Чередий Галина

ИНЬ VS ЯНЬ. КНИГА 2

1

Рамзин.

Сознание вернулось так же резко, как и потухло, и тут же слух обожгло противным металлическим звоном. Следующим ощущением было жуткое жжение в запястьях и лодыжках, а поперек живота и на шее — полная неспособность двигаться. А потом в голове взорвалась ярость — белая, сухая со вкусом пепла, и я не мог различить, кому она принадлежит: мне или дракону. Она была нашей общей, и от этого сила ее была ошеломляющей.

— Яна! — имя прошлось по моему горлу так, словно оно было битым стеклом.

Тут же память взорвалась осознанием случившегося, от души добавляя к ярости еще и удушливый страх потери. Я безуспешно рванулся, распахнув глаза, но путы, удерживающие меня, впились только сильнее, нагреваясь и обжигая и так пострадавшую кожу. Мрачные, грубо обтесанные стены вокруг, запах сырости и затхлости, что копится даже не годами, а веками, и факелы на стенах вместо электричества. Да, я в первую же секунду понял, что нахожусь в одном из подземелий ордена, и от остального мира меня отделяют не только толстенные каменные стены, многие метры почвы над головой и бесконечные лабиринты катакомб, из которых так просто не выйти, если не знаешь точных ориентиров. Были еще и силовые барьеры, настроенные только на прохождение строго определенных членов ордена. Я бывал здесь уже раньше, пока учился ладить с драконьим духом, решившим облагодетельствовать именно меня, выделив из числа всех остальных своих потомков. Поладить нам с ним оказалось совсем не просто. Дракон неистово желал моего полного подчинения его воле, я же долго противился даже самому факту его присутствия во мне. И поэтому братья заперли нас обоих в одном их этих подземелий на несколько месяцев в ожидании, что либо один из нас подомнет второго под себя, либо мы уничтожим друг друга. Но даже тогда я не чувствовал себя в тюрьме, смиряясь с необходимостью. И тогда меня никто не приковывал к стене. А сейчас с первым ударом сердца после возвращения из омута забытья я ощутил себя не просто запертым, а отделенным, отодранным наживую от самого главного. Дракон бесновался внутри, оторванный от своего Светоча, и исступленно рвался убить, уничтожить, растереть в пыль всех и всё, кто посмел вырвать из алчных лап его главную ценность. В этот самый момент для меня нет братьев, проклятого Ордена, великих целей и даже кровной связи. Все это сгорело, испарилось в диком пламени щедрого топлива, которым являлась драконья и человеческая ярость, паника и отчаяние. Они посмели забрать, посягнуть, создать стены между мной и моим Светочем. Они угрожают ее жизни и, возможно, жизни моего наследника! Они взяли МОЁ ВСЁ!! Новый приступ свирепого бешенства выгнул зажатое путами тело, почти ломая кости и разрывая мышцы.

— Я-я-я-я-яна-а-а-а! — мой рёв сотряс стены, но недостаточно, чтобы обрушить их на головы виновных.

Дракон лез сквозь мою кожу, выворачивал человеческие суставы, исходился жаждой убийства, не щадя меня при этом, и мой собственный инстинкт самосохранения был слишком жалким противником для этого безумия, чтобы защитить меня. Не нужна мне защита! Гори она в аду! Мне нужна Яна. Близко, рядом, кожа к коже, тело к телу.

— Сынок, пожалуйста, не усугубляй все еще больше. Эта оковы и так тянут из тебя силы, которые вскоре очень понадобятся тебе, — голос отца был грустным и усталым, но мне сейчас было плевать на это.

Только что я разглядел его сидящего в полутьме у дальней стены этой искусственной пещеры. Царивший вокруг полумрак ложился причудливыми тенями на его черты, делая отраженную на них печаль болезненной. Я и с первого взгляда понял, где нахожусь. Но сам вид отца, всегда непреклонного и невозмутимого, а сейчас такого ссутуленного и словно выдохшегося показал мне совершенно отчетливо: дела мои весьма плохи. Но это совершенно не было важным сейчас. Ничего не было важным, когда Яна где-то там одна, а я здесь и совершено не могу дотянуться до нее и защитить, снова спрятать.

— Яна, где она, отец? — зарычал я.

— Тебе не об этом стоит сейчас волноваться! — в голосе моего родителя появилась достаточная толика силы, чтобы поставить многих на колени, и он выпрямился становясь обычным собой — царственный, могущественным Главой Ордена, перед которым трепетали все, кто мнил себя великими в этом слое бытия и во многих других.

Раньше мне тоже этого было достаточно, чтобы подчиняться не раздумывая. Но не в этот раз.

— Где моя женщина? — из глотки рвется уже не мой голос, а рёв взбешенного дракона.

— Она не твоя женщина! Она — Дарующий Светоч и не может принадлежать единолично никому! Даже тебе! — его голос крепнет силой в ответ, стараясь придавить меня. Но это больше невозможно. Не в тот момент, когда она где-то там, а я здесь беспомощный и никчемный.

— Она уже принадлежит мне и моему дракону! Он признал ее не просто Светочем, а своей Единственной, отец. Мы признали. Тебе ли не понимать, что это значит? Законы вашего чертова Ордена распространяются на одаренных драконьей благодатью, но не на самих драконов! Кто из вас, рожденных простыми смертными, рискнет навязать хоть какие-то правила дракону? — презрение и высокомерие моего дракона лилось сквозь меня в окружающий мир, подпитываемое яростью, ревностью и тоской.

Отец поднялся и подошел вплотную ко мне.

— Ты не можешь знать чувств дракона. Они скрыты от нас. Это просто заблуждение, сынок, — впервые, наверное, он снизошел до уговоров, а не отдавал приказы.

— В самом деле, отец? — жесткий, режущий нутро смех рвался из меня, отзываясь болью в пережатых оковами животе и горле. — Ты или кто-то из вас станет говорить, что я знаю и чего не знаю о своем драконе? Если вы уж такие умники и знатоки, почему он не выбрал ни одного из вас?

— Драконы не удостаивают нас объяснениями, и нам не постичь их логики и смысла поступков, Игорь! — о да, я слышу это уже столько лет, с того момента, как узнал, кем и для чего появился на свет.

Может, это и правда. Во многом. Мне всегда казалось, что драконы — редкие заносчивые ублюдки, лишенные человечности в людском понимании, а мой дракон так просто квинтэссенция властности и надменности среди них. Несмотря на то, что они в полном смысле слова скорее духи, чем реальные существа, их воздействие нельзя отрицать или игнорировать. Не знаю, каким были отец и другие братья до снисхождения благодати, но по себе могу сказать, что меня присутствие этой чуждой сути изменило и продолжает менять безвозвратно. И то, что мне мысли моего дракона были частенько непонятны, тоже правда. А еще мне казалось, что у него нет эмоций, а только одни устремления и цели, средства для достижения которых не важны.

Но с первого же появления Яны все изменилось. Дикая, неутолимая жажда, ослепляющая ревность, неистовая ярость и желание подчинить и обладать безраздельно… Все это смертельной отравой влилось в мою кровь вместе с запахом и вкусом этой женщины. Жадность на грани полного помешательства охватила моего дракона и терзала и мою человеческую суть, ломая ее снова, как в самом начале нашего слияния. И если с властностью дракона я совладал тогда, установив между нами хрупкое равновесие, то с его одержимостью не смог. Она опрокинула и уничтожила моё сопротивление, и я стал таким же больным, зависимым и прикованным вечными нерушимыми цепями к этой язвительной и непокорной женщине.

Поэтому я просто усмехаюсь словам отца, потому что знаю, что без Яны мой дракон существовать не сможет. Хотя какой он, к черту, мой? Он весь ее, со всеми его призрачными потрохами и мною в придачу.

— Я не собираюсь выслушивать твою очередную лекцию, отец. Наелся их до сыта за эти годы. Просто отдайте мне Яну и оставьте нас в покое. Это единственное, что спасет вас всех от возможных последствий и ярости дракона, — хрипло каркаю я.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что говоришь сейчас не только со своим отцом, но и с Главой своего Ордена, которому ты должен подчиняться беспрекословно, — отец отшатывается от меня.

— Я отдаю себе отчет, что мой дракон гораздо сильнее твоего и любого другого в братстве. И если вы не отдадите нам с ним нашу женщину, он слетит с катушек, и никто из вас ничего не сможет ему противопоставить. Останется только убить меня, но ты же знаешь — пока дракон активен, сделать это будет ой как не просто, отец! И даже моя смерть не обезопасит вас полностью. Он найдет способ вернуться, одарив благодатью другого, и тогда уж точно не станет церемониться ни с кем из вас. Просто отдайте нам с ним наше, и тогда, возможно, никто не пострадает.

Я и не думал сдерживать злость, льющуюся наружу из моей глотки вместе с каждым словом.

— Ты смеешь угрожать нам? — загромыхал отец, становясь будто больше ростом.

— Однозначно да!

— Опомнись, сын! Ради чего ты пытаешься вступить в борьбу со своими братьями? Сейчас благодаря моему заступничеству тебе грозит всего несколько лет ссылки на нижние уровни, а потом ты сможешь вернуться и спокойно видится с этой женщиной. За это время она пройдет Восхождение и обучение и, вполне возможно, ты станешь одним из тех, кому она будет Даровать свет.

Несколько лет? Вдали от Яны, без ее тепла, запаха, стонов? А самое главное — вокруг будут жадные ублюдки, готовые на все, чтобы заполучить её в свои загребущие ручонки? Дракон снова взвился, беленясь от злобы и ревности.

— Не-е-е-ет! — взревел я. — Никаких Восхождений, пока она не родит моего наследника! И только я поведу ее через Восхождение, когда настанет нужное время! Только я стану наставником! Только для меня будет ее свет!

— Ты сошел с ума, если, и правда, веришь, что тебе это позволят после того, что ты и так уже натворил, Игорь, — жестко отрезал отец. — Зрячий сказал, никакого ребенка нет. Так что Восхождение никто не станет откладывать. А ты лишен права даже на нем присутствовать, как и права претендовать на место ее наставника. Тебя ждет скорый суд и изгнание. И я очень надеюсь, что то недолгое оставшееся до него время будет достаточным, чтобы ты одумался, давал правильные ответы и облегчил свою будущую участь. Я оставляю тебя. Подумай обо всем.

Отец направился к выходу, а я опять забился в оковах, стараясь вырваться и требуя вернуть нашу женщину. Как только отец шагнул наружу, все факелы разом потухли, отставляя меня во тьме. И мне только и оставалось, что сходить с ума от сжигающей нутро тоски и перебирать в памяти все мгновения, когда Яна была рядом. Начиная с того самого мига, как я увидел ее в том клубе. Только это немного утихомирило дракона, готового разодрать меня на части, жестоко карая за потерю.

Картинки — яркие, обжигающие приходят в полной тьме одна за одной.

Вот Яна, стоящая в толпе извивающихся в танце тел в том самом клубе. Прямой, нахальный взгляд врезается в мой собственный, как раскаленный от полета сквозь атмосферу метеорит в поверхность земли. Дракон мгновенно взрыкивает и просыпается от этого мощного столкновения, ощущая в первый момент самую настоящую опасность агрессивного вторжения в его безэмоциональное пространство. А уже в следующий момент по мне прокатывается жесткая волна пришедшей от него похоти и требование получить эту дерзко пялящуюся женщину. Меня это удивляет, потому что никогда раньше я не ощущал влечения моего дракона. Ему было плевать, когда я отводил душу первые годы после его снисхождения на меня, упиваясь властью и имея всех, на ком останавливался мой взгляд. Так же равнодушен он оставался и когда все эти игры мне прискучили, а желания завести постоянные отношения так и не появилось, и секс стал просто периодической необходимостью. Сбросом лишнего напряжения, особенно после сражений. Насущной нуждой, как пища или сон. Ни на одну из моих многочисленных партнерш дракон никогда не обращал внимания, оставаясь совершено безучастным. И поэтому столь бурная реакция на девицу в коротком платье, которое скорее уж открывало, чем что-то скрывало, шокировала меня. Что такого в ней? Красота? Да, но у меня были гораздо красивее. Скромность и чистота? Да уж, это однозначно не про нее. Откровенная, вызывающая сексуальность? Да, пожалуй. В этом я согласен с драконом. Это женщина просто смотрит, а я чувствую, как мое тело реагирует, и член не просто встал, а вскочил, как заполошный, и болезненно уперся в ткань. А еще эта хищная манера смотреть, словно выбирая жертву, оценивая ее шансы оказать сопротивление. И такой, как она, явно нужна достойная добыча, в глазах вызов, выманивающий, подначивающий, предлагающий игру. Но нет, детка, тут ты ошиблась. Я не добыча и никогда не буду. Я охотник и играть сегодня будут с тобой. В тот момент я готов был облизнуться в предвкушении, но рано же расслабился. Да, тогда я впервые попробовал заставить ее приблизиться. А она, усмехнувшись собственным мыслям, просто развернулась и ушла. Как будто не сочла меня достойным. Как же это взбесило нас с драконом.

Сценки одна за другой сменяются в моей голове.

Яна насмешливо смотрит на меня, выпуская дым своей сигареты в черное небо. Запрокидывает голову и без труда ускользает от давящего взгляда. А я смотрю на ее губы, обхватывающие эту проклятую сигарету, на острые ключицы, по которым хочу скользнуть зубами, на ее грудь, что поднимается под тонкой тканью, которую я хочу содрать. Она дразнит меня каждым движением и вдохом, капризным изгибом роскошного рта, даже не подозревая, насколько близка в тот момент к тому, чтобы оказаться распятой по этой самой стене клуба, в которую я невыносимо хочу ее вколачивать, вырывая стоны и стирая эту нахальную ухмылку с лица. И плевать на свидетелей, я могу и хочу сделать так, чтобы она не заметила даже камнепада.

Яна — обнаженная — впервые в спальне того орденского дома проходится по моему телу цепким, бесстыдным взглядом и усмехается, снова беся меня. Лишая привычного равновесия. Снова не подчиняется приказам и провоцирует взять ее жестко. Показать, кто владеет ситуацией, а кому следует согнуться. И я поддаюсь, потому что желание оказаться в ее теле, ворваться, захватить эту территорию сожгло во мне само понятие терпения.

Да уж, я тогда был по-настоящему груб, дико зол и в самом деле хотел сломать эту дерзкую, непокорную девку. Хотел ее покорности, как и часто после этого. Но ошалел, потерялся от того, как она ощущалась. Хотел скрутить ее, а скрутило самого. От этой изогнутой подо мной длинной спины, беззащитного горла, которое я вынудил открыть для меня, от вида того, как мой член врывается в ее тело, напряженное и бунтующее против него, как будто, отпусти я ее, и она тут же разорвет меня в клочья, столько ярости в ней было в первый момент. А потом вдруг ярость обратилась страстью, такой же обнаженной, испепеляющей, без намека на пощаду. И я совсем пропал, осатанел, обезумел. И дракон беленился в унисон, драл призрачными когтями ее безупречную кожу, толкал меня вцепиться зубами, наставить следов, ощутить на языке вкус крови. Это был не секс, а какое-то исступление, сумасшествие. Когда Яна забилась в оргазме, окончательно убивая меня видом своего экстаза, я сгорел, испарился в одну миллисекунду, будто упал на Солнце.

И когда отпустила слепота и глухота после собственного ошеломляющего финала, я обвил ее, отключившуюся, собой и отчетливо понял, что не отпущу, не отдам. Кем бы она ни была и чтобы ни творила до этого и после. Теперь моя.

А эта маленькая стерва просто ушла. Бросила меня без сожалений и записки на прощанье. Меня та ночь вывернула наизнанку, а она отряхнулась от нее, как от чего-то незначительного.

Я открыл глаза, вбирая в себя тьму и тишину подземелья, и глубоко вдохнул, позволяя оковам терзать мое тело. Лучше так, чем ощущать эту непереносимую боль внутри. Боль ее отсутствия.

Вижу Янин взгляд, когда переступил порог дома её отца. Помню, как холодно она смотрела, будто не узнавая меня, но я поймал на своем языке запах её возбуждения. Она могла притворяться незнакомкой, которой нет до меня дела, но вся потекла, стоило мне появиться. Торжество наполнило меня, и я хотел рассмеяться над её актерской игрой в безразличие тогда, но мы ведь играли в тот момент по правилам. Тогда еще да.

Но когда этот мальчишка надел на Янин палец знак своего обладания, и она, снова насмешливо глядя на меня, позволила это… Вот тогда игры кончились. Она была моя с того момента, как я ворвался в неё впервые, даже тогда, когда бросила мне вызов в том клубе, и с тех пор никто не смел даже думать, что может обладать ею. С того момента началась игра по моим правилам.

О да, как же это не нравилось моей Яночке! Как она бесилась, бежала от меня, огрызалась, защищалась. Не желала признавать, что это бессмысленно. Колола словами, била наотмашь показным безразличием.

Во что она обратила мою жизнь? В череду погонь за ней, когда я терял способность нормально мыслить, сходил с ума от ревности и черной зависти ко всем, с кем она, оказывается, может нормально говорить, кому она способна искренне улыбаться, тогда как мне доставались только едкие шпильки и насмешливые ухмылки. В краткие моменты близости, когда она была моя, и за которые я готов отдать все что угодно. Уже отдал. Ни секунды не жалея и упиваясь самим процессом. Стал учить прогибаться себя и своего дракона. Учился гладить, когда невыносимо хотелось давить, решая все сразу и силой. Учился говорить «пожалуйста», тогда как помнил только как приказывать и рычать. Понимать, ловить кожей, когда она была зла, когда задумчива, а когда наставали краткие мгновения, в которые я мог быть чуть ближе. Очеловечивал своего дракона, и он подчинялся, огрызаясь и ярясь, укрощал свою алчную жажду властвовать и ломать. Ради неё. Я бесился, что она не хотела этого видеть, срывался снова на приказы, портил все, начинал заново, жалел, тосковал. Изнывал по ней, пытал себя близостью, запахом, теплом, потому что без неё оказалось быть вообще невозможно. Как же я хотел ее, нет, хочу, хочу! Каждую минуту, остервенело, безысходно, все что готова дать добровольно и все что смогу украсть, взять силой, обманом, как угодно. Гори огнем все принципы, гордость, честность. Когда она подо мной, когда стонет, когда рвет меня, уже сама обезумев от наслаждения, вот тогда я живу, впитываю, глотаю, подыхая от того, что все время мало.

Жгучая боль взорвалась в центре груди, разрывая в клочья мое человеческое сердце, и угрожающий вой дракона вторил этой муке, продлевая и усиливая в сто крат. Я не смогу жить без неё, без всего этого. Не смогу и не буду. Найду дорогу обратно. Не будет дороги, будет тропка, хоть крошечная лазейка, но я протиснусь, вернусь, заберу себе свое. Не найду лазейки — так снесу стены, и пусть все сгорит. Яна, ты не будешь ничьей. Только моей. Не знаю пока как. Не знаю когда. Сейчас, всегда. Я вернусь и начну все заново, или с того места, на котором мы остановились.

Даже если она ненавидит меня за то, что я пытался сделать, даже если захочет вырвать мне глотку при встрече. Я все равно приду, приползу, буду подыхать у твоих ног, пинай сколько хочешь. Буду опять хватать, тащить, подчинять. Буду делать что угодно, но отдеру тебя назад, даже если отбирать придется у тебя самой. И только попробуй впустить в душу кого-то другого! Там только одно место, и оно моё! Только вздумай полюбить кого-то кроме меня! Пусть ссылают хоть на край мира, я дотянусь, достану, не отпущу.

Я расслабился, отключаясь от боли и повисая в оковах. Решение принято. Единственно возможное. Осталось найти пути. А я их всегда находил.

2

Как только Рамзин рухнул, вся серая братия пришла в движение, напоминая мне стаю гиен, которые никогда бы не кинулись, пока сильный на ногах, но стоит ему упасть, и они тут же спешат его разорвать. Мой разум все еще был вялым, а реакции заторможенными, но, увидев, как они поднимают с пола бесчувственное тело Рамзина, я как могла быстро бросилась и вцепилась в единственного мужчину, которого тут знала. Четверо этих серых типов подняли Игоря за руки и за ноги, и все, что я могла, это, обхватив Рамзина в районе подмышек, просто повиснуть на нем, пытаясь перетянуть на себя.

— Оставьте его! — моё горло еще саднило, и попытка выкрикнуть закончилась кашлем. — Оставьте его в покое! Мы сами во всем разберемся.

Конечно, мои попытки противостоять силе четырех здоровых мужиков были смехотворны, но однако же они так и замерли, держа бесчувственного Рамзина на весу.

— Отпусти его, девушка! — раздался у меня за спиной властный бархатистый голос его отца, и я безошибочно узнала эту манеру мягко отдавать приказы которым, нет сил не подчиняться. — Ты не понимаешь всего. Мы совершаем благо и хотим спасти в первую очередь тебя!

— Не хрен меня спасать! — огрызнулась я, не собираясь подбирать выражения. Я их сюда не звала. — Почему вы лезете к нам! Мне не нужна помощь! Я сама во всем разберусь!

И я крепче вцепилась в Рамзина.

— Вот видите! — опять этот сука Роман подал свой гадский голос. — Он совсем мозги ей промыл! Я говорил вам, что брат Игорь прекрасно знал, кто она такая, и поэтому все его действия являются никаким не заблуждением, а прямым преступлением против законов Ордена!

— Да заткнись ты, заполошный! — не выдержала я и одарила этого Романа уничтожающим взглядом. — Орёшь тут как припадочный!

Он злобно зыркнул на меня и, проигнорировав, продолжил вопить:

— Мы должны срочно ее спасать! Иначе она может повредиться рассудком и станет навечно бесполезна для нас!

Я уже набрала воздуха, чтобы пообещать повредить ему что-то жизненно важное, если он не заткнется, когда опять подал голос Рамзинский родитель.

— Не думаю, что все столь катастрофично, брат Роман. О причинах такого поведения брата Игоря мы узнаем на суде. А реакция девушки вполне закономерна. Она ведь ничего не знает и, естественно, боится! — мужик надавил голосом, и большинство этих серых ворон закивали.

Ничего я прямо сейчас не боялась. Центр страха в мозгу, видимо, еще не очнулся. А вот эта манера говорить обо мне с друг другом, но не со мной меня точно бесила. Но не это сейчас было основной проблемой.

— Положите Рамзина, где взяли, и проваливайте все на фиг, спасатели недоучки! — разозлившись, рявкнула я как могла громко, ощущая, как ослабленное за эти дни тело начинает трястись, а руки, вцепившиеся в Рамзина, разжимаются.

— Несите его в вертолет! — вякнул Роман. — Чего вы медлите? Ждете, когда он очнется?

И он подскочил ко мне и протянул свои грабли, чтобы оторвать от Рамзина.

— Только посмей прикоснуться, — зашипела я на него змеей, даже сама от себя не ожидая такой злости.

Он замер с повисшими в воздухе руками.

— С каких пор, брат Роман, ты отдаешь приказы в присутствии Главы Ордена, не спросив позволения? — в голосе рамзинского папаши лязгнуло столько стали, что ее количеством легко должно было придавить Романа насмерть.

Придурок попятился, опуская руки, и покорно опустил голову.

— Прошу прощения, Глава. Я забылся.

— Мы все сейчас нервничаем, Глава, — влез Зрячий. — Ситуация небывалая, согласитесь.

— Да, — только и ответил Глава, и мужики, державшие Рамзина, рванули его вперед так резко, что я просто повалилась на пол на задницу.

Я попыталась встать и рвануть за ними, но была схвачена поперек тела стальной ручищей Главы.

— Остановись и не усугубляй все, девушка! — сказал он мне прямо в ухо. — Если ты хочешь помочь моему сыну, то прояви послушание. Сопротивляясь, ты даешь больше возможностей в руки его врагов.

Я была дезориентирована, зла и совершенно не была уверена, что вообще хочу хоть в чем-то помогать этому засранцу Рамзину. Но и давать какие-то непонятные козыри неизвестно каким его врагам просто из природной вредности не хотелось.

Нет уж, если и доставать Рамзина после всего, что он сделал, то только лично. Мне помощники не нужны. Я проводила глазами уходящих мужчин и постаралась оттолкнуть удерживающую меня руку Главы.

— Отпустите.

— Ты будешь вести себя спокойно? — с ноткой угрозы спросил он.

— Буду. Пока не разберусь, что к чему. Потом ничего не обещаю, — пробормотала я.

— Одевайся и поднимайся наверх. Пора вылетать. Для тебя начинается новая жизнь, — вот что это за манера разговаривать приказами? Сразу остро хочется послать в пеший эротический тур. Может, сходит, расслабится и научится по-человечески общаться.

Я проводила взглядом спину мужчины и, когда он скрылся в дверном проеме, в котором, как я только заметила, самой двери-то и не было, огляделась по сторонам в поисках вещей. Напряжение, видимо, схлынуло, и меня затрясло от холода, как и в прежние разы, когда вино, которое давал мне Рамзин, отпускало. Об этом мы тоже поговорим с ним с пристрастием, кстати, при следующей встрече. Стуча зубами и ощущая, как внутри разливается тянущая противная пустота, я натягивала на себя штаны и футболку. Окинув еще раз все взглядом увидела рубашку моего зверюги и, поколебавшись, все же накинула ее сверху и пошла на выход.

— Новая жизнь, говоришь? — пробухтела я под нос. — Ну, еще посмотрим, у кого она начнется.

Когда я поднималась, то зарокотал двигатель вертолета, и я прибавила шагу, хоть ноги и дрожали, и в теле, кажется, медленно начинало болеть все, даже каждая кость, хоть это и невозможно в принципе. Солнечный свет ударил по глазам, и меня затошнило от его яркости. Я зажмурилась и остановилась. Какого я тороплюсь? Уж, наверное, если они притащились на эту скалу, то не улетят без меня.

— Ты нормально себя чувствуешь, девушка? — сказал Глава совсем рядом и аккуратно, но настойчиво взял меня под локоток, вынуждая идти вперед.

Я приоткрыла глаза и увидела, что на поверхности стоят сразу два вертолета. Один — тот, на котором мы летали с Рамзиным, а второй — заметно больше — чуть поодаль. Все кроме меня, Главы и Романа уже погрузились в большой, и его двигатель заполнял мощным гулом окружающее пространство.

— Брат Роман, ждут только вас, — я уловила в голосе Главы не только подавляющие нотки, но и некую смесь раздражения и насмешки.

— Я думаю, что могу быть полезным и полететь с Вами, Глава, — ответил тот, стрельнув в мою сторону взглядом.

— Я в состоянии самостоятельно доставить девушку в главный дом, брат. Или вы сомневаетесь в моих способностях и намерениях? — сказано было так, что, будь я этим Романом, я бы захотела просочиться сквозь камень скалы под нами.

— Я бы никогда не посмел, Глава, — снова опустил он голову и, одарив меня снова злобным взглядом, зашагал в сторону большого вертолета.

Глава же стоял неподвижно, широко расставив ноги и заложив руки за спину, похожий на некую скульптуру, изображающую собой наглядный пример властности и открытой демонстрации своего превосходства над всем миром. Все время, пока вертолет набирал обороты, отрывался от поверхности скалы и медленно исчезал вдали, он даже не шелохнулся. А мне только и оставалось трястись всем телом и смотреть на него, ища в нем такие знакомые черты Рамзина.

— Мой сын ведь очень похож на меня, верно? — наконец отмер Глава и повернул ко мне лицо.

— Ну, определенное фамильное сходство на лицо, — ответила я сквозь перестук собственных зубов.

— Тебя морозит из-за того, что действие препарата, который давал тебе мой сын, заканчивается. Это скоро пройдет, — в его голосе не было и грамма сочувствия или беспокойства за меня. Просто констатация очевидного.

— Как вы это сделали? — спросила я, наплевав на то, как противно от этого полного пренебрежения самим фактом того, что его сынок совершил нечто гадкое в отношении меня. Не похоже чтобы этого человека, или кто он там, это вообще хоть сколько-то волновало.

— Сделал что? — уголок его рта чуть приподнялся, и глаза прищурились в окружении мелких морщин. Он прекрасно понимал, о чем я.

— Как вы вырубили Рамзина? Мне казалось, он слишком крут, чтобы так глупо попасться, — тоже старалась выглядеть равнодушной, хотя, когда тебя потряхивает от озноба, и от этого болью отзывается все внутри, сложно изображать бесстрастность.

— Мой сын действительно… хм… крут, как ты выражаешься, девушка. Но, во-первых, каким бы я был Главой, если бы не знал слабые места и не имел рычагов давления на каждого, — мужик заносчиво вздернул подбородок, и мне захотелось посторониться, на тот случай, если его сейчас порвет от самодовольства. — А во-вторых, Игорь в тот момент был слишком сконцентрирован на тебе, девушка, и поэтому уязвим.

— Вам не кажется, что для отца вы повели себя странновато? — хотя мне ли об этом судить с моим-то опытом семейной любви и взаимопонимания.

— Законы Ордена одинаковы для всех! — повторил он уже слышанную мною фразу, и его глаза на секунду стали щелками, из которых струился гнев в чистом виде, но мужик моментально вернул себе самообладание. — К тому же в том, что мой сын попал в подобную ситуацию, во многом твоя вина, девушка!

Моя вина? Охренеть, как интересно выходит! Мне захотелось послать этого Главу с его раздутым до небес эго куда подальше. Но, черт возьми, нужно было выбираться с этого гадского утеса хоть как-то, а потом уже разбираться, кто и в чем виноват. Но это его «девушка», звучащее странно старомодно, уже порядком достало меня, и совсем смолчать я не смогла.

— Яна. Моё имя Яна, — раздраженно сказала я. — Не хотите проявить вежливость и представиться?

— Для тебя я Глава, девушка, — вот заносчивый ублюдок ведь! — А твое нынешнее имя совершенно не важно. После Восхождения ты получишь истинное имя, и прежнее останется в прошлом. Так что мне нет нужды его запоминать.

Глава ухмыльнулся уже явственней, и при этом его сходство с Рамзиным стало отчетливей. Сразу возникло столь привычное желание съездить камнем по этой самодовольной роже. Что, млин, за жизнь у меня становится? Сначала появился один невыносимый засранец, а теперь они плодятся вокруг, как тараканы-мутанты.

— Что будет… — я чуть не спросила «с нами», но вовремя прикусила язык, — … со мной дальше? Куда вы меня повезете?

Если честно, мне очень хотелось знать и дальнейшую судьбу Рамзина, но злость и это противное выражение лица его папаши не располагало к расспросам.

— Ты все узнаешь в положенное время, — ну уж точно сын пошел в отца. Прямо копия!

— А если я хочу знать все прямо сейчас? — вот хотелось упереться. Хотелось, но я не в том положении сейчас.

— Идём, нам пора вылетать, — забил Глава на мой вопрос и, просканировав последний раз взглядом небо, развернувшись, зашагал к вертолету, даже не оглядываясь на меня. Будто в том, что я последую за ним, не может быть и сомнений, и не царское это дело беспокоиться о таких, как я. В вертолет я тоже забиралась самостоятельно. Он не подал мне руки и даже не смотрел, устраиваясь в кресле пилота. Всем своим видом он словно подчеркивал мою незначительность, и это реально бесило. Единственный раз, когда каменное лицо Главы поменяло своё холодное нечитаемое выражение, это когда меня стало тошнить во время полета. Хотя желудок и был пустым, а спазмы сухими, выглядело это явно неприятно, судя по тому, как он скривился. И, несмотря на то, как мне было паршиво в этот момент, не порадовать меня это досадливо-брезгливое выражение на каменном лице Главы не могло. Хоть одно приятное событие.

В этот раз полет длился гораздо дольше, чем когда мы летели с Рамзиным. Настолько, что, устав от тошноты и страха перед возможной авиакатастрофой, я совершенно неожиданно для себя вырубилась. Никогда бы не подумала, что можно уснуть в подобной ситуации, но однако же проснулась я от того, что вертолет тряхнуло при посадке. Оглядевшись, я быстро сообразила, что мы находимся на крыше какого-то высотного здания.

Пока останавливались лопасти и затихал движок, на плоской поверхности неожиданно появилась высокая женщина, одетая в длинное роскошное платье, которое больше бы подошло для посещения приема или театра, а не для шастанья по вертолетным площадкам. Глава выбрался из вертолета первым и в этот раз снизошел до того, чтобы подать мне руку, хоть и с таким лицом, будто совершает над собой реальное насилия и одаривает меня до невозможности.

Потом, отпустив мою руку, он гордо, будто кол проглотил, прошествовал в сторону женщины. Замерев в паре метров перед ней, он чуть-чуть склонил голову, и у меня открылся рот. И как это она у него не отвалилась от того, что он соизволил это сделать.

— Амалия, приветствую твой свет, — чинно произнес он.

— Глава, — кивнула женщина в ответ и перевела взгляд на меня. Пройдясь сверху до низу, она чуть скривилась и посмотрела на Главу.

Представляю, конечно, как я выглядела в штанах для йоги, футболке и мятой мужской рубашке перед ней, всей такой шикарной в платье от кутюр и милых повседневненьких брилиантиках. Да ну и по фиг мне и на нее, и на всех остальных.

— Амалия, это — смертная, имеющая все шансы в скором времени стать еще одной Дарующей, — Глава сделал неопределенный кивок в мою сторону, как если бы я была неким предметом, а не человеком. — Она поживет в пентхаусе рядом с твоим, пока придет время Восхождения.

Глаза женщины сузились, а ноздри гневно дернулись, несмотря на то, что на губах появилась холодная улыбка.

— А разве ей не положено до Восхождения находиться в нижних кельях главного Орденского дома? — спросила она вроде безразлично, но за этим четко прозвучало раздражение.

— Положено, — отчеканил Глава. — Но я решил поселить ее здесь.

И он, сделав мне повелительное движение, двинулся вперед к лифту.

— Полагаю, для подобного есть веские причины, — едко произнесла эта Амалия ему в спину и еще раз прошлась по мне глазами, словно надеясь найти эту самую причину записанной где-то на моем теле или лице.

— Есть, — отрезал Глава.

Само собой квартира оказалась ожидаемо роскошной, но очень напоминала тот самый дом в России. Все идеально и супер современно и стильно, но безлико и не носит следов реального дома, а не просто шикарного временного пристанище вроде гостиницы.

— Располагайся, девушка, — сделал щедрый жест Глава. — Пока пользуйся тем что есть, а потом составь список необходимого и отдай Амалии. Из здания выйти не пытайся. Это невозможно без моего личного позволения.

И он развернулся, намереваясь свалить, наверняка посчитав, что его обязанности по уходу за домашней зверушкой Яной на данный момент исчерпаны. Но я с этим категорически была не согласна. Я уже чувствовала себя гораздо бодрее после сна в воздухе, а также заметно злее. Что за на хрен вообще? Сначала сынок мною помыкал, теперь еще и папаша на мою голову.

— А ну стоять! — гневно рявкнула я и решительно захлопнула дверь, приваливаясь к ней спиной. — Вы же не думаете, что вот просто так сказали мне «Место!», и я охотно послушаюсь, улыбаясь во всю пасть и виляя хвостом?

Одна бровь Главы сначала поползла вверх, но по пути похоже настроение ее хозяина изменилось и она опустилась вниз, сходясь со второй от того, что Глава гневно нахмурился.

— Отойди от двери, девушка! — ага, а вот и знакомое давление в позвоночнике.

Я ответила мужику «так заставь меня» взглядом, и он нахмурился еще больше. Противостоять ему мне было даже гораздо легче, чем Игореше. То ли у меня уже вырабатывается иммунитет, то ли все дело в том, что ну нет у рамзинского родителя такого волшебного метода воздействия на мою слабую психику, как у сынули.

— Отойди! — мой позвоночник пожаловался, что ему реально приходиться не сладко, а в основание черепа будто горячую иглу воткнули, и возникло ощущение, что у меня кровь сейчас носом хлынет… Неприятно, однако. Рамзин такого со мной никогда не делал. Но я мотнула головой, стараясь стряхнуть с себя это давление. И, как ни странно, это почти получилось. Неприятные ощущения заметно снизились.

— Можете, конечно, меня и силой сдвинуть. Но я не дам вам уйти, пока не получу, наконец, чертовы ответы на свои вопросы. Меня задолбало, что все кому не лень распоряжаются мною и говорят «иди-сиди-беги». И даже не думают поинтересоваться, хочу или я это делать и вообще вас всех видеть. Поэтому на хрен все! Вы объясняете мне, что вообще происходит, кто вы все такие и какого вам нужно от меня. И в ваших интересах, чтобы в этом объяснении была хоть одна причина, по которой я захочу остаться. В противном случае я отсюда сваливаю сию же минуту.

Говоря это, я не стеснялась нагло тыкать в грудь Главы прямо над этой его понтовой бляхой.

Мужчина посмотрел на мой палец так, будто он был как минимум в дерьме, потом медленно поднял глаза.

— Ты не сможешь покинуть здание, — твердо сказал он и едва заметно ухмыльнулся.

— Поспорим? Ваш сын тоже так думал. Потом гонялся за мной три недели по стране, — я выпрямилась, нагло глядя в карие зеньки Главы.

Ну да, я вру. Понятно, мне просто повезло тогда, потому что Рамзин был усталый и облажался. Но в данный момент обстоятельства не важны. Главное факты. И, похоже, факты произвели нужный эффект. Глава развернулся и, подчеркнуто игнорируя меня, пошел в глубь квартиры. Войдя в огромную гостиную, он уселся в царственной позе в кресло и снисходительно мне кивнул.

— Присядь! — нет, ну, если он не снабдит меня очередным указанием, ему поплохеет, судя по всему.

Мне хотелось гордо сказать как в кино: «Ничего, я постою!», но с другой стороны я еще не полностью оправилась, так что уселась напротив.

— Ну, спрашивай, девушка, — дал дозволение Глава.

На самом деле я ожидала больше упертости с его стороны и немного опешила. Слишком уж у меня много вопросов, не знаю так сразу, с чего и начать.

— Кто вы такие? — решила я начать сначала.

— Кого конкретно ты имеешь в виду? — ну, сейчас начнем играть, кто кого вопросами заморочит.

— Вы будете отвечать на вопросы или задавать? Прекрасно понимаете, что я имею в виду, — да, мне нравится, что я такая вся из себя грозная.

— Ну, на самом деле не совсем, — продолжал игру в увиливание Глава.

— Рамзин, Роман, вы. Что между вами общего? Кто вы.

— Защитники, — я невольно вздрогнула от этого ответа, что не ускользнуло от цепкого взгляда Главы, и он весь подобрался. — Ты уже слышала о нас? Тебе сын мой рассказал?

Надо же, а оказывается в «игнорируй вопрос» можно играть в две стороны. Очень подмывало так и сделать. Но тут пришла дурацкая мысль, что у Рамзина могут быть неприятности, если решат, что он трепло.

— Он мне не рассказывал, — ответила я, сама себе удивляясь. Ну вот какая мне разница — дадут этому самоуверенному засранцу по шапке сильнее или нет, и это после того, как он со мной поступил.

