

Но едва мы с ним поравнялись и попали, видимо, в поле его зрения, он дернулся от нас и, заслонившись рукой, завопил:

— Эй, вы! Какого черта! Так и ослепнуть можно! Прекрати светить мне в глаза, черт тебя возьми!! — заорал он и ткнул в меня своим узловатым пальцем с грязным ногтем.

— Эй, господин, прикажи своей женщине перестать слепить нормальных людей! — это он уже обращался к Рамзину.

При этом бродяга щурился, как будто действительно смотрел на невыносимо яркий свет, и злобно сопел. Я удивленно покосилась на этого персонажа, но в России мне еще и не таких видеть приходилось, так что особо разглядывать это недоразумение я не собиралась.

Но Рамзин остановился так, будто налетел на стену из стекла. Он медленно повернул голову ко мне, будто у меня во лбу вдруг появилась какая-то сакральная надпись, объясняющая все тайны вселенной, а потом перевел взгляд на мужика. Тот, заметив его внимание, снова прикрыл глаза рукой, видимо, для большей убедительности и пробурчал.

— Между прочим, я бы мог заявить на вас, что вы ходите тут и лишаете нормальных людей зрения, но готов не делать этого за пару евро.

Рамзин смотрел на него, не моргая, и по его окаменевшему лицу невозможно было прочесть ни единой эмоции. Только по тому, как выперли его желваки, было понятно, что он сжал челюсти до хруста. Затем он наконец отмер и проскрипел голосом, больше похожим на карканье:

— Зрячий.

Прозвучало это, как некая помесь обреченности и разочарования. Так, как когда ты вдруг узнаешь нечто, о чем и подозревал или догадывался, но не хотел бы ни признавать, ни тем более принимать.

А потом зарычал так, что мужик шарахнулся, и даже мне при всей привычке к его вспышкам стало не по себе, и уставился на меня так, словно хотел спалить на месте и даже пепла не оставить.

— Вот, значит, в чем дело! — рявкнул он, и мне реально захотелось убежать, но Рамзин дернул меня за руку к себе и обхватив рукой так, что ребра жалобно завопили, схватил меня пальцами за подбородок, вынуждая смотреть прямо ему в лицо, прошипел: — Да только теперь уже насрать, Яночка. По хрен мне все! Ты моя!

А потом он отпустил меня и стиснув ладонь так, что кости хрустнули, развернулся и вместо собора буквально понесся в сторону машины.

Через сорок минут, большую часть которых Рамзин что-то кому-то рычал и рявкал в телефон, явно отдавая приказы, мы выходили из автомобиля перед уже смутно знакомым мне самолетом.

31

Когда Рамзин все так же целеустремленно и без всяких пояснений поволок меня к трапу, то во мне вспыхнуло возмущение и подзабытое за эти спокойные деньки желание сопротивляться.

Я уперлась изо всех сил, стараясь освободить плененную конечность.

— Какого черта, Рамзин! Ты не можешь опять начать хватать меня и волочь куда-то без единого слова объяснений! — пропыхтела я, скрипя зубами от натуги, силясь остановить этот прикидывающийся человеком танк.

Рамзин резко остановился, и я влетела лицом в его плечо. Это было больно.

— Твою мать! — не сдержавшись, выкрикнула я. Губа явно треснула от этого столкновения, и во рту появился вкус крови. — Что же ты такой твердый-то везде?

Рамзин взял меня пальцами за подбородок и провел мягко пальцем по губе. Причем, пожалуй, впервые в этом движении и близко не было сексуального подтекста.

— Я не хотел этого. Прости, Яна.

И если около собора он выглядел злым, в машине жутко озабоченным, то теперь скорее уж каким-то напряженным до предела.

Оторвав глаза от моего пострадавшего рта, он обвел окружающее пространство прищуренным обеспокоенно-цепким взглядом человека, ожидающего какого-то охрененного гемора в любую секунду. Охранники тоже, несмотря на их профессионально непроницаемые лица, похоже, пребывали в боевом режиме. Я, будто заразившись от них этим, невольно тоже посмотрела вокруг.

Ничего и никого, кого можно было счесть потенциально опасным. А уж тем более для такого хищника, как Рамзин, и двух его громил.

— Что происходит, Рамзин? У тебя что, такая боязнь бомжей, что ты готов, увидев одного из них, свалить из страны? Тогда хочу тебя разочаровать — бродяги есть в любой стране мира.

Рамзин нахмурился и посмотрел на меня, но так, словно я в этот момент была прозрачной, и опять просканировал взлетную полосу и окрестности хищным взглядом. Я поняла, что впустую сотрясаю воздух.

— Яна, давай мы поднимемся на борт, а потом будем разговаривать. Ты сможешь спросить о чем хочешь во время пути, — голос мягко-увещевающий, но не-е-е-т! Я уж знаю, что за этим скрывается. Никакой дискуссии.

Он говорит — я делаю.

И он опять потянул меня в сторону самолета.

Не-а, не в этот раз. По таким правилам мы уже играли, Рамзин. И по ним мне не выиграть никогда. Почему-то возникло отчетливое предчувствие, что ничем хорошим этот перелет для меня не закончится. Не то что бы и до этого было замечательно, но если пойду за ним сейчас — это точно будет катастрофа. Просто что-то такое чрезмерно решительное появилось во взгляде и в языке тела Рамзина, от чего невыносимо разит неприятностями. И мне точно не хотелось быть в них одним из действующих лиц.

— Нет! — я решительно рванула свою ладонь из его лапы и уперлась ногами в землю, будто хотела врасти.

Наверное, со стороны мы смотрелись по-дурацки. Все равно как если бы я была капризным ребенком, которого строгий, но терпеливый папаша старается утащить из игрушечного магазина. Вот только этот зверь не отличался избыточным родительским терпением. Рамзин сделал выпад, пытаясь подхватить меня и закинуть на плечо, при этом выпуская руку. Я каким-то чудом, которое вряд ли когда смогу повторить на бис, извернулась и выскользнула из его лапищ. Не раздумывая, я со всей скоростью, на которую только была способна, рванула в сторону маячившего вдалеке здания аэропорта. С одной ноги почти сразу слетел туфель, и я на следующем шагу стряхнула и второй. Бежать босиком было больнее, но гораздо удобнее. На что я, собственно, надеялась, зная, что рядом еще стояла машина, а ближайшее укрытие черте где? Да Бог его знает. Просто это было импульсом, и я ему последовала, не вдаваясь в логические размышления.

Нужно ли говорить, что меня поймали и быстро. Я так просто сдаваться не хотела и царапалась и даже укусила Рамзина за подбородок, когда он прижал меня к себе.

Ругалась я тоже громко и вдохновенно, и мне очень в этот момент пригодилось несколько высокохудожественных речевых оборотов из репертуара той дамы у фонтана. Правда, практически мне это никак не помогло, но доставило некую степень морального удовлетворения. Как и вид крови на Рамзинском подбородке.

Совсем не триумфальным стало завершение моего эпичного побега, когда Рамзин буквально утопил потную и выдохшуюся меня в мягком кресле и победно щелкнул ремнями безопасности.

Оба охранника маячили за его спиной, не сводя с нас своих пристальных, но при этом абсолютно бесстрастных взглядов.

— Что, типа, справились? — куснула я всех трех мужчин, тяжело дыша.

Надо, конечно, признать, что амбалы были совершенно не при чем, они и пальцем не шевельнули помочь Рамзину, когда он гнался и хватал меня, а просто продолжали отслеживать окружающую обстановку. Так, словно наши кошки-мышки на взлетной полосе — это вообще событие, не стоящее даже крохи их внимания. Но это в моих глазах нисколько их не оправдывает.

Рамзин опустился в кресло рядом со мной, как показалось, со вздохом облегчения. Он никак не вызверился и даже не прокомментировал мой неудачный побег из Шоушенка. А когда двигатели загудели, и самолет оторвался от земли, он и вообще расслабился и стал с кривой полуулыбкой пялиться на меня. И никаких там «Я-тебя-накажу-и-бла-бла» и в помине не было.

Просто утер кровь салфеткой и продолжал довольно ухмыляться, словно выиграл люксовый тур на лучший курорт мира. Я старательно смотрела в иллюминатор, делая вид, что не вижу этого победного выражения на его лице, но совсем игнорировать такое харизматичное явление, как Рамзин, мне не удавалось. Наша борьба словно одним щелчком сняла в моем разуме и теле остатки тех блоков, что хранили меня до этого дня от полноценной атаки Рамзинского животного магнетизма на мою изголодавшуюся по нему психику. Моё тело под одеждой буквально горело во всех тех местах, где он успел меня облапать во время нашей борьбы. А кожа вдруг стала мне будто не по размеру тесной и чрезмерно чувствительной. Я не могла игнорировать то, что его запах остался на мне, и не могла избавиться от вкуса его кожи и той самой давно знакомой сладости его крови во рту. Все это вместе запускало в моей бедовой голове показ гребаного порнофильма со мной и Рамзиным в главных и единственных ролях, и пропади он пропадом, подонок, в этом кино был просто охренительно великолепен. Голый, потный, стонущий и рычащий, запрокидывающий голову и содрогающийся в диком оргазме Рамзин в моей голове отнимал у меня способность сконцентрироваться и отыскать в себе резервы для выстраивания новой обороны. Поэтому все, что я могла прямо сейчас делать — это пялиться в окошко до судорог в мышцах шеи, делая вид, что я единственный пассажир на борту.

Не знаю, в какой момент я уснула, устав от единоличного просмотра фильма с рейтингом 21+ в своей голове. Просто в какой-то момент ощутила прикосновение, а потом щелкнули ремни, и еще до того, как я разлепила глаза, моё тело взмыло в воздух и оказалось прижато к широкой рамзинской груди. Я возмущенно замычала, но на это никто не обратил внимания. Мужчина вынес меня из самолета, но только для того, чтобы быстрым шагом понести к небольшому вертолету, стоящему чуть поодаль.

— Рамзин, что, в конце концов, происходит? — окончательно проснулась я. — Ты обещал, что объяснишь мне все в самолете!

— Я обещал, что ты сможешь задать мне вопросы, — бесстрастно ответил он, даже не сбиваясь с дыхания. — Но, во-первых, не гарантировал, что на них отвечу, а во-вторых, ты вообще их не задала. Была слишком занята тем, чтобы скрыть, как тебя завела наша милая возня перед полетом.

Я гневно глянула в его лицо и получила в ответ откровенно-голодный взгляд, и уголок его рта вздернулся в самодовольной ухмылке.

Давненько я не видела ее именно в таком бесстыдно-похотливом исполнении. Почти скучала.

— Рамзин, у тебя опять обострение? Ничего я не завелась! — почти достоверно возразила я.

— Завелась, завелась. Тебе не спрятать это от меня, — ухмылка стала шире, и мне снова остро захотелось расцарапать эту самоуверенную физиономию. — И знаешь что?

Я рад этому!

— Еще бы ты не рад! — фыркнула я. — Но повторяю — не путай мир своих фантазий с реальностью.

— О, поверь, Яночка, я ничего не перепутал.

Слишком изголодался по этому блеску и выражению в твоих бешеных глазах.

Надо же, какие мы разговорчивые.

— Какому такому выражению?

— Как будто ты хочешь сначала облизать меня с ног до головы, а потом сожрать до последнего кусочка. И знаешь, я совершенно не против! — усмешка стала полноценной похотливой улыбкой во все 32.

— Знаешь, я читала, что психиатры советуют не вступать в споры с психами в моменты обострений. Не знаю, насколько это подходит к таким мутантам, как ты, но, пожалуй, помолчу!

Рамзин довольно хмыкнул, но ничего не сказал. Тем более что мы были уже перед вертолетом.

Эта воздушная машинка была четырехместной, но оба охранника только положили внутрь пару сумок и потом вернулись на взлетную полосу и, отойдя на некоторое расстояние, так и стояли там, привычно сканируя обстановку. Перед вертолетом Рамзин поставил меня на ноги, и я быстро огляделась. И тут же почувствовала его руку, которая вроде мягко, но абсолютно надежно обвилась вокруг моей талии, а его мощное тело обожгло близостью мою спину.

— Нет, дорогая, даже не думай. Побежишь еще раз, и я поимею тебя прямо там, где поймаю, — угрожающе проурчал мне на ухо Рамзин и провел губами по мочке уха, одновременно прижимая мою задницу к своему паху. И да, он прямо сейчас был в состоянии выполнить свою угрозу. Низ моего живота скрутило тянущей болью, но я прикусила себе губу, отвлекая свой бестолковый и так легко ведущийся на этот тупой развод организм.

Рамзин опять повторил процедуру с усаживанием и пристегиванием, но в этот раз мне показалось, что он намеренно касался моей груди, заставляя меня вздрагивать. Гад!

Напялив на меня еще и наушники, сам он уселся на место пилота и стал что-то нажимать и щелкать. И тут мне стало страшно.

— Слушай, Рамзин, ты точно уверен, что умеешь… ээээ… управлять этой штуковиной?

Конечно, моя жизнь с твоим появлением превратилась в полный отстой, но я пока не готова с ней прощаться! Ответом мне стал его самоуверенный оскал и… минуточку! Подмигивание! Рамзин только что беззаботно подмигнул мне, будто ему было лет 15? Все! Нам конец. Мы точно убьемся.

Взлетать было страшно. Вот почему-то в самолете я так не боялась. А тут все как-то чересчур! И окна эти здоровенные! На хрена?!! Чтобы я во всех подробностях могла рассмотреть то место, куда мы долбанемся? И зачем мне все это? Пригодится в следующей жизни? Но я, млин, не верю в реинкарнацию! Я вцепилась в свое кресло, дышала через раз и тихо и вдохновенно материлась. Очень хотелось просто зажмуриться, но все боялась пропустить тот момент, когда мы начнем уже падать. Лететь над сушей было страшно до икоты, но вот когда под нами появилась бескрайняя водная гладь, то стало совсем хреново. Мало того, что мы разобьемся, так теперь еще и утонем.

Вариантов становится больше. Надо же, как замечательно. Когда через некоторое время полета посреди волн стали мелькать высоченные редкие отвесные скалы, появилась перспектива вмазаться в одну из них, учитывая, насколько близко и низко мы пролетали.

Я покосилась на Рамзина и поразилась выражению его лица. Рядом со мной был незнакомец. И он явно просто-таки кайфовал от этого убийственного полета. Это читалось совершенно отчетливо в каждом его движении, в блеске карих глаз и каком-то сиянии, что ли, что исходило от его лица, если такое выражение можно, конечно, применить к такому, как он. Он был в этот момент счастлив. По-другому не скажешь и ни с чем не перепутаешь. И он бросал на меня короткие, любопытные взгляды, явно пытаясь понять, разделяю ли я его состояние. Я не разделяла. Не-а!

Где-то через час полета мы оказались над одной из тех самых отвесных скал. Её вершина была абсолютно плоской. Так, словно ее очень аккуратно срезали ножом. И совершенно пустой, не считая огромного бассейна с потрясающе прозрачной водой, расположенного впритык к одному из краев этого куска камня. Я моргнула, не понимая, кому, на хрен, может понадобиться здоровенный бассейн на скале фиг знает где в океане? Но в этот момент Рамзин развернул вертолет, и мы, облетев по кругу скалы, начали снижаться. И тут я рассмотрела все в подробностях. На самом деле этот бассейн был только крышей над уходящим вглубь каменной глыбы домом. Весь его фасад, выходящий к морю, был стеклянным и прозрачным. Это выглядело так, словно полый исполинский прямоугольник из толстого сверкающего стекла втиснули в гигантскую щель в толще отвесной скалы и накрыли сверху этим резервуаром с водой. Картина и восхитительная, и сумасшедшая в одном флаконе. Хотя чему я, собственно, удивляюсь?

Пора перестать это делать. Как, впрочем, и тому, что Рамзин вскоре посадил вертолет на голую каменную поверхность неподалеку от того самого бассейна и, сняв наушники и с себя, и с меня, снова расплылся в торжествующей улыбке.

— Добро пожаловать, дорогая. Мы дома.

32

Сделав это феноменальное заявление, Рамзин встал и, прихватив обе сумки, преспокойно выбрался из вертолета и зашагал в сторону бассейна, где, видимо, и находился вход в то странное строение. Причем он и не думал оглядываться на меня и следить за тем, иду ли я за ним. И правильно, хрена ли ему заморачиваться, куда я денусь с этого куска камня посреди океана?

Летать как-то не научена, а бросаться вниз головой с высоты где-то метров 50-ти я пока не готова. Рамзин меня, конечно, достал изрядно, но все же еще не до такой степени.

Само собой моя внутренняя ослица никак не могла мне позволить тупо поплестись за Рамзиным. Это, видимо, потому, что у упертой ослицы с тупой овцой разный менталитет.

Поэтому я побродила, рассматривая все вокруг. Но, к сожалению, смотреть было особо не на что. Камни и камни кругом, а я и близко не геолог, чтобы они могли меня заинтересовать. К тому же дул довольно сильный ветер, который моментально растрепал мои волосы, швыряя мне их в лицо, и забрался под одежду. Но я все равно подошла к краю скалы и взглянула вниз. И в этот момент сделала открытие, что, оказывается, боюсь высоты. Тошнотворный ком, зародившись в желудке, полез вверх к горлу. Порывы ветра толкали меня в спину, и я уже поняла, что стоять так весьма опрометчиво, как вдруг была схвачена за локоть.

— Не смей подходить к краю!

А-а-а, господин начальник все-таки решил, что я нуждаюсь в его чутком руководстве.

— Да расслабься, Рамзин! Не собираюсь я бросаться со скалы, чтобы сберечь от тебя свою девичью честь. Это как-то не актуально.

А вот подумать над способом, как тебя отсюда сверзить — в самый раз, — попробовала я выдернуть руку из захвата. Ну да, удачи мне в попытках.

— Да? И как намерена выбраться отсюда в случае успеха? — Рамзин мягко, но бесцеремонно оттащил меня подальше от края.

— Это уже другой вопрос, и я над ним позже подумаю. Могу, скажем, выложить чем-нибудь здоровенные буквы SOS, как в кино делают. Не один же ты тут на вертолете шастаешь?

Рамзин, наконец, отпустил меня, рассмеялся и утешающе погладил по спине, заставляя мышцы натянуться под его пальцами.

— Боюсь тебя разочаровать, Яночка. Причем дважды. Я выбирал это место именно из-за того, что здесь почти никто не летает, а для лодок и кораблей эти воды слишком коварны и полны подводных уступов и скрытых течений, так что желающих поплавать тоже не находится. И вряд ли меня убьет падение со скалы.

— Разочарованием было увидеть тебя на пороге отцовского дома, — пробурчала я и, не желая дальше препираться, пошла в сторону бассейна. — А остальное так, мелкие преодолимые трудности.

— Ну да. Преодолимые, — фыркнул мерзавец, шагая позади.

Спустившись по лестнице, мы оказались в большом помещении, потолком которому и служил бассейн. Причем тут же выяснилось, что дно у него так же прозрачное, и не надо было полета фантазии, чтобы представлять, что весь этот объем воды нависает у тебя над головой. Достаточно было просто поднять глаза. Но можно и этого не делать, потому как странное преломление света и блики от волн рябили в глазах повсюду. Типа, как в старых мосфильмовских сказках про подводное царство. Никаких стен и перегородок. Просто одно большое прямоугольное помещение, условно поделенное на зоны кухни, гостиной и спальни только при помощи интерьера. Душевая кабина, с совершенно прозрачными стенками и зеркальным полом в спальной зоне. И вообще, похоже, данное архитектурное творение явно было создано для одиночки, потому как вообще не предусматривало хоть какой-то приватности, если ты тут не один.

Тут просто не было ни единого уголка, который не просматривался бы с из любой точки помещения. В сочетании с давящим на мозг объемом воды над головой и довольно мрачными стенами, не дающими забыть, что вы находитесь в толще камня, это произвело на меня довольно угнетающее впечатление.