— Тогда кто? — властно продолжил Глава.

— Эй, мужчина, — спародировала я его манеру обращения. — Вообще-то это я здесь спрашиваю.

От моего обращения рамзинский папаша поморщился. Что, не нравится, когда своим же салом по мусалам? Так мне тоже.

— Итак, вы защитники… чего?

— Всего.

Ясно, разговор грозил затянуться и быть изнуряюще информативным.

— А нельзя ли как-то поконкретней отвечать?

— Как спрашиваешь, так и отвечаю, — я даже глаза распахнула в удивлении, услышав в сухом тоне Главы иронию. Не так, что бы явную, но пропустить невозможно.

— Ладно, — кивнула я. — У вас, типа, какой-то Орден защитников чего-то там. Так?

— У нас совершенно точно Орден Защитников всего, что ты знаешь… ну, и не знаешь тоже, — уже открыто ухмыльнулся Глава.

А мне подумалось, что когда на его лице отражается еще что-то, кроме «мне никто не ровня», то он ничего так себе мужик. Милашкой, конечно, не назовешь, но вполне так живой, а не изваяние.

— Ну, с Орденом мы выяснили, — согласилась я. — А вы вообще люди?

— Мы все рождаемся людьми, — ну, такое я уже слышала от Рамзина.

— И?

— Что «и»? — вот ведь идиотский разговор.

— Вы рождаетесь людьми, но потом становитесь кем?

— Скажем, мы остаемся людьми, но… м-м-м… с расширенными способностями и как принято сейчас говорить с дополнительными опциями.

Он издевается, ведь правда?

Да и хрен с ними и их загадками.

— Ладно. Пофиг на вас. Я для чего вам нужна?

— Ты, такая, как ты есть сейчас, нам абсолютно бесполезна.

Нет, ну вот как с ним разговаривать?

— Раз так, то почему я не могу просто встать и уйти прямо сейчас? — окрысилась я.

— А у тебя есть куда идти? Ты знаешь, в какой стране хотя бы находишься? У тебя есть нормальная одежда? Документы? Деньги, чтобы где-то жить и что-то есть? — Глава опять прикрылся маской самодовольного превосходства.

— Если вы думаете, что хоть один из перечисленных пунктов или даже все они вместе могут остановить меня, то подумайте еще разок хорошенько. Однозначно мы не в Антарктиде и вокруг не хреновы пингвины, а люди. А я не немая и не беспомощная. Так что я как-нибудь разберусь, не помру. И, может, мы прекратим, наконец, эти словесные пируэты, и вы просто и по-человечески объясните, какого вам нужно от меня?

Глава вальяжно откинулся на спинку кресла и, кажется, слегка расслабился, рассматривая меня на этот раз как забавного зверька. Ну прямо прогресс в отношениях, по крайней мере уже не как вещь.

— Так ты хочешь знать все, девушка? — лениво сощурив свои карие глаза, спросил он.

— Прошу прощения, но до вас как до жирафа доходит, — черная бровь резко вздернулась, — медленно, в смысле. Да, я хочу знать все… ну, по крайней мере то, что касается лично меня.

Где-то в центре груди кольнуло при мысли о моей зверюге, но я отгородилась от этого.

— Ладно, думаю, и в самом деле никто не пострадает, если я тебе кое-что объясню, — смилостивился Глава.

Но в это время раздался какой-то шум, и дверь в пентхаус распахнулась. Внутрь натуральным образом ввалилась толпа уже знакомых мне серых ворон во главе с истеричкой Романом. Глава даже не шевельнулся в своем кресле, когда они нарисовались в гостиной, и только я видела, как глаза его почернели, перед тем как он медленно опустил ресницы, скрывая это.

— Могу я узнать, что вас привело сюда, братья? — голосом, похожим на скрежетание льда, спросил глава.

— Мы просто хотели спросить, что так задержало Вас и потенциальную Дарующую на пути в главный дом? — подал голос Роман и, несмотря на его почтительно склоненную голову, яд только что с клыков не капал.

3

— Задержало? — Глава величаво повернул голову к вновь прибывшим. — А что, есть какие-то временные рамки для моих передвижений, о которых я не в курсе?

От его тона у меня по спине пробежал холодок. Если бы не эта бесящая ситуация, в которой я находилась, я бы, пожалуй, поаплодировала мужику за высшую степень самообладания. Моему Игорьку стоит у него поучиться. Хм. Моему?

— Нет, для вас их, безусловно, нет, — ответил Роман, так как никто больше делать этого не собирался. — Но девушка должна пребывать в положенном для нее месте, и оно явно не здесь.

— Скажи, брат Роман, кто устанавливает правила Ордена? — Глава звучал обманчиво мягко.

— Вы, Глава, и Совет, — и без того напряженная поза Романа стала вообще деревянной.

— Ну, раз так, то я решил установить новое правило. Думаю, отныне наши потенциальные Дарующие не будут похоронены в тесных и душный кельях. Жизнь меняется, братья, и, думаю, нам пора меняться вместе с ней. Поэтому считаю, будет правильно, что девушка будет готовиться к Восхождению здесь, а не в орденском доме.

— Это неслыханно! — взвился Роман и тут же осекся. — Я хотел сказать, что любое изменение правил должен еще одобрить Совет в полном составе.

— Ну, на то, чтобы собрать всех членов Совета, понадобится где-то неделя. А до этого времени девушка останется здесь.

— А как же изоляция и погружение в себя? — подал голос кто-то из серой толпы.

— А какая разница — будет она изолирована здесь или в темной келье? — почти невинно ответил Глава.

— И все равно, я считаю, что менять правила именно сейчас не самая хорошая идея, — попробовал упереться Роман. — И, учитывая, в каком положении находится в данный момент ваш сын, Глава, эти ваши идеи с новшествами выглядят довольно подозрительными.

Последняя фраза была сказана с неким ехидным значением и даже легким оттенком зарождающейся угрозы. И я заметила, как зрачки мужчины напротив резко расширились, а затем превратились в крошечные точки. Могу поклясться, что он был взбешён, но даже дыхание не сбил.

— На самом деле, брат Роман, это была моя идея! — раздался голос Амалии из-за сплошной стены мужских спин.

Услышав ее, мужчины моментально отхлынули в стороны, освобождая ей дорогу, и поэтому снова никто кроме меня не заметил, что отчетливая тень удивления промелькнула во взгляде Главы, прежде чем он опять стал нечитаемым. Не завидую я его жене, если таковая имеется. Вот как жить с человеком, эмоции которого можно уловить лишь с большим трудом, и то, если ты достаточно внимательна и не отводишь глаз. А то моргнешь и — опа! все пропустишь. Хотя не представляю, какой может быть женщина, способная изо дня в день терпеть такого заносчивого говнюка в своей жизни? Или с ней он совершенно другой, не такой, как со всеми остальными?

— Я позволила себе обратиться к Главе с предложением, — прервала мои измышления о личной жизни каменного изваяния напротив Амалия. — Которое заключается в том, что для новых потенциальных Дарующих будет намного легче проходить подготовка к Восхождению, и сам обряд будет давать лучшие результаты, если в этом будем участвовать еще и мы, а не только вы, братья, — женщина медленно шествовала по образовавшемуся коридору из мужчин, и они почтительно склонялись перед ней, прижимая правую руку в район сердца и произнося что-то шепотом.

Роман тоже склонился, но, услышав сказанное, резко вскинул голову и впился в Амалию гневным взглядом.

— Такого никогда не бывало раньше, Дарующая Амалия! Разве мы сами плохо справляемся с подготовкой девушек?

— О, поверьте, брат Роман, я прекрасно помню, как лично вы усердствовали во время моей подготовки. Рвения вам было не занимать, — голос женщины звучал без всякого выражения, но Роман неожиданно поменялся в лице и быстро оглянулся, будто желая увидеть реакцию остальных. — Безусловно, вы справлялись и можете справляться и впредь. Но, думаю, положение Ордена сейчас таково, что нельзя пренебрегать ничем, если это может улучшить наше положение. Вот поэтому я осмелилась сделать столь смелое предложение Главе.

Амалия, наконец, дошла до кресла Главы и, обойдя его, стала у него за спиной, четко обозначивая, на чьей она стороне.

Я, прикусив язык, наблюдала за этим действом, силясь понять, что же тут на самом деле происходит.

— Возможно и так, Дарующая Амалия, — Роман снова оглянулся, стараясь понять, кому принадлежат сейчас симпатии серой толпы. — Но какая необходимость начинать это именно с этой девушки?

— А почему нет? — подчеркнуто небрежно повела плечом Амалия. — Она не лучше и не хуже любой другой, и если уж решили попробовать, то почему не начать прямо сейчас. Ведь насколько я знаю, на данный момент других кандидаток в Дарующие у Ордена нет? Не так ли, Глава?

Женщина нарочно обратилась к Рамзинскому родителю, подчеркивая для остальных, кого считает тут главным.

— Совершенно верно, Амалия, — снисходительно кивнул Глава.

— И если я припоминаю, потенциальных Дарующих не находили уже некоторое время? — спокойно продолжила женщина.

На этот раз ей согласно закивали из толпы.

— Ну, тогда будет вполне логично, если мы все отнесемся к этой девушке… скажем, более бережно, раз уж новых пока не предвидится. И, возможно, это повысит ее шансы успешного Восхождения, — речь женщины стала плавной, и вороны, как зачарованные, внимали ей.

Опять это Восхождение! Что за фигня такая? На самом деле меня уже подутомило сидеть и молчать. Никогда не любила самодеятельные театральные постановки, а насколько я понимаю, сейчас передо мной именно разыгрывался некий экспромт, в котором далеко не все актеры понимали свои роли и определились со своим местом на сцене. Но подавать голос сейчас было не слишком умной идеей, учитывая мою способность довести окружающих до бешенства в рекордные сроки и отчетливо взрывоопасную атмосферу царившую в помещении. Тем более выбор между пребыванием здесь и в каких-то там «нижних темных кельях», чем бы они ни были на самом деле, был очевиден для меня. Особенно с учетом того, что моего водворения туда так добивался этот Роман, на лбу которого я все отчетливей видела надпись «редкостный мудак».

— На самом деле я тоже не вижу никакой беды в том, чтобы девушка осталась здесь, если ее изоляция от мира будет обеспечена, — неожиданно из общей толпы выступил мужчина с довольно экзотичной внешностью при ближайшем рассмотрении. — Здесь или в келье, без разницы. В здание никто не может войти или выйти без нашего ведома, как и в орденский дом, так что вопрос перестает быть принципиальным.

Высказавшийся мужчина был таким же высоким и широкоплечим, как и все здесь, но в отличие от других, носящих сдержанные короткие стрижки, у этого рыжие волосы были заплетены в длинную толстую косу, которую он обкрутил вокруг шеи, поэтому она и не бросалась сразу в глаза.

Роман бросил на этого оратора злобный взгляд, но процесс был запущен. Остальные братья без особого энтузиазма стали соглашаться, кивая все уверенней. По лицу Романа скользнула гримаса, говорящая о том, что он понял, что потерпел поражение прямо сейчас, но собирался отыграться в будущем.

— Ну что же, если все столь единодушны и согласны, то я тоже не буду возражать, — выдавил он. — Но, надеюсь, остальные правила будут прежними, и каждый брат будет иметь равные шансы для общения с девушкой до Восхождения.

На этот раз я краем глаза заметила резкое движение головы Амалии, когда она вперила глаза в Романа.

— О, поверьте, брат Роман, уж за тем, чтобы шансы были равные для всех, я лично буду следить неотрывно, — сказала она с ледяной улыбкой. — А теперь, я думаю, вам пора покинуть нас и позволить девушке освоиться и отдохнуть.

Не сказать, что хоть на чьем-то лице отразилось действительно беспокойство обо мне, но все, покорно откланявшись, потянулись к выходу. В том числе и Глава, похоже, собирался воспользоваться возможностью свалить от меня без дальнейших разъяснений. Мне это не понравилось, но, видимо, сейчас не время повторять свой трюк с захлопыванием двери. Я постаралась молча показать Главе, что все еще жду продолжения образовательной программы, но он ответил мне своим нечитаемым безразличным взглядом, проигнорировав мою пантомиму. Мне захотелось догнать его и потребовать продолжения, но в этот момент Амалия плавно закрыла дверь перед моим носом и обернулась, преграждая мне путь. Её лицо мгновенно поменялось, становясь хищным, и глаза угрожающе сверкнули.

— Сейчас я уйду, — тихо сказала она. — Но вернусь спустя несколько часов. В твоих интересах отдохнуть и привести себя в порядок, — она сделала пренебрежительное движение сверху вниз, указывая на мой прикид. — А после ты мне расскажешь, что в тебе такого, если Глава рискнул своим влиянием и нарушил все правила Ордена ради тебя.

Она шагнула ближе, и мне буквально заплохело от этого вторжения в личное пространство. В районе солнечного сплетения появилось мощное ощущение давления, будто некая сила отталкивала меня от нее, как это происходит с магнитами, если поднести плюс к плюсу. Очень сильно захотелось попятиться и вообще создать между нами некий непреодолимый барьер. Я гневно глянула в глаза Амалии и, судя по вспыхнувшим там стервозным огонькам, она прекрасно знала о моем дискомфорте и делала это нарочно. Насладившись моей реакцией, она плавно шагнула обратно к двери.

— И кстати я искренне надеюсь, что мне понравится твой рассказ, — бросила она через плечо и, нажав несколько кнопок на панели у двери, тоже покинула квартиру.

Звонкий щелчок возвестил о том, что меня снова заперли. Прекрасно! Я все там же, где и была. Заперта, ни черта не понимаю и не представляю, что будет со мной дальше. Но теперь ко всему этому добавилось еще понимание, что мною очевидно пытаются воспользоваться, как пешкой в некой игре, и что есть еще эта Амалия, которая ждет от меня объяснения того, о чем я сама имею весьма смутное представление. Разве это не я — та, которой все должны объяснить? Похоже, что нет.

Заранее не надеясь на успех, я попробовала открыть дверь и, само собой, не преуспела. Пройдя через всю гостиную, я вышла на огромный балкон и подошла к перилам, глянув вниз. Н-да, тут только разве что летать учиться. Крошечные фигурки людей и машин суетились внизу, напоминая движениями и размерами муравьев. Ну, раз я не могу ни выйти, ни улететь, то остается получить удовольствие от того, что имею под рукой. Я обошла пентхаус и обнаружила сразу две ванных комнаты. Выбрав ту, где была шикарная мраморная ванна, в которую легко можно было поместить футбольную команду, я нашла в шкафчике пену и стала набирать горячую воду, с наслаждением вдыхая ароматный пар. Раздеваясь, я совершенно неосознанно поднесла воротник рубашки к носу, вдыхая смесь запахов кожи моей и Рамзина. Несмотря на то, что я провела в этой рубашке несколько часов, свойственные только ему флюиды не стерлись, и в ответ на них мышцы внизу живота резко сжались в тугой сладкий узел. Разозлившись на себя, я швырнула тряпку подальше и, содрав остальное, забралась в ванную. Я не собираюсь думать о нем. Мне наплевать, где он и что с ним. Все, что меня волнует, это как вырваться от психованной шайки этих сверхчеловеков и вернуть себе контроль над своей жизнью. И начать ее заново. Без прежних ошибок и дурости, скорее всего без поддержки отца и без любых намеков на то, что в ней когда-то присутствовал один невозможный черноволосый тип. Тянущая, вязкая боль — не острая, но от этого не менее ощутимая, плавно сжала, как в кулак, сердце, а потом проникнув вглубь него, потекла во все стороны по телу, когда я пыталась заставить себя представить себе эту жизнь. Ту, в которой никогда не будет ни его голоса, ни запаха, ни его нахальных рук и губ на моем теле. Я откинула голову на бортик ванны и закрыла глаза, стараясь полностью расслабиться и по капле выдавить эту боль из себя.

Сильные руки опускаются на мокрые плечи и властным движением отодвигают меня от бортика ванны. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, чьи они. Прохладное обнаженное тело проскальзывает мне за спину, а мощное предплечье обхватывает меня поперек живота, уверенно прижимая к мужскому торсу. Вторая его рука ложится на шею, отводя мокрые волосы и мягко вынуждая склонить голову набок, открывая доступ горячим губам. Щетина привычно царапает кожу, когда открытый жадный рот скользит таким знакомым медленным движением от скулы до ключицы и обратно. Пробуя меня на вкус. Наслаждаясь им. Мною.

— Ты же не думала, что я отпущу тебя, Яна-а-а? — как у же у него выходит произносить мое имя, как нечто бесстыдное дико возбуждающее. Как будто он откровенно кайфует от самого его звучания.

Я хочу сдержаться, но его рука соскальзывает от шеи вниз и обхватывает мою грудь. Уверенно, без малейшего колебания, как нечто изначально принадлежащее ему. Резко выдыхаю, потому что легкие от одного этого движения сжимаются, чтобы потом расшириться, желая наполниться воздухом пропитанным его терпким запахом.

— Ну почему же, — привычно стараюсь огрызнуться. — Я как раз на это и надеялась.

Его большой палец начинает ласкать мой сосок, кружа сначала едва касаясь, но становясь все настойчивей.

— Не-е-ет… Ты ждала меня. Всегда будешь ждать, — порочное мурлыканье просачивается в меня, скручивая нутро.

— Черта с два ждала… — упрямлюсь я, но откидываюсь на его широкую грудь.

Вторая рука Рамзина неторопливо, почти лениво сползает от талии вниз и дразнит мои складки легкими касаниями. Я шумно выдыхаю и сжимаю зубы, чтобы не податься навстречу его пальцам. И в очередной раз задаю себе один и тот же вопрос. Как так выходит, что я каждый раз загораюсь, как высушенная солнцем трава от первой же искры? Как так выходит, что рот и руки этого мужчины каждый чертов раз запускают в моем теле какую-то долбаную химическую реакцию, остановить которую невозможно, пока это не приведет к оглушительному взрыву? Что за хренов катализатор есть в его голосе, запахе, самом факте присутствия, которому нет возможности противостоять?

Дыхание Рамзина становится резче, возбуждая меня все больше, а губы и руки намного настойчивее. Мужчина трется бедрами, давая мне понять, какой он уже твердый. Я знаю эту жесткость, помню, как она ощущается внутри. Забиваю на размышления, потираюсь о его стоящий колом член, наслаждаясь протяжным ответным стоном Рамзина. И сама не сдерживаю звуков, которые рвутся из меня, и готова благословить пальцы, что наконец проскальзывают внутрь, одновременно усилив давление на сгусток моих нервов.

— Ты, на хрен, душу из меня вынимаешь своими стонами, — хрипит у моей шеи Рамзин, царапая зубами и заставляя мое тело дергаться и трепетать, ища все больше сводящего с ума трения. — Я никогда тебя не отпущу, — он вдавливается в мою поясницу так сильно, что мне почти больно, порыкивая и насаживая на свои же пальцы. И я позволяю это, хочу этого, закатываю глаза и сучу ногами по дну ванны.

— Не отпущу… не отдам… ты только для меня… — он опять жонглирует моим оргазмом, как опытный фокусник, дразня меня его отчаянной близостью. Господи, ну неужели он снова хочет, чтобы я умоляла его об освобождении. Какой же все-таки жестокий сукин сын!

Я уже собираюсь заорать на Рамзина, проклиная, но тут, наконец, получаю столь желанное наслаждение, которое, несмотря на то, что было так сильно ожидаемо, оказалось шокирующе ярким.

— Для меня… только для меня… — рычит Рамзин, кусая меня за плечо и продлевая и без того разрушительные спазмы внутри. — Никто больше не будет видеть это.

Я хочу вдохнуть, но тут же захлебываюсь и резко подрываюсь из ванной. Моё сердце все еще бухает где-то в горле, а легкие горят. Я озираюсь и понимаю, что в роскошной ванной нет никого кроме меня. Но мои ноги трясутся, а столь знакомая истома в теле ясно говорит, что я только что кончила. И могла бы поклясться, что еще ощущаю легкое жжение на плече там, где в меня вонзились зубы Рамзина, когда я переживала свой финал. Но его здесь нет и похоже, что и не было. Выходит, я просто заснула в ванне. И увидела во сне Рамзина. Проклятый подонок умудрился довести меня до исступления, даже находясь черте где от меня!

— Ненавижу тебя, Рамзин, — говорю я, стоя перед зеркалом и глядя на свое плечо, на котором никаких следов. — Как же я тебя, на хрен, ненавижу!

4

В квартире две спальни. Обе оснащены огромными платяными шкафами, но в них, понятное дело, нет ничего, кроме нескольких мужских банных халатов больших размеров. Совершенно новых, как и в том доме в России. Интересно, это получается, что и этот пентхаус, и тот дом, наверное, являются собственность это странного ордена и используются по мере необходимости теми его членами, кто в данный момент находится там? Типа, конспиративные квартирки, пароли, явки и чего там еще положено в этой шпионской лабуде? Вот интересно, для Рамзина и остальных бизнес — это хобби, а основная профессия — защитник обыкновенный, или все наоборот? Если Рамзин так старательно убеждал меня, что лично он и, наверное, и остальные земляне чистопородные, то, может, они все тут какие-нибудь богатенькие придурки, объединившиеся в секту? А этот загадочный Орден, Восхождения, Дарующие, Светочи и что там у них еще — это просто дебильные обряды, у них принятые? Типа, нарисуют пентаграммку, заставят туда голышом улечься, обкапают воском и кровью свиной для создания антуража загадочности, а потом скажут все, вставай — ты теперь Светоч со всеми вытекающими. Или у них массовые оргии положены?

Меня слегка передернуло от представленной картины. Не, я, безусловно, не ханжа, но все эти групповые развлечения не моё. Конечно, такое объяснение поведения окружающих весьма бы устроило меня. Хотя бы потому, что если это просто люди с заскоками, то предполагается, что от них можно просто свалить и жить себе, не отсвечивая, пока о моем существовании не забудут. И все эти Рамзинские фокусы с промыванием мозгов и внушением вполне себе вписывались эту мою гипотезу. Может, они там в секте обучаются методам воздействия на психику. Ну а почему нет-то?

Или, может, они, к примеру, продукты генетических опытов. Мало ли какие эксперименты над людьми проводили и еще проводят наверняка? А они вон, жертвы этих самых экспериментов, сбились в кучу и организовали себе Орден защитников. Вон в кино то и дело такое показывают.

Я вздохнула, завязывая халат. Чушь все это, конечно. Можно, разумеется, поупражняться в этих шизанутых предположениях в попытке отвлечься от реального положения вещей, но, к сожалению, этим все и заканчивалось. Никакая они не секта больных на голову человеков Х. Здесь что-то гораздо глубже и сложнее, чем просто кучка психов с суперспособностями. И чутье мне подсказывало, что и гораздо старше, чем опыт человеческих игр с ДНК. Даже, я бы сказала, древнее.

Потому что от того же Главы, Зрячего, что меня осматривал, и этой сучки Амалии просто разило чем-то не свойственным людям, рожденным в наше время. Манера держаться, говорить, двигаться… Это было какое-то другое. Причем оно было настоящее, хоть и неуловимое, а не как у актеров, играющих роли. Это было для них как само собой, как дышать, а не хорошо поставленная игра в людей из прошлого.

Хотя, конечно, все это может быть и выкрутасами моего воображения, которое вынужденно кормиться только крохами полученной инфы, оброненными фразами и собственными бурными домыслами.

Вот почему тот же Рамзин не рассказал мне все? У нас что, мало было времени? Злость на этого мужика снова поднялась в груди и разлилась желчью на языке. Схватил меня, втащил насильно в этот свой мир долбанутых на голову братишек, а потом позволил так глупо вырубить себя и теперь пропал еще не знамо куда, оставив меня разбираться во всем самой.

На секунду передо мной стало видение Рамзина в темноте, запертого и беснующегося, не в силах вырваться. Но затем я резко отбросила его. С чего бы этим братишкам и папаше запирать его? Еще скажите, что на цепь себя позволил посадить! О чем ты, Яна? Это же, мать его, Рамзин!

И к тому же даже если и так, и его заперли, то так ему и надо! Пусть побудет в моей шкуре!

Очень хотелось позлорадствовать. Но почему-то сделать это искренне не выходило. Поэтому я поплелась искать кухню, на ходу убеждая себя в том, что по-любому во всем, что со мной случилось и еще случится, виноват Рамзин. И даже если он сидит где-то в тюрьме, это не является смягчающим обстоятельством в том, что я сейчас тут одна и по прежнему ни черта не понимаю, а он где-то там и обо всем прекрасно осведомлен.

В общем, добравшись до холодильника, чтобы только убедиться, что в нем нет ни фига, кроме нескольких бутылок вина, я себя полностью убедила в том во всем случившемся за эти последние недели виноват целиком и полностью Рамзин. А то, что я сама тогда… ну, скажем, сделала первый шаг… Ну, так это не считается. Кто ж знал-то, что у них все так запущено? Надо было ему себе на грудь табличку повесить: «Подойди, если хочешь превратить жизнь в эпичный гемор!».

Посмотрев на вино и поразмыслив, решила, что раз не спрятали, то сами виноваты и, достав бутылку, пошла искать штопор. Так как в гостиной не было даже телевизора, то я отправилась с открытой бутылкой и бокалом на балкон и с комфортом расположилась там в плетеном кресле. Вино было красным, терпким и приятно потекло теплом в мой пустой желудок. Я уже всерьез настроилась напиться и забить на все жизненные обстоятельства и, налив себе второй бокальчик, вытянулась и прикрыла глаза. Но буквально спустя минуту мой желудок вдруг скрутило узлом, и вино резко решило попроситься на свет божий. Выронив бокал от остроты приступа, я ломанулась в ванную, зажав рот ладонью.

Меня полоскало вдохновенно. Когда вино покинуло меня, не попрощавшись, жесткие сухие спазмы продолжали сгибать меня снова и снова, и я уже готовилась к потере самого желудка. Когда же хоть чуть отпустило, я повисла на унитазе, как на самом преданном друге и единственной опоре в жизни.

— Надо же, как интересно, — раздался едкий голос Амалии, и я, скосив глаза, увидела ее ноги в роскошных туфлях и подол платья. Смотреть ей в лицо особого желания не было. Сучка будто нарочно подгадала момент для появления, чтобы застать меня в таком унизительном положении. Хотя по фиг на нее. По фиг на них всех!

— Спасибо, что зашла, но не могла бы ты свалить пока в туман? У меня закончились часы посещений, — пробормотала я, уставившись тоскливым взглядом на раковину умывальника, которая сейчас казалась недостижимо далекой. Какого черта строить такие здоровенные ванные комнаты?

— Хм. Свалить? — Амалия шагнула ближе, и каблуки звонко цокнули по каменному полу заставляя меня поморщиться.

— Ага, свалить. Уйти, убраться на хрен, исчезнуть с горизонта, — подтвердила я, продолжая размышлять о склонности к гигантизму некоторых личностей.

— То есть ты смеешь указывать мне на дверь, смертная? — в ее голосе достаточно угрозы, чтобы обратить нормального человека в заику. Но после моего последнего опыты общения с Рамзиным это ерунда. Ей бы взять у него мастер класс по устрашающему рычанию.

— Чего тебе на нее указывать. Ты и сама дорогу знаешь, — отмахиваюсь я и начинаю подниматься. Желудок по-прежнему сжат как в кулаке и ощущения паршивые.

— Не думаю, что я уйду. Я ведь тогда пропущу тот момент, как ты тут будешь ползать и корчиться, а я не хотела бы лишаться этого удовольствия, — женщина усмехается, похоже, вся ее злость испарилась. Но самое удивительное то, что она подходит вплотную и, подхватив под мышки, резко поднимает меня с неожиданной для такого хрупкого сложения силой.

Я шокировано вскидываю глаза, но она даже не смотрит на меня, а просто подтаскивает к желанной раковине и наклоняет, как непослушного ребенка, продолжая придерживать.

— Умойся и прополощи рот, смертная. И поторопись, еда остывает, — отдает указание она.

При упоминании пищи у меня опять узлом сводит нутро, и я плююсь водой, что успела набрать в рот.

— Я не буду есть! — пытаюсь выпрямиться, но она не дает.

— Будешь, — спокойно отвечает Амалия.

— Издеваешься? Не буду! Я не могу! — продолжаю я возражать, отплевываясь от холодной воды.

— Ты должна. Иначе может стать только хуже, — она сует мне в руки полотенце и волочит к выходу из ванной.

— Садись, — она останавливается около кресла в гостиной. Оно настолько глубокое, что я в нем почти утопаю. — Я сейчас принесу тебе поесть.

— Ты что же, предлагаешь мне в таком положении есть? — возмущаюсь я.

— Готова сесть за стол? — насмешливо спрашивает она.

— Готова, — я стараюсь подняться, но понимаю, что ноги не держат, а желудок опять сжимает спазм. И причем в этот раз голодный.

Амалия разворачивается и уходит на кухню. Возвращается с полной тарелкой чего-то похожего на лазанью и аккуратно подает мне.

— Что это? — придираюсь я, хотя пахнет просто божественно.

— Все, в чем ты нуждаешься прямо сейчас, смертная. И изволь это съесть без остатка, иначе я в тебя силой это затолкаю.

Ничего себе «приятного аппетита»! Амалия усаживается в кресло напротив с неестественно прямой спиной и следит за мной пристальным орлиным взором.

— Вообще-то я хотела бы поговорить и получить ответы на многие вопросы, — бурчу я, прожевав первый кусочек потрясающего кулинарного творения.

— Я тоже! — бесстрастно отвечает она. — Но вначале…

И она повелительно указывает на мою тарелку. Я подчиняюсь, но ухмыляюсь про себя. В самом деле ей что, сказали, что она неподражаема в роли строгой воспиталки детсада, что она так старается? Мне ни за что в жизни не съесть все, что на этой тарелке, так что ее ждет разочарование.

Однако уже через десять минут моя тарелка пуста, и я совсем не чувствую себя готовой лопнуть пополам. Амалия забирает ее и возвращается с кухни обратно с кружкой какого-то травяного пойла.

— Я не хочу такое пить, — кривлюсь я, понюхав.

— От кого ты понесла, смертная? — прерывает меня Амалия, и ее лицо снова хищная маска.

— Чего я сделала? — не понимаю я.

— Твое дитя. Кто его отец?

Я пристально смотрю на женщину, которая сейчас выглядит одновременно и потрясающе, и до усрачки пугающе. Она буквально застыла в ожидании, напряженная, изящная, но при этом смертельно опасная. Как великолепный, дорого украшенный кинжал, прекрасное произведение искусства, но при этом и безжалостный инструмент для убийства. И я осознаю в этот момент, что от правильности моего ответа будет зависеть, сделаю ли я следующий вздох.

Конечно, очень хочется, заикаясь, спросить, какое-такое дитя, и я уже открываю рот, но тут же его захлопываю. Мне же не пятнадцать, чтобы спрашивать такие вещи, а тем более учитывая последние события. Ясное дело, что я думала о последствиях нашего с Рамзиным пребывания на том гребаном острове. Просто пока не разобралась вообще, в каком я нахожусь положении и что с этим делать, задвинула страх перед беременностью подальше вглубь. Просто она может быть, а может и не быть, а у меня есть проблемы более актуальные и реально существующие.

Поэтому хоть прямой вопрос от Амалии и не был для меня шокирующим откровением, но думать об этом со всей ясностью в данный момент я не совсем была готова. И встречный вопрос тоже тут же напрашивался. Даже два. И если с тем, что, откуда узнала — это более-менее понятно, наверняка Глава растрепал, в каком экзотичном виде застал меня с Игорьком… Хотя стоп. Если бы он ей это рассказал, то вопрос «от кого» она бы сейчас не задавала. Или она его ревнует и не верит на слово и решила меня проверить на вшивость? Кто его знает, что у них тут за отношения? Авось, я испугаюсь и расколюсь. Но это не было главным интересующим меня. Амалия спрашивала о ребенке, не предполагая, а точно утверждая, что он есть. И это при том, что тот самый Зрячий говорил прямо противоположное. И почему-то ей в отличие от него я сразу поверила.

— Зрячий сказал, никакого ребенка нет, — прищурившись, я не отводила взгляда от этой живой угрозы.

— Я спросила, кто тот, перед кем ты ноги раздвинула, смертная, а не о том, что сказал Зрячий, — в воздухе еще добавилось с десяток градусов напряжения.

В этот момент я совершенно четко поняла: ребенок — абсолютный свершившийся факт, и невольно положила руку на живот.

Злость — сухая, концентрированная — взорвалась в голове, как хренова химическая бомба, и отрава от нее устремилась к сердцу, откуда тяжелым потоком хлынула вниз, отравляя каждый уголок тела и души. Я вскочила из кресла, забыв о слабости, о присутствии Амалии, обо всем, кроме ощущения сокрушительного предательства. Ноги сами вынесли меня на балкон, и я, наклонилась вперед, намертво вцепилась в перила.

— Рамзин, ублюдок! — заорала что есть мочи. — Ты хренов проклятый подонок!

Я почувствовала себя раздавленной, использованной, обманутой. Да, я сама не ангелок по жизни, творила всякие непотребные вещи и часто превращала жизнь окружающих в ад. Да, Рамзин поступал со мной ужасно, постоянно помыкал и лишал свободы, и наши отношения изначально были уродливыми! Но твою же мать! У всего есть границы, которые нельзя преступать. То, что происходило между нами — это одно, но если в результате его целенаправленных действий в эти наши взаимные пинки и выкрутасы окажется вовлечен еще один живой человек… Ребенок. Наш ребенок. Его и мой. Нет! Это уже просто гребаный перебор! Горечь пропитала меня почти без остатка, и я поддалась ей, отчаянно желая увидеть сейчас Рамзина и вцепиться ему в лицо. Располосовать ему его в лохмотья. Пустить его проклятую кровь. Оторвать его чертовы яйца.

Еще один крик, отчаянный и нечленораздельный, рванулся из меня, но это не принесло ни капли облегчения.

И тут неожиданно где-то в глубине живота родилась волна тепла и покатилась обратно к сердцу, заставляя горечь и злость отступать перед нею. Словно кто-то осторожно, с необычайной нежностью попытался погладить изнутри мою душу. Сердце отозвалось на это щемящей болью и не знамо откуда родившейся эмоцией… растерянностью? Трепетом? Восхищением? Не понимаю, что это было, но совершенно неожиданно мои глаза защипало, а горло сжалось, как будто я готова позорно разреветься, как пятилетка.

Я разжала пальцы, которые до омертвения впивались в перила, и обхватила себя руками. Вдруг так отчаянно захотелось поймать и удержать это новое незнакомое ощущение. Сохранить его, спрятать ото всех, потому что именно оно неожиданно сделало все вокруг терпимым, забрало часть боли и отчаянья, превращая их в апатию и неестественное для меня и этой ситуации спокойствие. Опустившись прямо на пол, я уткнулась лбом в ограждение балкона, глядя сквозь него на суету муравьиной жизни далеко-далеко внизу.

— Значит, ты носишь в утробе внука Главы? — Присутствие Амалии за спиной больше почему-то не ощущалось угрозой. А я уже почти забыла о ней. — Вот почему он тянет время и пытается спрятать тебя.

— А ты думала, что я повелась бы на этого твоего Главу? — фыркнула я, понимая, что больше опасаться нечего. По крайней мере со стороны Амалии.

— Глава не мой, — бесстрастный голос дрогнул. — Он не может быть моим.

— Может, не может, кто это на фиг решает, — я развернулась к ней, скользя по гладкому каменному полу, и откинулась на парапет, расслабляясь.

Амалия пожала узкими плечами и уселась в плетенное кресло.

— Судьба, — как-то обреченно сказала она.

— Никакой судьбы не существует. Ерунда все это, — вяло отмахнулась я. — Хотя я тебя не понимаю. Конечно, мужик выглядит ничего так для раритета, но у него же на лбу написано, что ему лет сто пятьдесят.

— Восемьсот, — тихо, как эхо, откликнулась Амалия.

— Фу-у-у! А посвежее ничего тебе не нравится?

— Посвежее? — на лице женщины впервые появилось нечто вроде улыбки. — А, по-твоему, мне сколько лет?

— Ну, во-первых, дамам таких вопросов не задают, а во-вторых, опираясь на что мне строить предположения в этом вашем дурдоме? Мне же никто ничего не рассказывает, не объясняет. Не хочешь быть пионером в деле просвещения, куда я на хрен попала, и чем мне это светит?

— Разве тебе удобно на полу? Может, пересядешь? — Амалия махнула рукой в сторону второго кресла.

— С чего такая забота? Или просто опять попытаешься съехать с вопросов? — усмехнулась я.

— Нет, смертная. Поговорить самое время. Просто это не на одну минуту, и я подумала, что тебе стоит устроиться поудобнее.

— Слушай, достали вы меня! Один со своим «де-ву-шка», ты с этой «смертной»! Меня зовут Яна. Мне это имя дали мама с папой, и именно на него я намерена откликаться до конца своих дней.

Амалия окинула меня долгим, пристальным взглядом.

— Ну что же, может, это и справедливо… Яна, — согласилась она после недолгого раздумья.

Поколебавшись, я все же встала и уселась напротив Амалии.

— Итак, — сказала я.

— Итак, — повторила Амалия и ответила мне открытым взглядом. — Спрашивай. Только учитывай, что есть вещи которые ты должна услышать только от братьев Защитников.

— Это почему же? Типа, чтобы составить для себя нужную только им картину происходящего? Для этого меня тут заперли?

— Не могу тебе подтвердить это, но ведь и опровергать не обязана, — но при этом Амалия одобрительно кивнула.

Ясно. Похоже, рассказа все же не будет, мы будем играть в вопрос-ответ. Наверное, это у них тут любимая игра для всех. Тоже мне, затейники великовозрастные. Ну ладно, как-нибудь прорвемся.

— Выходит, я буду тут сидеть, как долбаный гражданин какой-нить Северной Кореи, без связи с внешним миром, а эти братья-козлики будут приходить и мне в уши дуть о какой-то величайшей миссии? — решила уточнить я.

На лице Амалии отразилось гримаса, как будто она не совсем меня поняла. Видимо, нужно выражаться менее красочно.

— Я имею в виду, что буду взаперти, а общаться придется только с этим серым вороньем и верить всему, что они скажут? — решила пояснить я.

— Да, ты верно уловила суть, — согласилась Амалия.

— И что, они всерьез полагают, что со мной это сработает?

— Ты не понимаешь. Они делают подобное уже довольно давно. Ты и представить не можешь, — женщина опустила глаза на свои руки. — Они умеют убеждать. К тому же судьба, к которой тебя готовят, действительно достойна всяческой зависти и восхищения.

— Я и смотрю, кого тут ни встретишь — так все прямо визжат от восхищения, — огрызнулась я.

— Ты не понимаешь, Яна, — Амалия резко взмахнула рукой.