Хотя, может, во всем виноват именно Рамзин, стоящий сейчас за моей спиной и явно наблюдающий за моей реакцией на это его логово.

— Какая чудненькая тюрьма, Рамзин.

Светленькая такая, почти уютная. Ты ее часто использовал по прямому назначению, или это только мне так свезло? — почти беззаботно спросила я, чувствуя, однако, как тяжесть расползается внутри.

Рамзин, положив мне на задницу свою лапищу, подтолкнул вперед.

— Дорогая, если ты просто хочешь спросить, скольких я поимел в этом гнездышке, то не стесняйся и сделай это прямо, — проурчал он, наклоняясь к моему уху, чтобы слегка задеть зубами.

Так, у кого-то, похоже, настрой, грозящий мне очередным выносом мозга от оргазма, если я не придумаю, как этого избежать. А придумывать это моему несчастному мозгу придется в неравной борьбе со своим же телом, которое очень даже за веселье всеми частями.

— Как будто мне, и правда, есть дело до того, кого ты сюда…

— Никого. Ты первая, — оборвал меня Рамзин и пошел в кухонную зону. — Хочешь кофе или перекусить.

— Перекусить? Тебе продукты сюда волшебные эльфы доставляют? Или почтовые голуби?

— Не забивай свою голову техническими вопросами, Яна. Тебе это не нужно, — отмахнулся мужчина.

— А, ну да, конечно. Это же ты у нас решаешь, что мне нужно, а чего нет. Как насчет, скажем, одежды или хотя бы моей сумки, которая осталась в машине в Женеве?

Там были некоторые весьма необходимые мне вещи, между прочим. Те же таблетки.

— Посмотри в одной из сумок, — спокойно ответил Рамзин, явно игнорируя мое высказывание о противозачаточных. — Там кое-что из одежды, что может тебе понадобиться в ближайшие дни.

Я глянула в сторону сумок, но не сдвинулась с места.

— Слушай, Рамзин, давай хоть раз попробуем поговорить, как два нормальных, адекватных человека, даже учитывая, что ты таким ни фига не являешься, — стараясь скрыть злость, посмотрела прямо на него.

— Очень своевременно, — запах кофе защекотал мои ноздри, и Рамзин, усмехнувшись, подал мне чашку. — Приступай.

Я не поняла, имеет он в виду кофе или разговор, так что решила продолжить.

— Как долго мы будем здесь находиться?

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы добиться того, чего я хочу, — твердо ответил мужчина.

— Очень развернутый ответ. А главное, очень в твоем духе, Рамзин.

— Я вообще-то просил называть меня по имени. Разве тебе это трудно? — тонкая нотка раздражения и скрытого разочарования.

— А я просила отпустить меня, или, скажем, хотя бы сказать, кто ты такой вообще. Разве я получила, что хотела? Нет. Значит, и ты перетопчешься, — резко отрезала и тут же пожалела. Мы ведь, типа, впервые ведем диалог. Ну или что-то вроде того.

— Яна, когда ты уже усвоишь, что я всегда добиваюсь, чего хочу, и намерен это делать и впредь, — вздохнув, ответил он.

Да, похоже, с диалогом это я погорячилась.

— Ну, когда-то же должен найтись тот, кто тебя обломает, — пробормотала я. — Но сейчас мы, вроде, не о том. Ты можешь хоть на один вопрос ответить прямо?

— Попробуй еще раз и узнаешь, — Рамзин оперся о кухонную стойку позади себя, делая нарочито приглашающий жест.

Я закатила глаза, нет, ну не разговор, а тупость какая-то. Ну да ладно, времени-то по всей видимости у нас достаточно.

— Рамзин, зачем ты привез меня сюда? — как можно ровнее начала я.

— Затем, что я считаю, что это идеальное место для нас в нынешний обстоятельствах, — подражая моему тону, ответил он. Вот что за способность выводить меня из равновесия за секунду?

— Ладно. А что это за, мать их, обстоятельства? — я само спокойствие.

— Определенные, — вот зараза.

— Очень информативно, млин. Мы прячемся?

— Не мы. Я прячу тебя.

— О, ну хоть что-то! А почему ты меня прячешь?

— Так нужно.

— Кому?

— Мне.

Мне вспомнилось что-то там про мыло и мочало и начинай сначала.

— Значит, ты меня прячешь, и будет это продолжаться ровно столько, сколько ты посчитаешь нужным?

— Примерно так. И, думаю, на сегодня достаточно вопросов. Мне нужно поработать, а ты можешь отдохнуть или посмотреть что-то по телевизору. Здесь спутниковая тарелка, найдешь что-нибудь, — он указал на здоровенную панель на стене спальной зоны и отвернулся, явно давая понять, что аудиенция и разговор по душам окончены.

Рамзин быстро вымыл свою чашку и, поставив ее на сушку, взял одну из сумок, достал ноут и устроился на диване, тут же погрузившись в работу. А я стояла с чашкой остывающего кофе в руках и размышляла, в какой же заднице оказалась теперь, тоскливо озираясь вокруг.

От нечего делать я сделала круг по всему помещению, осматривая все в подробностях и только лишний раз убедилась, что я здесь реально вздернусь от скуки. Рамзин делал вид что не смотрит на меня. Но я уже научилась улавливать это ощущение покалывания на коже от его пристального взгляда, даже повернувшись спиной. Подойдя к стеклянной внешней стене, я уставилась на волны внизу и видневшуюся вдалеке соседнюю скалу. Стало вдруг невыносимо тоскливо, и навалилась какая-то усталость. Я в этот момент остро ощутила себя по настоящему пойманной в ловушку и истощенной этим нашим бесконечным противостоянием. На самом деле мне захотелось, чтобы Рамзин вдруг хоть ненадолго стал другим. Тем, кого можно обнять, нуждаясь в тепле, или просто положить голову на колени в поисках хоть небольшой, но ценной ласки. Слабая часть меня, которую я всегда прячу, сейчас так захотела этого.

Но, как известно, мы не получаем того, чего хотим. Не знаю, сколько я стояла там, зависнув и погрузившись в свои нерадостные мысли. Сильные горячие ладони легли мне на бедра, и я дернулась от неожиданности и, потеряв равновесие, оперлась о стекло руками. И тут влажный обжигающий рот прошелся по моей шее, обращая меня в горящую спичку.

— Черт, да, Яна. Именно так я и хочу тебя.

Распластанной на этом стекле, как бабочка, и кричащей на весь мир о том, как тебе нравится, как я трахаю тебя, — пробормотал Рамзин, стискивая мои бедра и вжимаясь в ягодицы своим твердокаменным членом. — Я охренеть как истосковался по тому, чтобы быть внутри тебя и ощущать, как ты сжимаешь меня, кончая.

Эти слова, голос, в котором вибрировало жесткое вожделение и эффект неожиданности оказались для меня сродни подлому удару в живот от собственного тела. Ноги разом ослабели и затряслись, а от промежности вверх понеслась ударная волна, в момент вынесшая мне мозг. Желание не росло постепенно, а было мгновенным, как ожог от хлыста или выстрел в упор, и от этого мучительно болезненным. И, похоже, что не для меня одной. Рамзин, грубо порыкивая и сдавленно ругаясь, буквально сдирал с меня одежду, наплевав на треск ткани и отлетающие пуговицы. Я судорожным движением впилась в его руки, желая удержать.

— Стоп, Рамзин. Остановись. Как насчет твоего обещания? — сумела выдавить я сквозь прерывистые вдохи и горячечный туман, царящий в голове.

— Все изменилось, Яна. Прежние обещания и договоренности по боку. Я хочу тебя. И прямо сейчас, — и его пальцы нагло скользнули под ткань моего белья между ногами, безошибочно и сразу находя самое уязвимое место. Я дернулась, укусив себя за губу, и бессильно уперлась лбом в стекло. Выходит, я проиграла и сдаюсь? А может, просто беру тайм-аут от этого нестерпимого напряжения между нами.

Почему не могу себе позволить побыть слабой и поддаться собственной потребности в этом мужчине? Ведь так отчаянно сопротивляясь своей почти наркотической зависимости от него, я только выматываю себя. Я всегда умела использовать мужчин для собственного удовлетворения, не позволяя им добраться до меня по настоящему, всегда оставляя их снаружи, за дверями моей души. Почему не сейчас?

Просто удовольствие, секс ради самого секса и ничего больше. Почему нет? Я выдохнула, расслабилась, склоняя голову, чтобы открыть Рамзину больше доступа в своей шее, и позволяя вырваться стону. Гори оно все! Я сама поднимаю руки, позволяя Рамзину сдернуть мою блузку вместе с уже расстегнутым лифчиком. Мои брюки давно болтаются где-то внизу, туда же соскальзывают и стринги. Наплевать на все, даже на то, что кто-то настойчиво зудит в голове, что в этот раз все совсем по-другому, что Рамзин не из тех, кто согласится остаться за порогом. Он вламывается, не спрашивая разрешения и не дожидаясь приглашений.

Прижимаюсь к прохладному стеклу щекой и грудью, и от напряженных сосков во все стороны идет волна, прерывающая дыхание.

Прогибаюсь и трусь сама ягодицами о пах Рамзина и тут же слышу, как он выдыхает, словно от удара, и вместо ласкающих губ и языка на мои плечи обрушивается град коротких жалящих укусов, каждый из которых становится зоной воспламенения, быстро захватывающей все вокруг. Его пальцы, ласкавшие меня между ног, срываются в какой-то дикий, грубый танец, буквально наживую выдирая из меня оргазм. Но я не хочу так сейчас и резко отпихиваю рамзинскую ладонь.

— Отвали со своими прелюдиями, — огрызаюсь я, когда мужчина пытается вернуть ее обратно. — Просто трахни меня или отвали, Рамзин.

Быстрее, надо закончить это быстрее.

Просто насыщение и ничего больше.

Протягиваю руки назад, вцепляюсь в его обнаженные бедра и тяну сильнее к себе, а сама толкаюсь навстречу, сильнее прогибаясь. Рамзин вдруг замирает, будто обратившись в камень, и только пульсация его члена, тесно прижатого к моим ягодицам, и рваное дыхание говорят о том, что он жив.

Я же не собираюсь ждать, пока он отмерзнет, и, скользнув между нами рукой, обхватываю и сильно сжимаю его ствол, вспоминая его раскаленную тяжесть. Рамзин издает короткий гневный звук и быстро хватает обе мои руки, сводит их у меня над головой и прижимает одной своей к стеклу.

— Не смей приказывать мне! — яростно выдыхает он мне в затылок и кусает за ухом.

Не сильно, но ощутимо, и меня опять простреливает очередной виток возбуждения.

Эти его долбаные приказы! В этот раз во мне вдруг поднимается волна обреченного веселья, и я хрипло смеюсь сквозь собственное срывающееся дыхание.

— И что ты сделаешь, если я не послушаюсь?

Не станешь меня трахать? Или опять будешь изводить ожиданием и лишать оргазма? Блин, достало это все, Рамзин. Поэтому или, черт возьми, загоняй в меня свой гребаный член или отвали от меня и не выноси мозг.

Взбешенно рыкнув, он вцепляется в мои волосы на затылке и резко дергает, поворачивая лицом к себе. Я возмущенно вскрикиваю, и он пользуется этим, вталкивая свой нахальный язык мне в рот, одновременно резко толкаясь вперед бедрами и врываясь в меня. Чер-р-рт! Мое тело отвыкло от него, и низ живота пронзает легкой болью от такого беспардонного вторжения. Рамзин тоже издает звук, говорящий о том, что его наслаждение балансирует на тонкой грани с мучением, вынуждая проглотить его и поглощая мой в ответ. Он бешено толкается раз и еще, и еще, как будто это не секс, а настоящая экзекуция, и свирепо терзает мои губы, не лаская — наказывая.

Как же я ненавижу эту незнакомую меня, что приходит в безумство от этой его агрессии, заглатывает ее жадно, как будто никогда не сможет насытиться.

Толчки становятся все яростней, и я могу уже практически дотянуться до своего оргазма, увидеть его, попробовать на вкус.

Дикое напряжение растет, выжигая мне нутро, и я ощущаю, как Рамзин внутри меня становится еще тверже и горячее. Он тоже приближается к финишной черте, толкая нас обоих к ней мощными размашистыми движениями.

Потом вдруг Рамзин замирает, как споткнувшись посреди очередного рывка.

Проходит долгая минута, и хватка в моих волосах ослабевает, а пальцы больше не вцепляются, а гладят, будто извиняясь. И жесткий захват его рта неожиданно превращается в полноценный поцелуй, в котором не одно только голое вожделение, а пугающая меня нежность. Он остается погруженным в меня до предела, вздрагивающим и пульсирующим, но совершенно неподвижным. Рамзин отрывается от моих губ и целует скулу и висок.

— Почему, Яна? — сипло шепчет он. — Почему ты просто не можешь во мне нуждаться так же, как я? Почему все, на хрен, должно быть между нами только так?

Он совсем отпускает мои волосы, и руки и обнимает меня, скользя по коже повсюду.

Рамзин сжимает, оглаживая и снова целуя повсюду, куда добирается его жадный рот. А потом начинает двигаться, медленно покидая мое лоно и практически вынимая душу из нас обоих, дразня замирает и так же умопомрачительно неспешно возвращается.

Мы дышим в унисон. Хотя не дышим — задыхаемся. Наши общие звуки — это уже какой-то нескончаемый гортанный стон. Мои глаза широко распахнуты, но я теряю себя в этом скольжении, не вижу ни неба, ни моря, ни себя, ни Рамзина, зависнув где-то там, где нет вокруг ничего материального, где-то между… Я так хочу уже или вверх или вниз, это длится слишком долго, немыслимо вытерпеть. И я прошу его, умоляю прекратить и закончить это хоть как-то, не помня даже слов, невольно вырывающихся из меня.

— Я-я-я-н-а-а-а! — хрипит Рамзин и срывается, вбиваясь и ломая, наконец, это мучительное ожидание.

И я сваливаюсь за край и лечу. Лечу, срывая глотку в крике. Конечно не вверх. Всегда вниз. И больно разбиваюсь, когда прихожу в себя. Когда понимаю, что мы уже стоим под струями воды в душе.

33

Рамзин аккуратно моет меня, глядя сосредоточенно, будто забыл и изучает пальцами изгибы моего тела заново. Потом поднимает глаза и, столкнувшись с моими, усмехается. В этот раз от этой его ставшей для меня такой привычной гримасы сквозит не обычной насмешливостью или самодовольством. Она с налетом какой-то обреченности, что ли.

— Что, Яна пришла в себя и готова снова в бой? — тихо спрашивает он, проводя мыльными пальцами по моим ключицам.

Я моргаю, стряхивая с ресниц прозрачные капли, и молчу. Готова ли я в бой? Хочу ли этого прямо сейчас? Просто стою и смотрю не столько на Рамзина, а больше в себя. Не могу понять, почему при всем том, насколько он невыносим и бесит меня, ему удается пробиваться настолько далеко через мою защиту? А еще и постоянно оставлять что-то там, в этой глубине, после себя. Какие-то метки, отпечатки себя, которые не исчезают и никуда не деваются позже. Я не могу от них избавиться, как ни стараюсь, не могу игнорировать их наличие. Раньше секс для меня был чем-то сродни опустошению. В тебе копится дурная энергия, болезненное напряжение, и ты просто берешь и выпускаешь ее, чувствуя после этого пустоту, ничто. Почему же при всей требовательности Рамзина, при том, что мне кажется, что он вычерпал меня досуха, я не чувствую этой пустоты. Может, горечь, сожаление, что все между нами так, и что я такая, какая есть, но не пустоту. Откуда это желание просто поднять сейчас свои висящие бессильными плетьми руки и обвить его шею, повисая на нем? Чтобы что? Ощутить настоящую близость после близости чисто физической?

Неужели я, правда, могу этого хотеть? Почему рядом с ним эти приступы слабости и нужда в тепле накрывают меня все чаще? И если я сейчас на самом деле обниму его, что Рамзин сделает? Посмеется, торжествуя победу?

Развернется и уйдет, безразличный? Сочтет это прелюдией к новому раунду? Или просто обнимет меня в ответ? Мы так и стоим, не размыкая взглядов, в замкнутом пространстве душевой кабинки, как два чертовых дуэлянта у последней черты, когда есть еще шанс на примирение и нужно кому-то просто протянуть руку, сказать нужное слово, прежде чем разойдемся, и кто-то кому-то вынесет мозг или прострелит сердце.

Ожидание повисает в горячем влажном воздухе душевой, оно осязаемо, его нельзя не замечать. Оно длится, пока вода вдруг не становится холодной, и я с криком выскакиваю наружу. Рамзин спокойно выходит следом и набрасывает на меня большое полотенце. Я оглядываюсь через плечо, снова сталкиваясь с ним глазами, и понимаю, что момент упущен, и мы по-прежнему противники. Две враждующие стороны, у которых просто временное перемирие. И остается так и повисшим в воздухе вопрос — а возможно ли вообще примирение сторон? Есть ли какие-нибудь долбаные условия, при которых каждый из нас получит желаемое, и при этом другой сумеет сохранить себя и не будет сломлен или раздавлен. Или уж совсем утопия — возможно ли, чтобы мы вдруг стали желать одного и того же, и противостояние рассеялось, как дым, превратившись в движение в одном направлении вместо противоположных.

На улице наступили сумерки, и в помещении зажегся мягкий, тусклый свет, делая его еще сюрреалистичней. Я почувствовала себя безумно усталой и просто забралась в постель и какое-то время смотрела в стеклянный потолок, стараясь не думать, что над головой тонны воды, а потом просто закрыла глаза. Вскоре матрас прогнулся, и Рамзин уселся рядом, опершись на спинку кровати, и, устроив ноутбук на коленях, погрузился в работу. В полной тишине я отчетливо слышала, как он с потрясающей скоростью стучит по клавиатуре. Странно, но даже слушая этот дробный стук и не разглядывая его самого, сразу приходила мысль о его скрытой силе и агрессии. Он даже печатал так же, как говорил и вел себя — так что сто процентов у его адресатов и мысли не возникнет возражать или не подчиняться. Эта его обволакивающая и подавляющая энергетика пронизывала все окружающее пространство и почему-то именно сейчас в полудреме воспринималась не как ловушка, а как защита, стена от всего остального мира. С этими мыслями и звуками я и уснула.

* * *

Я, как бывало раньше каждый день, вернулась из школы и привычно вдохнула запахи краски, скипидара и растворителей витающие в квартире.

— Яна, на кухне суп еще теплый. Поешь, пожалуйста, — слышу мамин голос из комнаты, отведенной под мастерскую.

Как всегда угукаю и быстренько сооружаю себе гигантский бутерброд и давлюсь, жадно его глотая, пока мама не решила прийти и проверить. Потом бросаю сумку с учебниками на кровати у себя и проскальзываю в комнату, наполненную резкими запахами и полотнами с яркими красками. Мама стоит ко мне спиной и задумчиво смотрит на холст перед собой. Я просачиваюсь сюда совершенно неслышно, но все равно моя мама всегда знает, когда я появляюсь здесь.

Не знаю как, но она безошибочно оборачивается именно в ту сторону, где я стою, и улыбается мне…

Я ощущаю, как стальные тиски сжимают мне грудь, не давая вдохнуть от этой нежной, такой всезнающей улыбки. Это так сладко, так горько. Во сне я не помню почему, но мне вдруг становится так невыносимо тоскливо.