— Вот уж, правда, не понимаю. Если все так чудно, зачем кого-то хватать, запирать и промывать мозги. Всякие там великие миссии должны свершаться добровольно, а не вынуждено.

— Ты не понимаешь!

Вот заладила то!

— Ну так объясни нормально! Принуждать кого-то к чему-то ненормально и бесчеловечно. Это вообще нарушение прав и подсудное дело!

— Я не могу сказать тебе все. Просто прими, что до Восхождения ты для Ордена и братьев никто. Смертная, каких миллиарды. Пустое место. До того, как ты станешь Дарующей, никто не будет считаться ни с твоим мнением, ни с твоими желаниями. Человеческие законы не властны над теми, кто хранит само существования этого мира от наступления полного хаоса и разрушения. По крайней мере они так считают.

5

— Погоди-ка! — возмутилась я. — Чего-то я не пойму. Что за орден долбаных Защитников, которые прибор кладут на мнение защищаемых и ни во что их не ставят? Мне и Рамзин, и Глава этот сказали, что они рождены людьми, так с хера ли такое пренебрежение к себе подобным?

Амалия нахмурилась и посмотрела прямо перед собой.

— Да, они рождаются людьми, хотя изначально избранны, — подтвердила она.

— Кем и для чего?

— Скажи, что ты знаешь об устройстве мира? — проигнорировав мой вопрос, ошарашила меня Амалия.

— В каком смысле? — потрясла я головой. — Если ты о том, что Земля не плоская и не лежит на спинах… кого там? Китов, слонов, стоящих на черепахе — то я как-то в курсе.

Амалия неожиданно рассмеялась.

— А в мое время тебя бы за такое утверждение по меньшей мере наказали бы, — заявила она.

О да, похоже дамочка-то тоже у нас не первой свежести. Тогда понятно, почему у нее к этому Главе столь трепетное чувство. Подобное к подобному. А че, одни там радио Ностальжи слушают или дискотеки восьмидесятых смотрят, а эти сядут перед камином и будут балы во времена какого-нить Людовика вспоминать.

— За мнение, отличное от точки зрения большинства, в любое время можно схлопотать, — пожала я плечами. — К чему ты ведешь?

— К тому, что мир, каким его сейчас видишь ты и воспринимают подавляющее большинство людей, на самом деле выглядит и устроен по-другому, — Амалия начала так решительно, будто, и правда, собиралась открыть мне нечто способное перевернуть мой взгляд на окружающее.

— Ну, знаешь, я где-то слышала или читала, что каждый из нас воспринимает действительность и события совершенно по-особенному и совсем не так, как другие люди, — осторожно сказала я.

— Яна! — голос Амалии отдавал легким упреком. — Я говорю не о субъективном восприятии! Мир на самом деле устроен совсем не так, как считают большинство людей, и только избранные способны видеть это.

— Ладно. Как скажешь, — покладисто согласилась я, заметив, что женщина взволнована. Кто я такая чтобы спорить? Буду сидеть молча и слушать, пока хоть кто-то в этом сумасшедшем доме имеет желание мне хоть что-то рассказать. А верить меня ведь никто не заставляет.

— На самом деле об истинном строении мира тебе должны рассказывать братья, — Амалия немного нервно нахмурилась, как будто преодолевала какие-то собственные сомнения. — Так что когда они будут делать это, постарайся выглядеть достоверно удивленной, — попросила она.

— Да без проблем. Могу даже в обморок хлопнуться, если сведения окажутся непереносимыми для моей хрупкой психики, — заверила ее я.

Она же снова уставилась на меня пристальным изучающим взглядом, словно я нечто диковинное, классифицировать что пока ей не под силу. Но потом прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Наверное, решила, что я безнадежный случай, и не стоит на этом зацикливаться.

— Итак, реальное строение мироздания совсем не такое, каким его видишь ты, — включила она опять режим то ли училки, то ли воспиталки старшей группы. — Оно состоит из множества плотно соприкасающихся слоев, и все, что ты знаешь и что можешь увидеть, потрогать — это лишь один из них. На самом деле их великое множество. Точного количества нам знать не дано.

Я хотела сказать, что сейчас не услышала ничего нового — очередная теория о параллельных мирах. Вон, об этом кто из писателей-фантастов только не писал уже. Разве что ленивый. Да и некоторые почти серьезные ученые обсасывают это тему наверное лет 30 точно, как бы не больше. Но решила, что благоразумно помолчу и послушаю. Мало ли что.

— Слои в большинстве своем абсолютно изолированы друг от друга. Дело в том, что, не смотря на столь тесное соседство, каждый из них является совершенно чуждым другому, живущем по разительно отличающимся принципам развития.

В моей голове почему-то тут же возник образ огроменного капустного кочана, каждый лист которого является этим самым параллельным миром, и я невольно усмехнулась гастрономическим ассоциациям в отношении мироустройства.

— Даже законы столь привычных тебе наук, которые здесь считаются фундаментальными, там могут быть иными или прямо противоположными. Там в порядке вещей может существовать то, что, скажем, в нашем мире считается магией. Так же и существа, обитающие там, чрезвычайно отличаются друг от друга и от нас.

Я пока не слишком понимала, к чему это фантастическое отступление, но в конце концов я никуда, вроде, не тороплюсь.

— Но иногда происходят прорывы преград, разделяющих слои, — продолжила лекцию по малонаучной фантастике Амалия. — Они бывают случайными или намеренными.

— Из твоих уст это звучит как неприятность, — решила, наконец, прокомментировать я.

— Это и есть неприятность. У каждого слоя есть только ему свойственное энергетическое поле с налаженными потоками, которые поддерживают его функционирование в изначально заданном порядке. В момент прорыва эти потоки нарушаются, и случается взаимное проистекание и проникновение энергий. Слои начинают смешиваться и воздействовать друг на друга.

Я почесала бровь. Звучало странно, но любопытно.

— И это, как я понимаю, не есть хорошо, — уточнила я.

На лице Амалии отразилось явное сомнение. Она колебалась, какой ответ дать мне в этот момент. Я видела такое выражение лица у людей и раньше. Когда они решали, что сказать тебе — то, что нужно, или то, что есть на самом деле.

— Принято утверждать, что это однозначно плохо.

О, кажется, в этот раз стремление к правде победило. Хотя… кто сказал, что ты такая, блин, умная Яна и тобой не пытаются манипулировать, только более тонко? Правильно, никто. Поэтому сидим и слушаем, а выводы будем позже делать.

— Но знаешь, с того времени как я обучилась грамоте, я провела целые годы за чтением и собственным образованием.

Слабый укол сочувствия ужалил меня в сердце. Могу ли я представить, какой была жизнь этой женщины? Пожалуй, это вряд ли.

— Летописи в библиотеке и архивах Орденского дома я тоже перечитала, хотя и пришлось это делать украдкой. Сотни древних свитков, огромные книги памятных описаний, разрозненные дневники. Как только я вырвалась из плена того невежества, в котором прожила смертную часть своей жизни, во мне открылась неутолимая жажда знаний. Обо всем. Так вот если я что и поняла, то не все прорывы между слоями есть зло. Иногда взаимопроникновение ведет к некому новому витку развития, изменениям, которые становились благом. Возникают новые виды, более сильные и приспособленные, нежели их предки. Цивилизации делают прорывы в своем развитии, великие открытия позволяют совершить рывки, требующие в обычных условиях сотен лет медленного развития.

Я приподняла брови. Это что-то типа своеобразной теории эволюционных скачков? Ага, история развития жизни, версия от Ордена Защитников.

— Почему мне кажется, что сейчас ты скажешь «но»? — насторожилась я.

— Потому что так и есть. Подавляющее количество этих контактов все-таки гибельны. Они способны приносить только опасности, искажать и отравлять все, с чем войдут в контакт, — резкое рубящее движение ее ладони было призвано отсечь ненужные сомнения.

— На самом деле для меня это звучит как-то абстрактно, — я не хотела показаться откровенно неверующей в эту галиматью, потому как Амалия-то верила в то, что говорила на все сто.

— Я понимаю, что звучу для тебя чудно, — усмехнулась она.

Ну, я бы, допустим, выбрала для этого другое слово. Уверена, даже диагноз для этого есть какой-нибудь. Но я сегодня само терпение и слух.

— Чтобы сделать все немного понятней, вспомни из истории о жутких эпидемиях, непонятно откуда бравшихся во все времена, вплоть до современности, и выкашивающих сотни тысяч и потом так же необъяснимо прекращавшихся. А еще о том, что наши предки иногда сталкивались с чудовищами, которых описывали весьма достоверно, и которые никак не могли быть порождениями нашего мира. О том, что частенько о некоторых местах говорят, что они «нехорошие» или аномальные, и люди там болеют или сходят с ума. Начинают творить невообразимые вещи. Например, где-то случаются вспышки самоубийств людей определенного возраста и пола, или вообще непонятно как появляются целые общины людоедов, или тихие городишки, где приняты человеческие жертвоприношения.

Я с трудом держала язык за зубами, хотя так и подмывало разнести в пух и прах эти дурацкие заявления.

— Все это и многое-многое другое — результат прорывов из других слоев бытия, Яна. Все зависит, из какого слоев начинает просачиваться чужеродная энергия, а при серьезных дырах и обитатели других слоев.

Я все же не смогла сдержать сухой короткий смешок.

— Амалия, все, что ты сейчас перечислила, на мой взгляд, имеет более прозаические и научно объяснимые причины, чем прорыв каких-то там мифических слоев бытия, — вырвалось у меня, и я увидела, что женщина нахмурилась, и решила все смягчить. — Ну, по крайней мере я так думаю. Возникновение новых болезней является мутацией старых, чудовища чаще всего порождения массовой фантазии, да и психозы, бывает, имеют свойство становиться коллективными. Я честно не вижу в этом никакой мистической подоплеки.

— И тем не менее тебе придется не просто поверить, что она есть, но вскоре и лично в этом убедиться. Так же, как и поверить в то, что только Орден и братья Защитники, одаренные драконьей благодатью — единственные, кто не дает нашему миру скатиться в хаос. И то, что никто даже не подозревает об истинных причинах многих явлений и событиях, и является показателем, того что делают они это весьма успешно. А призвание нас, как Дарующих Светочей, всячески помогать им в этом и посвящать свое существование этой цели.

Вот не верю я по жизни в столь любимые Голливудом сюжеты про героев, которые рвут свою задницу на благо мира во всем мире и т. д. Как-то не вызывают у меня их идеи ни сочувствия, ни понимания. Такая я вот бессердечная сучка. Но гораздо больше идей личного супергеройства меня бесят всякие типа миссии и пророки, которые используют других, воодушевляя их пламенными речами на то, чтобы те шли грудью на баррикады и приносили свои жизни в жертву великим целям. Если уж так хочется — пойди и сдохни на благо всех самостоятельно, а не посылай других.

Поэтому слова Амалии вызвали у меня вполне законный приступ раздражения, и я вскочила, выдавая его.

— Скажи, Амалия, ты сама об это всем откуда знаешь? Я так понимаю из летописей из библиотеки этого самого придолбнутого ордена? Или со слов самих братцев, которых благодатью этой по головам пригрело?

Женщина сделала неопределенный жест, явно призывая меня успокоиться. Но мне не этого хотелось.

— Это не просто слова. Это дела и великие свершения, запечатленные в многочисленных летописях. И не все они являются хвалебными. Поверь, я читала и о неудачах Ордена.

— Я тебя умоляю! Вот по здравому размышлению, прикинь-ка некий орган к носу. Если я руководство какой-то секты или Ордена, я стану хранить у себя в библиотеке инфу, идущую вразрез с моими концепциями, которые я пытаюсь кому-то втереть? Я тебе отвечу. Хрен я стану это делать. Поэтому все, что ты там читала по-любому призвано не посеять сомнения, а убедить еще больше тебя в загребенной значимости этого Ордена для судеб бедного человечества. У них все это наверняка продумано до мелочей.

— Если ты ожидаешь, что я буду спорить с тобой, Яна, то напрасно. Я выполняю твою же просьбу объяснить тебе происходящее. Если ты не готова выслушать меня, то, думаю, пока этот разговор не имеет смысла, — и Амалия величаво поднялась с кресла, намереваясь уйти.

Мне неожиданно стало стыдно за своё поведение. Действительно, чего я так взъерепенилась? Раньше я как-то ровно дышала к тому, что у любого человека может быть право на собственные заскоки. И плевать, чем ему это грозит, если он совершеннолетний и относительно в своем уме. Просто, видимо, раньше лично меня это не касалось.

— Извини… — черт, не часто в своей жизни я перед кем-то чувствовала вину, а уж тем более признавала ее вслух. Блин, это как-то… нелегко. — Амалия, я прошу прощения за то, что так реагирую. Просто все это так необычно и совершенно противоречит тому, как я привыкла думать об окружающей действительности. Если хотя бы предположить, что все сказанное тобой правда…

— Это и есть правда, — прервала меня женщина. — И если хочешь, чтобы мы продолжили беседу, прими это как константу. Тогда будет проще понять все остальное.

— Хочешь сказать, что тебе самой это удалось вот просто так? Хоп, пальцами щелкнула и поверила? Типа, пришли эти серые вороны и втерли тебе про мир-капусту, и ты тут же и поверила? Или как там у тебя было?

Амалия улыбнулась моему сравнению и задумчиво посмотрела на меня.

— Все же женщины вашего времени совсем другие, — негромко заметила она. — В вас нет этой изначальной покорности и смирения перед мнением и волей мужчин, что для нас была буквально вросшей в кости. Столько лет прошло, но я все равно испытываю робость перед тем, чтобы впрямую перечить мужчине. Когда даже делаю это, просто пытаюсь спорить, во мне будто все протестует. Этого видимо не вытравить из себя. А в тебе, похоже, нет и зачатков этого.

Она прошла по балкону и оперлась на перила, глядя вниз, на город, к которому уже подкрадывался вечер.

— Когда-нибудь я расскажу тебе, как все это было у меня. И о том, что я утратила и что приобрела, — ее слова почти терялись и были обращены не столько ко мне, сколько к себе самой. — Сейчас же единственное, что я хочу до тебя донести, это то, что другой судьбы, кроме как связанной с Орденом, у тебя не будет. Поэтому лучше если ты ее примешь смирено и добровольно. Потому что на самом деле то, что делает Орден, это поистине великое дело, позволяющее остальному миру просто жить.

— Я в судьбу не верю. Уже говорила.

— Ну, зато, видимо, судьба в тебя верит, если выбрала на роль Дарующей. Это великая честь. Твоё появление большая радость для Ордена. Новых Дарующих не находили уже очень давно. Так что ты очень ценна.

— То-то я и смотрю, что от моей великой ценности все кому не лень мною помыкают и обращаются, как с неким предметом.

— Тут ты должна понять, что, во-первых, многие из братьев родом из тех времен, когда за женщиной не было права принятия никаких решений. А во-вторых, удостоившись драконьей благодати, они очень сильно меняются.

— Что это за благодать такая, о которой все упоминают? В чем это выражается? Эти братья что, мнят себя не только великими и могучими защитниками мира, но еще и драконами?

— Нет, конечно. Они носители их древнейшей крови, их далекие потомки.

— Постой-ка, Амалия. Давай уточним. Я, говоря «дракон», подразумеваю нечто огромное, чешуйчатое, с когтями, здоровенными зубами, хвостом и крыльями. А ты?

— Никто не знает их истинного облика, — спокойно ответила она. — Он может быть и таким, какой представляешь ты, и совершенно другим. Нам это неведомо.

— Ла-а-а-а-а-адно, — решила не вступать в препирательства я. — Просто если драконы это то, что я себе представляю, то мне, уж извини, трудновато поверить в возможность того, что у чего-то похожего на тиранозавра с крыльями и человеческой женщины могло появиться совместное потомство, — моё богатое воображение тут же подбросило мне похабную картинку, и я невольно хмыкнула. — Хотя, может, конечно, там все наоборот было?

Нет, кажется, я уже слегка моросить начинаю в этом дурдоме, представляя себе сексуальные похождения волосатых древних мужиков с драконихами. Не, ну если тут предлагают поверить в то, что Вселенная похожа на кочан капусты, то почему до кучи и в драконов, предающихся разврату с людьми не поверить. Так, кажется, мне нужна перезагрузка, а то вся система нервная накроется.

На щеках же Амалии появились розовые пятна от моих слов. Видимо, ей в таком контексте думать о этих самых драконах раньше не случалось. Похоже, добиваться от нее сведений, как, собственно, физически возможно это пресловутое вливание драконьей крови, не стоит. Разве что оно происходило внутривенно. А что, тоже выход!

— Так, хорошо, мы остановились на том, что эти самые братья являются потомками каких-то древних ящеров и при помощи полученных от них супер способностей спасают наш мир от всякой гадости, прущей в него из всяких там дырок бытия. Я все верно поняла? — пошла на мировую я. Оцените мою покладистость!

— Ну, для первого раза могу сказать, что да. Ты все видишь довольно близко к истине, — уклончиво ответила Амалия. А вот этого я уже не люблю. Сильно.

— Не могла бы ты выражаться яснее, — едва сдержав природную ехидность, спросила я.

— Просто драконы — не те ящеры, которых ты представляешь, а совершенно непостижимые для человеческого ума создания, обладающие знанием обо все сущем и великой силой, которую они даруют, снисходя до своих потомков.

Для меня это прозвучало так, что, если эти самые драконы и существуют не только в воображении самой Амалии и остальных посвященных в эту мистическую хрень, то выходит, что они редкие, прямо-таки эпические засранцы, помешанные на собственной значимости.

— Знаешь, я чего-то не очень понимаю. Если они такие могущественные и все из себя умные, то на черта им сдались эти серые вороны, которые, как я понимаю, являются, типа, проводниками их силы. Если я долбаный дракон с уймой власти на фиг мне промежуточные звенья? Я что, не могу сам прийти и накостылять всем плохим парням, заткнуть на хрен все дыры, из которых че-то там энергетическое подтекает, а потом свалить в закат?

Амалия опять растерянно заморгала, видимо, гонясь за извивами моего лексикона. Блин, надо научить себя говорить более доступно для этих гуманоидов из прошлого. Хотя постой-ка, Яна. Тебе это на фиг не надо под кого-то подстраиваться.

— Ты спрашиваешь, почему драконы сами не следят за порядком в нашем мире? — неуверенно уточнила женщина.

— Бинго! Ты угадала с первой же ноты! — буркнула я.

Амалия прошла по длинному балкону из конца в конец раз, потом еще и только на третьем заходе остановилась.

— Думаю, это может быть потому, что их больше нет в живых, Яна, — сообщила она мне таким тоном, как будто продала страшную тайну оккупантам.

6

Рамзин.

Темнота и тишина. Отсутствие хоть какого-то представления о течении времени. Но при этом ощущение нарастающего отчаяния, от того, что оно протекает через меня, бездарно растворяясь в этой тьме и безмолвии. Да уж, в Ордене знают, что такое изоляция. Они стали мастерами по ее обеспечению за долгие века своего существования. Толстый слой камня и преграждающие заклятья обеспечивают абсолютное отсутствие звуков. Нет даже тихого шуршания крыс или других возможных обитателей темных и замкнутых пространств. Потому что их инстинкты и близко сюда не подпускают. Нет ни малейшего сквозняка, ни звука падающих где-нибудь капель. Ничего, что вносило бы хоть какое-то разнообразие или позволяло отмерять отрезки времени от чего-то до чего-то. Но не само одиночество причиняет мне муки. Не полное отсутствие запахов, звуков, ориентиров. Нет, не в этот раз. Не голод и жажда, призванные ослабить моё тело, замутить разум и сломить стремление к сопротивлению. Да и боль от въедающихся в тело оков тоже уже давно притупилась, потеряла остроту. Она ничто по сравнению с тем, что творится в моём воспаленном мозгу. Мысли, гребаные фантазии о том, где сейчас Яна, и что могут с ней делать… Вот что на самом деле является настоящей, длящейся без конца изуверской пыткой.

И самое невыносимое, что, похоже, я остался с этим испытанием сейчас один на один. Дракон, побесившись какое-то время от бессилия и убедившись, что на данный момент ничего не поделать с пленением никчемного сейчас тела, совершенно неожиданно покинул меня. Не так чтобы совсем, я чувствовал отзвук его силы, то, что она по-прежнему является навечно приросшей частью меня. Но такое ощущение, что большая часть его сущности переместилась в другое место. На грани подсознания мне пришли странные видения о том, как мой призрачный дракон отыскал нашу женщину и так и остался рядом с ней. Он свернулся гигантским кольцом, отгораживая пространство, в котором сейчас обитала Яна, от всего остального мира, явно намереваясь ревностно оберегать границы. Место, где находилась Яна, совсем не похоже на келью в главном доме. Скорее уж на один из орденских гостевых пентхаусов. Я потянулся за драконом, желая видеть ее.

Это не было как в тот первый раз, когда я нашел Яну во сне после побега. Мне не случалось делать такого раньше, и я не стремился к этому специально. Просто тогда бесился и думать ни о чем не мог, кроме того, как найти ее. И тот контакт вышел совершенно случайным. Я даже не был уверен, что он не плод моего воображения. Тогда я не мог разобрать деталей, только рассмотреть ее и говорить с ней. Но сейчас все было по-другому. Совершенно отчетливо, со всеми даже мельчайшими деталями. Яна в роскошной квартире, похоже, задремала в огромной ванной. Раздражение кольнуло меня. Глупая, неосторожная девчонка, кто же засыпает в воде! Но оно быстро прошло, смытое мощнейшим желанием приблизиться, вдыхать, прикасаться. Даже если это был сон или творение моего измученного мыслями и томлением по ней разума, я был благодарен за возможность присутствовать рядом с ней хотя бы так. Потому что в этом видении я мог дотронуться до нее. Мог осязать мягкость и жар влажной восхитительной кожи, изгибы тела, которое желал так, что готов был стереть зубы в порошок, сдерживаясь. Я чувствовал ее вкус на губах, ласкал жадными пальцами ее лоно, скользил по влаге, вторгался внутрь, мечтая, чтобы это был мой язык или изнывающий, напряженный до боли член. И Яна, придя в себя, была такой, какой я ее помнил — язвительной, резкой, но такой податливой, отзывчивой под моими бесстыдными ласками. Горячей, стонущей хрипло и отрывисто, как всегда, когда возбуждение побеждало ее упрямство. По ее телу пробегали срывающие мне крышу волны, а мои пальцы в ее теле сжимали конвульсии внутренних мышц. Она содрогалась, скользила пятками по дну ванной, отчаянно вскрикивала. Поворачивала ко мне пылающее лицо, неосознанно ищя в этот момент мой рот. Насаживалась на мои пальцы, позволяя вести себя к вершине, отдавая в мои руки право выбрать то, как быстро она там окажется. Даже если она отвергала и ненавидела меня большую часть времени, то в такие моменты принимала и отдавалась без оглядки и оговорок. Яна была снова моей в этот момент, моей без остатка. Рассыпалась на части, кончала для меня, убивая меня видом своего оргазма. Превращая меня в зависимого, в раба своей одержимости ею, готового на все что угодно, только бы видеть раз за разом это зрелище, пропускать его через себя, испытывать одуряющую сладость этих мук снова и снова. Проживи я еще хоть вечность, но и тогда, наверное, мне не случится увидеть нечто более совершенное, чем моя Яна в момент экстаза.

Очнувшись, я все еще ощущал аромат мокрых волос Яны и даже ее влагу на моих пальцах. Тело буквально звенело от напряжения, и член дергался, желая снова быть тесно зажатым между нами и дерзко тереться о ее поясницу, намекая на то, что его личный узкий и скользкий рай находится совсем рядом.

Но вокруг была только тьма, и я был в ней совсем один, покинутый даже своим вероломным драконом. Я рассмеялся, искажая окружающую тишину отрывистым, лающим звуком, продравшим мое сухое горло. Древний зверь решил все именно так, как я и предположил. Выбрал ту, что ему действительно дорога. Правильно, другого кровного наследника, подходящего ему как вместилище, он еще сможет найти, ведь он живет гребаную вечность и наверняка повидал нас сотни. А вот, судя по его реакции, испытывать подобные чувства к женщине моему дракону случилось впервые. Не зря ко мне от него пришло это слово — Единственная. Её не заменить другой, не встретить снова даже спустя сотни поколений. Её потеря, если она случится, будет окончательной и неисправимой. Вот он и оставил меня, чтобы последовать за ней, решив, что я сейчас бесполезен. Предоставив с барского плеча право и возможность самостоятельно разгребаться со всем, что мы вместе наворотили, и доказать, что я не являюсь ненужным балластом и способен не только выбраться, но и быть полезным ему и нашей женщине. Все-таки драконы всегда были, есть и будут заносчивыми и даже бесчувственными ублюдками, с совершенно непостижимой логикой. Все, что не касалось их предназначения и не было интересно им лично, они просто игнорировали. Они всегда безразлично относились к сопутствующим жертвам во время устранения прорывов, жестко требуя лишь одного — нужного результата. Обычно, пока мы пребывали с этим зверем в гармонии, я и сам испытывал схожие чувства и не слишком из-за этого заморачивался. Что поделать, ради спасения всех приходится кем-то жертвовать. А вот сейчас, оказавшись «снаружи», вдруг ощутил, каково это — выпасть вдруг из зоны интереса собственного дракона. Оказаться как раз тем, кем могут пренебречь, отбросить в стремлении достичь чего-то гораздо более ценного. Чувство далеко не из приятных, а если еще и добавить ревность к тому, что он сейчас там, где больше всего хочу быть я, становилось совсем уж отвратно. Конечно, это как-то тупо и почти противоестественно ревновать часть себя, но я ничего не мог поделать с этой эмоцией. Так и хотелось спросить этого чешуйчатого призрачного засранца, вот что он, интересно, может сделать без физического воплощения? Как намерен защищать ее, если у него нет сейчас проводника его силы, состоящего из плоти и крови? Или все же есть у наших драконов некие возможности и способности, которые они от нас, убогих, успешно скрывают на протяжении уже почти целой вечности?

Закрыв глаза, я снова постарался расслабиться и дотянуться до Яны. Но в этот раз не вышло. Ничего, даже отголоска ее сущности уловить мне не удалось. Злость, зависть к собственному дракону, что сейчас мог хоть незримо, но быть рядом с ней, оставив меня одного, разгорелись с новой силой, открывая для меня новое значение слова «страдания». Недвижимый воздух в камере вдруг обратился в концентрированную тоску, которую я вдыхал, сжигая в пепел легкие. Она всосалась в кровь вместо кислорода, отравой поползла в мозг, разрушая мою решимость. Что, если я, и правда, никому не нужен больше? Ни моему дракону, что, вильнув своим долбаным хвостом, если он у него есть, и свалил за моей женщиной. Ни, что гораздо хуже, самой Яне. Ведь никогда, ни одного проклятого раза она не потянулась ко мне сама, не показала ни словом, ни языком тела, что рада мне, что, исчезни я в следующую секунду, и она не забудет об мне как можно скорее. Только во время секса, когда я буквально заставлял ее терять себя, она льнула ко мне, требуя всегда больше, будто просто не могла насытиться мною.

Что же, наши отношения нельзя назвать нормальными с первой минуты, как мы столкнулись. Это больше походило на взаимные попытки угробить и сломать друг друга, нежели на любовные игры и попытку сблизиться. Да ладно, чего уж там, сейчас, когда дракон со своими чрезмерными эмоциями и зверскими реакциями был далеко от меня, я мог взглянуть на все с другого ракурса и честно признаться. По человеческим меркам я вел себя большую часть времени как полный мудак, подчиняясь свирепому требованию дракона схватить, присвоить и не отпускать ни на секунду из-под своего контроля. Каким бы древним, мудрым и равнодушно-рассудочным дракон ни был во всем, что касается других вопросов, в момент, когда его охватила страсть, он стал обычным зверем. Тем, кто действует только с одной позиции — захватить желаемое любой ценой. Отобрать у всего мира, спрятать, заклеймить собой, связать энергии так, чтобы этого нельзя было разорвать, а потом уже можно расслабиться и баловать и лелеять своё сокровище.

Да, я сопротивлялся его давлению насколько мог, стараясь довести до его опьяненного жаждой обладания мозга, что это не по-людски, и что наша женщина не из тех, кто смирится. Но когда выяснилось, что Яна рождена возможной Дарующей, меня накрыл приступ острой паники от осознания, что потеря ее не просто возможна, а совершенно неизбежна, когда об этом узнают в Ордене. Вот тогда, в момент моего отчаянного страха, дракон и забрал весь контроль. Он больше не собирался рисковать и выжидать, и игры с ухаживанием он тоже терпеть был не намерен. Ему нужна была нерушимая связь и причем немедленно. И я, скрепя сердце, согласился ему подчиниться. Он указывал мне каждый следующий шаг, уча и диктуя, как соединить нас с Яной в единое целое. Мне, как человеку, было в глубине души муторно от того, что я понимал — то, что мы с ним делаем, это все равно насилие. Но под влиянием эмоций дракона тогда мне казалось, что никакая причина или довод не будут достаточными, чтобы остановиться и прервать процесс соединения энергий. А то, что в результате этого Яна может забеременеть… Ну, дракон просто ликовал при этой мысли. А я… ладно, солгу, если скажу, что меня она расстраивала. Ведь совместный ребенок — это то, что привяжет Яну ко мне на совершенно другом уровне. Тогда это казалось замечательной перспективой.

Сейчас же, при мысли, что я здесь, совершенно бессильный пока хоть что-то сделать, а Яна где-то, и, возможно, в ней уже растет крохотный комочек наших сплетенных жизней, моё нутро сворачивало в стальной ком, готовый порвать меня на части. Она сейчас может быть зла, растеряна, напугана и все, что у нее есть для защиты себя и нашего ребенка — это чертов призрачный дракон, в котором, может, и хватит силы, чтобы до основания разрушить этот мир, да только у него прямо сейчас нет живого проводника, способного высвободить всю эту чудовищную мощь.

А все потому, что я был в тот момент идиотом, чье внимание было затуманено растущей энергией связи, и позволил приблизиться тому человеку, которому доверял всю жизнь и теперь вот болтаюсь тут, жалкий и никчемный. Обряд соединения прерван, его результат оказался повисшим в воздухе, как и вопрос о том, беременна Яна или нет. Зрячему я не поверил ни на секунду, запах его лжи был совершено отчетлив — как для меня, так и для моего древнего зверя. И он еще заплатит за эту попытку солгать. Все заплатят за каждое мгновенье вынужденной разлуки. Не знаю, что там задумал мой чертов дракон, и покинул ли он меня на время или насовсем, но я и сам по себе не намерен отступаться от Яны. Если он мне не помощник больше и каждый сам за себя, то я готов бросить вызов даже ему. Если не наша, то только моя, и никак иначе! Я рванулся, осознавая всю тщетность моих усилий и заставляя оковы глубже врезаться в плоть. Но физическая боль хотя бы приводила в чувство, иначе я уже готов был сорваться в настоящие безумие от собственного бездействия, даже без взрывных эмоций моего дракона.

В тот момент, когда звук от позвякивания оков затих в камере, до меня вдруг долетел другой, извне. А вскоре отдаленный мерцающий свет, появившийся в дверном проеме, подтвердил, что я не ошибся. Ко мне шли. Видимо, решили, что пришло время суда. Ну что же, пошевеливайтесь, ленивые подонки! У меня нет времени болтаться тут без дела.

Свет стремительно становился ярче, и моим глазам, привыкшим к темноте, стало больно, а слух резал звук чужих шагов. Кто-то реально торопился. И раньше, чем визитер появился в дверном проеме, я понял, кто это.

— Ну что, похоже, ты дозрел для справедливого суда и заслуженного возмездия, брат Игорь, — голос Романа как никогда сочится ехидством и самодовольством.

Ублюдок считает, что хапнул какой-то джек-пот? Я бы на его месте радовался поосторожнее. Я ведь вечно висеть тут не собираюсь.

— И тебе привет, брат Роман, — насмешливо хриплю я пересохшим горлом. — Надеюсь, твой день прошел прекрасно?

Роман делает несколько шагов и приближает свое лицо, освещенное факелом в его руке, настолько, что я чувствую его мерзкое дыхание и энергию его дракона, вдавливающую меня в грубую каменную стену. Он слабый, в разы слабее моего, но сейчас, когда мой собственный зверь покинул меня, даже такое давление причиняет боль. Кажется, что на грудную клетку медленно, но неумолимо накатывается чертов асфальтовый каток, дробя кости и сплющивая легкие в лепешку. Но я не даю ему увидеть этого, просто расслабляясь и позволяя боли течь сквозь меня.

— Мой сегодняшний день прошёл не слишком хорошо, брат Игорь, — выдыхает мне в лицо ублюдок. — Зато буквально завтра я надеюсь провести его, получив массу удовольствия и пользы. Потому что завтра день моего посещения будущей Дарующей. И знаешь, что я думаю? Она красивая девка и горяча, как никто другой. У меня стоит на нее с того момента, когда я увидел ее в твоем кабинете и даже не знал, что она претендентка. И наверняка эта жаркая штучка соскучилась сидеть в четырех стенах без мужского внимания. Так что завтрашний день я проведу между ее ног, и, поверь, после меня она даже и не вспомнит твоего имени. Я сожру эту сладкую шлюшку со всеми ее потрохами. И после она просто умолять меня будет стать ее Наставником.

Роман пристально смотрит на меня, ожидая моей реакции, желая упиться ею сполна. И от его слов действительно в мой живот словно льют жидкий азот, вымораживая и разрывая льдом каждую клетку. Изуверский холод расползается внутри, но я не позволяю отразиться ему в моем взгляде и растягиваю потрескавшиеся губы в ухмылку.

— Думаю, ты обломаешь свои жалкие зубы об МОЮ женщину, брат Роман. Ни за что она после меня не поведется на такое ничтожество, как ты. А если посмеешь сделать что-то силой, я тебя буду рвать на части кусок за куском и наслаждаться процессом, — отвечаю я, стараясь сохранить в голосе убийственное спокойствие.

Роман презрительно хохочет мне в лицо, но я чувствую нервозность и в его смехе, и в том, как быстро он отстраняется от меня.

— Ну, пока-то ты не сумел даже выбраться из этих оков, — тычет он в заговоренный металл пальцем, но быстро отдергивает его, обжегшись.

— Нет ничего постоянного, — равнодушно отзываюсь я.

— Вот уж точно. Хотя твой отец и ты забыли это, возомнив себя чрезмерно сильными и обладающими неограниченной властью. Но всему приходит конец, братец Игорь.

Надо же, сколько яда, как бы он им не захлебнулся. Хотя, как говорит моя женщина — «Да насрать!»

— Рискнешь сказать это в лицо моему отцу, братец Роман? — фыркаю я.

— Не сейчас! Но скоро! Очень скоро! — Роман выпрямляется, стараясь выглядеть торжествующе и даже угрожающе, но на мой взгляд попытка жалка и неубедительна. — И ты, кстати, своим необдуманным поведением заметно приблизил меня к этому моменту.

Да, я прекрасно знаю, как пошатнул положение отца и политическую расстановку сил в Ордене тем, что дракон толкнул меня на откровенное нарушение многих законов. Да только мне плевать на это было и тогда, и сейчас.

— Черт, прости за откровенность, но, на мой взгляд, единственное, к чему ты приблизился — это возможность бесславно закончить свою и так уже чрезмерно долгую жизнь. И если ты настолько облажаешься, что посмеешь прикоснуться к тому, что уже моё навечно, то этот конец наступит так скоро, что ты и моргнуть не успеешь, — я не тороплюсь, говоря это, вкладывая в каждое слово достаточно неприкрытого предупреждения. Того самого, что бывает не просто первым и последним, а вообще единственным.

— Сказал жалкий неудачник, которого скоро вышвырнут из этого слоя бытия так далеко и так надолго, что и представить страшно, — огрызается белобрысый крысеныш, демонстрируя наигранное полное отсутствие страха передо мной, и движется по периметру камеры, поджигая торчащие из стен факелы. — Но не переживай, я утешу эту девку так хорошо, что она о тебе и не вспомнит. У нее такой красивый рот, уже представляю, как она будет замечательно выглядеть на коленях, голой, облизывая мой член. Думаю, после завтрашнего дня каждое мое утро будет начинаться с того, что она будет ублажать меня этим роскошным ртом и умолять стать ее Наставником распухшими после минета губами. И я милостиво соглашусь. А потом заполучу ее силу после Восхождения. И начнется новая жизнь!

— Только тебя в ней не будет, заносчивый придурок, — шепчу я себе под нос, игнорируя ком лютой ярости, распирающий мою грудь.

Как ни стараюсь я изгнать из головы красочные картинки, которые озвучила своим поганым языком эта мерзкая сволочь, они все равно лезут в мозг, сверля в нем дыры, моментально заполняемые обжигающей кислотой. Яна с другим… Не важно с кем… Не важно как… Отдающая своё удовольствие в чужие руки… Не-е-ет! Лучше уж любому, на кого падет хоть тень подозрения в таком, покончить с жизнью собственноручно, потому что я не проявлю и капли милосердия.

Вдалеке раздается звук уже множества шагов и гулкие голоса членов Совета, спасая меня от очередного прыжка в бездну кипящего безумия.

— Час платить пришёл! — ухмыляясь, пафосно произносит Роман, оборачиваясь ко мне.

Его лицо буквально сияет от гадкого предвкушения моего унижения.

Ну что же, я готов расплатиться по всем счетам. Самое время.

7

Мне понадобилось около полминуты, чтобы осознать сказанное Амалией.

— В каком смысле нет в живых? — тупо переспросила я. — Не ты ли мне толковала только что про их силу, волю и героические достижения на благо мира во всем мире или даже всех мирах. Как, по-твоему, они это могут делать, будучи покойниками? Это они, типа, на поприще спасения мира так подорвались, что склеили ласты или лапы, или что там им полагается? Или у них просто срок службы истек, и ты так образно выразилась?

Губы Амалии неожиданно дрогнули в легкой улыбке.

— Нет, Яна, это ты у нас одаренное создание в деле создания весьма красноречивых и доходчивых образов. Так что я даже не буду и пытаться с тобой сравниться.

Ну, в принципе, да. Меня иногда заносило, особенно когда злилась или возбуждалась. И тогда возникало такое впечатление, что мой язык начинал жить самостоятельной жизнью и командам из головного офиса не подчинялся. Так что вот прямо сейчас я помолчу и дождусь, пока Амалия сама пояснит, что имеет ввиду.

— Понимаешь ли, Яна, то, что подразумеваешь под смертью ты, очень отличается от того, как вижу это явление я. — Амалия опять сделала это свое неопределенное движение рукой. Я уже заметила — она всегда к нему прибегала, когда думала, что я не смогу понять то, что она до меня доносит. Но, может быть, она просто сама до конца не уверена, что знает, о чем говорит. Меня бы не удивил ни один из вариантов.