Как будто в этот момент мама не стоит в паре метров от меня, а где-то безумно далеко, на другом краю вселенной. Я, поддавшись секундной панике, делаю несколько шагов и приживаюсь к ее плечу лбом и обнимаю руками сжимая крепко-крепко. Мама трется об мою макушку носом, потому что у нее руки в красках. Она не спрашивает, что со мной, не смотрит удивленно. Она всегда все знает. Так и стою, прижавшись к ней, смотрю на полотно перед нами и хмурюсь, не в силах разобрать, что вижу. На первый взгляд это обнаженный по пояс мужчина, вид у него довольно устрашающий, темные глаза, будто прожигают мрачным пламенем, впиваются в меня, требуя ответа, не являюсь ли я угрозой. Его тело бугрится напряженными мускулами, поза агрессивная, как будто он готов рвануться вперед с холста и напасть на любого, кто попадется на его пути. Но еще больше пугает то, что сквозь и без того не вызывающие умиление черты проглядывает нечто призрачно чудовищное. Так, словно нечто клыкастое, крылатое, чешуйчатое и огромное окружает этого мужчину. Нет, не окружает.

Мужчина будто находится внутри этого призрачного существа, является его центром, сердцевиной. Материальным ядром для обманчиво эфемерной мощи вокруг. По моей спине бегут мурашки, и я невольно передергиваю плечами. Мне двенадцать, и этот персонаж кажется мне по-настоящему страхолюдным.

— Кто это, мам? — спрашиваю я.

— А кого ты видишь? — мягко улыбается мама.

Я пожимаю плечами и хмыкаю.

— Выглядит так, будто ты и сама не определилась, кого нарисовать — или злобного дядьку, или какого-то динозавра мутанта крылатого. Но вид у обоих страшный и злобный.

Мама тихо смеется, и этот звук проливается внутрь меня благодатью и болью одновременно.

— Не-е-е, Янусь. Он не злой. И не добрый. Он другой. Защитник. Все они.

Разбудил меня долгий настойчивый звук вибрирующего телефона. Сначала я не могу понять, откуда это жужжание в моем сне. Не хочу открывать глаза, но звук не уходит, он въедливо сверлит мозг. Нет больше мамы и запаха красок, только жара и полутемное огромное помещение, в котором я в первый момент ничего не узнаю. Так не хочу отпускать сон, ведь мама приснилась мне впервые за все эти годы. Раньше я плакала вечерами и просила, чтобы она приходила ко мне. Но этого почему-то не случалось.

Никогда. Шевельнувшись, поняла откуда жара. Я опять лежу, опутанная телом Рамзина со всех сторон. Он недовольно выдохнул и, отпустив меня, выскользнул из-под одеяла.

Оглянувшись через плечо, я видела, что он сел и дотянулся до гаджета, а глянув на экран, отчетливо скрипнул зубами. Потом встал и, захватив телефон, пошел обнаженный и босой через всю огромную комнату, а потом тихо открылась и закрылась входная дверь.

Ненадолго мне стало интересно, почему он решил уйти — то ли разговор был не для моих ушей, то ли просто думал, что я сплю и не хотел говорить над головой. Но мне так хочется вернуться в свой сон, и я позволяю себе опять отключиться. А в следующий раз открыла их от низкого гула, доносящегося снаружи. Похоже, что было уже раннее утро, так как сквозь бассейн наверху стал просачиваться серый неуютный свет, который обычно предшествует восходу солнца.

Рамзина рядом не было, и, судя по тому, что постель была холодной, ушел он не только что. Поднявшись, я огляделась и поняла, что в доме совершенно одна. Гул наверху быстро утих, и опять воцарилась полная тишина.

До меня дошло, что Рамзин смылся и оставил меня одну на этом долбаном куске камня посреди океана. Причем даже не удосужившись предупредить, что улетает и сколько будет отсутствовать. Ну а чему я удивляюсь? Рамзин есть Рамзин, плевать он хотел на чужие желания или даже элементарную вежливость. Даже чиркнуть два слова, типа: «жди меня, и я вернусь!», или там «вчера было супер, полетел за круассанами» — рука бы отвалилась. Скотина!

А я себе черте чего вечером напридумывала, почти раскисла, как слюнявая идиотка. Чего только ни померещится после крышесносного оргазма! У господина Я-был-рожденчеловеком вдруг пробудилась нежность откуда ни возьмись! Держи карман шире, Яночка. Просто подустал он, видно, в тот момент, или для разнообразия захотелось потрахаться медленно и сладко. А я уж умудрилась узреть в этом примитивном действе признаки каких-то чувств. Вот уж, правда, главный наш враг — наш собственный мозг. Он заставляет видеть и слышать нас не то, что есть на самом деле, а зачастую то, что нам хотелось бы. Но тогда выходит, что я хочу от Рамзина как раз нежности, заботы и… ну не знаю, любви что ли, раз мой креативненький разум подкидывает мне такие картинки реальности? Ерунда какая! Я хочу от Рамзина только свободы от самого Рамзина.

Ничего больше!

Я вскочила с постели и огляделась.

Обе сумки так и стояли тут же, хотя одежда, которую вчера с меня содрал мой зверюга, исчезла. Порывшись в первой сумке, я нашла там домашние вещи Рамзина. Само собой, что ноут и телефон скрылись в небе вместе с их владельцем. А вот, если у меня случится приступ аппендицита или острейшее воспаление хитрости, как я должна связаться с большой землей, чтобы меня спасли?

Похоже, что никак. Вот так и подохну тут, пока всякие там на вертолетах своих шастают. Я оттолкнула от себя рамзинское барахло и сунулась в другую сумку. Новая пижама, пара штанов для йоги и несколько свободных футболок. Ни трусов, ни лифчиков, ничего больше. Серьезно, Рамзин? По-твоему, мне следует ходить только в пижаме и дурацких штанах в облипку и футболках прямо на голое тело? Интересно, почему? Чтобы раздевать было не слишком долго? Или порвать не жалко?

Я, разозлившись, вытряхнула содержимое сумки, но там не оказалось ни моих таблеток, ни косметики, вообще ничего больше. Даже сраной пилки для ногтей. Я отправилась в душ, но смыть раздражение горячей водой не вышло. Вернувшись, я еще раз посмотрела на вещи. Ну что ж, пижама так пижама.

Одевшись, я поднялась наружу, чтобы действительно убедиться, что вертолета нет на месте. Интересно, сколько теперь мне сидеть, как хреновой Рапунцель, до того момента, как Рамзин соизволит вернуться?

Пару дней? Неделю? И чем, собственно, полетел заниматься это наглый засранец, оставив меня здесь?

Наверху было пока прохладно, и поэтому я, продрогнув, спустилась вниз под жалобные песни своего желудка. Кстати о насущном.

Надеюсь, с голода мне не придется здесь помирать?

Холодильник оказался забит всем, кроме алкоголя, кофеварка работала исправно, голодная смерть мне не грозила. Чего не скажешь о преждевременной кончине от скуки. Кроме телевизора с безумным количеством каналов на всех языках мира и плаванья в бассейне никаких других развлечений и занятий тут не было. И охраны, которую можно донимать, тоже не наблюдалось. Можно было еще следить за пролетающими в сторону материка птицами.

Но тогда становилось уж совсем тоскливо.

Как прошел мой день? Ну, как на скале, на которой не обнаружилось даже чахлой растительности при тщательном ее осмотре.

Я обошла ее вдоль и поперек, посидела на краю бассейна, болтая ногами в воде, ела, пила. Один раз видела на горизонте пролетавший маленький самолет. Около часа наблюдала за парусом, едва видимым на горизонте, в надежде, что он приблизится. Но вместо этого он просто исчез. Долго думала о сегодняшнем сне, припоминая все подробности, но они смазывались в моем сознании, и с каждым часом, несмотря на мои усилия, становились все более размытыми.

Осталось только ощущение одновременно и боли, и радости из-за того, что мама, наконец, спустя столько лет пришла ко мне во сне.

Почему именно сейчас? Когда стемнело и похолодало, спустилась вниз. Найдя пульт, управляющий освещением, я превратила это каменное логово в чертов маяк в ночи, поставив освещение на максимум. Включила телевизор на почти полную громкость, найдя музыкальный канал. Но это все, как ни странно, только усилило ощущения одиночества и оторванности от всего мира. Я стояла у огромного внешнего стекла и ощущала себя единственной пассажиркой какого-то космического корабля, который движется в черной пустоте в миллионах километров до ближайшего живого человека.

Спала я плохо, потому что все время прислушивалась, не послышится ли приближающийся гул вертолетного двигателя.

Что же, если Рамзину хотелось добиться того, чтобы я ждала его с нетерпением, ему это удалось. Даже не припомню, когда мне случалось так надеяться и сгорать от нетерпения, мечтая о появлении мужика. А еще строить столько планов по его мучительному убийству, ну, или на самый крайний случай частичной кастрации с помощью столовых приборов.

Понятия не имею, можно ли летать на вертолетах ночью, но Рамзин не появился ни к утру, ни к обеду следующего дня. От безделья я передвинула всю ту мебель, которая оказалась мне по силам, злорадно представляя, что Рамзин вернется глубокой ночью, а я нарочно выключу весь свет, и он себе все кости переломает, пока до постели доберется. Мелко и гаденько, но хоть что-то.

Потом уничтожила отпечатки собственного лба и рук на стекле, с остервенением оттирая то, что напоминало об очередном моменте моей неспособности сопротивляться этому гребаному хищнику. Снаружи явно портилась погода, и я подтянула кресло к самой прозрачной преграде, отделяющей меня от нарастающей ярости природы. До самой темноты я наблюдала, как постепенно меняется цвет морской воды от зеленовато-синей до свинцово-серой, как волны становятся все выше, и на из верхушках появляются клочки белой пены. Солнца больше не было, а небо закрыли мрачные тяжелые тучи. Вскоре появился и новый звук, напоминающий ритмичные, глухие удары, и я поняла, что это окружающий океан обрушивается раз за разом, вгрызаясь в тело скалы, мечтая ее разрушить до основания.

Этот звук мешал мне уснуть почти полночи, потому что его монотонность периодически прерывалась особенно мощными ударами, от которых мне казалось, скала, и правда, содрогалась. Я лежала и попеременно то кляла Рамзина за то, что он затащил меня сюда, то бесилась, что его нет рядом, чтобы я могла сейчас уткнуться в его бок носом и заснуть, наплевав на все творящееся за пределами этой тюрьмы-убежища.

Просыпаюсь я от ощущения влажного горячего облизывания на моей пояснице и мычу, выгибаясь и подставляясь под это замечательное прикосновение. Сзади хмыкают, и ласкающие губы становятся настойчивей, уверенно передвигаясь к моим ягодицам, с которых медленно и явно не по волшебству сползают пижамные штаны.

— М-м-м, зачем ты вообще легла одетой? — хриплый рамзинский голос и резкое дыхание проходятся по еще влажной после его ласки коже и тут же приводит меня в чувство.

— С-с-сука! — шиплю я, тут же вспоминая весь тот список способов его умерщвления, которые придумала вчера.

Наплевав на тяжелый жар, что уже начал скручиваться болезненным клубком внизу моего живота, я гневно взбрыкиваю, пытаясь сбросить с себя этого подонка, бросившего меня опять, как чертову вещь. Но это не удается, и я тогда, резво извиваясь и лягаясь, выскальзываю из под Рамзина, но теряю при этом эти дурацкие штаны.

— Смотрю, ты в настроении сделать это по быстрому? — слышу я его насмешливый голос и разворачиваюсь, чтобы наткнуться на взгляд карих глаз, в котором тлеет откровенный голод, и губы, искривленные в столь привычной ухмылке. — Я совсем не против. Соскучился по тебе до одури.

Рамзин лежит на животе и проходится хищным взглядом по моим оголившимся ногам.

— Ты, мать твою, бросил меня! — яростно выплевываю я и пытаюсь отползти подальше и прикрыться. — Ты урод, Рамзин! Я, по твоему, кто? Вещь твоя? Захотел взял, не захотел поставил в угол, пусть стоит?

Рамзин стремительным движением вдруг подбрасывает свое тело вверх, хватает меня за лодыжки и дергает на себя. Моя задница быстро скользит по простыням, и в следующую секунду я оказываюсь под большим твердым мужским телом, вклинившимся бедрами между моих беспардонно раздвинутых ног. Твердым причем повсюду. Рамзин полностью одет в костюм, и даже галстук на месте.

— Мне нужно было улететь, — слегка нахмурившись говорит он. — Прости, я не думал, что это дело займет столько времени.

Я открываю рот в изумлении, потому что в его голосе и выражении лица самое настоящее раскаяние. Даже трясу головой, боясь, что у меня глюк.

— Рамзин, ты же не рассчитываешь, что после того, как ты бросил меня тут совсем одну в хренов шторм, без связи и без возможности получить помощь в случае чего, ты можешь потом явиться и сказать «прости», и я и в самом деле растаю и предложу по быстрому отыметь меня в знак примирения? — я стараюсь спихнуть с себя этот вариант железного человека, само собой, без всякого успеха.

Он неожиданно хитро улыбается и трется своими губами об мои, дублируя это таким же трением своей выпирающей сквозь штаны эрекции об мою чувствительную сердцевину.

Я сжимаю зубы и сжигаю его взглядом.

— А разве нет? — нахально мурлыкает он у самого моего рта, искушая близостью. — Я слышал, что примирительный секс — это нечто фееричное. Хотя я сейчас так хочу тебя, что соглашусь на что угодно.

— Я не соглашусь, похотливое ты животное!

Ну-ка слезь с меня! — и я снова толкаю его.

Рамзин глубоко вздыхает, создавая трение своей грудной клетки по моим уже нудящим соскам, и скатывается с меня.

— Яна, не было никакого шторма. Просто очень свежий ветерок, — откровенно подлизывается он.

— Пофиг, — огрызаюсь я. — А если бы со мной что-то случилось?

— Я бы сразу узнал и примчался тебя спасать, — и улыбается как дурак.

— Пошел ты, Рамзин. Что бы ты сейчас ни сказал, это не изменит того, что ты обращаешься со мной отвратительно, на что у тебя нет никакого права.

Он хмурится и трет переносицу так, словно у него болит голова.

— Черт, Яна, разве мы не можем просто хоть раз для разнообразия повести себя, как обычные люди?

— Тебе-то откуда знать, как ведут себя нормальные? В кино видел? — продолжаю кусаться я.

Рамзин растягивается на спине, забрасывает обе руки за голову и смотрит на меня пристально и как-то устало, что ли. В этот момент вечная аура его жесткой властности словно прорывается, и я будто заглядываю в эту дыру в его плотной атмосфере и вижу совсем иного Рамзина. Нет, не мягкого мимимишку, это точно никогда не будет про этого мужика. В этот момент он показывает мне свою потребность в тепле, в близости гораздо большей, чем может дать просто секс. Хотя… может, я опять попадаю в плен собственного желания видеть то, чего нет на самом деле, и леплю в моем воображении те его эмоции, которых не существует. Но я не отвожу глаз, впитывая Рамзина именно таким, не зная, увижу ли такое еще.

— Ты ведь хочешь меня, Ян. Действительно хочешь, — уже без тени усмешки или обычного наглого превосходства говорит он. — У меня тоже все нутро узлами сворачивает от желания оказаться в тебе. Почему тогда это должно быть так сложно?

Могу назвать ему сто тысяч причин, и при этом под этим его взглядом не вспоминается ни одна. Кончики пальцев покалывает от желания потянуться к нему, провести по его щеке, по морщинкам на лбу, по жестким губам, что умеют вынуть из меня душу.

Хочется самой медленно раздеть его, ласкать ртом и руками, заставить сжимать в кулаках простыни, стонать, изгибаясь и теряя контроль. Видеть, как он будет слетать с катушек от сжигающего до тла желания. Да, мне так сильно этого хочется сейчас, когда он вот такой обычный, открытый, не укутанный в его вечную твердокаменную оболочку. Но я если поддамся всем этим желаниям, то обратно уже не смогу повернуть. Я и так уже в нем настолько увязла, что и признаться себе страшно, если одного такого взгляда достаточно для того, чтобы я забыла и злость, и обиду, и то, что, скорее всего, он станет собой обычным раньше, черт возьми, чем вытащит из меня свой член. Все, что между нами происходит изначально неправильно, как-то вывернуто наизнанку.

Поэтому я встаю и, выдергивая из-под Рамзина свои пижамные штаны, одеваю их, ощущая на своей коже жар, как будто он хочет сжечь этот кусок ткани глазами.

— Потому что ты сам сделал все это таким сложным, Рамзин, — отвечаю я. — Неужели ты думаешь, что все можно поменять в мгновение ока просто потому, что ты так решил?

— Так наша проблема все же в наличии времени, — он не спрашивает, а как будто подтверждает что-то самому себе.

Резко выдохнув, Рамзин поднимается с кровати и идет в сторону кухонной зоны, по дороге снимая пиджак и галстук и расстегивая рубашку.

— Кстати, ты никак не прокомментировал мою перестановку, — говорю я в его широкую спину.

— Мне плевать, где стоят вещи. Если хочешь, можем их хоть в море вышвырнуть, — безразлично говорит он.

На столе стоят бумажные пакеты, которые он, видимо, привез. Бросив свою рубашку на кухонный мягкий табурет, Рамзин достает из одного из них бутылку вина, и мои брови ползут вверх от удивления.

— Ты привез мне вино, Рамзин? — недоверчиво прищуриваюсь я. — Разумеется, оно отравлено.

— Не в этот раз, — хмыкает мужчина и достает бокалы и штопор.

Он отворачивается, и я наблюдаю, как перекатываются под его кожей длинные мышцы спины, когда он вскрывает бутылку.

— Просто у меня кое-что выгорело, Яна, и я хочу это с тобой отпраздновать, — продолжает он, не поворачиваясь и колдуя над бокалами.

— Если надеешься, что я напьюсь и сама на тебя запрыгну, ковбой, то боюсь тебя разочаровать. Для этого винишка недостаточно, — язвлю я.

Рамзин вдруг замирает и опирается обеими ладонями на столешницу. Его голова опускается вниз, и плечи поникают, в то же время мускулы вдоль позвоночника напрягаются, как будто ему жутко тяжело. Но через полминуты он снова выпрямляется и оборачивается ко мне с двумя бокалами в руках.

— Выпей со мной за удачу, Яна, — его взгляд становится колючим и жестким. Нет больше того Рамзина, что ввел меня в заблуждения обманчивой открытостью.

И меня это радует. Такому жесткому ему я знаю, как противостоять. Перед таким я знаю, как захлопнуть двери в душу. Я принимаю бокал и, отсалютовав ему, пробую белое вино.

Его вкус насыщенный и терпкий, обволакивает мой язык и ласкает горло.

Рамзин смотрит мне прямо в глаза, будто подначивая меня, и выпивает свой бокал быстро и до дна. Я усмехаюсь и следую его примеру.

— Надеюсь, у нас будет достаточно времени на то, чтобы ты простила мне все и поняла, для чего я это делаю, — говорит Рамзин, все так же неотрывно глядя на меня и как будто что-то выискивая.

— А я надеюсь… — начинаю я и тут чувствую, что волна жара, по силе сравнимая только с цунами, ударяет в меня, и я начисто забываю обо всем, что хотела сказать.

34

Я невольно прижимаю ладонь к животу и замираю, пережидая этот поток огня, прокатывающийся по моему телу от желудка во все стороны к самой коже и словно вода, отразившись от нее, возвращающийся обратно. Как только эта волна замирает, я делаю жадный вдох, вдруг поняв, что не дышала какое-то время. Поднимаю глаза на Рамзина и вижу его, смотрящего на меня цепким прищуренным взглядом, будто считывающим с меня малейшую реакцию.

— Что ты сделал? — говорю и пугаюсь своего голоса. Он слишком громкий и режет мне слух, как будто я ору в пещере, и звук возвращается ко мне, несколько раз странно искажаясь.

В этот момент новая волна еще сильнее и горячее прежней взрывается в районе диафрагмы и летит по каждой клетке тела, и в этот раз она прорывается на поверхность кожи, и мягкая пижама в мгновение обращается в жесткое рубище, терзающее чрезмерно чувствительную поверхность тела повсюду. Я охаю и зажмуриваю глаза в ожидании, когда меня отпустит. Но в этот раз все длится дольше и ощущается гораздо острее.