— Ок, давай поиграем в «найди десять отличий», — пожала плечами я. — По мне так смерть — это конец всему. Полный и необратимый. Переход из движимого в недвижимое, от живого к неживому. Тебе больше не страшно, не радостно, вообще никак. Ты не дышишь, не думаешь, не чувствуешь, только лежишь и разлагаешься, отравляя вокруг воздух, — я нахмурилась, размышляя, как еще описать окончание жизни.

Воспоминания о маминой смерти, о ее медленном угасании пришли непрошеными, отняв на несколько секунд у легких способность расширяться, а глотку обожгло, как всегда в такие моменты, будто я щедро хлебнула расплавленного свинца. Этот жидкий раскаленный металл медленно потек вниз, облив обжигающей болью сердце и спустившись к диафрагме.

— А еще… смерть — это когда тебе больше не больно, — прохрипела я. — Ничего не болит уже никогда.

Жестокая тяжесть моих воспоминаний, как обычно, тянула меня к земле. Захотелось согнуться, свернуться клубком, немного побаюкать своё горе и память. Но нежданная волна тепла вдруг опять родилась в глубине моего живота, принося импульс сочувствия и утешения на каком-то совершенно неподвластном разуму уровне. Этот прилив нежности смешался с моей свинцовой болью, растворяя ее, облегчая, обращая из неподъемной тяжести непоправимой безысходности в сверкающие легкие снежинки светлой грусти.

Я, шмыгнув носом, судорожно выдохнула и сделала приглашающий жест, предлагая Амалии выдать свое видение явления смерти. Она же, если и заметила то, что эта тема вызвала во мне такой эмоциональный отклик, то никак не показала этого и даже тактично смотрела в сторону и только кивнула. А может, она из тех людей, кому нет дела до чужих соплей и переживаний. Такие всегда очень своевременно отворачиваются, чтобы под видом хороших манер не замечать чужой боли. Сама старалась стать такой последние годы.

Пару раз глубоко вдохнув-выдохнув, я совершенно успокоилась и откинулась в кресле, уже почти каким-то привычным движением расположив одну ладонь на животе. И тут же сама себе ухмыльнулась. Вот ведь страшная сила самовнушения! Я даже не знаю, права ли Амалия насчет беременности, и даже если и так, то сколько ему — часы, дни? А у меня уже совершенно иррациональное ощущение, что я не просто чувствую его, но и он непостижимо общается со мной. ОН? Общается? Господи, Яна, почему не она-то? Или они? Блин, крыша твоя, которую в этом сумасшедшем доме окончательно перекосило, общается. Ага, шлет сообщения во всех доступных форматах связи.

— Понимаешь ли, Яна, дело в том, что смерть привычного тебе физического тела совсем не является окончательным концом существования личности, — хотя говорила Амалия ровно и даже занудно, но я абсолютно точно чувствовала неуверенность в её тоне. — Она просто завершение определенного этапа, доступного для понимания большинству людей и в том числе и тебе, такой, какая ты сейчас. Но после этого не наступает ничто, полное отсутствие всего, как ты думаешь. И особенно это верно для существ, обладающих такой огромной силой, как драконы. Эта сила, или энергия, если тебе так легче будет воспринять, не может просто исчезнуть, рассеяться. Она остается цельной и продолжает жизнь в ином качестве и измерении. Драконы умерли в привычном тебе понимании, но они живут в новом качестве. А для взаимодействия с физическим миром выбирают братьев, наследников, несущих хоть каплю их крови и способных принять и направлять их силу.

Снова здорово с этой драконьей кровью. Она что, считает, что эти самые драконы генной инженерией в своей невообразимой лохматой древности занимались? Потому что как они… приливали эту кровь естественным путем, я вообще представить не могу. И это при том, что сначала стоит поверить, что драконы эти вообще хоть когда-то имели место быть. Я, вот честно, с трудом представляю себе какого-нибудь ящера с лабораторной пробиркой в лапах или выполняющим великую миссию по сохранению установленного миропорядка. Глупость какая-то.

— Скажи мне, Амалия, а все это — твоё предположение, научно установленный факт или снова сказки из орденской библиотеки? — как можно вежливей поинтересовалась я.

Женщина метнула на меня сначала недовольный взгляд, но потом опустила глаза и смутилась.

— Это мои собственные мысли, — призналась она.

— А что на этот счет говорят сами облагодетельствованные драконами братья? — я старалась не язвить. Честно.

— О таких вещих говорить запрещено. Никто из братьев не станет обсуждать своего дракона. Принято считать, что драконы живы и управляют своими наследниками, дают силу, помогая им хранить миры от хаоса. Но настоящего общения между ими самими и братьями нет. Точнее, оно абсолютно одностороннее. Драконы указывают, что и как делать, но никогда не открывают своих мыслей, не отвечают на вопросы.

— И исходя из этого ты решила, что они уже давно покойники и витают в пространстве в виде чистой энергии? Выходит, братцы у нас что-то типа пейджеров. На них сообщения приходят, а обратной связи нет? Дурацкая система.

Амалия кивнула, хоть и нахмурилась на мои замечания.

— Она была создана еще до начала истории и прошла испытание временем, — почти обиженно заметила она.

— Ну, знаешь ли… Все когда-то наступает время менять.

— Не думаю, что это возможно. И когда ты пройдешь через Восхождение, то все перестанет казаться тебе странным или неправильным. Все будет восприниматься уже по-другому.

Ага, а отсюда давайте поподробнее.

— Так, меня уже порядком задолбало слушать про это загадочное Восхождение, которое я должна пройти. Объясни мне, наконец: Восхождение куда и зачем? — практически уже потребовала я.

Амалия вдруг заметно занервничала и принялась снова ходить туда-сюда. У меня неприятно заскреблось внутри. Судя по ее реакции это самое Восхождение та еще прелесть.

— Восхождение — это обряд твоего перерождения, — выдала она и как-то странно дернула головой, будто у нее тик начался.

— Интересно, а что, в первый раз я как-то не так родилась, что меня перерождать нужно?

Не нравится мне это все больше и больше.

— Дело не в этом. Просто… когда ты его пройдешь… — она запнулась, и мне услышалось скорее «если пройдешь». — Изменится само твое восприятие мира, и откроются дремлющие сейчас способности, чтобы ты могла выполнить предназначение, ради которого была рождена.

Вот говорю же, что мне все это не нравится все больше.

— Я вот, наивная, думала, что меня мама родила, для того чтобы жить и радоваться и стать вроде как счастливой, — недовольно пробурчала я. — И кстати. Что, если я не хочу никуда восходить, и выполнять какое-то там предназначение мне тоже не улыбается. Я что, не могу просто отказаться?

— К сожалению, нет, Яна. Единственное, что еще возможно, это что Совет решит дать тебе отсрочку до того момента, как ты выносишь и родишь. И только потому, что наличие дитя снижает твои шансы пережить Восхождение благополучно.

Вот тут мне вообще поплохело. Мало того, что опять Амалия упомянула ребенка как очевидный и неизменный факт, так еще и, оказывается, все может еще и хреново кончится. Как будто до этого все хорошо было.

— Погоди-ка. То есть, может быть еще и неблагополучный исход? И что тогда? Я не стану видеть что-то там по-другому, не открою эти самые способности, и бедные братцы расстроятся? Мне это подходит.

— Нет, Яна. Ты умрешь, — Амалия произнесла это, как ударила, и тут же попыталась смягчить эффект. — Но произойдет это быстро и без боли.

На полминуты я подвисла. Потом мысли сорвались с места и помчались с бешеной скоростью. Ну конечно! А ты что думала, идиотка, что тебе пожмут сочувственно руку, извинятся и выдадут билет до дома? Ясно, что этого не будет. Хотя меня бы сейчас даже вариант с выкидыванием из машины в безлюдном месте устроил бы.

— Это, типа, ты меня сейчас успокоила. Если быстро и без боли — это все меняет! Прямо камень с души, — медленно, продолжая осмысливать чудные перспективы, сказала я. — Слушай, Амалия, а давай ты меня отпустишь?

— Это невозможно, Яна, — печально покачала женщина головой.

— Почему невозможно-то? Ты просто скажи мне код двери или там открой ее сама и отвернись ненадолго. А я с остальным сама справлюсь, — я уже откровенно ее упрашивала. — Ну пойми ты, вся эта хрень со служением великой цели это не моё. Ну посмотри на меня! Разве можно такой раздолбайке, как я, какие-то сверхспособности доверять? Я же так накосячу, что вы потом всем Орденом не разгребете!

— Яна, пожалуйста, не проси меня. Ты не можешь уйти. Даже из здания не выйдешь! — лицо Амалии исказилось, будто она собиралась заплакать.

— А вот и выйду! Ты только отсюда меня выпусти, а там я придумаю что-нибудь. Ну, Амалия, ну, пожалуйста!

Не может быть, чтобы не было выхода. А выбравшись отсюда, я так спрячусь, что меня с собаками вовек не найдут.

— Нет! — неожиданно тон женщины стал резким, почти грубым. — Нельзя тебе уходить!

— Да почему нельзя-то? — не признаю я это слово дурацкое.

— Потому что если ты уйдешь и не пройдешь Восхождение, то умрешь абсолютно точно! И случится это не когда-то в старости, а очень скоро! — выкрикивает она.

— С какого такого перепугу? Хочешь сказать, что эти братья-долбоящеры меня найдут и прикончат? — напрягаюсь я.

— Что?! Нет, конечно! — в голосе Амалии прямо настоящее возмущение. — Никто не стал бы убивать тебя нарочно!

— А как? Случайно? — я уже откровенно злилась.

— Я вообще не говорила, что тебя кто-то собирается убивать! — раздраженно дергает головой Амалия.

— А с чего бы мне тогда умирать скоропостижно, если я уйду отсюда? Думаешь, что я от тоски по вашей секте помру? Или, типа, меня совесть зажрет насмерть? Так я тебе сразу скажу — не бывать такому. Скучать я по вам не буду, а совести у меня и в помине нет. Не веришь — у моего отца спроси.

— Яна, ты можешь быть хоть минуту серьезной? — закатывает глаза Амалия.

— Да я серьезна, как никогда в жизни, наверное.

— Тогда не просто послушай, а услышь меня наконец! Тебе нельзя уйти и избегнуть Восхождения. Потому что оно — единственная возможность выжить для тех, кто рожден потенциальными Дарующими, — Амалия уже практически орала на меня, и я ощущала, как тут же запустилась моя привычная защитная реакция, выражающаяся в полном игноре всего, что пытаются до меня донести на повышенных тонах.

— И я должна в это естественно незамедлительно поверить! — огрызнулась я.

— Да, должна! Поверить и принять, как неизбежность, — снова эта бесящая попытка давить.

— Чушь! — практически оскаливаюсь в ответ. — Знаешь, ты мне уже стала казаться почти нормальной теткой, Амалия. Мне прямо ненадолго подумалось, что ты, если уж не на моей стороне, то хотя бы нейтральна. А ты, как я понимаю, решила поспособствовать скорейшей промывке мне мозгов. Для Главы стараешься? Думаешь, если убедишь меня быть послушной собачонкой, он тебя разок другой по головке погладит? Неужто оно того стоит? Что, на одном мужике свет клином сошелся?

Амалия вскинула голову и посмотрела на меня так, словно я ее по лицу ударила наотмашь. Где-то в глубине души меня противно царапнул стыд за мои откровенно грубые и жестокие слова. Может, я и не права и несправедлива к этой женщине, но взбунтовавшееся чувство упрямого противоречия и привычное желание обороняться от давления любой ценой, выработанное за годы жизни, одержали верх.

Амалия гордо выпрямилась, и ее лицо заледенело, а взгляд, обращенный на меня, стал жестким и прожигал, как чертов газовый резак.

— Если тебе так хочется поговорить обо мне и моем отношении к Главе, то ради бога, Яна. Я скажу тебе, что на самом деле испытываю к этому великолепному мужчине не только уважение, но и преклоняюсь перед ним, чего он заслуживает в полной мере. Но кроме этого есть и совершенно иные чувства. Я могу с уверенностью сказать, что люблю его уже очень давно, глубоко и всем сердцем. Хоть и без всякой надежды, с чем давно уже смирилась. — Амалия сейчас больше походила на ледяную скульптуру, нежели на живую женщину, и хлестала словами, словно швыряла мне в лицо колючий снег щедрыми горстями. — И да, я готова быть на его стороне в любой ситуации и поддерживать и помогать во всем, потому что твердо уверена, что он достойнейший и в высочайшей степени преданный своему делу человек. Он во всем следует велениям долга, а не собственным амбициям и жажде власти, как многие другие. Чем и заслуживает моё искреннее благоговение, пусть это и лишает меня даже малейшей надежды стать к нему ближе.

Она остановилась, словно желая убедиться, что я ее слушаю, и что до меня, наконец, доходят ее слова. Я не отводила взгляд, стараясь дать понять, что она в полной мере привлекла мое внимание, но это не значит, что я готова верить сказанному. Но на самом деле моя уверенность испарялась под ее пристальным и безжалостно правдивым взглядом.

— Но все мои чувства к Главе и преданность тому, что делает Орден, сейчас не имеют никакого отношения к тому, что я пытаюсь донести до тебя, — так же холодно и жестко продолжила женщина. — Ты можешь думать обо мне что угодно, не верить ни одному слову, считать, что я просто выслуживаюсь, пытаясь кому-то угодить. Твое мнение не изменит неизбежных фактов. А они таковы, что для рожденных потенциальными Дарующими есть только две судьбы. Прожить очень короткую жизнь и закончить свои дни в жуткой агонии, сгорая заживо в конце. Или попытаться все же пройти перерождение и получить очень-очень долгую жизнь, которую нам должно потратить на служение высшим целям. Других вариантов нет.

— Охренительный выбор! — я взмахнула руками, чувствуя себя до отвращения беспомощной, потому что, глядя сейчас на Амалию, не находила сил даже саму себя убедит, что сказанное — ложь, что уж говорить о споре с нею. — Зашибись просто перспектива! Но почему?

Амалия просто пожала плечами, и в ее ледяном взгляде отразилось сочувствие и понимание.

— Я не хочу! — упрямо помотала головой я. — Не хочу никаких предназначений, не хочу даже знать всего этого. Почему я? Разве это не может быть кто-то другой?

Я понимала, что звучу жалко, и сотрясать воздух в подобной ситуации бессмысленно. Но слова вырывались сами собой.

— Что я такого сделала? — голос предательски задрожал.

— Ничего, — мягко ответила Амалия. — Просто родилась такой. Нет других причин.

— Почему же именно я? — вопрос сверлил мозг.

— Любой на твоем месте задался бы этим вопросом. Я тоже спрашивала, — печаль в глазах Амалии добавила градус к чувству необратимости происходящего.

— И что?

— Нет ответа. Просто это так. Прими это, — в ее голосе и позе предложение утешения и сочувствия. Но это не выход. Не для меня.

— Я не хочу! — мотаю головой, отвергая.

— Иногда судьба совершенно глуха к тому, чего мы хотим.

Я вдруг почувствовала себя безмерно уставшей. Пришло ощущение, что весь небесный свод вдруг опустился мне на плечи и намерен там лежать до конца моих дней, сколько бы они ни продлились. Расхотелось думать или задавать вопросы. На хрена мне ответы на них? Чтобы добить окончательно? Развернувшись и еле волоча ноги, я пошаркала в сторону спальни. Захотелось просто лечь и уснуть. Проспать долбаную вечность, а потом проснуться в своей прежней жизни и понять, что и Рамзин, и Орден, и эта Амалия с ее откровениями — просто кошмар, который развеется в ярком дневном свете.

— Яна? — голос Амалии звучал встревоженно. — Ты куда?

— Спать.

Я слышала звук ее шагов за своей спиной.

— Хочешь, мы еще поговорим? Или я могу просто посидеть с тобой, — предложила она.

— Нет, на оба вопроса, — безразлично ответила я. — Не хочу разговаривать, и мне не нужна ночная сиделка.

— Но мне еще много необходимо рассказать тебе. Я ведь не просто так поддержала идею оставить тебя здесь. Ты должна иметь четкое представление о расстановке сил и подводных течениях, с которыми придется столкнуться.

— Не сомневаюсь в этом. Но, веришь ли, мне нужно немного времени, чтобы переварить уже полученную инфу. А то все как-то неожиданно. Мысль о том, что, куда ни дернись, везде светит подохнуть, очень освежает, знаешь ли. Так что мне нужно немного уединения, — я даже не собиралась останавливаться.

Я доковыляла до постели и забралась под одеяло, накрываясь с головой.

— С тобой будет все хорошо?

Вот чего она пристала?

— Ага.

— Мне точно не нужно остаться?

— Не-а.

— Я могу просто быть в гостиной или на кухне…

Я тяжело вздохнула, желая уже оказаться в тишине.

— Просто уйди.

— Ладно, — смирилась Амалия. — Но я еще зайду тебя проверить.

— Охренительно любезно с твоей стороны.

Звук шагов затих, и еле слышно щелкнул замок на монументальной входной двери. Я лежала, свернувшись клубком на огромной постели, и не могла понять, что же чувствую. Все мысли и эмоции будто превратились в жидкость и смешались в единый коктейль, который плескался в голове, отражаясь от стенок черепа, и не было никакой возможности выделить хоть что-то конкретное в этой мутной жиже и дать ему определение. Хотя нет. Была одна упрямая тупая мысль. Если бы сейчас здесь был Рамзин, то он наверняка заставил бы меня злиться на него или вынес бы мозг безумным возбуждением. И это были бы простые и понятные эмоции, не та неопределенного состава взвесь, что колышется в моем разуме сейчас. С позиции того, что происходило в моей голове в этот момент, все, что этот мужчина заставлял меня чувствовать, было всегда таким однозначно примитивным, какими только могут быть чистая злость и концентрированная похоть. И, черт возьми, как же мне не хватает этой гребаной незамутненной простоты.

8

Рамзин.

Я расслабляюсь и прикрываю глаза, позволяя своему телу обманчиво бессильно повиснуть в оковах, и наблюдаю сквозь ресницы, как огромная камера становится тесной от прибывающих членов Совета и братьев, их сопровождающих. Громкие голоса, запахи чадящих факелов и их яркий после длительной тьмы свет отзывается болью в моей голове, от которой мутит все больше. Истощение физическое и психическое дает о себе знать навязчивым звоном в черепе и тупой пульсацией в каждой клетке уставшего организма. Но меня беспокоит не столько физическая слабость, а то, что сознание мутится и становиться слегка нечетким.

— Я не понимаю, какая необходимость все нам спускаться сюда! — режет слух громкий возмущенный голос брата Федерико, одного из членов Совета и близкого друга отца. — Нам и раньше случалось разбирать проступки братьев. Но тогда мы это без проблем делали наверху, в главном зале, а не набивались как проклятые селедки в душную нору под землей.

— Данный случай отличается от прежних, брат! — отзывается Роман и изображает на лице притворную печаль. — Брат Игорь совершил поистине тяжкий проступок.

— Да неужто? — не снижает громкости Федерико. — Настолько тяжкий, что мальчика нужно держать закованным и распятым на стене? Разве его вина уже доказана, и приговор вынесен Советом, чтобы подвергать его такому?

Еще двое членов Совета поддерживают Федерико, и все взгляды обращаются в сторону моего отца, игнорируя Романа. Лицо того искажается на долю секунды, становясь маской чистейшей ненависти, но он быстро берет себя в руки.

— Брат Игорь осмелился угрожать физической расправой своим братьям и отказывался подчиняться требованиям Главы, — вякает он ставшим выше голосом, выдавая свое раздражение.

Но никто так и не поворачивается к нему.

— Антон? — Федерико один из немногих, кто осмеливается обращаться к отцу по имени, и тот ему позволяет эту вольность.

Все в камере напряженно смотрят на Главу, и я отчетливо вижу его вечно бесстрастное лицо. Он смотрит прямо на меня, но в его глазах ничего не прочесть, и только выступающие желваки у его скул выдают намек на волнение или гнев.

— У брата Игоря на самом деле было некое временное помутнение рассудка, — он явно нарочно не называет меня сейчас сыном. — Но, я думаю, подобное состояние знакомо каждому из нас, не так? — наконец произносит он ничего не выражающим тоном.

Камера заполняется ропотом согласных. Да, каждому известно, как притягательна сила, и как легко затеряться в ней без остатка, утратить ориентиры. Остаться навсегда в этой упоительной тьме вседозволенности и безграничной власти. И самое ужасное, что наши драконы подвержены этому так же, как и мы — их слабые человеческие проводники, и никакая их рациональность и древняя мудрость не способны помочь бороться с этим, если все заходит слишком далеко. Только свет Дарующих — единственное, что возвращает нас и укрощает драконов. Ведет нас по тонким тропкам их природного сияния из непроглядной тьмы, в которой мы с легкостью и даже наслаждением можем утонуть навсегда. И все знают, хоть и не часто упоминают это вслух, что были в истории Ордена случаи, когда даже Дарующим не удавалось привести некоторых братьев и их драконов назад. И это было поистине ужасно. Драконы обращались в первобытных, одержимых жаждой разрушения зверей, полностью погружая в это безумие и своих проводников. И тот ущерб, что они приносили, был несоизмеримо больше, чем тот, что приносили случайные или намеренные прорывы. Это были катастрофы, способные сотрясти само мироустройство. И тогда наступали скорбные дни Охоты. Я слишком молод и, конечно, не застал ни одной из них. Но даже боюсь представить, что должны чувствовать братья, выслеживая и обрекая на вечные муки одного из своих. Ведь уничтожать их нельзя. Мы не знаем способа убить рехнувшегося дракона, а убийство проводника приведет только к тому, что дракон найдет себе новое человеческое пристанище.

Вот поэтому есть у Ордена настоящая тюрьма, по сравнению с которой моя камера — просто курорт. О ее местоположении в бесконечных катакомбах знают далеко не все. Доступ же к ней имеют только единицы. Я знаю, что мой отец уже веками напролет бьется над тем, чтобы найти способ или вернуть погрязших во тьме обратно к свету, или уничтожить вместе с проводником и чокнувшегося дракона. Способа нет, но он упрям и не оставляет попыток.

— Я о том и говорю, что меры безопасности вполне оправданы в данных обстоятельствах! — притворно льстиво склоняет голову Роман. — Конечно, может быть, что поведение нашего горячо любимого брата Игоря лишь временное затмение. Но приходится с прискорбием признать, что это может быть и необратимый процесс, и мы должным быть к этому готовы. О, разумеется, будет невыносимо жаль утратить столь сильного и талантливого брата, да и его дракон силен как никто, — продолжал он разглагольствовать, эффектно жестикулируя и постепенно все же оттягивая внимание всех на себя. — Именно это обстоятельство и делает ситуацию особенно серьезной. Тем более, что, как это не горестно, но вынужден сообщить, что, придя сюда прямо перед вашим появлением, я стал мишенью для очередной волны угроз и агрессии от брата Игоря, ничем с моей стороны не спровоцированной, и это значит…

— Это значит, что все мы люди очень занятые, и нам стоит приступить к официальной части, — резко прервал его отец тем самым тоном, которому никто не смел не подчиниться. — Если у вас есть что сказать, брат Роман, вам будет предоставлено слово в ходе разбирательства, в том же порядке, как и другим желающим высказаться.

— Да, верно! — решительно поддержал отца Федерико. — Мы не кумушки на лавочке, собравшиеся пошушукаться. Мы приехали решать судьбу нашего брата, самого молодого и одареннейшего среди нас. И к тому же, пока мы устраиваем пустые препирательства, он терпит страдания, которые, возможно, совершенно не заслужил. Да и остальные дела ждать не могут.

Все дружно согласились, и вскоре передо мной выстроился ряд кресел, в которых заняли свои места все семь членов Совета, во главе с отцом.

— Прошу остальных покинуть помещение. Мы будем призывать вас по мере необходимости, — в этот момент отец смотрел прямо на Романа.

Тот снова подобострастно склонился, хотя только слепой бы не заметил его чрезмерно деревянную спину, что выдавала его злость и нежелание терять внимание, что он успел к себе привлечь.

Я снова прикрыл глаза, пока длилась стандартная ритуальная часть, где каждый член Совета клялся в своей беспристрастности и преданности общему делу на древнем не знакомом остальному миру языке. Фразы старомодные и витиевато длинные лились в мой мозг, и, несмотря на всю их всегда казавшуюся мне бесполезность и формальность, я ощущал, что некая сила в них есть. По крайней мере внимание моего дракона они смогли привлечь, и он хоть и отдаленно, но шевельнулся внутри первый раз с того момента, как покинул меня, будто прислушиваясь к возне человеческих муравьев.

Погрузившись в состояние, близкое к отрешенности от плавных речей и пытаясь понять настроение дракона, я попытался снова потянуться к Яне. Неизвестность пытала меня хуже любой боли. Поэтому я не сразу понял, что Совет уже перешел от формальной части к обсуждению непосредственно того, что мы с моим ящером наворотили.

— Брат Игорь! Брат, вы нас слышите? — голос брата Доминика вырвал меня из тщетных попыток дотянуться до своей женщины и вызвал волну раздражения и на него, и на моего проклятого дракона, даже и не подумавшего мне помочь. Заносчивый и жадный ублюдок!

— Мне все же кажется, что держать брата Игоря в этих оковах во время Совета по меньшей мере жестоко, — снова подал голос Федерико. — Он явно ослаблен их воздействием и едва может отвечать нам. Как мы сможет разобраться во всем и оценить тяжесть постигшего его помутнения, если он не сможет отвечать на наши вопросы?

— Я прекрасно слышу и понимаю вас, братья. И я абсолютно отдаю себе отчет во всем происходящем. Мой ум ясен, как никогда! Поэтому давайте приступать побыстрее, — усмехнувшись, ответил я, обводя их всех взглядом.

— Ну, о ясности ума и вашей адекватности судить только нам, — раздраженно влез брат Деклан. Высокий и тощий, с вечно желчно поджатыми губами он имел привычку всегда подчеркивать значимость своего мнения по сравнению с остальными и, насколько я знаю, был лепшим другом Романа и вечным оппонентом во всем моего отца. — И на то, с какой скоростью нам работать, тоже не вам указывать!

Мне очень хотелось огрызнуться на старого усохшего засранца, тем более его симпатии автоматически не на моей стороне, но это могло настроить против меня остальных колеблющихся членов Совета и стать в их глазах подтверждением моей неадекватности. Так что я лишь молча и почти покорно кивнул, насколько позволяла металлическая полоса на горле. Пусть думают, что я тихий, смиренный и неопасный. И пусть освободят меня от этих долбаных магических оков, и я вырвусь отсюда, даже если придется сделать это без помощи бросившего меня подлого зверя.

— Итак, Глава, озвучьте, пожалуйста, повод, по которому нам пришлось столь спешно собраться, — подал голос один из членов Совета.

— Брат Роман и еще несколько наших братьев выдвинули обвинение в том, что брат Игорь стал после последнего задания в России подвержен тлетворному влиянию силы, в результате чего, обнаружив девушку, предположительную претендентку в Дарующие, он не только скрыл этот факт, но и якобы совершил ряд действий, приведших к намеренной беременности девушки, дабы сохранить за собой единоличные права на нее, пока она по нашим законам является простой смертной.

— То есть, брат Игорь обрюхатил смертную девку, и нас сочли нужным собрать по столь незначительному поводу со всего мира? — презрительно взмахнул холеной рукой усеянной перстнями брат Родерик. — Факт того, что эта девица потенциальная Дарующая, был подтвержден?

— Да. Зрячий Ордена утверждает, что девушка сияет так сильно, как никто, виденный им до этого, — не меняя позы подтвердил отец.

— А то, что она понесла? — не менее нетерпеливо продолжил расспросы Родерик.

— Это предположение подтверждения не нашло, — столь же ровно ответил Глава, но в самом конце фразы сумел оставить тонко повисшее в воздухе сомнение. Впрочем, Родерик не обратил на него внимания, а остальные тоже промолчали.

— Брат Игорь, скажите, когда вы встретили эту девицу, вы не заметила в ней признаков того, что она может быть потенциальной Дарующей? — обратился Родерик уже ко мне.

— Нет.

— Невосприимчивость к вашему воздействию, странные реакции, неукротимую тягу быть в ее обществе? Ничего необычного?

— Ну, неукротимую тягу быть в обществе красивой женщины я испытываю постоянно, брат Родерик. Я еще не настолько стар, чтобы мне это прискучило, — ответил я, и со стороны нескольких членов Совета послышались смешки. — А в остальном… нет. Ничего такого, — совершенно уверенно соврал я.

— А вот брат Роман утверждает прямо противоположное. Что вы не только догадывались об этом, но и точно знали. Именно поэтому и увезли девчонку в уединенное место. А там опаивали и эээ… ммм… совокуплялись с ней, — тут же влез Деклан.

— Брат Роман искренне заблуждается. Да, я увез девушку, но только потому, что мне хотелось заниматься с ней, как вы точно выразились, совокуплением без применения ментального принуждения. Она горячая штучка, если вы еще помните, о чем я, и мне хотелось сохранить этот огонь в постели. А она так и норовила убежать. Вот я и увез ее в такое место, откуда бежать ей некуда, чтобы развлекаться без помех, — у меня все нутро коробило и выворачивало от таких слов о моей Яне, но это то, что сейчас должны услышать эти напыщенные старые ослы. — Я люблю развлечения особого рода. Ну, вы меня понимаете, братья.

Некоторые мужчины закивали, похабно ухмыльнувшись, но на лицах большинства застыли маски осуждения и брезгливости. Они смотрели на меня, как на испорченного похотливого подонка, но мне сейчас плевать на их мнение в этом вопросе. Пусть думают что хотят, только пусть освободят.

— Что же, хоть я и не считаю подобное поведение в отношении пусть и смертной, но все же женщины, приемлемым, но законами Ордена оно никак не карается, — печально произнес Федерико, глядя на меня разочарованно.

— Но если так, — не унимался Деклан, — и, как вы говорите, брат, вам нравятся подобные игры, то зачем вы опаивали эту девицу? Ведь, насколько мне известно, к моменту прибытия Главы и остальных она была практически без сознания.

На секунду у меня возникло желание сказать этим замшелым тупицам и об обряде соединения энергий, продиктованном драконом, и о том, что мой зверь признал ее Единственной. Но тут ярость дракона сжала мой мозг будто в железный кулак. «Не смей!!», пришло от него.

— Ну, должен же я был хоть когда-то спать, брат, причем желательно без риска очнуться с ножом в груди. Говорю же, девочка весьма горяча, — снова ухмыльнулся я.

— Если честно, поразмыслив сейчас, я пришел к мнению, что все эти обвинения весьма смехотворны и взаимоисключающи, братья мои, — поднялся со своего места Родерик. — Всем нам прекрасно известно, что те, кто поддаются влиянию тьмы, стараются избегать Дарующих, как бешеные собаки воды. Для них их свет кажется мучительным и раздражающим. Так что одновременно и поддаться тьме, и пожелать заполучить себе Дарующую в личное пользование брат Игорь никак не мог. Если бы его потянуло на другую сторону, он бы наоборот бежал от той девицы, а не увозил ее, чтобы остаться наедине.

— Но однако же он вел себя ненормально и угрожал братьям, когда они пришли забрать девушку для отправки в Орденский дом, как положено. И даже отказался подчиниться прямым указаниям Главы, — продолжал нудить Деклан.

— Они вломились в мой дом, на мою личную землю без приглашения! — рыкнул я. — Они хотели отнять у меня женщину, на которую я предъявил права. Кто бы стерпел это?

— В самом деле я не понимаю вас, брат Игорь. Вокруг миллионы смертных женщин, стоило ли так вести себя из-за одной? — сокрушенно воздел руки к потолку Родерик. — Разве стоит она стольких хлопот?

Она стоит всего! Стоит моей жизни и каждой капли уже перенесенной боли и той, что, может, еще будет, так хотелось заорать мне, но пристальный замораживающий взгляд молчащего все это время отца останавливал.

— Вы правы, брат Родерик. Может, и не стоит. Но, как тут и было отмечено, я весьма молод и все еще испытываю нежную привязанность к игрушкам, в которые играю. А на тот момент я еще не наигрался. Осудите меня за это?

— Вторжение на личную землю… — Родерик недовольно поморщился, а несколько членов совета согласно закивали. — Это так раздражает любого из нас. И вполне может быть если уж не оправданием, то хотя бы смягчающим фактором. Но неповиновение Главе… это тяжкий проступок.

— Я прекрасно осознаю это и готов понести заслуженное наказание, — снова опустил я взгляд, желая на самом деле рвануться отсюда, сметая со своего пути каждого попавшегося у меня на дороге отчаянного придурка.

— Ну, раз все так чудно, — практически хлопнул в ладоши явно обрадованный Родерик, — то давайте уже изберем наказание для нашего юного брата и уберемся восвояси.

Очевидно, его тяготило пребывание здесь и необходимость участвовать в этом судилище, как и нескольких других членов Совета, которые всегда придерживались нейтральной позиции во всем. Еще бы. Хоть все и знали, что отец всегда неукоснительно и чрезвычайно дотошно следуют каждой букве Орденских законов, но кто в самом деле захочет открыто выступить и осудить меня — его единственного сына? Да и сила моего дракона заставляла наверняка их подумать дважды. Они ведь еще не в курсе, что я сейчас покинут этим вероломным животным и в реальности слабее, мать его, котенка.

— Нет! — уперся Деклан. — Я против такого поверхностного рассмотрения данного вопроса! Требую призвать и выслушать всех свидетелей!

Вот же старый пень! Ну погоди, я вспомню и тебе, и твоему выкормышу Роману каждую проведенную тут минуту, когда выберусь!

Члены совета, хоть и пороптав немного, все же согласились выслушать нескольких свидетелей.

Первыми, как ни странно, допросили моих охранников. Я, как и другие братья, всегда набирал их из послушников Ордена. Несущие в себе драконью кровь, но так и не удостоившиеся снисхождения благодати, они были преданы Ордену до мозга костей. Но еще они были преданы и мне, и поэтому ничего из их слов не шло вразрез с моими. Даже Александр, которого я отправил прочь в приступе ревности, смотрел на меня хмуро и сочувственно, отвечая четко и без колебаний. Затем по одному стали вызывать каждого из братьев, явившихся в мой дом, чтобы отобрать Яну. И хотя тогда они вроде проявляли завидное единодушие, то сейчас перед Советом их рассказы несколько отличались, показывая то ли действительно разное видение той ситуации, то ли страх оказаться в числе противников Главы. К своему стыду должен был признать, что не помнил, что конкретно тогда происходило, потому что был вымотан обрядом соединения энергий и полностью зациклен на мысли не отдать никому Яну, чего бы это ни стоило.

Поэтому я просто слушал, незаметно наблюдая за членами Совета и пытаясь уловить, как колеблется их мнения после каждого допроса. Само собой, брат Роман был вызван Декланом последним, как настоящая звезда этого шоу. Он тут же рассыпался в многословных и пафосных заверениях в собственной озабоченности моей судьбой и клятвах, что все делает лишь блага Ордена ради. Мне очень хотелось собрать воедино всю ложь, источаемую им в окружающее пространство, и, свернув ее в ком, затолкнуть в его поганую глотку. От самого звучания его голоса у меня внутри все раскалялось, словно там были угли, жар которых раздувается сквозняком. Мерзкие картинки этого урода, прикасающегося к Яне своими гребаными лапами или того хуже вонючим ртом, засовывающего в нее проклятый член. Желание оказаться рядом с Яной прямо в эту секунду, целовать ее, поглощать ее стоны, насыщаться ее наслаждением, чтобы стереть эти отвратные видения ее с Романом, было просто сокрушительным и росло с каждым произнесенным им словом. Обращалось в невыносимую, иссушающею до последнего предела жажду. И вместе с этой жаждой росла и злость. На ублюдка Романа, продолжавшего распинаться и изливать притворную заботу о моем состоянии и благе всего Ордена, а на самом деле ведущего свою игру. На этих старых закостенелых идиотов, половине из которых нужна не правда, а возможность закончить все побыстрее, а вторая половина явно размышляла как использовать ситуацию в своих целях. На моего проклятого дракона, который выбрал на редкость неудачное время, чтобы бросить меня без помощи. Но больше всего на самого себя, потому что позволил себе не предусмотреть всего, поддался эмоциям и ослеп от страсти. Гнев, как я ни старался его унять, не желал поддаваться контролю истощенного усталостью и тоской разума. Меня ощутимо тряхнуло и кулаки невольно сжались, выдавая потребность сжать пальцы на горле мерзавца и заставить его заткнуться навсегда. Я изо всех сил старался отключиться, заставить себя просто не слышать, не замечать урода, не вдаваться в смысл его слов, но воображение будто взбесилось, отнимая остатки сил и самоконтроля. Но нужно терпеть! Когда-то же это закончиться? И я буду на свободе. И вот тогда посмотрим, насколько хорошо умеет прятаться драгоценный брат Роман. Плевать даже если он не подаст, мне больше ни единого повода, я уже слишком хочу свернуть его шею. Но ублюдок, будто испытывая мое терпение, все никак не замолкал.

Я сжал зубы, чтобы не взреветь, требуя заткнуть этот гребаный фонтан красноречия, как вдруг сквозь пелену, которой я отчаянно отгораживался, отчетливо донесся его голос, полный скрытого торжества. Сукин сын обращался прямо ко мне!

— Брат Игорь, вы меня хорошо слышите? — шагнул он ближе.

— Превосходно, — проскрипел я и стиснул зубы, подавляя острое желание процитировать в его адрес некоторые любимые высказывания моей Яны.

— Скажите, брат, все, что вы сказали тут совету по поводу девушки и о причине вашего желания уединиться с ней от посторонних глаз, является чистой правдой? — продолжил он.

— Чище некуда, брат! — я ответил уверенно, однако уже ощущал, как в желудке растет ледяной узел, когда увидел, как предвкушающе сверкнули глаза Романа.

— Я понимаю, уважаемые братья, что звать на Совет простого человека, не члена Ордена — это неслыханное нарушение, — отвернувшись от меня, продолжил Роман. — Но я все же прошу вас выслушать найденного мною свидетеля.

— Позволить привести в Орденский дом простого смертного, да еще и дать ему право свидетельствовать на Совете против нашего брата? — тут же взвился Родерик. — Да вы в своем уме ли?

— Это немыслимая дерзость с вашей стороны, брат Роман, даже предлагать подобное, — поддержал его брат Доминик, презрительно скривившись.

— И тем не менее я нижайше прошу позволения ему говорить перед вами, уважаемые братья, — Роман согнулся чуть ли не до пола. — Тем более, что простым смертным этого человека назвать сложно.

— Я поддерживаю, — тут же влез Деклан. — Большой беды не случится, если мы получим максимально четкое представление о событиях.

Еще двое членов совета высказали вялое согласие, а отец впился в меня взглядом, безмолвно требуя ответа.

— Что же, я согласен, — недовольно согласился Родерик. — Если это ускорит принятие решения, то давайте сюда этого смертного. Только ради всего вечного побыстрее. Это проклятые стены и вонь от факелов порядком действуют мне на нервы.