— Ублюдок, ты все же отравил меня, — я стараюсь шептать, но выходит все равно неимоверно громко. — За что, Рамзин?

Волна отступает, и я открываю глаза, но понимаю, что все окружающее пространство будто смазалось, и единственное, что я могу видеть хоть немного отчетливо — это здоровенная фигура Рамзина, но при этом черт его лица я уловить не в состоянии. Они искажаются, меняются, становясь все менее отчетливыми. Я начинаю пятиться, а может, мне так только кажется, но точно знаю, что я пытаюсь уйти, отодвинуться от присутствия Рамзина, потому что знаю, что мне нельзя находиться сейчас с ним рядом. Почему? Это не могу вспомнить, то точно уверена, что так нужно.

— Яна, с тобой все будет хорошо!

О-о-у, теперь у Рамзинского голоса появился цвет. Темно-бордовые облака, перевитые ломанными аспидно-черными венами появляются в том месте, где на его расплывшемся для меня лице должен быть рот. Они кратко повисают в пространстве, а потом растворяются, уступая место следующим.

— Яна, я не позволю ничему плохому с тобой случиться. Понимаешь меня?

Наверное, нужно ответить на вопрос, но я слишком увлечена рассматриванием новых облачков его слов.

— Ты больной… — наконец удается сформировать мне два слова, и я с удивлением ахаю, потому что у моего голоса тоже, оказывается, есть цвет. Он почему-то зеленый с золотистыми всполохами. Почему мой голос такого цвета? Ненавижу зеленый. Я хмурюсь и машу, желая стереть это дурацкое облако, и, кажется, теряю равновесие. В этот момент в мои предплечья впиваются какие-то раскаленные тиски, и от этого прикосновения мне так больно и горячо, что я ору, выгибаюсь.

И тут приходит новая волна, даже не волна, а полноценный прилив, который накрывает уже с головой и не думает никуда уходить. Я задерживаю дыхание сколько могу, но вскоре сдаюсь и начинаю вдыхать, вбирая внутрь жидкую концентрированную похоть. Она стремительно наполняет моё тело до краев, она вытравляет из мозга абсолютно все мысли.

— Я не прощу тебя, — шепчу я, захлебываясь в ней и понимая, что лечу куда-то, прижатая к твердому, горячему, тому, чего мне становится мало с каждой секундой.

— Простишь… Потом… — противная пыточная одежда исчезает, и за это я благодарна до слез, но быстро забываю об этом, когда на меня обрушиваются новые чрезмерные ощущения. — Тебе просто нужно понять…

Смириться… Ты принадлежишь мне… Мне одному… Навсегда.

Горячий, влажный рот прожигает мою кожу на шее, груди, терзает соски. Каждое из этих прикосновений пронзает мою кожу насквозь словно пылающими иглами, которые медленно, но неотвратимо прорастают внутрь, сначала пронзая все мои внутренности, потом становясь мягкими, изгибаясь, переплетаясь, ломая и заменяя собой мои кости.

Перекраивая мое тело. Оно гибкое, податливое, как будто наполненное горячим, тягучим гелем примитивнейшего желания.

Пальцы и рот Рамзина погружаются, вплавляются в меня. Но это совершенно недостаточно. Боль растет в моем животе, расползаясь по телу и разуму как вирус, и я уже требую от него избавления. Лекарства, что принесет облегчение.

Рамзин шепчет, что даст мне все, что я захочу, но опять лжет, потому что вторжение его плоти только взвинчивает температуру, и каждый толчок поднимает ее выше и выше.

Звуки, стоны, рычание всевозможных цветов радуги свивается вокруг нас в совершенно безумный радужный кокон. Уже кипящий гель внутри меня беспрерывно расширяется, явно собираясь разорвать меня изнутри, и я ору, и проклиная Рамзина, требуя прекратить эти немыслимо сладкие страдания, и грожусь убить, если он остановится хоть на секунду.

А потом я разрываюсь, лопаюсь, как мыльный пузырь, разнося на своем пути и разноцветный кокон, и сметая темноту остального пространства. Я жду облегчения, жду, как из меня вытечет это невыносимо горячее содержимое, но ничего подобного не происходит. Мне кажется, что не прошло и нескольких минут, как новая волна жара топит меня в себе.

Ощущение времени пропадает, как и пространство, и способность понимать — где и в каком положении находится сейчас мое тело. Моё ли оно вообще? Запахи, звуки, голоса — они чьи?

Особенно тот настойчивый, что твердит, как заведенный, раз за разом: «Ты моя. Ты принадлежишь мне. Никто не оторвет меня от тебя». Этот сумасшедший то рычит это, то выстанывает, то шепчет едва слышно. И я знаю, что именно от этого голоса сейчас зависит, чтобы напряжение внутри хоть немного отпускало, он может это сделать, и я соглашаюсь на все ради этого облегчения.

Сколько все это длится? Не знаю, для меня исчезает само понятие «сколько». Кажется, я даже спала, не знаю — несколько минут или часов. Просто в какой-то момент мозг становится яснее, я начинаю ощущать холод и судорожно тянусь к единственному источнику тепла, стуча зубами и содрогаясь всем телом.

Передо мной появляется лицо Рамзина, и я безумно рада его видеть, потому что это первый отчетливый объект после бесконечного парения нигде. Он снова моет меня, заставляет есть, и марево отступает все дальше. Зрение и ощущения становятся все отчетливей, хотя тело вялое, как и рассудок. Я глотаю безвкусную пищу и смотрю ему в лицо неотрывно, заставляя свои глаза сфокусироваться все больше. Но все это заканчивается, когда Рамзин подносит к моему рту снова бокал с вином. Я думаю, что надо вырваться, но думать и сделать — это разные вещи, и сейчас сопротивление мне не по силам. Только смотрю на Рамзина с упреком, потому что для ненависти недостаточно сил.

— Так нужно, — отвечает он на мой незаданный вопрос и вынуждает открыть рот.

Я смиряюсь и глотаю терпкий напиток и снова погружаюсь в пространство, где нет ничего материального, кроме запахов, звуков и мучительно сладких прикосновений, которые дает мне Рамзин.

Сколько раз это повторяется? Я не помню.

Мой мир словно закольцовывается на этом погружении в нирвану с ароматом кожи Рамзина, только его теплом и рычанием, в такт которому теперь уже вибрирует каждая клетка во мне, и стонами, что он выжимает из меня. А еще эти требования признать себя его… кем? Раз за разом он повторяет их на все лады, и я соглашаюсь со всем, чего он требует, и мне в эти моменты безразлично, что мои собственные слова начинают выглядеть как темные нити, оплетающие меня все плотнее с каждым моим согласием. Но мне плевать на это. Какая сейчас разница?

Это же все нереально! Это закончится, и я стряхну их! Разве могут удержать меня тоненькие волокна, даже если их становится сотни и тысячи?

Теперь каждый раз, когда зрение возвращается, и я вижу Рамзина почти отчетливо, я плачу от радости и тянусь сама его потрогать, ощутить, пока он опять не стал только призрачным ласкающим облаком. И в ответ Рамзин со мной заботлив и необычайно нежен. Наверное. Мне так кажется. Ведь не может быть по-другому?

Это заканчивается так же странно и неожиданно, как началось. В очередной раз очнувшись от холода, я не чувствую источника живого тепла рядом. На мой мозг противно что-то давит, это причиняет мне боль. Я пытаясь пробиться через мутную пелену, моргаю и шарю в поисках Рамзина и пугаюсь, когда не нахожу его. Что мне делать одной, потерянной, никчемной без него?

Я кричу, пытаясь позвать его, но выходит какое-то скрипучие карканье. И в этот момент я понимаю, что так больно давит на мозг. Это голоса. Чужие, грубые, явно мужские. Я еще не могу уловить отдельных слов, а может, просто не понимаю языка, на котором они говорят, но одно знаю точно — они полны агрессии и угрозы. Тут я слышу, что в ответ на эту чужую угрозу Рамзин рычит что-то так яростно, что у меня волосы на голове начинают шевелиться. Я в нем сейчас очень нуждаюсь, должна прикасаться к нему, чтобы прогнать холод из тела и боль из как будто переломанных костей. Адреналин щедро выплескивается в мою кровь, и зрение хоть немного проясняется. Я озираюсь, не помня, что это за место, но в этот момент мой взгляд падает на стоящего в нескольких метрах от кровати спиной ко мне Рамзина. Я не вижу еще отчетливо, но в том, что это он, ни за что не ошибусь. И его поза — это просто крайняя концентрированная форма предупреждения и откровенная готовность атаковать, если ему не внемлют. А напротив него темной массой стоят около десятка мужчин, которые пока сливаются для меня в одно мрачное грозовое облако, исторгающее из себя тот самый причиняющий боль моей голове гомон. Я почти на ощупь сползаю с постели, потому что хочу пойти к Рамзину, прижаться к нему и сказать, чтобы он велел убраться этим темным и шумным.

— О, похоже, предмет нашего спора наконец-то пришел в себя, — слышу я чей-то знакомый надменный голос.

Знакомый откуда? На ум приходит имя — Роман. В тот же мгновение большое горячее тело материализуется рядом, и я оказываюсь укутана в простыню и притиснута к Рамзинской вибрирующей от глухого рыка груди. Щурюсь, стараясь рассмотреть все яснее.

— Не сметь на нее пялиться! — рявкает он.

— Ты не можешь требовать этого, брат! — возражает ему незнакомый раскатистый голос.

— Да, действительно, братец, — это снова полный сарказма Роман. — Если дама решила продемонстрировать нам свое прекрасное обнаженное тело, у тебя нет права запрещать нам смотреть. Да и ей стоит посмотреть на нас всех повнимательней, если вскоре она станет нашей Дарующей и Светочем.

— Тебе лучше заткнуться, Роман, — голос Рамзина становится еще ниже. — Черта с два Орден заполучит мою смертную женщину в ближайшее время. Я в своем праве на нее. Я нашел ее первым, она добровольно пришла в мою постель, в ней моё семя и мой наследник!