Все обратили свои взгляда на отца, и в одну короткую секунду мне захотелось, чтобы родитель пересилил в нем Главу. Но он, не меняя позы, медленно кивнул, и я ощутил, что грядут настоящие проблемы. Роман метнул на меня злорадный взгляд и выскочил из камеры, чтобы вернуться через минуту и встать на прежнее место перед советом. Я мог поклясться, что он едва терпит, чтобы не сорваться и не начать приплясывать на месте от нетерпения. В помещении повисла тягостная тишина, сопровождающая любое ожидание, и наполненная раздражением, нетерпением и напряжением каждого присутствующего.

В принципе, я уже знал, кого собирается предъявить Роман Совету, просто, наверное, не верил что он отважится на это. Когда, наконец, из сумрака прохода показался новый персонаж в сопровождении двух братьев, я узнал его сразу. Он не был грязным и заросшим, каким я его видел в свой первый и последний раз, но перепутать было невозможно. Это был тот самый бродяга Зрячий, которого мы с Яной встретили у собора в Женеве. И это означало лишь одно. Роман следил за каждым моим шагом и в этот момент открыто в этом признавался. И раз он на это решился, то все было действительно плохо.

9

Как описать ощущение чьего-то насыщенного присутствия, от которого покалывает кожу, хотя ты не можешь видеть, не чувствуешь запаха или прикосновения? Ты просто знаешь на некоем первобытном подсознательном уровне, что тот, на кого реагирует каждое нервное окончание в твоем теле и разуме, находится рядом. Это как мощнейшее статическое электричество, поднимающее каждый волосок, посылающее по коже болезненно-сладкие разряды.

— Рамзин… — сонно бормочу я, не желая пока покидать замкнутое дремотное пространство. Хочу еще немножечко побыть там, куда никакие проблемы не могут добраться и существуют только ощущения. — Что, явился, наконец, разгребать то дерьмо, в которое втянул меня?

Знаю, я должна сейчас на него злиться, может, даже врезать, чтобы сделать себе приятное, но пока еще чуть-чуть побуду сонной и доброй. Сильное, горячее тело медленно опускается на меня, распластывая под своей такой уже знакомой тяжестью. Волна неосознанного тягучего удовольствия прокатывается от корней волос и до пальцев на ногах. Каждый сантиметр моей плоти, буквально подвывая от тоски, радостно приветствует это легко узнаваемое давление и жар, пульсирующую твердость, вжавшуюся в мой живот. О да, я слишком хорошо помню каждую выпуклую вену на упирающемся в меня члене, чтобы не вспомнить мгновенно, как он выглядит — жесткий и подрагивающий, с темной гладкой головкой, поблескивающий каплей выступающего предсемени. Внутренние мышцы резко сжимаются, нагло напоминая о том, каково это — иметь Рамзина в самой сердцевине своего тела. Это как инстинкт, и управлять этим никак невозможно.

— Слезь с меня. Черта с два мы будем трахаться сейчас. И никогда вообще, — по-прежнему не открывая глаза бухчу я и удивляюсь, какой протяжный выдох из меня вырывается, когда Рамзин слегка отстраняется, смещая свой вес.

Но, само собой, он не думает делать, что прошу. Это же Рамзин, ради бога! Нахальные пальцы снова в моих волосах, вцепляются, запуская гребаную кружащую карусель в моей голове этим слегка болезненным натяжением. Но я не хочу поддаваться этому снова.

Нет, не так.

Нельзя не хотеть того, что каждый раз заставляет испытывать меня этот мужчина. Было бы смехотворной ложью утверждать обратное. Каждое наше даже мимолетное соприкосновение как долбаное столкновение двух небесных тел. Рамзин врезается в меня с космической скоростью, и мы взрываемся, сияя так, что небу жарко, но после каждого раза у меня ощущение, что я остаюсь испепеленной, разломанной на куски. На короткое время я словно перестаю быть собой, Яной — отдельной личностью, а становлюсь жидким ослепительным пламенем, которое сливается воедино с таким же темным огненным штормом по имени Игорь Рамзин, и в эти мгновения мы смешиваемся настолько, что не различить, не разделить, не понять, кто сжигает себя или другого сильнее. А потом наступает похмелье. Самое отвратное, что при всем том, что я отдаю себе отчет, чем каждый раз заканчивается, и список рамзинских косяков передо мной длинной в километр, я раз за разом ничего не могу поделать с сокрушительной силой собственного влечения к нему. Такое чувство, что, дотрагиваясь до меня, он разворачивает в нужную ему сторону все химические процессы моего организма и полярность в мозгу. Это, наверное, как за считанные мгновения доходить до безумия людей, много дней находившихся в море без пресной воды. Ты точно разумом знаешь, что пить морскую нельзя, и это усилит жажду во сто крат, но, сойдя с ума, не выдерживаешь и наклоняешься, чтобы наглотаться ее до одури. А потом повторяешь это снова и снова, страдая все больше. Но я не хочу этого хотеть. Я только собираюсь сказать, чтобы Рамзин отвалил от меня, как он обрушивает на меня один из своих убийственных поцелуев, и я отвечаю, прежде чем успеваю подумать о том, насколько это хреново. И опять проваливаюсь в чертово параллельное измерение, в котором существуют только его властно вторгающийся язык, твердые ласкающие губы, сокращение рельефный мускулов напротив моего изнывающего тела, невыносимый жар, окутывающий меня словно плотный кокон. Ладони, пальцы, испаряющие мою кожу, делая каждое прикосновение просто невыносимо острым. Выгибаюсь и не могу не стонать, раздвигая ноги и желая большего, и, как всегда, получаю больше, чем прошу. Рот Игоря отпускает мой, давая, наконец, дышать и стонать в голос, и скользит вниз блуждающими торопливыми поцелуями и жалящими легкими укусами, каждый из которых словно проникающее в сердце и разум ранение. В его движениях голод, тот, который нет больше сил терпеть.

Мои глаза закрыты, и открывать их нет необходимости, потому что я знаю, как он выглядит, когда совершенно теряет себя во мне. Когда борется с этим нарастающим безумием так же, как я, и так же бесславно проигрывает. Его лицо напряженное, бледное, брови сдвинуты, словно он терпит мучительную боль. На его огромном теле вздуваются все мышцы, и выступает пот, как и на моем, и они смешиваются от контакта нашей кожи, еще сильнее спаивая нас в единое вожделеющее существо. Больше всего желая оттолкнуть, я обвиваю его руками, обхватываю ногами, открываясь и отдаваясь. Должна гнать от себя, должна, но тяну еще ближе. Что же за проклятье на мне — так ненавидеть и так нуждаться в том, чтобы был не просто рядом, а немыслимо близко? Врывался, вплавлялся, врастал в меня. А я бы вцеплялась в него ногтями и зубами, оплетала как гребаная лиана, душила, топила в себе, задыхаясь от этих раздирающих надвое эмоций, каждая из которых как десятибалльное землетрясение по своей разрушительной силе.

Рамзин снова захватывает мой рот, и в этом поцелуе чудится уже не только его обычное нападение, желание опрокинуть меня, смять все, что может вызвать даже намек на сопротивление, но и какое-то отчаяние. Это не грубая ласка, а жадное поглощение. Он захлебывается, давится, как зверь, что насыщается, зная что в последний раз, и это почти пугает меня. Рамзин не играет в свои игры сегодня, не изводит меня доводя до невменяемости ласками, а вторгается сразу, до упора врываясь в меня, распахнутую ему навстречу. И останавливается, погруженный так глубоко, что даже больно, вжимая свои бедра между моих ног намертво, и целует, целует меня так, что губы уже должны быть в кровь, сжимает мое лицо в ладонях, будто того контакта, что уже есть, ему совершенно недостаточно. Я не могу дышать, только не могу понять — то ли от его пожирающих поцелуев, то ли от исходящей от каждого его движения обнаженной, почти истеричной тоски и потребности во мне.

А потом все приходит в яростное движение, сокрушая меня окончательно. Пальцы Игоря впиваются в мои ягодицы, обездвиживая и приподнимая, подстраивая под себя, делая глубину его проникновения просто запредельной. Его руки жестко фиксируют меня, и все, что я могу — это рассыпаться в пыль в этом мертвом захвате от каждого свирепого толчка. И я, как всегда, принимаю его правила, отдавая ему право взорвать нас обоих. И он делает это так, как не может никто другой. Выбрасывает меня в диком оргазме в иное пространство, топит в своей голодной тьме, делая само наличие физического тела совершенно неважным.

— Яна! Яна! Проснись! Тебе плохо? — открываю, наконец, глаза, чтобы увидеть над собой не содрогающегося в собственном экстазе Рамзина, а встревоженную Амалию. — Ты не заболела?

Заболела. Очень тяжелый, мать его, случай. И, млин, реально запущенный. Только сомневаюсь, чтобы от этой болезни лекарства хоть в какой-нибудь аптеке мира продавались.

— Я в порядке. Кошмар просто приснился. Очень красочный причем, — вздохнув, я сажусь на постели.

— Тебе нужно вставать. Я пыталась будить тебя чуть раньше, но ты не хотела просыпаться. Вообще не реагировала. А нам ведь нужно было поговорить. А теперь уже позвонила охрана со входа. Роман уже поднимается, — нахмурившись, произносит женщина.

— Ну пусть себе поднимается. Мне-то что, — буркнула я, размышляя почему в сегодняшнем сне Рамзин не сказал мне ни единого слова. Обычно его молчуном никак не назовешь. Рычит вечно как зверюга, стонет так, что у меня от одних этих звуков нутро узлом сворачивает, да и грязные словечки из него так и сыплются. А тут тишина. Я напряглась, вспоминая, слышала ли я вообще даже звук его дыхания, чувствовала ли его запах? Похоже, что нет. В этот раз все вообще воспринималось как-то по-другому. Я потерла лицо, слушая, но не слыша то, что мне быстро говорила Амалия.

— Что? — попыталась сосредоточиться я на ней, отбрасывая ночное видение. Это все лишь сон. Если вообще смысл думать и сравнивать один с другим по ощущениям?

— Яна, я говорю, чтобы ты не верила ничему из того, что попытается внушить тебе Роман, — Амалия схватила меня за руку, буквально требуя к себе внимания. — Не позволяй ему подавить или убедить тебя.

— Расслабься, Амалия, меня не особо то легко хоть в чем-то убедить. Ты по себе еще не поняла? — я аккуратно освободилась из ее захвата, чувствуя, что мне остро необходимо прямо сейчас оказаться в ванной. Мой желудок явно собирался устроить цирковой кульбит в ближайшие несколько минут.

Рысью я понеслась в ближайший санузел и долго пугала сантехнику жуткими звуками, но дальше этого, впрочем, дело не пошло. Само собой, Амалия посчитала своим долгом встать у меня над душой и что-то навязчиво тарахтела, хотя сказать, что я уловила все, не могу. Но поняла основную суть. Роман — говно, слушать его нельзя и в наставники брать тоже ни-ни.

— Слушай, что это за Наставники и на кой черт они нужны? — спросила я, плеща водой в лицо.

— Наставник — это тот брат, который удостаивается чести провести тебя с помощью своего дракона через Восхождение, — она открыла шкафчик и достала новую зубную щетку, невскрытую тубу пасты и протянула мне.

— То есть, он условно хороший парень, который должен мне помочь? — уточнила я и принялась чистить зубы.

— Да. Наставник очень заинтересован в том, чтобы ты удачно пережила Восхождение. Потому что в случае удачи ему в вечное пользование достается часть твоей силы, а это повышает его собственную и поднимает статус и дракона, и проводника, — Амалия стала за моей спиной и смотрела мне в глаза через висящее напротив зеркало.

— Но раш так, — сплевывая, прошамкала я, — то пошему тогда Ордену шамому не выбрать мне этого Наштавника? Им то виднее, кто круче и опытнее!

— Они это и сделают, если ты к назначенному моменту Восхождения не выберешь сама. Но это будет означать, что настоящего контакта между тобой и Наставником нет, что резко снижает твои шансы на выживание.

— Пошему?

— Потому что сам обряд Восхождения подразумевает высокую степень близости претендентки и Наставника, — Амалия опустила глаза, и щеки ее порозовели.

Я подавилась водой и зашлась в кашле, осознавая услышанное. Эмоциональная волна покатилась от моей диафрагмы к мозгу, принося с собой чистейший гнев и возмущение.

— Чего-о-о? Это ты мне сейчас завуалированно сообщила, что я должна позволить этому самому Наставнику поиметь себя во время этого гребаного Восхождения что ли? — не сдерживаясь заорала я.

— На самом деле вы должны достичь высочайшей степени эмоциональной близости и полностью соединить энергии в момент Восхождения. Только так Наставник сможет «втащить» тебя обратно. А добиться этого проще и надежней… ммм… тем способом, который ты упомянула. Поэтому, конечно, замечательно если претендентке и Наставнику удается достичь хотя бы взаимной симпатии до обряда. Это все заметно облегчает, — она говорила с придыханием и не глядя мне в глаза, явно испытывая крайнюю степень неловкости.

Вдалеке хлопнула входная дверь, и Амалия нервно оглянулась.

— Но я не вправе все это рассказывать тебе в таких подробностях, — зашептала она.

Я резко развернулась и зашипела в ответ:

— Хрена с два я позволю хоть одному из этих долбаных братьев сунуть в меня свой член! Ясно? — казалось, меня сейчас порвет от злости.

Амалия стала красной, как свекла, и опустила глаза.

— Вовсе необязательно все должно дойти до этого, Яна! — смущенно пробормотала она. — Это может быть достигнуто… эээ… без окончательного контакта.

— Да-а-а?! — так же свистящим шепотом продолжила я. — Тогда выражусь яснее. Я не намерена достигать никакой, мать ее, близости, что бы там под этим не подразумевалось, ни в какой хреновой форме, ни с кем из этих чертовых братьев. Так что, если этот ваш Роман пришел сюда в надежде, что у меня случится приступ слабоумия, и он мне вдруг понравится, то можешь сказать ему, пусть сразу оглобли разворачивает и возвращается лет через сто, когда у меня мозг сам собой усохнет. И все остальные тоже!

— Яна! Не глупи! Тебе никуда не деться от этого! Или хочешь, чтобы из-за твоего упрямства тебя забрали отсюда и заперли в душной келье в подвале Ордена, где ты и Солнца не увидишь? В твоем положении это сейчас, согласись, очень плохой вариант.

— Да что ты мне тычешь этим положением! Может, у меня просто отходняк от той дряни, которой меня Рамзин пичкал, а ты тут уже навыдумывала черте чего! Ты кто — аппарат УЗИ или тест ходячий для определения беременности?

— Я женщина, у которой есть глаза, и я хочу тебе помочь! — раздраженно ответила Амалия.

— Хотела бы помочь — рассказала бы как всего этого просто избежать, а не одаривала советами, под кого стоит ложиться, а под кого нет…

В этот момент в дверь ванной громко постучали.

— Дарующая Амалия, хочу напомнить, что моё время наступило, и я не намерен упускать ни минуты. Будьте добры вывести ко мне девушку и покинуть нас, — раздался громкий голос Романа с нотками не терпящей возражения властности.

— Яна, прошу тебя, хорошенько подумай над тем, что я тебе сказала. Не груби брату Роману, но и ни на что не соглашайся. У тебя сейчас есть возможность хоть и небольшого выбора. Не упусти ее, — прошептала она совсем тихо.

— Если меня вырвет прямо на него, это будет считаться грубым поведением? — спросила я, направляясь к двери.

Роман обнаружился в гостиной стоящим у балконной двери. Он вполне себе почтительно поклонился Амалии, при этом делая недвусмысленный жест рукой, предлагая покинуть нас. В руке, которой он в высшей степени любезно указывал даме на дверь, он держал нечто, опознанное как крошечный плеер с парой вакуумных наушников.

Амалия тоже остановила взгляд на этом предмете.

— Вы решили тоже начать использовать новые методы брат Роман? — ледяным голосом спросила она.

— Нет, я просто принес нечто, что, как я думаю, стоит узнать нашей будущей Дарующей, чтобы не испытывать романтических заблуждений, свойственных ее юному возрасту, — звучал он вежливо, но ухмылялся весьма мерзко.

— Вы считаете, что это достойные методы ведения борьбы за доверие претендентки? — вздернула подбородок женщина.

— Я считаю, что любые методы, приносящие результат вполне достойны. Какая разница, какой дорогой идти, если пункт назначения у всех один и тот же?

— Может и так. Только одни идут путем чести, а другие тропой бесчестия, — в тоне Амалии отчетливо прозвучали пафосные и, я бы даже сказала, экзальтичные нотки.

— При всем моем уважении, Амалия, — усмехнулся Роман, — оставьте этот тон. Как вы верно сами указали нам всем еще совсем недавно — времена изменились. Поэтому все эти высокопарные высказывания пора уже забыть, вместе с рыцарством и прочим устаревшим хламом.

— Однако быстро же вы приспосабливаетесь, — фыркнула Амалия, демонстративно проходясь взглядом по сегодняшнему наряду Романа. А одет он был сегодня вполне себе нормально. Вместо серого орденского одеяния и того щегольского костюма, в котором он являлся в офис к Рамзину, на нем были сейчас черные джинсы и белоснежная шелковая рубашка, расстегнутая почти до середины груди. При всем моем к нему негативном отношении вынуждена была признать, что этот засранец все же красивый мужик, окруженный отчетливой аурой утонченности. Полная внешняя противоположность Рамзину с его жестким самцовым излучением, и это в их внутренней сути отчетливо веяло своеобразной общностью.

— Спасибо, — снова склонил голову Роман с преувеличенным почтением, которое уже начинало отдавать насмешкой. — А теперь, несмотря на то, что я наслаждаюсь каждой минутой вашего присутствия, драгоценная Амалия, вынужден попросить вас удалиться.

Амалия напоследок одарила меня многозначительным взглядом и покинула нас. Я же молча уставилась на Романа в ожидании, когда он начнет свою массированную атаку, но он молчал. Выражение его лица разительно поменялось. От прежней высокомерной и даже гадкой улыбки не осталось и следа. Он смотрел на меня настороженно и хмуро сдвинув брови, словно решаясь на нечто важное и совсем непростое для себя. В этот момент в тишине наполнившей квартире громко подал голос мой голодный желудок. Роман как-то встрепенулся, будто даже смутился.

— Я принес кое-что для удовлетворения твоего голода, девушка, — быстро сказал он и приглашающе кивнул в сторону кухни.

— Надеюсь, это не что-то, от чего я очнусь через несколько дней и узнаю о себе массу нового? — настороженно прищурилась я. Есть на самом деле вдруг захотелось просто дико, но после Рамзинской подставы с вином, не особо хотелось принимать хоть что-то от любого существа мужского пола. Мало ли.

На столе обнаружилось большое количество разнообразной выпечки, уже разложенное на тарелках, и все было готово к чаепитию.

— Я не знал, что ты предпочитаешь на завтрак, поэтому решил взять разнообразием, — Роман отодвинул для меня стул.

— Обычно я на завтрак ем непрошеных гостей, но раз сегодня это не вариант, то спасибо, что не даешь умереть от голода, — пробурчала я, усаживаясь и подозрительно поглядывая на Романа, который занялся приготовлением чая.

— Я тут тебе кое-что принес. Думаю, будет интересно услышать, чтобы понять, как к тебе на самом деле относился брат Игорь, — не оборачиваясь сказал он.

— Если ты считаешь, будто я верила в то, что он влюблен в меня без памяти, то можешь даже не утруждаться. Я знаю, что это не так. И кстати, я в отношении его тоже не испытываю никакого трепета душевного. Так что переходи сразу к основным вопросам.

— Ну, я живу довольно давно и знаю, что женщины чаще всего лгут или умалчивают о своих истинных чувствах к мужчине. Поэтому все же буду настаивать на том, чтобы ты прослушала кое-что.

Он поставил передо мной кружку с зеленым чаем и одновременно на столе появился листок бумаги.

«Подыграй мне. И ни о чем не спрашивай вслух», — было выведено там красивым твердым почерком. А потом Роман молча положил рядом крошечный плеер с паутиной наушников. Я недоуменно уставилась на записку, потом медленно подняла глаза на мужчину. Он же преспокойно уселся напротив со своей кружкой и пододвинул ко мне тарелку с булочками.

— Поторопись с едой, девушка! — приказал он. — Мне многое нужно тебе рассказать, — и снова показал глазами на плеер.

Я мало что понимая, все же вставила наушники в уши и включила приборчик.

— Ну, здравствуй, Яна, — зазвучал голос Романа. — Знаю, что ты, наверное, удивлена, и у тебя сейчас возникнет масса вопросов. Но огромная просьба не задавать их вслух. Я, конечно, не уверен, что нас могут слушать, но лучше перестраховаться.

Я откусила от булочки с черникой и уставилась прямо на мужчину напротив, вопрошая взглядом, что за шпионские игры он тут затеял. Но его лицо ничего не выражало, и он с аппетитом поглощал еду. И только предупреждение, горевшее в его глазах, как яркая неоновая вывеска, удержало меня от того, чтобы напрямую спросить об этом.

«Итак, — продолжил его монотонный голос. — Ты наверняка уже имеешь обо мне некое мнение и, могу поспорить, оно негативное. Я прямо сейчас не собираюсь бросаться убеждать тебя изменить его. Если я правильно вижу твою натуру, то на это у нас еще будет время. Если же я ошибся в тебе, то это вообще не имеет смысла. На данном этапе мне бы хотелось только донести до тебя то, что я могу быть твоим союзником. Я единственный, кто может и готов тебе помочь».

Я приподняла вопросительно бровь и усмехнулась. Ну да, хорошая попытка. Но слушала дальше.

«Уверен, что, не смотря на запрет, многоуважаемая Амалия уже рассказала тебе о самом Ордене и его целях. А так же думаю постаралась тебя убедить в том, что от меня тебе следует держаться подальше, потому что я рвусь к власти и пожелаю использовать тебя в своих целях. Опять же не собираюсь сейчас убеждать тебя в обратном, потому как она права. Да, я действительно желаю встать у руля в Ордене. Она только не знает почему я этого хочу. Достижение верховной власти не самоцель для меня, а только средство, которое призвано будет помочь мне стряхнуть все заблуждения и догмы, которыми оброс Орден за долгие века существования. Они, накопившись, погребли под собой первоначальные устои и истинные принципы взаимоотношений братьев с Драконами и их Дарующих. Единственно верное слияние было забыто и ради достижения целей любой ценой было заменено практически насильственным сращиванием, которое губит жизни Дарующих, а выживших унижает и уродует сам смысл и такого действа, как Восхождения, и дальнейшие взаимоотношения Светочей и Проводников. Я же хочу вернуть в Орден первозданные обычаи, которые были поистине прекрасны и наполнены любовью и преданностью вместо насилия и принуждения. И я знаю, что ты носишь ребенка, в котором я вижу символ и великую силу изменить сложившийся неправильный порядок вещей.

И все, что я хочу узнать сейчас, это — готова ли ты стать на этом пути не моим непосвященным орудием, а настоящей союзницей, готовой бороться, если придется, рядом со мной против всего Ордена. Потому что иначе тебя ждет плачевная судьба. И это не попытка запугать тебя.

Со своей стороны могу поклясться, что готов отдать даже свою жизнь за тебя и то будущее, что ты сейчас взращиваешь в себе. А также обещаю никогда не использовать тебя, как марионетку, принуждать к чему-то или требовать и положу все силы, чтобы не позволить сделать это никому другому. Я могу подарить тебе свободу, помочь приобрести неограниченную силу и великую судьбу взамен почти верной гибели и твоей, и твоего ребенка, либо, если выживешь, жизни в мнимом почтении, которое на самом деле является вечным услужениям чужим ошибочным целям и методам. Я не требую ответа немедленно. Можешь думать, пока есть время, можешь встречаться с другими братьями и слушать их. Но если ты готова хотя бы выслушать меня до конца, просто кивни сейчас и не обращай внимания на все, что я буду дальше говорить вслух».

Я перестала жевать и нахмурилась. Что это все, черт возьми, должно значить? Упорно всматривалась в сидящего напротив мужчину, который явно ждал моего ответа, хоть и сохранял видимость полной невозмутимости. Это что, один из тех способов убедить меня в чем угодно, о которых так настойчиво предупреждала Амалия? Или попытка втянуть меня во что-то еще более отстойное, чем то, что ожидает меня сейчас? Хотя куда уж хреновей.

В любом случае из всего услышанного сейчас в моем мозгу зацепилась намертво только одна фраза. «Я могу пообещать тебе свободу». И только она для меня имела значение, а не все путанные объяснения и чьи-то там великие цели и заблуждения на пути к ним. Только ради этого я могла бы себе позволить рискнуть и ввязаться в непонятную игру Романа. Потому что, похоже, свобода требуется не одной мне. Поэтому я, не отводя взгляда, медленно, но отчетливо кивнула.

«А теперь, пожалуйста, представь, что ты услышала что-то крайне нелицеприятное о себе из уст брата Игоря, и выскажи вслух свои эмоции — как можно экспрессивнее, что бы поверили те, кто, возможно, подслушивает нас сейчас. И ради всего вечного, сделай это очень достоверно. От этого зависят наши с тобой жизни».

10

Я, пытаясь взять дыхание и чувства под контроль, упорно пялюсь на мелкие осколки, в которые обратилась чайная чашка, но проигрываю битву с эмоциями и с криком швыряю ей вдогонку еще и тарелку с выпечкой. Ярость — ослепительная, жгучая — прет из меня, ищет выхода хотя бы в желании крушить, разбивать все, до чего сейчас могу дотянуться. Да как этот напыщенный ублюдок вообще посмел! Что он, на хрен, возомнил о себе? Тоже мне, психолог гребаный!

Я несусь на балкон и борюсь с желанием заорать во все горло, что это долбаный Роман не прав. Не прав! Я совсем не такая!

Прослушав запись, я согласилась поучаствовать в этой затеянной им игре. Да и почему нет? Не похоже, что появится Рамзин в костюме Бетмена и спасет меня, несчастную пленницу, из этого притоноподобного Ордена чокнутых. Во-первых, потому что он сам один из них, а во-вторых — не упирался мне никуда этот властный придурок ни в каком качестве. Не хочу его ни видеть хоть во сне, хоть наяву, ни помнить. И да, я не забыла, что Амалия меня предупреждала ни в чем не доверять Роману. Но с другой стороны, а кто такая Амалия, чтобы принимала ее слова за аксиому? Разве она предложила мне помощь? В моем понимании — нет. Учить меня, как правильно прогнуться и внушать побыстрее смириться с по ее словам неизбежной судьбой — какая это, к черту, помощь? Она предлагает покорность, тогда как Роман говорит о некой борьбе. Её смысл мне пока непонятен, но в любом случае это не статичное ожидание уготованной судьбы, а какое-то движение. А там, где движение, всегда есть возможность. Верить в то, что судьба, озвученная Амалией, неизбежна, я отказываюсь. У всего, что она вещает и о ребенке, и о неминуемой смерти нет никаких подтверждений. Это просто слова, они ничем не подкреплены, их нельзя потрогать. Само собой, сказанное Романом тоже не более чем сотрясение воздуха. Но если положить на чаши моих мысленных весов нытье Амалии и предложение Романа — я предпочитаю действие нежели смиренное ожидание. Я верю в то, что если не сидеть на заднице ровно, то рано или поздно найдется некая лазейка, хоть крохотная возможность вырваться из этого дурдома, и я ею непременно воспользуюсь.

Вот руководствуясь этим я и дала согласие, потом, как он и просил, прошлась по Рамзину вдоль и поперек, изображая оскорбленную в лучших чувствах кисейную барышню. Уж это я умею. Думаю, Рамзин бы оценил мой слог и экспрессию. А Роман, по всей видимости оставшись довольным моей игрой, стал толкать ожидаемую речь о себе любимом, которую в высшей степени скромно назвал «некоторой информацией о себе». Причем делал он это в развернутом виде, обстоятельно и не торопясь, вышагивая по гостиной прямо как кандидат в президенты на предвыборной кампании. И если его послушать, так цены ему не было во всех отношениях. Оказывается, в отличии от того же Рамзина и многих остальных братьев, которые «в миру» занимались бизнесом или поиском все новых удовольствий для себя, Роман трудился не покладая рук на благо человечества. И делал это на поприще науки, в частности психологии. На данный момент он как раз был известен как автор бесценных исследований по теме реабилитации и психиатрической помощи людям, пережившим травмирующие события, в том числе и всевозможные катаклизмы и акты насилия, первопричиной которых были те самые пресловутые прорывы слоев. Когда же я, подыгрывая ему, спросила, что же это за слои, то он начал пространную лекцию об истинном устройстве мира, которое мне, наивной, неведомо, о величии и безмерной важности Ордена для мира во всем мире и бла-бла-бла. В общем то, что и положено было мне услышать.

Я заметно заскучала на этом моменте спектакля и даже стала зевать и поглядывать в сторону балкона, мечтая уже оказаться на свежем воздухе, поэтому как-то поначалу пропустила момент, когда Роман стал вещать о том, какая это честь — получить в подарок от жизни судьбу Дарующей. Понятно, что тут уж я стерпеть не могла. Надо же меру знать.

— И в чем же, по-вашему, брат, заключается эта подарочная часть? — чисто автоматически раздраженно спросила я.

— Для начала в том, что ты становишься частью некоего великого действа, цель которого — сохранение мира таким, каким его знают миллиарды живущих сейчас существ, и самого факта его существования, — с нажимом произнес Роман.

— То есть, вы — весь из себя такой психолог и научное светило — считаете нормальным для себя судьбу какого-то жалкого винтика в механизме? — огрызнулась я.

— Я не воспринимаю себя жалким винтиком.

— А как же?

— Ну, если тебе, девушка, нужны такие сравнения, то уж скорее некой опорой, ребром жесткости, что поддерживает все в первозданном состоянии. И это весьма примитивное сравнение. И я, и многие другие братья все годы нашего служения Ордену не пребывали в статичном состоянии бездумной опоры бытия. Мы активно на него воздействуем и меняем согласно своим взглядам, поставленным целям и исповедуемым принципам. Хотя да, некое сходство с механизмом могу допустить. Но это для меня ничуть не унизительно, а наоборот наполняет существование таким смыслом, который совершенно недоступен простым смертным.

— Так что, по-вашему выходит, что это очень даже замечательно, когда нет своей жизни, а только это пресловутое служение высшей цели? Нет свободы, нет права делать, что хочется, а только обреченность делать то, что должно? — моё раздражение постепенно повышало градус с каждой следующей фразой.

— Это не обреченность. Это величайшая возможность и шанс.

Меня уже стало выбешивать это спокойствие и уверенность в каждом слове, которыми буквально лучился сейчас этот брат Роман. Почему-то стало абсолютно четко понятно, что этот наш диалог уже не имеет отношения к прежней театральной постановке, и то, что он говорит — это вещи, в которые он верит сам, ну, или весьма искусно старается заставить поверить меня. Только черта с два!

— Шанс на что? — против воли повысила я голос. — На то, что единицы должны принести свои жизни в жертву ради того, чтобы остальные жили себе спокойно в своё удовольствие и даже понятия не имели, что кто-то спасает их день за днем? С чего бы кому-то в своем уме не просто хотеть подобного, но еще и считать великой честью? Для этого надо совсем уж не дружить с головой!

— Интересно, что тебя больше на самом деле не устраивает, — Роман, усмехнувшись, уставился на меня, как смотрят, наверное, на любопытное животное, пока неизвестное природе, — то, что нужно поступиться своим эгоизмом и суетным существованием ради других, или то, что, если и поступишь так, никто не станет возносить тебя до небес и даже не узнает об этом?

Я сжала зубы, чтобы просто не послать этого заносчивого придурка сразу куда подальше с точным описанием маршрута.

— Кто вы все такие, чтобы судить о том, насколько другие эгоистичны и насколько их жизнь наполнена смыслом? — гнев разрастался во мне, медленно расползаясь в окружающем воздухе, становясь густой, почти осязаемой субстанцией, и, как ни странно, казалось, этот брат Роман реально видел его. Не просто видел, а, похоже, даже испытывал нечто вроде восхищения. Его глаза заблестели странным огнем, какой выдает людей фанатичных и, даже я бы сказала, одержимых.

— Я одинаково нормально отношусь и к тому факту, что нужно чем-то жертвовать ради кого-то, и к тому, что за это не будет никакой благодарности. Но это нужно делать только сугубо добровольно и ради тех, кого любишь и кто достоин.

— А как ты определяешь достойных? Среди живущих несметное количество достойных людей, но ты их не знаешь, и, соответственно, не любишь. Значит, пусть они погибают в случае чего? Это, по-твоему, справедливость?

— Нет. Не это. Но если эти люди достойны и любимы кем-то, то пусть о них те люди и позаботятся.

— А если у тех, кто их любит, нет для этого сил, какие дарованы тебе или мне?

— И что теперь? Значит, судьба! Я не хочу быть той, кто будет вечно идти грудью на гребаные танки ради того, чтобы остальные жили себе припеваючи. Хочу нормальной жизни.

— Нормальной, девушка? Это такой, какую ты вела до этого? По мне, так это была не жизнь, а безостановочное ее превращение в ничто! И все почему? Потому что ты так и не захотела повзрослеть и застряла в роли психически неуравновешенного подростка, который обижен на все и всех и на саму судьбу включительно?

— Какого черта?! — вскочила я. — Не пошел бы ты со своими рассуждениями? Ты ни хрена меня не знаешь.

— А вот тут ты ошибаешься, Яна Крамер. На данный момент я знаю о тебе почти все. О каждом шаге в твоей недолгой и довольно никчемной жизни. Хотя, должен признать, ты прилагала массу усилий, чтобы она была достаточно яркой. Жгла себя, с наслаждением предаваясь однажды выбранной роли бунтующей жертвы обстоятельств и чужой черствости и предательств. Причем делала это так долго, что выбраться из этого стереотипа, в который затолкала сама себя, будет совсем нелегко.

— Нет никакого долбаного стереотипа!

— Думаешь, если будешь орать громче, то сможешь убедить меня или себя?

— Мне не нужно никого убеждать!

— Знаешь, а я не стану спорить с тобой сегодня, девушка. Тебе еще предстоят встречи с другими братьями и беседы с ними. А я пока оставлю тебя и дам возможность подумать. Может, хватит уже упиваться ролью вынужденной жертвы и взращивать в себе искусственно страдания?

— А, ну да, самое время стать жертвой добровольной во имя великой цели. Так выходит?

— Именно так! — Роман не спеша пошел к двери. — Когда отдаешь что-то с чистым сердцем и с искренней убежденностью, что поступаешь правильно, а не вынужденно, сама суть меняется. Ты больше не покорная чужим ветрам жалкая щепка, а рычаг, обладающий немыслимой силой. Пришло время стать тебе взрослой и взглянуть на мир и на себя честно, не прячась за перенесенные потери и несправедливость жизни, и решить, кто же ты на самом деле.

Дверь хлопнула, отрезая меня и от самого Романа, и от моей возможности спорить с ним. Оставляя наедине со своими мыслями. Я вдруг ощутила себя водой, в которую кинули здоровенный камень. Волны гнева, застарелой обиды, боли от потерь всколыхнулись, превращаясь в цунами, и заметались в душе, многократно отражаясь и становясь всё мощнее с каждой минутой. Они бушевали, набирая силу, разнося в клочья с таким трудом достигнутое призрачное равновесие и разрушая выстроенные стены, будто они из бумаги. Ведь этот проклятый мужик никак не может быть прав! Ведь так? Я ни от чего не прячусь, я такая, какая есть. Я дрянная, испорченная, грубая, бесконечно сломанная, и меня уже не починить! Или все же это самообман? Оправдание, за которым я спряталась и действительно сижу за своей болью, как за ширмой, прячась от необходимости выйти и жить дальше? Не пытаюсь вернуться к тому, о чем мечтала когда-то, о том, о чем мы часами говорили с мамой. Каким-то образом я незаметно для себя обратилась в существо, сконцентрированное на том, чтобы и дальше пребывать в отчужденном от всех пространстве и никуда оттуда не думающее выбираться. Но ведь это не может быть правдой! Хотя почему нет? После маминой смерти я поклялась себе, что стану врачом и поступлю в Корпус Мира. Буду ездить по всему миру и помогать спасать жизни людей каждый день. И кем стала в итоге? Еще одной скандально известной избалованной доченькой состоятельного папаши, прожигающей жизнь, выражая какой-то тупой протест… Чему? Что помешало мне вовремя остановиться и придать жизни новое направление. Нет, не новое. А вообще хоть какое-то. Что не дало стать кем-то, кроме разломанной фарфоровой куклы, получающей удовольствие, когда об ее острые осколки режется любой, кто подошел слишком близко.

Я тряхнула головой, пытаясь выгнать все эти неуместные сейчас мысли. Не об этом мне нужно думать. А о том, что все вокруг меня на данный момент ведут некие свои игры, цели которых мне не понятны и не близки ни разу. И, собственно, я бы хотела вникнуть в их смысл только для того, чтобы понять, с кем мне будет выгодней «дружить», чтобы освободиться. Я не собираюсь на самом деле принять хоть чью-то сторону. Намерена остаться на своей собственной. Понятно, что Роман нарочно затронул причиняющую мне боль тему и оставил меня в раздумьях, надеясь, что я вскиплю и приду к нужным ему умозаключениям. Ну что же, взбесить ему меня удалось, признаю. Но и принимать его точку зрения я не собираюсь.

Я даже не услышала, как вошла Амалия, и заметила ее, только когда под ее дорогими туфлями скрипнули останки ни в чем не повинной посуды.

— Надеюсь, ты не в голову ему все это бросала? — с долей беспокойства спросила она.

— К сожалению, нет, — буркнула я.

— Яна, не шути так. Я совсем не хочу, чтобы Роман потребовал твоего препровождения в орденский дом. Там я не смогу помочь тебе ни советом, ни делом.

— Я помню, — с трудом удержалась от ядовитого замечания насчет этой самой своеобразной помощи.

— Я не вправе просить тебя рассказать, как прошла ваша встреча. Но ты, если хочешь, можешь поделиться со мной, — мягко произнесла она.

Я посмотрела в миндалевидные большие глаза этой женщины, явно светившиеся неподдельной заинтересованностью, и задалась вопросом, какую же выгоду она хочет извлечь, участвуя в моей судьбе? Потому что, похоже, все вокруг делали все совсем не из альтруистических побуждений. Ага, здравствуй, паранойя.

— Нечего особо рассказывать, — безразлично пожала я плечами. — Все прошло в принципе так, как ты предупреждала. Роман стал рассказывать о себе любимом, потом произнес речь о моей прежней никчемной жизни и о том, что мне нужно сдохнуть от счастья, радуясь, что мне выпала такая судьба.

Амалия слегка кивала, то ли подтверждая свою правоту в предсказании поведения брата, то ли соглашаясь с его словами.

— И что ты решила? — прищурилась женщина.

Я ощутила, как во мне все напрягается, протестуя одновременно и против лжи, и против давящего теперь на меня любопытства Амалии.