Мой мозг начинает со скрипом переваривать услышанное, и гнев поднимается, ломая плотную скорлупу апатии. Какой, к черту, наследник?

— Не пори, чушь, сын! — я оборачиваюсь, отрываясь от груди Рамзина, чтобы увидеть, от кого это могут исходить волны даже большей властности, чем от моего зверюги.

И натыкаюсь на такие похожие на Рамзинские темно-карие глаза, из которых буквально изливается в окружающее пространство мощнейшая сила. Эти глаза впиваются в меня, словно просвечивая насквозь, как рентген, и я, не в силах противостоять такому вскрытию, болезненно вздрагиваю.

Рамзин улавливает мою дрожь и, издав снова свой угрожающий рык, разворачивает нас так, чтобы почти полностью прикрыть собой от чужих взглядов. Его руки обхватывают меня плотнее, а одна из ладоней ложится на затылок, снова пряча мое лицо в ложбине между его ключицами.

— Эта смертная — моя! — огрызается он и напрягается всем телом еще больше.

— Прекрати, Игорь! — снова тот подавляющий голос. — Эта женщина — Светоч, факт установлен Зрячим, и ты не можешь заявлять на нее права, как на простую смертную! Ты должен отдать ее!

— Не раньше, чем она произведет на свет моего ребенка! До тех пор она остается простой смертной, и я имею все права присвоить ее, учитывая ее добровольное согласие разделять со мной постель!

Я желаю сказать Рамзину прямо сейчас все по поводу этой хрени с ребенком, но ход моих еще медленных мыслей прерывает Роман своим раздражающим голосом:

— Если все у вас так уж добровольно, братец, то для чего же ты запер девушку в такую даль, откуда ей не сбежать! — ехидно влез он.

Мое зрение и слух становятся отчетливей, я хочу вывернуться и посмотреть, наконец, нормально на всех этих странных пришельцев. Но Рамзин только сжимает пальцы на моем затылке, запрещая это делать.

— Спроси ее сам, — презрительно ответил он Роману.

— А, ну да, конечно! И это после того, как ты опоил ее и трахал до изнеможения! Она всего лишь баба, хоть и особенная, и после такого способна думать только тем, что у нее между ног. Само собой, она скажет все, чтобы ты продолжал ублажать ее и дальше! — в голосе Романа прорвалась ядовитая злость, однозначно направленная на Рамзина.

— Брат Роман, не забывайся! Ты сейчас говоришь об одной из наших будущих Дарующих Светочей. Прояви должное уважение! — новый голос, от которого мурашки по коже.

— Это я-то должен его проявить? — взвивается Роман, и я морщусь от того, как мне противны его вопли. — А как насчет брата Игоря? У него, значит, есть право хватать будущую Дарующую и превращать ее в свою подстилку, как простую девку, да еще и иметь наглость стараться ее обрюхатить, дабы сохранить для себя как можно дольше! И это при том, что Орден просто задыхается без новых Дарующих! Выходит, что если он у нас одарен сверх меры драконьей благодатью и к тому же родная плоть нашему Главе, то ему позволено то, за что любого другого подвергли бы изгнанию на низшие уровни!

Злость, неожиданно проснувшись во мне, стала разрастаться, наполняя до этого апатичное тело силами. Какого черта этот идиот тут разорался! И о чем вообще весь этот безумный разговор? Я дернулась и в этот раз весьма настойчиво, и Рамзин ослабил хватку, позволяя мне выпрямиться, но продолжая обвивать мою талию как железным обручем. Я уставилась на десяток мужчин в одинаковых темно-серых одеждах, которые все, кроме одного, того кто так похож глазами на Рамзина, стояли стеной между нами и выходом из каменного логова. Этот один стоял ближе, и поверх его серого одеяния висела здоровенная бляха из темного металла.

— Я не знал о том, что эта женщина рождена Дарующей, и повторяюсь, что она не только добровольно разделила со мной постель, но и сама была той, кто выбрал именно меня среди других мужчин, — пророкотал Рамзин за моей спиной.

Мой уже почти совсем реанимировавшийся мозг возмутился немного, и у меня возникло желание сказать кое-что о разнице в понятиях добровольности. Но с другой стороны все же в своей основе это было верно, и я вообще не понимаю, каким боком это все касается толпы совершенно посторонних мужиков. Так что я решила, что выясню все отношения с Рамзиным позже и наедине, а сейчас просто послушаю.

— В самом деле, брат Роман, — произнес мужик — старшая версия Рамзина почти примирительно, делая несколько шагов ближе к нам. — Брат Игорь самый молодой из нас, и у него не было опыта столкновения со Светочами до их восхождения. Как ему было определить, что эта обычная смертная женщина может быть Дарующей?

— А я думаю, Глава, что вы просто прикрываете горящий зад своему отпрыску! Я требую, чтобы женщину немедленно посмотрел Зрячий и сказал, беременна ли она.

Если нет — ее должны тот час же препроводить в главный дом ордена, где ей следует готовиться к восхождению. А брат Игорь должен подвергнуться справедливому судебному разбирательству и понести наказание, а не продолжать кувыркаться в постели.

Повисла тяжелая тишина, щедро наполненная флюидами мужской ярости.

— Ваше мнение, братья, — наконец, разрезал ее тот, кого Роман назвал отцом Рамзина.

— Думаю, так, и в самом деле, будет верно, — раздался чей-то голос.

— Да, я тоже думаю, что мы должны все выяснить и тогда уже решить судьбу и девушки, и нашего брата, — послышался еще один голос из толпы, и все опять противно загомонили, поддерживая, а вперед вышел немолодой мужчина и направился в нашу сторону. Он подошел вплотную и остановился напротив, и я почувствовала, как хватка Рамзина стала еще жестче. Я уже почти не могла вдохнуть. У подошедшего было довольно красивое лицо, хотя возраст и оставил на нем множество следов в виде морщин, как и отметился серебром на его висках. Его глаза были светло-голубыми, почти бесцветными и от этого немного пугающими. Он посмотрел мне в лицо и склонил голову.

— Я могу осмотреть вас, девушка? — вежливо спросил он. — Обещаю, это будет быстро и не больно!

Я покосилась на Рамзина, но он сейчас был похож на каменное изваяние, и поэтому просто кивнула новому персонажу.

Мужчина поднял и протянул руку к моему животу, но тут же был жестко схвачен за нее Рамзиным.

— Никаких, мать их, прикосновений к моей женщине, Зрячий! — гневно прошипел он.

Я видела, как по лицу этого самого Зрячего пробежала гримаса. Видимо, Рамзин вовсе не дозировал свою силу сейчас и причинял ему боль.

— Как скажешь, брат Игорь, — раздраженно ответил Зрячий, и Рамзин разжал свою хватку. — Но мне нужно, чтобы ты отошел.

— Черта с два! — Рамзин наоборот дернул меня подальше от мужчины.

— Сын! — одно слово, в котором власти через край. Вот же порода-то.

Рамзин делает несколько глубоких вдохов-выдохов, как будто готовится нырять, и неожиданно отпускает меня и отступает.

Всего на полшага. Зрячий же снова приближается, и его ладонь оказывается прямо напротив моего живота, но не прикасается. Проходит безумно долгая минута, в течении которой, пожалуй, никто даже и не дышит, а потом он убирает руку и оборачивается к остальным.

— Я не вижу там дитя! — говорит он громко и четко.

Рамзин издает рёв смертельно раненного зверя и снова хватает меня, алчно притискивая к себе.

— Ты лжешь, Зрячий! — орёт он. — Зачем ты лжёшь, будь ты проклят за это!

— Девушка должна быть отправлена в главный дом! — злорадно вопит Роман, и все вдруг приходят в какое-то хаотичное движение, которое мой еще не оправившийся разум воспринимает жутко болезненно. А Рамзин вдруг буквально отшвыривает меня за свою спину и становится в угрожающую позу между мной и всеми остальными.

— Если вы так думаете, то рискните подойти и отобрать ее у меня. Очевидно, многие из вас уже зажились на этом свете, — его голос сейчас просто ужасен и ничем не похож даже на его обычный вечный рык.

Мужчины переминаются с ноги на ногу, но никто не стремится подойти ближе.

— Ну вот, Глава, теперь-то уж точно твой любимый сынок заработал себе изгнание.

Законы одинаковы для всех, — это опять этот мерзкий Роман, и что ему неймется, скотине?

— Сынок… — кареглазый родитель Рамзина идет в нашу строну медленно.

Даже не идет, а будто подкрадывается.

— Мы должны поступить правильно, — увещевал он, приближаясь. — Девушка действительно должна отправиться в главный дом…

— Не отдам… — прогромыхал Рамзин этим ужасным чужим голосом, и все его тело будто стало больше, и мышцы вздулись огромными буграми.

— Игорь, ты сможешь видится с ней там… — попробовал снова рамзинский папаша.

— Нет! — отрезал мой зверь.

Моя голова гудела, и мне уже казалось, что я нахожусь в каком-то шизофреническом сне и никак не могу проснуться.

— Посмотри на нее, — с нажимом продолжил старший мужчина. — Она ведь очень скоро будет нуждаться в помощи, сын. Разве ты хочешь погубить её?

Последние слова, похоже, сработали именно так, как задумывалась, и Рамзин, дернувшись, обернулся всем телом ко мне. И я успела на краткое мгновенье увидеть ту самую знакомую и такую притягательную тьму в его глазах. А в следующее мгновенье он уже валился под ноги мне и своему отцу, который вдруг очутился прямо за ним.

— Какого черта вы с ним сделали? — в панике заорала я на мужчину.

Да, Рамзин был придурок и урод, но он единственный, кого я знаю в толпе этих мрачных и пугающих мужиков.

— Успокойся, девушка, — властно приказал стоящий передо мной мужик, но я уловила оттенок печали в его голосе. — Роман прав. Законы Ордена одинаковы для всех.

Content

Галина Чередий
ИНЬ VS ЯНЬ
Книга 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34