— Ничего пока. Скажи мне лучше, сколько еще таких посещений мне ожидать?

— Все зависит от того, сколько драконов подтолкнет своих Проводников претендовать на твоё Восхождение, — охотно пояснила Амалия.

— То есть нет определенного количества тех, кто будет приходить и выносить мне мозг, призывая мою несуществующую совесть и чувство долга?

— Если хочешь знать точно, я могу осмелиться и спросить у Главы, каково количество претендующих братьев.

— Да уж, хотелось бы знать хоть что-то. Значит, будет ли в этих смотринах участвовать Проводник или нет решает его дракон? — что же, нужно хотя бы узнать больше о том, с кем и чем предстоит иметь дело.

— Да. Но если брат совершил проступок, то к отбору он вообще не допускается. Так же Глава Ордена может запретить участвовать и тому, чья связь с драконом будет сочтена незрелой и не до конца состоявшейся. Обычно так бывает с теми, на кого благодать снизошла совсем недавно.

Тоже мне благодать.

— А эти братья… они что, бессмертные?

— Нет, конечно. Каждого можно убить. Только это не так легко, как с простым смертным. Но что касается старения, то да. Ни они, ни мы не становимся старше с годами.

— Тогда почему одни братья выглядят гораздо старше других?

— Все зависит от того в каком возрасте на них снизошла благодать.

— А что, определенного возраста для этого тоже нет? — я торопилась задавать вопросы, пока у женщины было настроение на них отвечать.

— Нет. Только желание дракона.

— А способности у братьев разные или одинаковые?

— Яна, я не вправе тебе говорить это. О своих способностях они будут говорить тебе сами.

— А как находят этих самых кандидаток в Дарующие?

— Это в большинстве своем дело случая. У Ордена есть много сотрудничающих Зрячих. Они-то и сообщают о найденных девушках.

— Они тоже Проводники?

— Нет. Зрячие просто одаренные смертные.

— То есть, если Зрячий не наткнется на девушку случайно, то она может жить себе спокойно?

Недовольство на секунду исказило идеальные черты Амалии.

— Яна, я же говорила тебе, что, если их не находят, то претендентки умирают достаточно рано в мучениях, — с нажимом сказала она. Ага, только доказательств нет, так что делим на сто.

— Да я поняла, поняла. Просто мне интересно. То есть нет никакого там спецзаклинания или еще какой-то фигни, помогающей выследить и найти эту самую Дарующую.

Амалия пристально посмотрела на меня.

— Яна, тебе не сбежать от Ордена. Не нужно даже и пытаться, — а вот это спорное утверждение.

— Разве я сказала, что буду пытаться?

— Думаешь, я не понимаю, к чему эти твои вопросы?

— Ой, ну ладно, типа, ты меня поймала, — отмахнулась я.

— Перестань думать в этом направлении. Или наживешь неприятностей!

— Ага. Я в курсе. Слушай, а почему эти самые Дарующие такой дефицит? Или все дело в том, что их трудно найти?

— Нас, Яна. Нас трудно найти. Братья могут нас узнавать лишь по косвенным признакам, а Зрячие должны увидеть непосредственно. К тому же после Мировых войн число носителей крови и Дарующих, и мужчин, способных стать Проводниками, резко сократилось.

— В смысле? Почему?

— Подумай сама. Урожденные носители драконьей крови рассеяны по миру. И мы особые не только в силу своего происхождения, но и имеем иной душевный склад. Даже не подозревая о своем истинном происхождении, люди с такими качествами и порывами всегда оказываются способными на самопожертвование. Мы всегда на передовой и готовы закрывать собой простых смертных. Не можем оставаться равнодушными и поэтому во всяких катаклизмах гибнем гораздо чаще обычных людей, — это «мы» резануло мне по слуху.

— Погоди-ка. Почему мы-то?

— Потому что Дарующие тоже носительницы драконьей крови, — ну да, сюрприз, сюрприз.

— Но раз так, то почему тогда все эти братья надутые относятся к претенденткам, как к простым смертным?

— Потому что по сути они такими и являются. Если взять весь мир, то наследников, носящих в себе хоть крохотный след дракона, огромное количество. Это не такая уж и редкость. Но лишь единицы из мужчин могут быть Проводниками, и еще меньше женщин рождаются Дарующими. И еще меньше переживают Восхождение. Поэтому нет никакой причины как-то выделять претендентку, пока она не прошла обряд. К тому же, насколько я знаю, есть еще давно укоренившееся поверье, что нельзя внушать будущей Дарующей мысли о ее некой исключительности. Дабы это не привело к излишней гордыне.

Вот оно как. Но по мне, что-то перегибают они со своими воспитательными мерами. Не знаю, как там насчет гордыни, а вот острое желание найти способ усадить всех этих индюков на их заносчивые задницы у меня точно возникает.

— Ну, тогда со мной тут точно ошибочка вышла. Поверь, я в жизни не пойду на баррикады и не испытывала и намека на желание жертвовать хоть чем-то ради кого-то.

— Думаю, ты обманываешь не столько меня, Яна, сколько себя. Загляни в свою душу и поймешь, что это не так.

Ну надо же, еще одна любительница душевных копаний.

— Ерунда. Уж поверь. Нет во мне этой жертвенной хрени ни грамма.

— Значит, ты еще не постигла себя.

Так пора оставлять эту тему, пока я опять не взбесилась. На сегодня мне уже хватит гребаных сеансов самоанализа.

Я, резко сменив направление разговора, задала еще целую кучу наводящих вопросов, но на большую часть получила все те же уклончивые ответы. Желание откровенничать у Амалии очевидно иссякло. При этом она продолжала ненавязчиво вставлять в разговор фразочки о величии и исключительности нашего предназначения, и пропорционально их количеству росло моё на нее раздражение. Ну сколько можно всем талдычить об одном и том же. Все эти попытки манипулирования разной степени тонкости и завуалированности уже откровенно напрягали. Поэтому я сделала вид, что устала, и стала зевать, откровенно намекая на отсутствие интереса к беседе. Амалия же тогда засобиралась и, расспросив меня о том, что мне нужно из самых необходимых вещей, направилась к выходу.

В этот момент дверь распахнулась, и в квартиру быстро вошел Глава собственной персоной. Сухо кивнув Амалии, он стремительно прошёл ко мне и остановился прямо напротив. Его лица как всегда было непроницаемо. Но глаза и волны, исходящие от него, выдавали глубоко спрятанный гнев, направленный явно на меня. Интересно, что же это я уже успела накосячить, когда еще и не начинала?

— У меня две новости, девушка, — не потрудившись поздороваться сказал он. — Первая: ни один из братьев больше не придет к тебе. По какой-то пока мне неизвестной причине их драконы неожиданно отказались от желания претендовать на право провести тебя через Восхождение. Так что на данный момент брат Игорь и брат Роман являются единственными. И так как брат Игорь приговорен к ссылке и уже в нее отправлен на нижние слои, то остается один претендент, — после этих слов Амалия сдавленно ахнула и уставилась на Главу в почти суеверном страхе.

— И поэтому вытекающая из этого вторая новость, — не меняясь в лице продолжил мужчина. — Твое Восхождение назначено на завтра.

Амалия ахнула и, прижав руку ко рту, покачнулась.

— Нет! Нельзя! — умоляюще вскрикнула она.

11

С первым же вдохом я хватанула полные легкие запаха такой ядреной гари, словно лежала посреди гигантского пепелища. Глаза как будто запорошило песком, и они отказывались открываться, в спину что-то давило и, похоже, давно, судя по тому как болели ребра и позвоночник. Я попыталась вдохнуть глубже, чтобы определить степень собственных повреждений, прежде чем шевельнуться. Пересохшее горло тут же свело спазмом, и я закашлялась. Из глаз сразу брызнули едкие слёзы, потому как ощущение было, как будто в глотке все рвется как бумага, а в теле нет целых костей.

— Что за на хер? — очень хотела сказать я, но вышло только какое-то глухое бульканье.

Зато слёзы, льющиеся потоком, стали возвращать мне способность видеть. А посмотреть было на что. Я лежала на круглом возвышении, сделанном из чего-то напоминающего цельный кусок кристально прозрачного горного хрусталя, находящегося в центре большого мрачного зала. Прямо надо мной в потолке было отверстие замысловатой формы, или скорее уж колодец в толще камня, который, видимо, выходил на поверхность. Именно через него сюда и попадал свет. Один узкий направленный луч. Но, падая на хрустальную хрень, на которой я лежала, он странным образом преломлялся и создавал в остальном помещении зоны света и тени, которые пока расплывались неясными пятнами в моем мутном взгляде. Я, кряхтя, приподнялась на руках, и голова тут же поплыла, пришлось закрывать глаза и бороться с подступающей тошнотой. Через время снова попыталась осмотреться, заодно стараясь вспомнить, где я и что тут делаю. Пока память отказывалась сотрудничать, а непреходящая дурнота от противного горелого запаха вызывала головную боль и не способствовала моим усилиям. Прищурившись, чтобы умерить резь в глазах, я стала медленно и методично осматриваться в надежде, что это даст результаты. Сначала, собственно, моё креативное ложе. Оно действительно было круглым, но верхняя поверхность была испещрена множеством глубоких борозд, которые складывались в какие-то иероглифы или непонятные рисунки. Напрягшись, я припомнила, что видела нечто похожее впервые в круглой тату на груди Рамзина, а потом на той запертой двери в его Женевском доме.

О-о-о, стоп! Рамзин! Да, вот с чего нужно начинать. С его появлением в моей жизни происходит черте что, и я то и дело оказываюсь в странных местах и участвую против своей воли и в событиях, в которых мало что понимаю. Я еще разок посмотрела на вязь, вырезанную на прозрачной поверхности, и вдруг в голове отчетливо вспыхнула картина, как по всем этим желобкам и бороздам бежит темная кровь. Моя кровь. И как от контакта с ней поверхность начинает светиться, и этот кусок природного стекла будто губка впитывает жидкость, постепенно окрашиваясь на всю свою немалую толщь в зловещий красный цвет. А еще я вспомнила об оковах, которые удерживали мои руки и ноги. Но оглядев все, не нашла даже их следов. Зато в тех местах, где они крепились, на полу виднелись серебристые лужицы. Словно металл оплавился и стёк. Я, моргая, посмотрела на свои запястья, одновременно отмечая, что я совершенно голая. Никаких следов ожогов не нашлось. Но, начав осматриваться более внимательно, поняла, что все помещение выглядело так, будто тут… ну, не знаю… произошло извержение вулкана, ну или молния страшной силы шарахнула. Стены, пол и потолок выглядели так, словно претерпели воздействие неимоверной температуры, которая заставила камень растечься, как шоколад на солнце, а потом резко охладили, и все так и замерло в чудовищных потеках. В паре мест с потолка даже свисали огромные каменные капли, как будто они застыли, не успев сорваться вниз. Абсолютно нетронутым было только это хрустальное возвышение, не считая, конечно, превратившихся в лужи оков.

Я сглотнула сухим горлом и снова постаралась заставить свой мозг вспомнить, что же тут вообще случилось. Но разум ответил только вспышкой ослепительной боли, а вслед за ней я вспомнила здоровенный нож с причудливой рукояткой, входящий прямехонько в центр моей груди. Эта картинка была такой яркой, что я испуганно схватилась за то место, где должна быть рана. Но ничего не нашла, никаких следов. Даже легкой царапины или кровавых потеков. Только смутно проступающее сквозь кожу большое потемнение, как временная побледневшая тату, линии которой складывались в еще один витиеватый иероглиф. Надавила на это место, но ни рези, ни дискомфорта не было. Так что, выходит, нож, торчащий между ребер — просто мой глюк? Очередная попытка напрячь извилины принесла только жгучую волну головной боли, и сердце совершило дикий кульбит, от которого возникло ощущение, что кровь хлынет у меня носом.

— Так, тихо… тихо, — скрипуче сказала я себе и потерла виски, стараясь заставить боль отступить, — не хочешь работать — не надо.

Фиг с ней с памятью, я просто умираю от жажды, и это сейчас более насущная проблема. Оглядевшись еще раз, я поняла, что если в этом помещении и была когда-то вода, то она однозначно должна была испариться. Прищурив по-прежнему слезящиеся глаза, рассмотрела черное округлое отверстие в стене, которое, очевидно, и было выходом. Не взлетать же в просвет под потолком, в самом деле?

Я осторожно опустила ноги и постаралась встать. Тут же шатнуло так, что я сочла за благо сползти на пол, привалившись к куску хрусталя.

— Твою ж налево! — прохрипела я, понимая, что меня так не штормило даже в моменты моих самых эпичных алкогольных погружений. Похоже, идти пока не получится.

Прикрыв глаза, я откинула голову. Плохо дело. Случалось мне и раньше просыпаться в неожиданных местах с головной болью и бешеным сушняком, но не до такой же степени. Определенно, это пробуждение на данный момент занимает вершину хит-парада последствий моих приключений.

— Эй! Кто-нибудь есть тут?! — можно было бы назвать это криком, если бы горло мне подчинялось, так что вышло сипло и едва слышно. Ну я попыталась, ведь так?

Неожиданно со стороны выхода донесся звук, напоминающий слабый стон. Я вздрогнула и уставилась туда, желая рассмотреть хоть что-то. Но там было темно, так что безрезультатно. Не решившись вставать и здраво рассудив, что четыре точки опоры в моем нынешнем положении надежней двух, я медленно поползла на звук. Вскоре в полумраке я смогла увидеть лежащего ничком человека. Определить, знаю я его или нет, не представлялось возможным. Потому как он скорее напоминал головешку, которая продолжала дышать непостижимым образом. Мой желудок сжался от этой ужасающей картины и кошмарного запаха горелой плоти. Наверное, будь во мне сейчас хоть капля свободной жидкости, я бы ее лишилась бы мгновенно. В голове словно что-то щелкнуло, и она стала проясняться, и события, которые словно прятались в густом тумане, проявлялись, выстраиваясь в логическую цепочку.

Амалия, взирающая так, будто ей вырвали сердце, после того как Глава сообщил о ссылке Рамзина и моем скоропостижном Восхождении.

— Нет! — практически причитала она. — Нужно время! Нельзя делать это прямо сейчас! Антон, умоляю! Это неправильно!

Она вцепилась в его рукав, в один момент изменившись до неузнаваемости. Из прекрасной женщины с гордой осанкой и почти ледяным спокойствием она обратилась в страстно умоляющую и почти сломленную.

— Дарующая Амалия, вы осмеливаетесь оспаривать решение Совета Ордена? — лицо Главы не поменяло выражения, он даже не взглянул на в ее сторону, продолжая сверлить меня взглядом. Вот уж где бесновалась ярость в чистейшем виде.

— Нет, Глава! — прерывисто ответила Амалия. — Но есть обстоятельство…

— Любое из которых абсолютно не важно, когда окончательное решение уже принято, — грубо оборвал женщину Глава, и ее руки упали, отпуская его.

— Но вы должны знать… — поникнув головой, пробормотала Амалия.

— Уважаемая Дарующая, — желчно прервал ее этот напыщенный засранец, — уж не думаете ли вы, что в Ордене может происходить что-то, о чем я был бы не в курсе?

— Нет, — почти шепотом произнесла Амалия, сдаваясь.

— Ну, раз так, вам что, не приходило в голову, что, обладая в отличии от вас полной картиной событий и имея опыт управления Орденом, который превосходит ваш возраст, я лучше знаю, как следует поступить в любой ситуации? Или вы считаете, что я могу сделать хоть что-то, идущее вразрез законам и целям Ордена? — он говорил так, словно хотел размазать по стенке бедную Амалию, и во мне стал вскипать гнев. Желание защитить эту женщину от его распинающей вежливости было практически неконтролируемым.

— Эй, дядя! — шагнула я ближе. — А нельзя как-то помягче? Вынь кол из задницы и сделай фейс попроще, глядишь, народ к тебе потянется.

Мой порыв удивил даже меня саму. Вообще-то защитные инстинкты это точно не про меня.

Но Глава меня проигнорировал, а Амалия вскинула глаза и шепнула мне: «Не надо!», а ему тихо ответила:

— Я никогда в вас не сомневалась, Глава. Мой порыв продиктован нервным потрясением. Вы же знаете, как я отношусь к брату Игорю, поэтому весть о его ссылке выбила меня из равновесия. А то, что у него не будет шанса претендовать на участие в обряде этой претендентки… думаю, это очень расстроит его, — к концу фразы Амалия, похоже, совсем растерялась и была едва слышна.

— А вот я знаю, что брат Игорь прежде всего член Ордена, и эмоции для него не должны играть никакой роли. И наказание, вынесенное ему Советом, как раз и призвано напомнить ему об этом. А что касается вопроса Восхождения данной конкретной претендентки… — Глаза Главы еще больше сузились и превратились прямо-таки в лазеры, желающие порезать меня в капусту. — Ущерб уже нанесен. Чем быстрее мы его исправим, тем вернее отсутствие последствий.

Амалия вскинула голову, делая последнюю попытку.

— Но, насколько я знаю, прежде положение, в котором находится сейчас девушка, всегда было поводом для отсрочки!

— На самом деле, Амалия, никогда прежде ни одна претендентка не была в ТАКОМ положении, — впервые на лице Главы что-то промелькнуло, и в голосе проявилась нотка глубокой горечи. — На этом разговор окончен. Девушка, ты идешь со мной. Амалия, до встречи.

Моя натура, конечно, протестовала против этих команд, а природная вредность прямо-таки умоляла упереться, чтобы заставить этого долговязого индюка со мной повозиться хотя бы из чистой вредности. Но еще я и понимала, что, устрой я сейчас мелкий бунт, он будет в любом случае быстро подавлен. И при этом наблюдать за мной Глава будет тщательней, ожидая новой вспышки неповиновения. А значит я потеряю возможность предпринять что-то, даже если представиться возможность. Поэтому, просто кивнув на прощание Амалии, пошла вслед за Главой, глядя в его широкую и неестественно прямую спину. Надо же, а он мне почти начал нравиться в какой-то момент. По крайней мере на фоне остальной массы выглядел колоритнее и адекватнее. Вот тебе очередной урок, Яна — ты не разбираешься в людях ни фига. Хотя, глядя на то, как этот мужчина движется, даже суше и сдержанней, чем обычно, я пришла к выводу, что внутренне он напряжен настолько сильно, что, ткни в него пальцем — и он детонирует. Может, и не так уж он и равнодушен, как хочет казаться. Но для меня это знание ничего не меняло.

Когда я уже стояла перед лифтом, моей спины коснулись, и я вздрогнула от того, как кожей ощутила поток щемящего тепла и, обернувшись, наткнулась на взгляд Амалии.

— Все будет хорошо, — прошептала она, хотя ее подернутые слезами глаза излучали чувство, которое я могла опознать как глубочайшее сочувствие, и то, как она провела снова по моей спине утешающим жестом, согревая что-то внутри, говорили об обратном.

Она не верила в собственные слова и прощалась со мной. Осознание этого было таким отчетливым, что мне остро захотелось прямо сейчас сорваться с места и бежать, не разбирая дороги и снося все препятствия. Но не смотря на глухую панику от этой ее реакции, которая подкатила к моему горлу, я была ей благодарна за то, что ей хотя бы не все равно. А еще что-то глубоко внутри меня не давало мне потерять самообладание. Будто некий центр тяжести, как у детской игрушки-неваляшки. В какую бы сторону меня ни качнуло, этот странный якорь притягивал меня обратно, внушая иррациональное чувство безопасности.

— Спасибо, — ответила, выдавливая обманчиво-бодрую улыбку и сглатывая страх, и шагнула в лифт следом за Главой. — Мы еще обязательно увидится.

Двери лифта схлопнулись, и в последний момент я заметила, как исказилось лицо женщины, и она прижала руку ко рту.

— Надеюсь, вы довольны собой? — проворчала я, бросив злой взгляд через плечо на замершего истуканом Главу.

— Не уловил суть вопроса, — ровным голосом ответил мужчина, и я даже этому была удивлена. Вообще-то ожидала полного игнора.

— Куда уж вам уловить. Вы же чертов Робокоп, лишенный чувств и эмоций. В упор не видите, что причиняете боль женщине, которая беззаветно и преданно любит вас дольше, чем люди живут, несмотря на то, что, по мне, так вы просто эпический козлище и не заслуживаете этого. Но вам же некогда, все мир спасаете.

В лифте повисла минутная тишина, и только когда он замер и открылись двери на крышу, я услышала:

— Тебе не об этом сейчас следует волноваться, — бросил Глава мне в спину и, обогнав, зашагал к вертолету.

— А я вообще ни о чем не собираюсь волноваться. Не хочу же я, чтобы ваш внучок истериком родился. Хотя погодите-ка! Ему вообще рождаться не придется вашими усилиями, — нарочно громко сказала я и заметила, как мужчина споткнулся на ровном месте и развернулся так резко, что я попятилась на всякий случай.

Его карие глаза сузились в щели от гнева, а ноздри трепетали, как у скакового жеребца после дистанции. Черт, в этот момент, когда Глава позволил наконец эмоциям проявиться на его ледяном лице, их сходство с Рамзиным было таким очевидным. И от этого открытия я ощутила необъяснимую тянущую боль, которая, родившись где-то под ложечкой, потекла вниз, заражая по пути все тело.

— Считаешь меня убийцей детей и бездушным тираном, девушка? — прорычал он мне буквально в лицо, но могу поклясться, что различила боль за завесой злости.

— Думаю, вам глубоко плевать, кем я вас считаю. И что гораздо важнее — это никак не повлияет на то, что вы решили со мной сделать, — справившись с первым испугом от прорвавшейся реакции этого обмороженного истукана, я отказалась отступать.

— А вот тут ты права, девушка. Ничто не заставит меня поменять решение. Потому что я знаю, что совершаю, возможно, самый значимый и верный поступок в своей долгой жизни! — отчеканил он.

— Поздравляю! Надеюсь, эта мысль позволит вам оправдывать себя перед собственной совестью, сколько бы этой самой жизни ни осталось, — раздраженно махнула руками я и, обойдя его, сама пошла к вертолету. Чего уж затягивать? Не с крыши ведь мне бросаться?

— Так нужно! — практически крикнул мне вслед Глава, и вот теперь я, наконец, услышала тончайшую нотку вины в его громком и нарочито уверенном голосе. — Ты не понимаешь, но нужно поступить именно так!

— Флаг вам в руки, барабан на шею! — огрызнулась я, влезая в воздушную машину и сталкиваясь взглядом со здоровенным пилотом, который был чем-то неуловимо похож на моего знакомца Александра.

Дорога мне запомнилась плохо. В вертолете я уже привычно вцепилась в сидение и почти все время сидела, глядя в мощный затылок пилота, чтобы не смотреть по сторонам. Ненавижу уже эти проклятые металлические стрекозы! Каждый раз, когда я в них летаю, пункт прибытия оказывается все хреновей и хреновей. Тенденция, мля. Но когда мы стали снижаться, я все-таки скосила глаза в иллюминатор. Должна же я знать, куда меня привезли.

Пейзаж, открывавшийся с высоты, был вполне пасторальным. Посреди почти не естественно изумрудно зеленых полей возвышался самый настоящий средневековый замок, сложенный из красновато-коричневых замшелых природных камней. Все в нем было как положено и вполне при этом функционально: и широкий наполненный какой-то черной жижей ров, и откидной мост, и толстенные каменные стены, поросшие в некоторых местах густым плющом, и самые настоящие остроконечные башни с узкими окнами-бойницами. Просто идеальная замануха для туристов. И только вертолет, опустившийся во внутреннем мощеном камнем дворе замка, выглядел здесь нелепо.

— Добро пожаловать в главный дом, девушка, — произнес Глава, оборачиваясь ко мне, как только смолкли двигатели.

— Типа, я могу отказаться сюда, блин, жаловать, — пробормотала себе под нос я и выбралась наружу. И тут же увидела шагающего через двор Романа. И, судя по его порывистым движениям и выражению лица, он был по меньшей мере в ярости. Видимо, сегодня так звезды встали, что все мужчины, которых я вижу, психуют по непонятным мне причинам. Но поняв, что бешеный взгляд приближающегося Романа направлен не на меня, а приклеен к Главе, я даже чуть посторонилась, понимая, что сейчас что-то будет.

Даже не глядя на меня, Роман подошел вплотную к Главе.

— Я настаиваю на немедленной отмене обряда Восхождения для этой претендентки, — он обманчиво уважительно склонил голову, но в его тоне я не ощутила и грамма покорности.

Глава же еще больше выпрямился, и лицо его стало просто куском камня, становясь похожим на статую какого-то грозного языческого божества.

— Приветствую вас, брат Роман, — церемонно произнес он. — Полагаю, вы можете мне назвать причину, по которой осмеливаешься оспаривать решение Совета о как можно более скорейшем Восхождении для девушки?

— Да, я знаю такую причину, — Роман выпрямился. — И если бы вы позволили мне присутствовать на Совете, когда решался этот вопрос, я бы ее обязательно озвучил.

— Хм. Разве вы, брат Роман, являетесь членом Совета? — Глава чуть нахмурился, будто что-то пытался припомнить, но ясно, что это была просто игра на нервах собеседника.

— Нет.

— Вот как. Насколько я помню, рядовые члены Ордена вполне могут просить права присутствовать на Совете, если им есть что сказать. Когда вы хотели высказаться о моем сыне, вы ведь добились этого, ведь так? Что же помешало поведать нам о девушке?

— Я не думал, что вы вынесете этот вопрос на обсуждение в тот же день, — Роман с Главой смотрели в глаза друг другу, и я понимала, что мысленный диалог этих двоих гораздо более насыщен и информативен, чем тот, что слышу я. — И вы точно знаете, чем я был занят, когда вы выносили это решение.

— Ну, а я решил, что все члены Совета крайне занятые люди, и нет смысла задерживать их или собирать еще раз по столь незначительному поводу, если можно решить все и сразу, — Глава явно нарочно проигнорировал последнюю фразу Романа.

— Я не считаю, что повод так уж незначителен, — Роман чуть подался вперед, и я была поражена, когда прочитала скрытый вызов в его движении. Он что, совсем страх потерял?

— Что бы вы ни считали, брат Роман, решение вынесено, — ответом Роману было отчетливое торжество Главы.

— Я считаю что девушка абсолютно не готова к обряду, и это приведет к ее потере, — не пожелал сдаваться Роман.

— Ну что же, прискорбно, конечно, — мне невыносимо захотелось двинуть этому долговязому козлу в какое-нибудь чувствительное место, из-за того как противно и нескрываемо лживо прозвучало это его «прискорбно». — Но потери неизбежны в нашем нелегком деле. Помнится, вас раньше сопутствующие жертвы никогда не волновали, брат. Что-то изменилось?

— Многое. Я стал старше и намного умнее, Глава, — снова чуть склоненная голова и ни тени почтения в этом жесте.

— Похвальная эволюция, — отчетливо проскользнула насмешка. — Я осведомлен о том, что вы последние годы буквально поселились в старой части Орденской библиотеки. Провели огромную работу по упорядочиванию скопившихся там за долгие века свитков и рукописей. Даже, насколько я знаю, увлеклись переводом и толкованием старых фолиантов. Ваш труд просто неоценим для Ордена, поверьте, брат Роман.

При этих словах я заметила, как неуловимо изменилась сама поза и эмоциональный фон вокруг Романа. Сказать, что ему не нравятся слова Главы, было бы ничего не сказать. Было такое ощущение, что он сейчас балансирует на тонкой грани своей выдержки, при этом отчаянно желая узнать, каким еще оружием обладает его визави.

— Да, я решил, что пора навести порядок и разобраться в старых текстах. Потому как по моему мнению большая их часть давно стала бесполезным мусором, — Роман явно постарался придать своим словам занудное и обыденное звучание.

— Вот даже и спорить не стану, дорогой брат. Ваше рвение — особенно в переводе и толковании многих из них — потрясающе. Мне особенно понравилось некое стихотворное творение. Дайте-ка припомнить, — Глава поднял к небу глаза, якобы напрягая память, а потом продекламировал четко и без единой запинки:

«Страстью Драконов сплетённый,

Светом и Тьмою рожденный

Выжжет Огонь разъяренный

Мир, где он был зачат.

Кровь дедов колыбель окропит,

И разрушит Порядка гранит,

Так придет Разрушитель границ,

Так воцарствует Хаоса Принц.»

Роман ничем не выдал своего еще более возросшего напряжения, но я, стоя в паре шагов от этих двух мужчин, уже наверное могла бы при желании потрогать его рукой, настолько густым и отчетливым оно было.

— Меня это прямо вернуло на века назад, — продолжил Глава уже таким тоном, будто они тут ведут светскую литературную беседу, и при этом по-прежнему расчленяя взглядом собеседника. — Прежний Глава, знаете ли, мне его показывал. Помню все как будто вчера было. Хотя удивляюсь, чем вас могло заинтересовать столь простенькое творение? Вы же у нас ценитель более изощренных и запутанных трактатов.

— О, оно совершенно меня не интересовало. Просто попалось под руку среди остального хлама. Вот и все, — в тон Главе небрежно ответил Роман.

— Ну и ладно, — Глава поменялся мгновенно, снова становясь властным и опасным. — Но мы отвлеклись. Вернемся к Восхождению. Если вы, брат Роман, не находите в себе сил провести данную претендентку через обряд, то, учитывая, что драконы других братьев так же отвергли ее, придется сделать мне все самому. Я все понимаю. Вы так много и напряженно трудились, что, возможно, стоит отдохнуть, вместо того чтобы отдавать последние силы на, вполне вероятно, совершенно бесполезные потуги.

Роман замер на несколько секунд, и я видела, что он признал себя проигравшим в этой конкретной ситуации. Видимо, ни один из предложенных вариантов не был хорошим как для него, так, собственно, и для меня, но Глава поставил его в такое положение, что избегнуть обоих не было возможности. Нужно было выбрать. Он бросил на меня всего один нечитаемый взгляд и ответил:

— Нет, я чувствую себя полным сил как никогда, Глава. Поэтому проведу обряд в то время, которое было выбрано решением Совета.

— Прекрасно. Насколько я припоминаю, если все пройдет удачно, это будет ваша двенадцатая Дарующая, — Роман на это только сухо кивнул. — Круг будет завершён. Вы обретете силу, которая позволит вам претендовать на место в Совете.

Говорилось это с неким пафосом, хотя в глазах Главы ясно читалось: «Не бывать этому!». Я же, наблюдая за этим иерархическими вывертами, ещё четче поняла, что являюсь просто пешкой в играх, которые ведут между собой эти долбанутые на всю голову мужики. Развернувшись, я зашагала от них подальше. По фиг куда, но стоять и слушать, как тебя делят словно неодушевленный предмет, было дальше невозможно. Но была схвачена Романом буквально через несколько десятков шагов по огромному мощеному камнем двору. Вцепившись мне в локоть, он настойчиво стал подталкивать меня, сменив наше направление.

— Руку отпусти, или я тебя пну на хрен, — прошипела я, упираясь.

— Не смей. Или хочешь дать Главе повод обвинить меня в том, что я не обладаю на тебя никаким влиянием, и на самом деле отлучить от Восхождения? — ответил он мне едва слышно, почти интимно прижимаясь губами к виску, имитируя нежное приветствие. — Поверь, он просто сейчас ищет способ сделать это, не нарушив ни одно из столь чтимых им правил Ордена.

— А почему бы мне бояться этого? По мне вы все — хрен редьки не слаще. Не по хер ли, кто из вас попытается меня прикончить?

— Идиотка! Разве не видишь дальше своего носа? Я тебе не друг и на место любовника не претендую, но я тот единственный, кто сейчас на твоей стороне. Я тот, кто заинтересован в том, чтобы ты выжила, тогда как другим или плевать, или они хотят совсем обратного.

Я покосилась через плечо туда, где стоял Глава, но он уже шел в противоположную от нас сторону.

— Это только твои слова.

— Но от других ты и этого не получишь! — с нажимом сказал Роман мне в самое ухо, посылая по телу сердитые мурашки от своей чрезмерной близости.

— И что же ты предлагаешь мне сделать?

— Я не рассчитывал на столь стремительное развитие событий. Моя ошибка. Я недооценил ум и проницательность Главы. Я надеялся, что у нас будет достаточно времени на то, чтобы ты научилась верить мне. Но раз уж все так выходит, то единственная возможность для тебя — довериться мне, так как не доверяла никому и никогда в жизни. Пусть не навсегда, а лишь на короткий необходимый отрезок времени. И только в этом случае может получиться. По крайней мере я приложу все силы, если понадобиться — иссушу и себя, и своего дракона, но верну тебя и сохраню жизнь твоему чаду.

— Но ты не можешь обещать, что все получиться удачно, — я, наверное, впервые пристально посмотрела в ярко-зеленые глаза этого мужчины.

— Это все, что у тебя есть. И у меня теперь тоже, — он ответил мне таким же прямым взглядом, в котором не было обманчивых обещаний.

Громкий мучительный стон буквально подбросил меня на месте, и я вернулась из дебрей реанимирующейся памяти. Обгоревший человек рядом шевельнулся, вызывая у меня очередной приступ тошноты и мучительного болезненного сочувствия.

— Эй, не двигайся, парень! — хрипло попросила я. — Я сейчас пойду и позову кого-то на помощь.

Я знала, что нереально спасти того, кто обгорел так, как он, но если уж этот человек и умрет совсем скоро, то заслуживает услышать пару слов ободрения перед уходом в вечность. Я постаралась подняться по стеночке, но вдруг эта живая головешка накрепко вцепилась в меня, дико напугав этим стремительным движением, и открыла удивительно знакомые зеленые глаза.

— Помоги мне, — проскрипел человек едва различимо. — Ты теперь это можешь.

12

Рамзин.

Год в чужом, неимоверно далеком слое бытия. Вот каким был мой приговор. Конечно, у Ордена не было методов, чтобы принудить дракона пребывать там, где ему не угодно. Но пока я — его человеческая составляющая — был жив, и на мне были наложены удерживающие от перемещения между слоями оковы, он тоже был вынужден оставаться поблизости. И это однозначно бесило дракона, сводя наше и без того призрачное в последнее время взаимопонимание почти к нулю. Но сегодня срок истекает. Двенадцать долбаных месяцев. Пятьдесят три чертовых недели. Триста шестьдесят пять гребаных дней я не слышал ее голоса. Не вдыхал ее запах. Не держал в руках принадлежащее только мне, мне, мне!!! тело моей Единственной… От полного умопомешательства спасала только жизненная необходимость ежесекундно быть начеку — монстры нападали и днем, и ночью. В любой сезон, в любую погоду. Стоило моргнуть невпопад — и в следующее мгновение перед глазами уже капает ядовитой слюной очередной претендент на мое внимание. И те из них, что имели только физический облик, были еще самыми милыми из тварей, перенаселивших этот слой бытия и мечтающих прорваться выше. Гораздо опасней были те, кого нельзя просто проткнуть обычным оружием. Те практически не переставая то бросались в прямые ментальные атаки, то пытались осторожно прокрасться в мой мозг и укорениться там. Первые полгода были самыми тяжелыми. В одиночку удерживать всех желающих заразить своим присутствием чужие миры было невероятно сложно.

Раньше никого не отправляли так далеко, обычно продвижение инфернальных существ принято было перехватывать на более высоких уровнях, ловя уже конкретно в момент причинения вреда другим слоям. Но моим наказанием и задачей стало не допускать вообще их прорыва из их собственной реальности и создать нечто вроде постоянного форпоста Ордена в этом сказочном местечке. Несколько месяцев я просто тупо бился с ними, отсчитывая дни и часы до того момента, когда вернусь к Яне. Но потом понял, что без помощников и союзников мне не обойтись. Поэтому мы с драконом стали еще и изучать местные виды монстров. Хотя надо быть достоверным. Монстрами их нельзя было называть в полной мере, разве лишь исходя из чувства прекрасного, привычного моей человеческой натуре. Они все были порождениями своего мира, и на их взгляд я тоже наверняка был редким уродцем, достойным только отвращения. И понятно, что каждый пытался прикончить меня при первой же встрече.

Но несмотря на это, нам с драконом удалось выделить один местный вид. Огромные устрашающие рептилоиды, которые сами называли себя сакхии, обладали довольно развитым интеллектом и были, пожалуй, единственным здесь видом, не питающимся жизненной или ментальной энергией других существ. К тому же обнаружилась их сильная тяга к подчинению, что было и благом, и проблемой. Подчинив многих себе, я получил право на отдых и надежную защиту спины. Но так же прибавилось забот, когда они стали обращаться ко мне за помощью, прося освободить своих близких от влияния других, более опасных местных тварей, мааскохии, которые захватывали молодежь сакхии и держали их годами, питаясь за их счет и превращая практически в растения, а так же управляя ими, как послушными марионетками, и бросая их на штурм, мечтая прорваться в верхние слои бытия, где они обретали неимоверную силу, поглощая ментальную энергию беззащитных перед ними существ. К тому же на других слоях эти твари имели привычку подселяться в тела и мозги сильных того мира и приносили своими действиями и неумной жаждой насилия огромное количество несчастий. Не говоря уже и о том, что в прорывы, которые они устраивали, вслед за ними рвались не столь сильные, но все равно смертоносные виды всякой мелкой пакости и нечисти. И если самих мааскохии было вычислить в чужих мирах довольно легко, учитывая обычный масштаб их «свершений», то эту «мелочевку» приходилось отлавливать только по «хлебным крошкам» их единичных жертв.

Да, на утверждение своих позиций и на выживание первое время уходили все силы, и переносить разлуку было хоть сколько-то терпимо. Хотя в любой момент передышки тоска накатывала снова, ворочаясь внутри, как огромный осколок стекла с сотнями режущих граней, измываясь и надо мной, и над драконом. В остальное же время она не исчезала полностью, а оставалась постоянным тянущим ощущением пустоты в центре груди, некой меткой на границе сознания, на которой вроде и стараешься не сосредотачиваться, но и не замечать ее невозможно.

Но не смотря на это, я пахал не покладая рук и к концу года создал уже настоящую полноценную армию, линию обороны. И теперь тем братьям, что придут сюда после меня, останется только взять уже готовый фундамент и развить начатое мной. И тогда, возможно, спустя столетия и этот слой бытия уже не будет считаться инфернальным, а его порождения перестанут пробиваться на верхние уровни, принося с собой массу жертв и разрушений.

Меня буквально трясло от нетерпения, и отсчет последних дней, а потом и часов перед возвращением в мой мир был особенно мучительным. Чувство всепоглощающего одиночества усиливалось еще и тем, что дракон за это время стал еще более отстраненным, чем раньше, и наше взаимодействие сводилось только к совместной борьбе. Он будто прятал свои эмоции от меня, скрывался за еще большим отчуждением. И если что и прорывалось иногда, то только нарастающее мрачное отчаянье. Так, словно он знал что-то, чего не знаю я. Хотя, конечно, знал. И самое худшее, что я не ощущал в нем того же горячего нетерпения, которое бурлило во мне с приближением нашего возвращения.

Итак, я ждал, когда же наконец оковы, удерживающие меня здесь, будут сняты. Ждал. Ждал. Но прошел день, за ним еще и ещё. Но силы, мешающие мне вернуться, и не думали ослабнуть. Ярость росла во мне прямо пропорционально тому времени, что я проводил тут сверх своего срока. Я не мог понять, в чем причина того, что моё наказание так затягивается. Ведь за чем-чем, а уж за точным соблюдением всех мельчайших формальностей Орден всегда следил более чем тщательно. Мысль о том, с кем Яна, грызла, конечно, но по большому счету мне на это было плевать. Потому что, вернувшись, я намерен вернуть ее себе, и горе тому, кто попытается встать на моем пути. А мудаку Роману, который все это затеял, вообще не жить.

— Тебе еще нужно научиться быть достойным того, что досталось просто так, — сказал он, вталкивая меня в специально открытый тоннель между слоями. — Но ты знай, если не сможешь это сделать или просто погибнешь, я позабочусь о милой девушке Яне, брат Игорь.

Урод вызывающе ухмылялся, зная что в безопасности, пока я скован и ослаблен. В тот момент я ощутил, как дракон потянулся за мной в этот пространственный тоннель, но сделал это словно нехотя, будто тоже считал не слишком достойным своего внимания и поддержки и ему отчаянно не хотелось покидать этот слой. Как же я его понимал!

Эти воспоминания одновременно выводили из себя и в тоже время подпитывали злость, которая ждала своего часа. Но когда все разумные сроки вышли, и терпение иссякло, я буквально потребовал от моего дракона ответов. Какого черта происходит? Сколько еще должна продлиться эта пытка? Но образы, что пришли от него, были совершенно непонятны. Какая-то чушь. Сначала он показал два параллельных водных потока, которые были разделены только узенькой полоской земли. На этой преграде из земли росло красивое раскидистое дерево с листьями, окрашенными во все оттенки красного. Периодически эти листья срывались и опускались в воду. И в одном из потоков цветная лодчонка едва двигалась, тогда как во второй уносилась с огромной скоростью, подхваченная стремниной.

— Да какого черта! Хватит мне тут пасторальные картинки рисовать! — мой иссушенный долгой тоской мозг отказывался разгадывать загадки чокнутой призрачной зверюги. — Просто объясни мне, почему мы не можем вернуться прямо сейчас!

Но в ответ опять получил только картинку сразу двух небосклонов. По одному светило лениво ползло в нормальном темпе. На другом же с огромной скоростью сменяли друг друга ночь, рассветы, зениты и закаты.

— Да чтоб тебя! — окончательно потерял я терпение. — Ну почему вы такие, мать вашу, могущественные, всезнающие и вечные не освоили обычную долбаную речь, общаясь с людьми чертову пропасть лет!

Конечно, я знал, что речь была бесполезной для таких существ как драконы. Мало того что они мыслили совершенно другими категориями и абсолютно отличным от нашего восприятия образом, так что облечь это в слова было практически невозможно. Так еще и надо учитывать то, что изменения, происходившие за века развития в человеческих языках и манере доступной изложения были, скорее всего, совершенно непонятны существам, для которых несколько веков — это просто время для краткого сна. Но сейчас мне было плевать на все разумные доводы. Я хотел знать, почему я не могу вернуться к женщине, в которой нуждаюсь так, как не нуждался ни в чем. Это чувство нарастало весь год и сейчас уже бушевало во мне как смертоносный тайфун. Я готов был сам броситься и зубами прогрызать себе дорогу домой, даже если чертов древний зверь не пойдет за мной. И провались в вечность все последствия, потому что мне нужна была Яна. Нужна как глоток чистого воздуха, который определит — буду я и дальше дышать или задохнусь в собственной тоске.

Дракон, словно прислушавшись ко мне, неожиданно рванул моё сознание из тела и потянул за собой, вплавляя в себя таким образом, каким мы никогда раньше не взаимодействовали. Поразительное ощущение слияния причинило в первый момент такую адскую боль, что я орал, срывая глотку. Словно каждая клетка тела, каждый малейший кусочек сознания принудительно расширился из-за втискивающегося в них несоизмеримо большего содержимого. А когда боль наконец отхлынула, то я понял, что мы — я и дракон, как будто перестали быть разными существами, просто сосуществующими в симбиозе. В этот момент мы были неким общим организмом, скорее похожим на какую-то астральную проекцию меня, но совершенно реальным и все чувствующим. А еще мы неслись куда-то. Нет, не куда-то. К нашей женщине.

Ощущения времени и скорости не существовало, и просто в какой-то момент я увидел себя шагающим по длинным мрачным коридорам главного Орденского дома на верхнем этаже. Я не имел четкой цели, но знал куда идти. Миновав бестелесным призраком мощные деревянные двери, я очутился в огромной светлой комнате, и внутри все свело от нахлынувшей вулканической волны ярости. Эти комнаты наверху предназначались для Дарующих, прошедших обряд Восхождения и обучающихся владеть своей силой. И я ощущал тут присутствие моей Яны каждым нервным окончанием. Она была здесь, а это значило, что кто-то все же провел ее через Восхождение. Кто-то получил это право, и мысль о том, был ей проводник навязан ей, или она добровольно отдала кому-то это право, вдруг захлестнула удавкой моё горло и туго его стянула. И если я раньше думал, что с ума схожу от гнева, то для моих чувств сейчас просто не было определения.

Двери, ведущие в ванную, открылись, и Яна шагнула в комнату, вытирая свои влажные взъерошенные волосы полотенцем. Длинный шелковый халат изумрудного цвета облегал ее еще влажное тело. Наглая ткань алчно льнула к изгибам, по которым я тосковал все это время, нахально облизывала мягким скольжение кожу, от воспоминаний о вкусе которой у меня сводило челюсти.

Яна сделала шаг и вдруг вскинула голову, отбрасывая копну мокрых волос, и уставилась прямо на меня. Её рот удивленно открылся, и она резко выдохнула.

— Рамзин, ты здесь? — ох, как же мне не хватало этого ее голоса, который я помнил то насмешливым, то агрессивным, то низким и хриплым, требующим от меня дать ей кончить и проклинающим за промедление.

— Да, это я пришел взять своё! — рявкнул я, даже не зная, может ли она меня слышать и видеть, но явно чувствовала. Чувствовала и не забыла. Я прочел это во взрывном расширении черноты зрачков, затопившей зелень ее глаз, что показались мне даже ярче, чем я помнил. В дерганом трепетании тонких ноздрей, которые тщетно ловили мой запах. В сбившемся дыхании. В том, как суматошно забился пульс в голубоватой венке сквозь тонкую кожу ее шеи, которую я так часто раньше ласкал губами. В том, как затвердели ее соски под тонкой тканью. И осознания этого было достаточно, чтобы концентрированная удушливая злость обратилась в невыносимо жгучее желание, которое опьянило сразу до невменяемости, до полной потери ориентации. Перестало существовать все вокруг, стало неважным, сжалось, схлопнулось, испепелилось. Все мои гневные вопросы, ревность, гложущая столько времени тоска вдруг стали зыбким туманом и рассеялись от следующего ее резкого выдоха. В одно мгновение я смотрел на Яну, а в следующее уже прижимал ее к дверям ванной, впитывая каждым сантиметром тела ощущение такого дурманящего и столь долго желанного тепла. Губы к губам. Не поцелуй еще, не просящее впустить облизывание, не наглое упорство требующего впустить жадного языка. Только мой рот, тесно прижатый к ее — напряженному до побелевшей, сжатой тонкой упрямой линии. Только взгляд напротив, в котором диким калейдоскопом проносились эмоции. Полное шокированное узнавание, стремительно нарастающий смерч долго сдерживаемого гнева, и вслед за ним ослепительно острая вспышка желания, такого же неподдающегося ни малейшему контролю разума, как моё собственное. А потом ее веки опускаются, Яна выдыхает одновременно досадливо и признавая поражение и осторожно, словно пробуя на вкус, обхватывает мою верхнюю губу. Проводит языком едва касаясь. Посасывает, то ли вспоминая вкус, то ли приноравливаясь. Потом тоже самое с нижней губой, и я не двигаюсь, не тороплю, позволяю ей вести в эти короткие мгновения, запоминая, выжигая в мозгу и собственной плоти эти, кажется, уже почти забытые ощущения. Её пальцы скользят по моим плечам неловкими, дерганными рывками и вплетаются в волосы, сначала будто не веря в реальность, но потом сразу и без предупреждения загребают, сжимают, нарочно причиняют боль. И я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться, не впиться в нее зубами, отметить, присвоить заново. А Яна не желает быть нежной и провоцирует меня, напористо потершись своим животом о мою пульсирующую от потребности отвердевшую плоть. И это словно срывает с меня все остатки здравомыслия, и я алчно пытаюсь перехватить у нее инициативу в поцелуе. Но Яна как всегда ничего не отдает без боя. Моя упрямая, дерзкая, одуряюще сладкая женщина! Её язык борется с моим, губы неистово атакуют, одномоментно срываясь с осторожного изучения в яростную атаку. И нам обоим плевать, что губы в ранах от этого голодного напора, что зубы сталкиваются, и эта ласка уже с привкусом крови. Нам чертовски недостаточно, неимоверно мало, мало того, что есть. Мы уже не целуемся — пожрать друг друга пытаемся. Наши руки шарят, сжимают. Мы мешаем друг другу в этой суматошной жажде захватить побольше, быть везде одновременно.

Яна стонет и больно дергает меня за волосы, отстраняя от своего рта, а я рычу и тянусь обратно, готовый озверело клацать зубами, как зверь, у которого отняли добычу, без которой он издохнет с голоду. Не могу вынести даже сантиметра между нами. Хочу ее… Как же я хочу ее! Оглаживаю грудь, баюкаю в ладонях ее полноту, поражаясь тому, что она как будто стала еще тяжелее и совершеннее, чем я помню. Отдергивая в сторону проклятую ткань, перекатываю пальцами ее уже твердые соски. Яна опять разрывает мне мозг своим низким стоном и тем как выгибается, подставляясь еще больше. Скатываюсь ладонями вниз, беспардонно задираю ткань ее халата, обхватываю ее ягодицы и жестоко мну эту плоть. Вдавливаю в нее пальцы, легко отрываю от пола, не ощущая веса, вжимаю в себя, одновременно мучаясь и наслаждаясь болью и давлением ее горячий сердцевины на каменно-твердый уже член.

— Ты же знаешь, как я тебя ненавижу, Рамзин! — хрипло бормочет Яна, при это послушно обхватывая мою талию своими голыми ногами и сжигая меня взглядом из-под опущенных век, тут же кусает мою шею и потом облизывает ее. И я не могу не стонать и не вздрагивать, словно ее рот — это оголенный провод, посылающий в моё тело жесткие разряды похоти.

— Ненавижу! — продолжает она свою пытку. — Ненавижу за все, что ты сделал. За то, что вообще появился. За то, что бросил меня тут одну! Почему ты не сдох в своей чертовой дали?

Я уже почти не различаю ее слов, потому что она шепчет их едва слышно, впиваясь в мою кожу поцелуями укусами снова и снова, а в моих ушах уже оглушительно ревет кровь. Потому что ерзает на мне давая ощутить, какая уже она влажная и готовая принять меня. Кислород, как же жутко не хватает его обоим, и мы делим его на двоих. Захлебываясь дыханием, ранясь об острые края зубов.

Потом неожиданно Яна выворачивается из моих рук, и я совершенно дезориентирован, раздавлен сокрушительной потерей ее губ и тела. Но Яна решительно тянет меня за собой, прямо на пол, покрытый роскошным старинным ковром. Почти грубо толкает меня на спину и несколькими рваными движениями освобождает мой истомившийся член от штанов. Он счастливым идиотом выпрыгивает ей навстречу и шлепается на мой живот, пачкая его смазкой. Пытаюсь рвануться и опрокинуть Яну на спину. Хочу подмять ее, развести до предела бедра и врываться, пока не издохну в конвульсиях. Но Яна буквально оскаливается на меня и жестко толкает назад.

— Хрена с два сейчас будет по-твоему! — натуральным образом рычит она, и ее лицо искажено маской чистейшей похоти.

Перекидывает ногу, встает надо мной на колени и, матерясь, как умеет только она, сдирает с себя халат и гневно швыряет ненавистную тряпку в дальний угол. Замирает еще на секунду, оглаживая меня жадным взглядом и давая мне увидеть всю себя. В моей груди больно, я не могу дышать, потому что не видел ничего более убийственно-прекрасного, чем она обнаженная, застывшая в миге до полного безумия, глядящая на меня с гневом и вожделением сверху вниз. В этот момент я ее проклятый раб, ничтожный, сгорающий от испепеляющего желания кусок плоти, ясно осознающий никчемность своего существования без нее. Все долбаные проблемы и великие катаклизмы всех слоем бытия обращаются в ничто и могут катиться в вечность, когда Яна, не разрывая контакта наших глаз, обхватывает мой стояк и начинает медленно опускаться, вбирая в свое тело.

Она сжимает челюсти и почти сразу останавливается, резко выдыхая, дрожит, как от холода, и, похоже, испытывает легкий дискомфорт. Я сам скриплю зубами, потому что она ощущается мучительно теснее, чем я помню. Тянусь к ее бедрам, но она досадливо отшвыривает мою руки и с коротким вскриком насаживается на меня до предела. Я сам не могу сдержать вопля и выгибаюсь на полу, зажмурив до ослепительных звезд глаза, чтобы не кончить сию же секунду. Яна сидит на мне запрокинув назад голову, вся натянутая, как струна, и ее твердые соски направлены вверх, нагло дразня своим видом сами небеса. Меня прёт, ломает от вида ее полной груди, от выступающих тонких косточек ключиц, от легкой дрожи мышц гладкого живота, которая только слабый внешний отзвук невыносимо сладких сжатий вокруг моего члена там, в обжигающей глубине ее тела. Я больше не могу терпеть, не желаю терпеть, хватаюсь за ее бедра и подбрасываю свои, приподнимая Яну над полом. Одно движение, а член уже пульсирует, как раскаленный добела стержень, и яйца поджимаются, грозясь закончить это, даже не начав. Яна впивается в меня гневным взглядом.

— Что, не можешь быть снизу, даже лежа на спине, Рамзин? — сипло спрашивает она и тут же начинает двигаться.

И это последнее осмысленное воспоминание. Потому как дальше только движения — все уверенней и уверенней, быстрее навстречу, выгибаясь до немыслимых судорог мышц, чтобы долбить ее даже в таком положении. Вцепиться, в прямом смысле насаживать на себя, вслушиваясь в крики и всхлипы. Трахать на грани физических возможностей, чувствуя, как пот скатывается по моему лицу, щедро течет по груди и спине Яны. Дергаюсь, как в припадке, превозмогая боль в мускулах от невозможного темпа. Словно это наш последний раз. Яна рванулась так, что чуть не слетела с меня, действительно взвыв, как раненное животное. По ее телу пробежала судорога, сжав меня в ее теле почти до дикой боли, и вслед за ней мой мозг разворотило оргазмом. И в этот момент я увидел «это». Сияние, как всполох пламени ниже диафрагмы Яны. И с кристальной ясностью понял — это новая жизнь. Яна беременна. Она обмякла и стала валиться мне на грудь, и тут я ощутил, как закипает вернувшаяся злость, превращая меня в озверевшего безумца. Беременна! Беременна, и это через год после того, как мы виделись в последний раз! Какой-то ублюдок точно так же ревел от наслаждения между ее ног и сделал ей долбаного ребенка. Другой, не я! Я схватил Яну за плечи и грубо вздернул, заставляя сесть. Она скажет мне, кто он, скажет в любом случае! Но уже знакомый мощнейший рывок сорвал меня с места, и все исчезло. И следующим моим ощущением была раздирающая каждую клетку боль, когда дракон разъединял нас, вышвырнув меня в моё физическое тело.

Я хрипел от безумной смеси уходящего наслаждения и раздирающей боли. Трясся, свернувшись в позу эмбриона, пытаясь удержать одно ощущение и оттолкнуть второе. Ничего такого не испытывал раньше. А когда отрезвел, и оба они схлынули, то вскочил, не в силах снова дышать от ослепительной ярости.

— ЧТО?!! Что ты творишь с нами?! — орал я, не задумываясь о том, кто меня слышит. — Что, будь ты проклят, это было? Что это, гребаная подачка? Почему ты не оставил меня с ней? Почему не дал хотя бы побыть чуть дольше? Почему вернул сюда? Что происходит? Долбаная бесчувственная тварь! Верни меня к ней!

Я не мог остановиться и бушевал весь остаток местной ночи, заставляя разбегаться и прятаться все живое и круша неживое. Я требовал у дракона ответов. Просил, увещевал, умолял, даже угрожал сам не помню чем. Но проклятый зверь словно оглох и не желал отзываться ни малейшим шевелением внутри, словно его и не было со мной.

И когда мой гнев иссяк, обратившись черным отчаяньем, я лег на землю ненавистного мира, желая в этот момент, чтобы хоть какая-то тварь явилась и попыталась меня прикончить. Но ни одна из них так и не решилась ко мне тогда приблизиться.

13

Я, задыхаясь, рухнула лицом на пол, и, если бы не было ковра, то вполне рисковала расквасить нос. Какого хрена опять произошло? Только что Рамзин тряс меня, как грушу, больно вцепившись в плечи, и вот теперь я голая, дрожащая, практически распластана на ковре задницей кверху. Он просто исчез, после того как мы накинулись друг на друга, как одичалые, и трахались, как умалишенные. И теперь я одна в этой комнате, нет даже малейшего признака его недавнего присутствия, если не считать медленно утихающих волн взрывного оргазма и того, что каждая мышца в моем теле колотиться от изнеможения и удовлетворения.

Я со стоном перекатилась на спину и уставилась в богато украшенный росписью и лепниной потолок. Эйфория быстро откатывалась, возвращая меня к реальным ощущениям и пониманию, что я, как всегда, со всех сторон идиотка. Если то, что сейчас случилось, было плодом моего воображения, то мне однозначно нужно лечиться. Потому что я все понимаю: и то, что секса у меня не было уже больше месяца, и то, что я чувствую себя потерянной в этом дурдоме, как бы внешне ни крепилась, а остро хочется иногда как в прежние времена отвлечься от своих страхов и проблем, используя проверенный железный метод — сбежать, нажраться до онемения всех чувств и трахаться до звенящей пустоты в голове. Но одно дело фантазии, а совсем другое — стертые о ковер саднящие колени и до сих пор горящие на теле места, где не слишком нежно отметился рот Рамзина. Я абсолютно отчетливо ощущала и болезненную пульсацию внутри после того, как он, как одержимый, врезался в меня, отрывая мощными толчками бедер мои колени от пола, и то, как ныли плечи от того, как он сжал их перед тем, как раствориться в воздухе. А это значит, что, не знаю, каким уж образом, но Рамзин был здесь. Хотя после того что я узнаю день за днем, мне ничему уже не стоит удивляться. Но раз он действительно был здесь, это опять возвращает меня к вопросу о степени моей тупости. Вместо того, чтобы разбить его наглую рожу первым, что под руку попадется, и орать на него, высказывая, как давно хотелось, в какой эпичной заднице я оказалась по его вине, я, как озабоченная сучка, первым делом полезла объезжать его долбаный член. А он тоже, скотина похотливая. Нет бы поговорить, спросить: «Как ты, дорогая? Нравится блевать каждое утро и пару раз в течении дня? Каково тебе понимать, что в тебе растет новая жизнь, когда ты сама ни хрена не знаешь, что делать со своей собственной? А как впечатления после того, как тебе в грудь тесак засадили и спустили всю кровь, как свинье на бойне?». Я бы ему тогда сказала, как мне нравится все это. И даже показала. Так нет же, опять устроил мне отключение мозга от перегрузки. Ну кто мне скажет, почему, когда его нет, я могу думать и анализировать степень дебилизма своей реакции на него, но стоит только нам оказаться лицом к лицу и коснуться хоть кончиком пальца, и весь мой рассудок превращается просто в пшик. Такое впечатление, что во мне есть скрытая программа, долбанный кибер-вирус, который берет под контроль и тело, и мозг, как только Рамзин оказывается в зоне видимости. И лишь слабеньким утешением служит то, что его-то перемыкает еще покруче моего. От одного воспоминания, каким одуревшим и невменяемым он выглядел, как хватался за меня, как рвался внутрь, словно от этого зависела его жизнь, у меня опять судорогой свело весь низ живота.

— Сука ты, Рамзин! — крикнула я в потолок. — Какая же ты все-таки сука! А я тупая безвольная овца, помешанная на твоем проклятом члене.

В этот момент в дверь настойчиво постучали.

— Яна, я войду? — раздался голос Романа.

— Только попробуй, и я тебя опять поджарю! — пробурчала я, поднялась и оглянулась в поисках закинутого куда-то халата.

— Ну, допустим, мы-то с тобой знаем, что это не так, — тихо ответил он, все равно входя. Зачем вообще спрашивал разрешения?

— Я вообще-то голая! — раздраженно ответила, подбирая наконец зеленую тряпку.

— Я тебя уже такой видел. Как и почти любой брат в Ордене. И с последнего раза, насколько могу заметить, ничего не изменилось. Так что тебе вряд ли удастся смутить меня или шокировать, — ухмыльнулся он, нагло меня рассматривая и цепляясь взглядом за мои покрасневшие колени до того, как я скрыла их халатом.

— Давай ты попробуешь сказать мне, как ты не впечатлен тогда, когда у тебя стояка не будет, — ответила я ему не менее нахальным взглядом.

— Я здоровый мужчина, который давно воздерживается с нормальными инстинктами, и передо мной голая женщина, пусть и не особо в моем вкусе, — бесстрастно пожал плечами Роман. — Так что реакция моего тела вполне предсказуема и оправдана. Но это совсем не значит, что ты меня хоть сколько-то привлекаешь, или я увлечен тобой. По мне так более невыносимой, эгоистичной, грубой и упертой…

— Да-да! Обожаю когда меня осыпают комплиментами с утра пораньше. Только не мог бы ты их хоть иногда разнообразить? А то как-то уже приедаются! — отмахнулась я. — И я бы на твоем месте не мнила о себе слишком много. На самого-то сейчас только какая-нибудь извращенка поведется!

Надо сказать, что за этот месяц Роман стал выглядеть гораздо привлекательней той головешки, которую я нашла у выхода из алтарного зала, но только человек с очень крепкими нервами смог бы долго смотреть на него без содрогания. Вся его новая кожа представляла собой средоточие сплошных шрамов и бугров и пестрила всеми оттенками ярко-розового, от чего у меня случались еще и внеплановые приступы тошноты. И только глаза оставались прежними и отражали еще большую холодную решимость, чем раньше.

— Ну, допустим, я уже через месяц-полтора буду выглядеть, как и раньше, а вот тебе не светит измениться, — отмахнулся Роман. — Может ты уже пошевелишься и оденешься? Ты не забыла, что сегодня день Совета?

— Забудешь тут, если ты мне талдычишь об этом каждый день и в день по сто раз, — огрызнулась я и открыла шкаф. — И я бы на твоем месте не радовалась возвращению к прежнему облику. Так, пока ты весь в шрамах, тебя хоть пожалеть можно и не видно надписи во весь лоб «Я самый надменный мудак в мире!». Хотя нет! Глава покруче тебя будет!

Подобные взаимные милые гадости стали уже для нас привычными за этот месяц. Поэтому Роман уже даже не заморачивался мне отвечать, а просто подошел к окну и с невозмутимым видом уставился в окно. Типа, за все эти века он что-то не успел там рассмотреть. Надо сказать, что особой альтернативы в общении у меня не было, потому как никто больше из орденоносных братьев со мной не общался. Даже Глава ни разу не появился с того момента, как мы с Романом выползли на свет Божий, опираясь друг на друга. Тогда в том коридоре Роман долго пытался объяснить мне, как я должна направить энергию, чтобы исцелить его. Но проблема в том, что я не ощущала никакой энергии и не понимала, как я должна направлять то, чего нет. Роман злился, сипел и кашлял и довел и так вымотанную меня до телепучки. Все, чего мне хотелось — это не сидеть с ним рядом на холодном каменном полу, а пойти найти источник воды и пить до тех пор, пока не лопну. Жажда была просто невыносимой. Поэтому, вконец разозлившись, я просто схватила его за обе руки и, зажмурив глаза, представила просто картинку того, как из моих ладоней вытекает нечто похожее на светящуюся ослепительным изумрудом тягучую жидкость и просачивается сквозь кожу Романа. Мне удалось сосредоточиться всего на доли секунды, и, когда я открыла глаза, Роман выглядел по-прежнему ужасно, но при этом уже смог подняться на ноги, скрипя зубами и постанывая, и даже потянул меня вверх. Так мы и шли, как два боевых товарища или сильно поддатых алкаша, покачиваясь и опираясь на соседа. Причем по ходу движения память возвращалась ко мне, словно отматываемое назад изображение. Я смотрела по сторонам и вспоминала, что вот этот поворот и арку я помню, а по этой лестнице мы сюда спускались. На большее мой мозг пока был явно не способен.

Когда мы наконец, пошатываясь, выползли на огромный внутренний двор, нас ждало то ещё зрелище. Повсюду из-за высоких стен замка поднимался густой черный дым, который плотной завесой отгораживал и сам замок, и двор от внешнего мира. Видимо, горела та самая черная маслянистая жижа, которой был наполнен ров. Редкие деревья и кусты, которые служили украшением до этого, сейчас догорали, и между ними метались братья с перепачканными лицами и пропалинами на одежде и суетливо тушили все, что придется. Но главным украшением двора был остов полностью выгоревшего и сейчас потушенного вертолета, что не могло не вызвать моей злорадной ухмылки, несмотря на то, как мне было хреново. Оглянувшись назад, можно было увидеть все перекошенное и даже можно сказать оплывшее низкое строение, которое еще недавно гордо именовалось храмовым. Сейчас вид оно имело весьма плачевный.

— Похоже, что-то тут хорошенько шарахнуло, — сглотнув, пробормотала я.

— Не что-то, а кто-то. И я даже знаю кто, — ответил мне Роман и, глухо застонав, отстранился от меня, выпрямляясь. — Чего встала? Шевелись и иди прямее да сделай лицо поуверенней. Если мы сейчас покажем слабость, боюсь, нас прикончат. Не думай, что каждое Восхождение приводит к таким последствиям. Тем более у меня вообще нет уверенности, что ты его прошла.

— Да ёпт! Что вы за люди-то такие? — слабо возмутилась я. — Ну только и думай каждую минуту, чтобы тебе нож не воткнули между лопаток! — и тут же ко мне опять вернулось воспоминание о том, как сам Роман всаживает кинжал мне в грудь. — Кстати о ножах! Ты просил меня довериться тебе, а сам привязал к гребаному куску стекляшки и пытался убить!

— Давай мы обсудим все нюансы произошедшего позже и наедине, — шикнул на меня Роман и зашагал вперед, почти достоверно изображая бодрую походку. Учитывая, как он выглядел внешне, выглядело очень стремно. Фильмы ужасов отдыхают. Хотя нужно быть честной. Мы оба выглядели не фонтан. Голые, все в копоти и грязи, но мне было как-то не до того.

— Да уж, будь уверен, что мы это обсудим, — пообещала я Роману в спину и поплелась следом. — И не надейся, что я забуду за то время, пока ты оклемаешься.

Когда нас заметили остальные братья, то они побросали свои дела. По мере нашего с Романом приближения они сбивались в кучу и смотрели на нас с ужасом и отвращением. Ну ладно. Не на нас. Только на меня. Когда мы подошли вплотную, Роман, несмотря на то, что явно еле передвигался, стал так, чтобы почти перекрывать обзор остальным на меня. Некоторое время царило напряженное молчание, и я себя реально ощущала стоящей на открытом пространстве прямо перед окопом врагов, которые решали, кто же нападет первым. С каждой секундой угрозы в воздухе становилось все больше, и наконец один из братьев открыл рот, очевидно, собираясь спровоцировать остальных. Но Роман не дал ему этого сделать.

— Я требую созыва Совета для решения участи этой женщины и моей собственной, — сказал он на удивление чистым и мощным голосом, будто и не сипел едва слышно совсем недавно.

В толпе тут же наметилось замешательство, и братья стали шокировано переглядываться между собой, бормоча как обеспокоенная вторжением пчелиная семья.

— Ты точно понимаешь, о чем говоришь, брат Роман? — из-за спин остальных протиснулся уже смутно мне знакомый рыжий дылда с длинной косой, обмотанной вокруг его шеи.

Мне он запомнился тем, что единственный не сливался с общей серой массой и имел нечто, напоминающее все же собственного мнение. Сейчас он внимательно смотрел на Романа, избегая даже вскользь касаться взглядом меня. На его лице не было особой симпатии к Роману, но он явно был из тех парней, кто все старается сделать правильно, а не исходя из сиюминутных эмоций.

— Брат Маверик, у тебя есть причины сомневаться в моей адекватности и взвешенности решений?

Вот я бы на месте этого рыжего точно сомневалась бы не только во вменяемости хорошо прожаренного Романа, но и вообще всех присутствующих, но ведь меня никто и не спрашивал.

— Просто хочу знать, помнишь ли ты, что, если Восхождение этой женщины… пошло не так, тебе не обязательно обрекать себя на чрезмерную за это ответственность, — только теперь этот Маверик мазнул по мне взглядом, в котором не было никакого сочувствия. Создавалось такое ощущение, что эти братцы старательно намекали на что-то Роману, но он демонстративно это игнорировал.

— Я считаю, что Восхождение этой женщины прошло именно так, как должно было, учитывая все обстоятельства и спешку, — отрезал Роман. — Я со всем справился.

— Вот как? А это тогда что? — почти истерично выкрикнул кто из толпы, явно имея в виду окружающую разруху. — С этой женщиной что-то не так! Сначала из-за неё пострадал брат Игорь, потом от нее отказались все драконы, а теперь еще и это! Никто из нас не помнит таких Восхождений! Нам следует ее прикончить, пока все не стало еще хуже!

Несмотря на общее изнеможение, во мне вскипела злость, и я вдруг ощутила, как незнакомый жар рождается где-то в центре живота и устремляется к горлу и выше. Глаза словно подернулись пылающей пеленой, и даже весь спектр цветов вокруг изменился. Казалось, еще пара секунд, и я начну выдыхать огонь. Я дернулась вперед, чтобы сказать этому умнику все, что о нем думаю, но Роман резко завел руку за спину и предостерегающе сжал мою руку так, что я тихонько ойкнула и будто отрезвела. И в какой-то момент показалось, что нахлынувшая злость не моя. Точнее, как бы не совсем моя. Кажется, меня глючит от переутомления и жажды.

— Брат Игорь пострадал не из-за нее, а потому что нарушил законы Ордена. Ваши драконы отказались потому, что не почувствовали себя в силах тягаться с моим. А то, что произошло сегодня, является только подтверждением того, насколько сильным сделала сила этой Дарующей моего дракона. Настолько, что я оказался к этому не готов. Но сейчас у меня все под контролем.

— Думаю, ты или намеренно нам лжёшь или просто пока не в себе! — опять вякнул кто-то.

— Что бы кто из вас ни думал, решаться наша судьба будет позже на Совете. А сейчас я должен препроводить новую Дарующую в предназначенные для этого покои, — и Роман двинулся вперед прямо на толпу, демонстрируя нарочитую самоуверенность каждым движением.

— По мне так лучше ее отправить вниз и поглубже, — пробормотал кто-то, но толпа расступилась.

Мне же ничего не оставалось, как плестись за ним следом. Роман шагал и держал прямо спину ровно до тех пор, пока за нами не закрылась дверь одной из комнат на третьем этаже. Тут же он с болезненным выдохом согнулся, будто ему выдернули позвоночник, едва добрел до стула и упал на него, пачкая роскошную обивку.

— Можешь мне нормально сказать, что там сейчас во дворе было, и вообще, что, собственно, произошло? — сказала я, оглядываясь, и тут наткнулась взглядом на приоткрытую дверь в ванную. Жажда тут же напомнила о себе с новой силой, и я как зачарованная пошла в нужном направлении.

— Яна, я сейчас несколько не в форме, чтобы вести диалог, — устало пробормотал Роман мне вслед.

— Можешь вполне обойтись и монологом. Мне нужны ответы, — бросила я через плечо и приложилась прямо к крану. Я пила, обливаясь и давясь, и плевать, какие там бактерии в водопроводе, вкуснее в жизни ничего не пробовала, чем эта обычная вода. Наглотавшись, я выползла из ванной, чувствуя себя отяжелевшей и практически счастливой. Роман сидел в той же позе, закрыв глаза и как будто даже не дыша. Мне стало его жаль, но при всем моем сочувствии настало время мне обладать хоть какой-то инфой, чтобы понимать, как быть дальше. Я уже хотела опять пристать к нему, но он заговорил сам, так и не открывая глаз и не шевелясь.

— Протоколы Ордена дают возможность любому брату, проводящему претендентку через Восхождение, снять с себя ответственность в случае любой неудачи в его процессе, — голос его снова стал глухим и сиплым, будто и не давил он его мощным звучанием совсем недавно во дворе.

— Неудачи в процессе — это смерть Дарующей? — мрачно уточнила я.

— Сейчас считается, что именно так. Достаточно заявления перед свидетелями братьями сразу после обряда, что претендентка оказалась не в состоянии пережить его. Но в архивах я находил упоминание о нескольких Восхождениях, в процессе которых братья не могли по какой-либо причине справиться с энергией Дарующей, и это приводило к катаклизмам вроде сегодняшнего, — бесстрастно ответил Роман.

— И что? — не выдержала я, когда молчание затянулось.

— А то, что ошибки, тем более подобные, принято прятать, Яна, — Роман открыл глаза на своем жутком сейчас лице и уставился на меня жестким взглядом, который не оставлял сомнений в том, как «прятали» ошибки.

— Хочешь сказать, что в таких случаях… — у меня во рту стало горько и снова сухо.

— В случае, если Проводник не в состоянии справиться и подчинить себе силу той Дарующей, которую он провел через обряд, то правила дают ему право и даже обязывают уничтожить её, как несущую неуправляемую угрозу своей силой.

— Но почему, черт возьми?! Что за скотство такое?! — не выдержав, заорала я и сжала кулаки.

Роман поморщился и поднял руку, прося меня заткнуться. Вот сидит головешка-головешкой, а каждое движение привыкшего повелевать всем вокруг.

— Очень просто, Яна. Проводники они и есть проводники в прямом смысле слова. Мы сотрудничаем с драконами, если это можно так назвать. Но у нас нет силы без наших драконов. А Дарующим дана не только собственная сила и свет, но и власть призывать и даже управлять нашими Драконами и их желаниями. Поэтому Орден должен всегда добиваться подчинения от Дарующей. Светочи должны быть инструментом Ордена, послушным и безотказным, а никак не своевольными наделенными властью игроками.

— Боже, ну вы и уроды, — передернуло меня от отвращения. — И ты сам… устранял такие «угрозы»?

— Нет, у меня никогда не было сбоев. До тебя, — Роман не отводил глаз и не моргал. Будь на его месте просто человек, я, может, и поверила, но это же манипулятор и интриган Роман, так что…

— Врёшь!

— У меня сейчас не так много сил, чтобы тратить их на то, чтобы произвести на тебя благоприятное впечатление. Да мне это и не нужно. Тебе все равно никуда от меня не деться. Я по-прежнему твой единственный союзник. А еще я тот, кто связал теперь свою участь с твоей.

Как же бесит эта безразличная манера постоянно напоминать, что пока у меня нет выхода.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не устранил тебя сразу. Заявил, что ты подконтрольна мне. А значит, солгал перед толпой свидетелей, убеждая собственных братьев в том, что Восхождение в итоге прошло нормально. Но они не совсем идиоты и могли счесть меня слегка не в себе после обряда, да и переполох получился знатный. Такое не утаишь. Так что, если на Совете решат, что тебя нельзя оставлять в живых, то и меня ждёт такое же наказание.

— Ну, допустим, ты был слегка не в форме, чтобы прикончить меня даже при всем желании, — презрительно отмахнулась я, и в тот же момент охнула, когда жесткие пальцы слегка сжали моё горло. Роман вроде бы только что сидел на стуле обвисшим кулем, и вот его глаза прямо напротив моих, и обгоревшая кожа царапает мою шею.

— Сука, — прохрипела я. — А я тебя еще лечила.

Пальцы Романа сжались чуть сильнее, а потом он отпустил меня и опять почти по-стариковски поплелся к своему стулу. Все действо заняло лишь краткий момент, и я даже понять ничего не успела.

— Никогда не нужно недооценивать окружающих, Яна, — пробурчал Роман. — Посмотри на меня сейчас. Это потому, что я посчитал себя чрезмерно умным и достаточно осторожным и не учёл, что кое-кто может быть ничуть не глупее и намного наблюдательней большинства.

— Что же ты тогда не прикончил меня, если мог? — почти детская обида подступила к горлу, и в глазах почему-то защипало от сознания собственной слабости.

— Причин много. Но есть две главные. Во-первых, не я тот, кто провел тебя через Восхождение, так что не моё право и обязанность было решать, что с тобой делать прямо после него. И вторая — ты все еще нужна мне. Я все равно не намерен проигрывать. Совет собирали совсем недавно. Поэтому сделать это быстро снова не смогут. Так что, думаю, у нас где-то месяц. За это время ты должна многому научиться. Потому что каким бы ни было решение Совета, умирать я пока не собираюсь, как и терять хоть и бестолковую, непредсказуемую, эгоистичную, безответственную, но на данный момент управляющую такой огромной силой союзницу. Скажу сразу. Эта сила твоя не навсегда. Ты только временный сосуд, можно сказать, регент. Но пока я вынужден иметь дело именно с тобой, я намерен сделать все что угодно, чтобы ты выжила. На это ты можешь полностью рассчитывать. И готов пойти на многое ради этого. Но и от тебя я потребую полной отдачи сил. Игры кончились, и в твоей жизни начался новый этап. Сын, которого ты носишь, совершенно особенный. И теперь ты ответственна за него, как за самую великую ценность.

Я ощущала себя в тот момент уже совершенно вымотанной, пришибленной и слегка оглушенной. Все, что я хотела — ванна и постель. Поэтому единственное, что я тогда спросила:

— С чего ты так уверен, что у меня не девочка?

— Потому что это твой ребенок протащил тебя через Восхождение. Для этого нужна сила Дракона. А девочки никогда не владеют ею.

Мой усталый мозг совсем уже не готов был фильтровать то, что я говорю, поэтому следующее вырвалось само собой.

— Рамзин… Он многих провел через это… Восхождение? — не знаю почему, замерла в ожидании ответа. Какое мне, в сущности, дело?

— Нет, — помедлив, ответил Роман.

— А неудачные у него были?

— Почему ты спрашиваешь? Соскучилась по любовнику? Хочешь вспомнить, как это — быть опоенной и оттраханой до бесчувствия? — презрительно выплюнул Роман.

— Пошёл ты! — мы сцепились взглядами, и мне в тот момент очень хотелось двинуть ему, наплевав на то, что он сейчас такой, мать его, убогий.

— Расслабься, не было у твоего Рамзина ни одного Восхождения. Он тебе, можно сказать, девственником в этом смысле достался. Хотя, если все пойдет, как я думаю, он им и останется, — скривил он обожженные губы в жутковатую ухмылку.

— Яна! — Роман говорил вроде и негромко, но все равно для меня, погрузившейся в свои мысли, это было неожиданно. — Ты долго собираешься пялиться в этот шкаф? Совет уже собрался, между прочим.

— Ну, без нас-то все равно не начнут! — огрызнулась я.

— Нет причин злить их заранее, — нахмурился Роман. — И старайся контролировать себя. Они должны поверить, что ты полностью управляема мной. Только так может все обойтись. Но если нет… Ты тоже должна быть готова.

Весь этот месяц наше с Романом проживание напоминало боевой лагерь, разбитый прямо в этих покоях. Мы спали по очереди, причем Роман, несмотря на истощение и ожоги, делал это только урывками. Поэтому у меня создалось впечатление, что он все же опасается того, что кто-то из доблестных братцев может захотеть устроить мне безвременную кончину от несчастного случая, скажем, в ванной. Еду тоже носил мне он. Единственное, что я получила не от него — это те самые вещи, которые раньше заказывала Амалии. Саму ее я не увидела, просто Роман принес и бросил на кровать большие пакеты. А еще он меня учил. Даже, правильней сказать, муштровал каждую минуту бодрствования, заставляя выискивать в себе ростки тех самых сил, о которых он постоянно талдычил. Я старалась как могла. Причем меня постоянно путало, что они были совершенно разные. Роман утверждал, что это потому, что одна — моя, а вторая ребенка, но мне от понимания не было легче с ними разобраться. А еще он выводил меня на прогулки, где я под взглядами наблюдающих издали братьев должна была изображать, как послушно внимаю каждому слову Романа. Ох и нелегко же мне это давалось. Выручало то, что близко никто не подходил, будто мы оба больны нехорошей болезнью, и они боятся заразиться. Мы готовились к Совету Ордена, как к чертовой спецоперации, и сегодня наступил час ХЭ.

— Да готова я, готова, — раздраженно ответила я, натягивая джинсы и футболку.

— Было бы лучше, если бы ты пошла в платье… но в случае чего да, так удобнее, — кивнул Роман, окидывая меня взглядом, пока я зашнуровывала кеды. — Пошли.

Я прошлась взглядом по комнате, понимая, что, возможно, больше сюда не вернусь, и вышла вслед за Романом.

14

— Что, на хрен, за любовь в вашем Ордене ко всяким подземельям и мрачной символической похабени? — прошипела еле слышно, спускаясь по каменной лестнице вниз.

Хоть и говорила я тихо, но все равно заработала от Романа предупреждающий гневный взгляд.

— Под ноги смотри! — рыкнул на меня он. — И держи рот закрытым, пока не обратятся лично к тебе.

— Да помню я все! — я воткнулась взглядом в бесконечные ступени, явно отполированные многовековым по ним хождением всей местной братии.

Лестница закончилась, и, повернув, мы оказались в длинном коридоре. По обоим сторонам в ряд стояли братья в своих серых рясах или робах, бог их знает, и смотрели на нас. Роман уверено двинулся вперед, а я, сглотнув, пошла следом, подавляя желание передернуться от холодного ощущения устремленных нам в спины десятков глаз. С трудом удавалось подавить дурацкое желание развернуться и пойти спиной вперед. Каким бы ни был Роман козлом и манипулирующим мудаком, я за этот месяц поняла, что предательства от него ожидать не стоит, и лучше уж иметь за спиной его, чем целую толпу мужиков с непонятными мне мыслями. Ну, по крайней мере пока. А там уже посмотрим. Знаю только одно — буду стараться вырваться отсюда, чего бы это ни стоило. После того как ко мне постепенно ночь за ночью пришли воспоминания о том, как же, собственно, происходило моё пресловутое Восхождение, я поняла, что не позволю себе сдаться и не дам отнять нормальную жизнь ни у меня, ни у моего ребенка. Какой бы безалаберной и растерянной по жизни ни была я до этого, осознание того, что я больше не одна, меняло меня. Если никогда в жизни я не была готова что-то делать со своей жизнью, кроме как упиваться процессом ее разрушения, то теперь для меня действительно все менялось.

Связь с крохотным существом, растущим во мне, усиливалась шокирующе быстро. И да, Роман прав, именно мой ребенок вернул меня. Теперь я помнила все совершенно отчетливо. Момент, когда жизнь окончательно покинула меня, впитавшись в толщу алтаря с моей кровью. Это было потрясающее ощущение какого-то воспарения, неимоверного облегчения, окончательного освобождения. Так, словно тебя отпускает любая боль, о количестве которой ты и не подозреваешь до того момента, пока она не покинет тебя. И я рванула ввысь так стремительно, как только могла. Меня несло по бесконечной восходящей спирали мощным вихрем эйфории, и не было даже отголоска мысли повернуть назад и оглянуться на то, что оставляю. Там не было ничего, о чем стоило бы сожалеть или к чему желать вернуться.

Дракон Романа появился за спиной мрачной настигающей тенью. Он не воспринимался как друг — только как агрессор, сила, с которой я стала отчаянно бороться. Но силы были не равны, я была поймана, и Дракон потащил меня обратно вниз, и каждый миг этого снижения словно сдирал с меня слой за слоем на живую и причинял страшную боль. Все моё существо воспринимало действия зверя Романа, как насилие в исключительной неимоверной просто степени, и бунтовало против него, желая лучше обратиться в ничто, чем подчиниться. Я сопротивлялась неистово, но осознавала, что мне не победить в этой борьбе. Но и сдаться не была готова, потому что откуда-то знала — если подчинюсь, это изменит меня навсегда и будет окончательной гибелью. И тогда неизвестно откуда появился второй дракон, который был в отличии от Романовского, похожего на сгусток тьмы, сплетением из всех цветов огня. У меня дух захватило от его силы и великолепия. Никогда я не видела ничего более совершенного и страшного одновременно. Создание, сотканное из мощи, всю степень которой не был в состоянии охватить мой слабый человеческий разум. Как будто ты плоский рисунок, лишенный жизни, а пытаешься постичь создание, живущее в сотнях граней и измерений. Смотри хоть вечность, но не увидишь и сотой доли.

Огненный дракон в долю мгновенья будто поглотил меня, отшвыривая Романа прочь. Огонь окутывал меня со всех сторон, бесновался и льнул ко мне. Но не так, словно хотел сжечь, а как будто… любил меня. Осознание этого было таким обыденным, как нечто бывшее в тебе всегда, целую вечность, просто дремало до своего часа, и одновременно оглушающим и убийственным, как выстрел в упор из дробовика, разворотивший дыру в моей груди. Но времени на полное осознание у меня тогда не было, потому что этот Огненный великолепный зверь вдруг исчез так же стремительно, как и появился, и все, что я видела, как дракон Романа летит вниз, туда, куда он хотел забрать меня догорающей изломанной куклой, и вслед ему несся чудовищный пылающий шар. Я же будто зависла. Все во мне эгоистично хотело устремиться вверх к абсолютной свободе. Прикосновение неимоверного тепла и эмоций Огненного было прекрасным, но слишком кратким мигом. Недостаточным, чтобы захотеть не просто остаться, но и вернуться назад, где не виделось ничего достойного того, чтобы оказаться от такой манящей, опьяняющей дороги ввысь.

И тогда пришёл он. Призыв. Не голос, не слова, и даже не четкий образ. А просто отчаянный зов души, которая ощущалась такой безумно родной, любящей так кристально беззаветно, так истинно, что сила этого чувства взорвала меня, разрушая, стирая, распыляя в молекулы. А потом эта же сила собрала меня заново, вкладывая в каждую частичку новой меня эту абсолютную потребность другого существа во мне, только во мне во всем бесконечном количестве существ, живущих в бесчисленном числе слоев бытия. И эта потребность заставила меня развернуться обратно без единого сомнения, потому что свет, зовущий к свободе, померк для меня, утратив свою непреодолимую притягательность. Не время, у меня есть тот, ради кого я должна вернуться и сразиться за него. Я возвращалась, падая обратно в темноту, и лишь на мгновение мне тогда показалось, что я вижу мамино лицо, по которому катятся слёзы, но они от счастья. А еще издали будто взирали огненные глаза с облегчением и жадной тоской.

Но я не спешила посвящать Романа, что уже помню все обстоятельства обряда до мелочей, хоть он и старался меня расспрашивать, то и дело задавая неожиданные вопросы. Да, сейчас мы, может, и на одной стороне, но вечно так не будет. Просто потому что, несмотря ни на что, не намерена была оставаться в этом дурдоме, вне зависимости выиграет он в своей гребаной игре или нет. Мой ребенок не будет ничьей марионеткой и средством достижения каких-то целей, по хер на их возвышенность и судьбоносность. И уж тем более я не позволю никому убить нас, просто потому что кому-то так кажется правильней. Поэтому я, может, и не профи и даже не любитель, а жалкий чайник во всяких политических интригах, но собираюсь использовать все, что могу понять и заметить в собственных целях. Абсолютно ясно, что Роман рвется к власти в Ордене и совершенно неважно, что он прикрывается идеями великого реформаторства ради всеобщего блага. Для меня важно другое — он будет использовать меня и моего ребенка. С другой стороны у нас Глава. Тот явно не намерен выпускать из своих рук бразды, и кроме всего прочего я так понимаю, что ему рождение внука почему-то как серпом по яйцам. Видимо, поэтому и была эта спешка с Восхождением. Ведь наверняка он имел все основания надеяться, что оно закончится плачевно. Я скорее всего должна была потерять ребенка, а при особо удачном раскладе и сама помереть. И тогда одним махом решились бы несколько проблем. Роман не получает двенадцатую Дарующую в свой послужной список, что автоматом отодвигает его претензии на членство в Совете на неопределенный срок. Я перестаю существовать, а значит Рамзин, куда бы они там его не сослали, по возвращении перестает чудить. Нет объекта — нет глупых поступков. И плюс, если я умираю, то вопрос с нежеланным ребенком решается сам собой. Жестоко, но весьма практично. И за последнее время я сама себе стала поражаться, потому что перестала испытывать ненужную сейчас злость или возмущение по поводу несправедливости того, что никто вокруг не считал мою жизнь никакой особой ценностью. Гнев и обида мне сейчас не советчики.

Мы вошли в огромный зал, посреди которого был установлен длинный стол на некотором возвышении. Явно для того, чтобы сидящие за ним все равно были выше тех, кто стоит перед ними. В этом чертовом Ордене будто каждая деталь рассчитана на то, чтобы воздействовать на мозги окружающих. Освещалось все это безобразие вонючими факелами, поэтому высокий потолок и углы терялись в тенях, создавая дополнительное нервирующее ощущение затаившейся угрозы.

За столом восседали сейчас семь мужиков разной наружности, из которых я знала только Главу. Объединяло их всех только «я охерительно заносчивый мудак» выражение на лицах. Все они рассматривали меня с любопытством, граничащим с попыткой вивисекции, и лишь только Глава жег взглядом, будто уже ставил некое клеймо прямо посреди моего лба. Мне очень хотелось злорадно оскалиться ему в ответ и спросить:

— Что, сука, один раз не вышло? Попытка номер два?

Но я была еще в своем уме, как бы там не считали некоторые, и поэтому просто скромно потупила глазки и чуть переместилась за спину Роману, делая вид, что неловко чувствую себя под этим массированным наблюдением, а на деле просто занимая более стратегически выгодную позицию.

— Вы заставляете себя ждать, брат Роман, — раздраженно сказал один из мужиков, со смугловатым лицом с резкими почти рубленными чертами и блестящим черными волосами.

— Прошу прощения, — смиренно поклонился Роман.

— Итак, что мы обсуждаем сегодня? — спросил черноволосый.

— Нам нужно принять решение по поводу Восхождения этой Дарующей, брат Родерик, — сухо произнес Глава.

— Прошу прощения, но я не понимаю, что тут решать-то? Конечно, Восхождений не было уже более 30-ти лет, но это не повод делать из того, что оно, наконец, случилось, целое событие, — смуглый скорчил недовольную рожу и пренебрежительно взмахнул своими увешанными перстнями руками. — Пусть брат Роман выберет ей имя и займется ее обучением, как и предписывают правила. А когда она уже будет готова, тогда уже и представляет ее нам, как полноценную Дарующую, достойную нашего внимания и почтения.

— Этот случай отличается от других тем, что, если Восхождение будет признано удачным, брат Роман будет иметь полное право претендовать на место в Совете, — сказал Глава, медленно переведя глаза с меня на Романа.

— Не вижу никаких предпосылок для того, чтобы обряд был признан неудачным, — влез тут же еще один мужик с вытянутым бледным лицом и тонкими напряженными губами. — Насколько мы все видим, девица стоит перед нами и вполне себе жива и здорова. Так что нам остается только поприветствовать нового члена Совета.

— Не стоит торопиться с поздравлениями, брат Деклан, — голос Главы стал жидким азотом, растекающимся по всему залу, и, ощутив это, все повернулись к нему.

— Что ты имеешь в виду, Антон? — удивленно спросил крупный мужик с дальнего конца стола.

— Для начала то, что вам, братья, стоит повнимательней присмотреться к самому брату Роману, — и Глава сделал скупой указующий жест. — Не расскажете, брат Роман, как так вышло, что при удачном Восхождении вы понесли такой физический ущерб? Я уже не говорю о том, какими убытками для Ордена обернулись побочные последствия обряда.

Теперь все пялились на Романа и заодно на меня, выглядывающую из-за его плеча.

— Хм… действительно, — нахмурился тот, кого назвали Родериком. — Я как-то и не заметил. Не поведаете нам, что произошло, брат Роман?

— Сила этой Дарующей оказалась чрезвычайно велика, а на подготовку к обряду мне было отведено совершенно мизерное количество времени, — не дрогнувшим голосом отвечал Роман. — Поэтому в момент обряда сила претендентки вышла из-под контроля. Но я, как бы там ни было, опытный Проводник и поэтому быстро справился и взял все под контроль.

Мужики за столом заерзали и стали обеспокоенно переглядываться. Мне, если честно, уже надоедало стояние столбом за спиной Романа и вообще не было понятно, зачем я тут.

Разве что Роман боялся оставлять меня без присмотра на время Совета. Являлось ли причиной беспокойство о моей безопасности или необходимость постоянно меня контролировать — вопрос, над которым я подумаю позже.

— Знаете, брат Роман, глядя на то, во что превратилось храмовое здание, я бы не сказал, что вы все быстро взяли под контроль. Честно сказать, сомневаюсь, что у вас вообще есть хоть капля этого самого контроля, — впервые Глава позволил проявиться своей язвительности.

— Признаю, что ущерб весьма значительный, но это только говорит о том, что Орден приобрел очень сильную Дарующую и что обряд дался мне весьма нелегко. Кто-то менее опытный, чем я, наверняка потерпел бы неудачу, — надо же, стоит поучиться врать так вдохновенно, глядя на оппонента открытым незамутненным угрызениями совести взглядом.

— Ну, о том, насколько она и в самом деле ценна, мы сможет судить только после того, как девушка окончит обучение и сможет функционировать как полноценная Дарующая. Если сможет, — бесстрастно возразил Глава. — А на процесс качественного обучения может уйти не один год. Особенно если учесть, что мне известно, что характер у этой девушки на редкость непокорный, и она совершенно не склонна к подчинению.

— Не знаю, откуда у вас такие сведения, Глава. Мы с ней пришли к полному взаимопониманию, и она совершенно безопасна.

— Вот как? Превосходно! — Глава откинулся в кресле и, сложив свои длинные породистые пальцы домиком перед собой, уставился на них с величайшим любопытством. — Ну раз вы так прекрасно ладите, не расскажете нам о происхождении своей подопечной? Вы отследили, к чьим потомками она хоть предположительно принадлежит?

Вот тут уже мне стало любопытно. Роман столько мне рассказывал о порядках и обычаях Ордена, но разговора о том, что братья хоть как-то отслеживают своих потомком, не заходило. Хотя, если подумать, с такой-то продолжительностью жизни и, если судить по Рамзину, отсутствием склонности к аскетизму, детей, внуков и прочих родственников у них должно быть изрядное количество.

Едва прозвучал вопрос Главы, я ощутила, как напрягся Роман. Нет, это никак не отразилось ни в позе, ни в выражении лица, но так как я стояла вплотную к нему, мне показалось, что температура его тела подскочила сразу на пару десятков градусов, и от него исходит волна жесткой предельной настороженности. Однако Глава продолжал смотреть на свои руки, будто выискивая от скуки грязь под ногтями, да и остальные члены Совета не проявляли особого любопытства.

— Мать девушки скоропостижно умерла, когда она еще была подростком. Её муж на данный момент состоит в новом браке. Отследить происхождение обоих удалось лишь до времен Второй Мировой войны, в 20-м веке. Далее следы теряются, так что установить, к чьей линии принадлежит девушка, не представляется возможным, — совершенно равнодушно сказал Роман.

— Ох эти войны! — возмутился тот, кого называли Родериком. — Столько кровных линий были утеряно. Теперь уйдут века на их восстановление.

— Не понимаю, почему мы сейчас должны тратить своё время бесплодные копания в корнях этой девушки! — раздраженно влезла бледная немочь Деклан.

— Девушка, твоё прежнее имя Яна Крамер? — не обращая внимания на остальных, спросил Глава у меня, все еще не поднимая глаз.

Я едва не открыла рот, чтобы сказать, что это и нынешнее имя тоже, и менять я его не намерена, но вовремя прикусила язык.

— Да! — ответила, проглотив все остальное, не спеша выходить из-за спины Романа.

— Скажи, девушка, а ты знала, что мужчина, считающий себя твоим отцом, никогда им не являлся? — все так же без тени эмоций продолжил расспросы Антон, а я ощутила, как Роман стал еще горячее.

— Прошу прощения? — из-за того, что я была слишком сосредоточена на том, чтобы не пропустить критический момент, до меня не сразу дошло сказанное.

— А вы брат Роман об этом знали? — уже игнорируя меня спросил Глава.

— Нет, — практически выплюнул Роман, но при всем его идеальном самообладании я тут же поняла, что он лжет. Я только что рот не открыла, сверля затылок Романа взглядом и стараясь осознать, что сейчас происходит: то ли открывается одна из тайн моей жизни, то ли это откровенная провокация. Конечно первой реакцией было заорать во все горло: «А ну-ка все заткнулись, и пусть кто-то мне расскажет правду, в конце концов!». Но я ее подавила и, сжав зубы, просто решила послушать дальше.

— Странно, — пробормотал Глава совсем негромко, но все присутствующие уже поняли, что разговор затеян не просто так, и заткнулись, поэтому слышно было совершенно отчетливо. — Я могу, конечно, что-то путать, но разве 24 года назад вы, брат Роман, и ваш ближайший друг брат Майрон не находились в России в городке Н-ск, в течении почти двух месяцев отслеживая и уничтожая рассеявшуюся группу вторгшейся нечисти?

— Именно так и было, — деревянным голосом ответил Роман, а я сдавленно сглотнула, узнав название родного города.

— И, как я помню, именно на этом задании мы и потеряли брата Майрона, — тем же бесцветным голосом продолжил Антон. — Ужасная и нелепая потеря. Мы все скорбели, но вы, наверное, особенно. Ведь вы были лучшими друзьями на протяжении столетий, — члены Совета поддержали Главу неясным ропотом и горестными вздохами.

— Да, эту потерю я переживаю до сих пор, — сухо подтвердил Роман, сверля Главу взглядом, и в этот момент могу поклясться из-под маски вечного циничного манипулятора проглянул настоящий Роман. Человек, может, и гадкий, и жестокий, но испытывающий непреходящую боль потери до сих пор. При этом, отвечая Главе, Роман завел руку за спину и слегка коснулся моей, будто предупреждая. Но я сейчас ощущала себя слишком ошарашенной новостью об отце, чтобы и правда обратить на это внимание.

— Так вот о чём я? — теперь Глава резко вскинул глаза и уставился на нас обоих, пришпиливая к месту. — Ах да! Я тут ненароком узнал, что мать девушки жила в этом же городе как раз в это время. Правда, интересное совпадение? Её все, кстати, считали странноватой, хотя безусловно весьма одаренной личностью. Её картины — это нечто. Такое ощущение, что этой женщине каким-то образом дано было увидеть истинный облик драконов, что, безусловно, совершенно невозможно, ведь так?

— Конечно, это полная чушь! — криво усмехнулся Роман. — Никто, кроме Дарующих, прошедших Восхождение, и нас, не знает облика драконов.

— Да, точно! — поддержал Романа Деклан.

— Так и есть, — опять манерно взмахнул богато украшенными пальцами Родерик. — Хотя, знаете, в бытность моей молодости я много времени проводил в Орденской библиотеке в архивах, пока не утратил к этому интерес. Так вот, там есть несколько упоминаний о неких Единственных для драконов. Якобы, они узнают друг друга сразу же, и требуется лишь обряд Соединения, после которого Восхождение…

— Я продолжу, — жестко прервал говорившего Глава, и все снова уставились на него настороженно. — Самое занятное, что картины женщина стала писать только после гибели брата Майрона и вашего отъезда. И еще один чрезвычайно странный факт. Упоминаемая особо чрезвычайно скоропостижно вышла замуж, буквально через пару дней после вашего отъезда, причем, если верить моим источникам, до этого со своим будущим мужем она даже не была знакома, — мне тут же вспомнились рассказы мамы об их с папой сказочном романе, о том, как они буквально вспыхнули, столкнувшись впервые случайно взглядами, и, встретившись, просто не могли больше расстаться…

Каждое слово Главы падало на мой мозг как тяжелые капли раскаленного свинца, прожигая все больше дыр в той картине прошлого, что я привыкла видеть в своей голове. Захотелось потрясти ею, как мокрая собака, и вытряхнуть все это. Всё, каждое слово Главы сейчас может быть ложью, и Роман меня предупреждал о том, что нужно быть к готовой ко всему. Но почему тогда сам Роман с каждой секундой становился все больше похож на готовую взорваться гранату?

— Ну, чувства, знаете ли, такая непредсказуемая вещь. Если они возникают, большинство людей не способны им противиться, и отношения часто развиваются весьма стремительно! — парировал Роман и при этом сжал мою руку уже настойчивее.

— Тоже верно. Но тогда странно то, что после таких бурных эмоций все вокруг говорили, что молодожены вели себя довольно странно. Жили практически раздельно, муж вообще большую часть времени проводил в другом городе, приезжая домой лишь изредка. А молодая жена тоже не выглядела тоскующей особой и полностью сосредоточилась на ребенке и своих странных картинах.

Теперь в помещении царила прямо-таки звенящая тишина, и каждое негромкое слово Главы, казалось, металось под мрачными сводами, проникая в мозги присутствующих особенно глубоко. А я судорожно пыталась воспроизвести свои детские воспоминания. Да, действительно, папа приезжал очень редко, и я была так рада его приездам, что мне казалось, что все идеально. Родители никогда не ругались, ни о чем не спорили, ни за что не обижались друг на друга. Но при этом я совершенно не могу припомнить и случайно подсмотренных нежных взглядов или слов. Не помню их прикасающимися друг к другу…

— Возможно, все это и так. У меня нет таких сведений. Мало ли что бывает в жизни, — Роман сказал это более отрывисто, чем обычно, явно ожидая продолжения.

— Прошу прощения, Глава, — подал недовольный голос Деклан. — Я все еще не понимаю, к чему нас ведет этот странный разговор. Мы все чрезвычайно занятые люди, и если…

— Знает ли кто-то из вас, братья мои, — Глава снова бесцеремонно заткнул желающего высказаться, — что, если у потенциальной Дарующей рождается дочь, тоже будущий Светоч, а мать не проходит Восхождение по какой-либо причине, то сила дара передается дочери после ее смерти? У такой претендентки становится не просто вдвое, а в разы больше силы. А если еще и ее отец тоже является Проводником, то можно будет сказать, что такая девушка максимально приближается в происхождении к практически чистокровной драконьей наследнице. Рождение таких детей запрещено! Они несут в себе страшную угрозу, ибо понятия никто не имеет, на что они способны!

Роман сжал мою руку до боли и слегка надавил, будто понуждая отступить к выходу. Но куда нам, собственно, отступать? В коридоре целая толпа!

— Да, я встречал упоминания об этом в архивах, — ровным голосом ответил Роман.

— Конечно встречали, брат Роман. Тем более, что неуёмный интерес к древним летописям Ордена у вас открылся именно после того самого задания. Знаете, я раньше думал, что вы подобным образом пытаетесь заглушить свою тоску по погибшему другу, загружая себя круглосуточной работой. Но только в последний месяц, собрав все факты воедино, я стал действительно понимать, — голос Главы постепенно становился громче и более угрожающим, и в ответ на это внутри опять зародилась волна нестерпимого жара. Она стремительно поднималась вверх, разрастаясь и усиливаясь, будто чутко реагируя на возрастающую концентрацию опасности. Роман же, вместо того чтобы ответить Главе, уже настойчивей толкнул меня к выходу.

— Сосредоточься, — шикнул он мне. Легко сказать! Но как это сделать, если внутри будто виток за витком скручивается огненная пружина, готовая среагировать на любое резкое движение, причем явно управлять я этим уже не в силах. Я просто становлюсь сторонним наблюдателем, способным лишь констатировать факт, что энергия дикой силы изготавливается сокрушительно ответить на любую возможную провокацию.

— Уже уходите, брат Роман? — голос Главы откровенно вибрировал от угрозы, буквально полосуя нервы направленной волной подавляющей властности. — Думаю, рановато. Совету вот интересно все же узнать, чья же дочь эта девушка? Ваша или брата Майрона? Если ваша, то, выходит, вы не просто нарушили все законы Ордена, скрыв факт того, что нашли претендентку, но и убили лучшего друга, чтобы это утаить. Но, возможно, я ошибаюсь, и вы все же по сей день остаетесь преданным своему погибшему другу и покрывали его, чтобы сохранить о нем светлую память? Или цели были иные, брат? Рассчитывали как можно использовать претендентку такой силы, а тут вам дорогу перешел брат Игорь, и вы быстренько убрали его с дороги?

Мой мозг вскипал и от всех этих вопросов, и от того, что огненная сила внутри достигла уже своего пика и больше не желала умещаться внутри. Восприятие окружающего стремительно сместилось в красный спектр, и вообще появилось ощущение, что это не совсем я смотрю собственными глазами на присутствующих и оцениваю, кто же представляет большую опасность. Кто-то за столом сдавленно ахнул, и я поймала уже слегка расфокусированным зрением, как сидящие за столом стали вскакивать, что-то шокировано говоря и переглядываясь.

— К сожалению, Глава, сейчас мы не станем продолжать эту весьма информативную беседу, — Романа как подменили, когда он бросил короткий взгляд на меня через плечо. — Все равно вы не поверите, что многое в этой истории является просто цепью случайных совпадений. Как, впрочем, и не примете пока то, что все происходящее способно принести благо и Ордену и вернуть его идеи и способы достижения результатов в изначально верное состояние. Поэтому настоятельно прошу — дайте нам уйти с этой Дарующей. В противном случае мы все равно уйдем, но возможны жертвы, а я этого не хочу! Обещаю, что в свое время мы вернемся, и вы получите все ответы, хотя не уверен, что всем они понравятся.

— Уйдешь с ним, Яна? — голос Главы окреп еще больше, заставляя вибрировать воздух. Надо же, оказывается, он все же запомнил моё имя! — Если сделаешь это, то мы объявим Охоту. А когда поймаем, Романа навечно заточат. А вот тебя прикончат. Ты готова лишиться жизни только потому, что пойдешь на поводу у жадного до власти подонка, манипулирующего тобой?

«Ты забыл еще добавить, что, возможно, он еще и мой отец», — промелькнуло у меня в голове, но все моё существо яростно отвергло эту мысль. Да не дай Бог!

— Они убьют тебя в любом случае, — через плечо медленно и раздельно сказал мне Роман. — Пойдешь со мной, и я сохраню тебе жизнь и помогу возвыситься. Помнишь, я обещал тебе это?

Что-то в его голосе удивляло. Он звучал так, словно уже не был уверен, что я понимаю и помню, кто он, или обращается не совсем ко мне. Злость и мрачная безысходность переполнили меня, вырвавшись сухим царапающим смехом, и все уставились на меня теперь еще не только со страхом, но и с недоумением, как на чокнутую. Ох, мля, и перспективы у меня! Вот только страха почему-то не было. Прямо сейчас я ощущала, что на самом деле меня боится каждый присутствующий. Каждый. Даже Глава и сам Роман, хотя старательно это скрывали. И это наполняло ощущением собственной всевластности. Я вдруг поняла, что могу уйти. Вот прямо сейчас взять и уйти, и никто здесь не сможет остановить меня. Силенок не хватит.

— Пошли вы все на хрен! — я не узнала свой голос. — Я ухожу, и лучше всем убраться с моей дороги, если не хотите отправиться преждевременно в вечность!

Я шагнула в сторону двери, и братья, мелькавшие там, действительно исчезли, как и не было. Бесцеремонно дернув Романа за ворот одежды, я рыкнула.

— Не я с тобой иду, а ты со мной! Ты, твою мать, задолжал мне до хрена ответов на вопросы. И желательно, чтобы они мне все понравились!

15

Как мы покидали мрачное подземелье, я помню уже довольно смутно. Это было как в компьютерной игре: стремительное, какое-то рваное движение к свободе и солнечному свету впереди. И так же как в игре странное ощущение нереальности всего окружающего. Словно все немного ненастоящее, не материальное, но тщательно прорисованное. И еще это чувство, что внутри до звона все натянуто и прямо-таки жаждет малейшей провокации, хоть легкого движения или препятствия, крошечного повода, чтобы призрачный контроль оглушительно лопнул, и наружу вырвалась изготовившаяся для нападения огненная стихия. Она выплясывала и порыкивала под самой кожей, колола все нервные окончания, выискивала жертву моими глазами. Меня потряхивало от того, как волны нетерпения, которое было совсем не моим, прокатывались по коже раз за разом. Помутившимся рассудком я ощущала, как же сильно этой силе хочется выйти поиграть. Дебильная ассоциация, но тем не менее. Именно на это было больше всего и похоже. То, что сейчас кипело нетерпением, быстро сменило первоначальную злость и агрессию на почти азартное желание вырваться на свободу и попробовать свои силы на первом, что попадется. Но все как вымерли, и даже тенью никто не мелькал вдалеке.

— Ты должна успокоиться! — зашипел мне в спину Роман, напоминая о своем присутствии. — Возьми себя в руки, и тогда он тоже расслабится.

Как будто я сейчас понимала, о чем он! Я замерла в паре шагов до выхода и обернулась к Роману, склоняя голову набок. Сила, казалось, плотоядно облизнулась внутри меня. Наконец-то хоть кто-то!

— Только посмей! — повысил голос Роман, глядя прямо мне в глаза, но как будто и не на меня вовсе. — Без меня вам не выжить! Яна, уйми его, или мы черта с два отсюда выберемся!

Мужчина очень старался не показать своего страха, но неестественная бледность выдавала его состояние.

— Ты боишься? — вопрос произнесла я, но рожден он был не моим сознанием. Хотя сейчас я не могла полностью разграничить себя и не себя. Очень странно.

— Сейчас не самое подходящее время и место для обсуждения таких вопросов, — Роман прищурился, и я поняла, что он раздражен, хоть и тщательно скрывает это.

Я была с ним полностью согласна по поводу несвоевременности диалога, но та самая другая сила — нет.

— Ты боишься? — в моем голосе уже жадное нетерпение.

— Да, черт возьми, боюсь. Поверь, быть изжаренным заживо чертовски больно, и это не то, что я хотел бы испытать прямо сейчас! — Роман, говоря это, не отводил взгляд. — Яна, очнись уже, в конце концов, и возьми контроль! Если ты думаешь, что Ордену понадобиться много времени, чтобы очухаться от шока, то ты ошибаешься.

Опять эта манера говорить мне, но не только со мной. Роман решительно протолкнулся мимо меня по коридору, при этом очень стараясь нигде не задеть, и зашагал к выходу.

— Шевелись! — бросил он через плечо.

«Возьми контроль… возьми контроль!». Что, по его мнению, это должно значить? Я автоматически пошла за ним следом, провожая взглядом единственную… кого? Цель? Жертву? Ориентир? Ощущения внутри опять стали меняться, плавно трасформируясь теперь от охотничьего азарта в некое подобие разочарования и быстро снижая градус своей интенсивности. Как будто поняв, что веселья не будет, сила, немного обидевшись, все же утихомиривалась, снова сворачиваясь обратно, прячась на свое обычное место где-то под диафрагмой. И вместе с этим возвращались мои обычные реакции, будто кто-то медленно, но уверенно отдергивал тот самый красный занавес, отгородивший мое сознание. И тут же пришла жуткая слабость, и я споткнулась, едва не растянувшись на камнях, которыми был вымощен внутренний двор замка.

Роман успел подхватить меня и, настороженно осмотревшись, рыкнул, чтобы я поторапливалась, и быстро двинулся к новенькому вертолету. Ненавижу эти летающие консервные банки! Ненавижу летать! В виде обугленных останков эта летающая гадость нравилась мне гораздо больше.

Несколько раз Роман бросил цепкий взгляд на моё лицо и скривился, все настойчивей таща меня вперед и стараясь поддерживать так, чтобы мой неожиданный упадок сил не был слишком очевиден. Удачи ему, потому что ноги меня едва слушались и заплетались, как будто я была пьяна в дрова.

— Я что-то такое и предполагал, — пробормотал он, практически втаскивая меня в салон вертолета. — Слишком рано. Он еще не умеет отдавать. Только берет твоё.

На меня же вдруг накатила апатия. Захотелось просто свернуться клубком и спать, совершенно наплевав на все окружающее.

— Яна, ты, черт возьми, должна научиться ограничивать его и не позволять выжимать себя досуха, — бухтел Роман, усаживая и пристегивая меня, как куклу, в кресло. — Он еще не понимает и черпает силу из ближайшего источника. Тебе следует учиться управлять им, а не позволять творить, что угодно. Ты единственная, кто может сделать это сейчас, а если так и дальше будешь позволять ему брать контроль, маленький засранец прикончит вас обоих и не поймет этого, пока не будет слишком поздно. Ты должна донести до него, что он причиняет тебе вред!

Я слушала его как сквозь вату, искренне недоумевая, что он вообще несет, но открывать рот и задавать вопросы, да даже для того, чтобы сказать отвалить и заткнуться, было лень. Не то чтобы мне вдруг стало на все наплевать. На эти загадки, на историю с отцом, все эти орденские движняки… Хотя… Наверное, все же стало. Единственное, что представлялось важным — это то, что я уже почти на свободе. Какие будут последствия — пока не думалось, потому что даже этот факт на данный момент не был важнее всепоглощающей усталости, наполняющей каждую клетку тела. Мозг просто превратился в желе, и мне почему-то было удивительно легко от этого. Состояние сродни наркотическому кайфу.

Роман еще что-то бурчал и бурчал, но я уже не пыталась разобрать, закрыла глаза, погружаясь в собственную нирвану, а потом вдруг мне прилетела такая оплеуха, что меня аж подбросило.

— Охренел совсем? — рявкнула я и попыталась пнуть урода в колено, откуда только силы взялись.

— Не смей сейчас отключаться! — рявкнул мне в лицо Роман. — Быстро собралась и починила себя хоть слегка!

Я моргнула, еще не соображая, какого хрена он от меня хочет.

— Быстро латай то, что позволила прожечь. Если отключишься сейчас, кто будет управлять твоим чадом?

Он властно и требовательно уставился на меня, а потом еще ощутимо тряхнул за плечи.

— НУ! Живее, пока они не сообразили, что опасность миновала, и нас за задницы не взяли!

— Лапы убери! — огрызнулась я. — И не понукай, не запряг небось!

— Вместо того, чтобы отбрехиваться, давай приводи себя в порядок! Я не собираюсь поднимать в воздух вертолет, имея за спиной неподконтрольного драконенка. Какой будет во всем смысл, если он нас всех угробит, решив проверить меня на прочность? Давай быстрее!

Я попыталась сосредоточиться на той силе, что по словам Романа и была по-настоящему моей. Но нависающий надо мной Роман отвлекал и нервировал.

— Да отойди ты от меня и заводи эту гребаную шарманку! — вызверилась я. — Не могу, когда ты над душой висишь.

— Я тебе сто раз говорил, что нужно уметь концентрироваться в любых условиях.

Говорил он! Я закрыла глаза, чтобы не видеть его физиономию. До моей «зеленой» силы я дотянулась без проблем, но вопрос встал в другом. Как направлять ее наружу — мы тренировались с Романом в этот месяц. Отрабатывали и как я должна быстро латать его ранения в случае неожиданной атаки, сохраняя его в строю, и как перенаправить силу, чтобы «притормозить» или временно даже отключить всех членов Совета и остальных, и дать нам уйти, если все пойдет хреново. Конечно, Роман мне говорил, что подобное применение силы Дарующей против любого члена Ордена автоматом делало из меня приговоренную, но, как говорится, если бы не осталось выбора, то лучше уж так. Само собой, ни о каких угрызениях совести с моей стороны при мысли отправить в отключку всех этих долбоящеров орденских говорить не приходилось. А вот что делать, чтобы «залатать» себя, это мы, блин, не проходили. Я уже хотела открыть рот и спросить, но Роман словно прочитал мои мысли.

— Закольцуй, — отдал он резкий приказ. — Пусти энергию по кругу внутри.

Мне очень хотелось послать его с советами, но это попозже. Кое-как мне все же удалось слепить из энергии некое подобие кольца. Конечно, оно было каким-то кособоким, и любой первоклашка изобразил бы окружность лучше, ну уж что вышло. Главное же — энергия оказалась замкнута, а про эстетику потом подумаю. Как ни странно, почти сразу, как образовался это зеленый круговорот в моем сознании, апатия и усталость отступили, но при этом появилось ощущение боли и жжения как от ожогов, причем пришло оно не снаружи, а изнутри. И это было адски мучительно. Хорошо хоть проходило это чувство так же стремительно, как пришло.

— Вот так! — ободряюще пробормотал Роман. — Он быстро набирает силы, Яна, но еще не понимает, что слишком силен. Я предполагал что это будет, но не так быстро и мощно.

Мне быстро полегчало. Роман уселся за штурвал, и двигатели взревели. Я посмотрела в иллюминатор. Члены Совета и остальные братья вышли во двор и что-то явно весьма эмоционально обсуждали и выкрикивали, глядя на поднимающийся вертолет. И только Глава стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Он смотрел прямо на меня своим пристальным нечитаемым взглядом, и его лицо было столь уже привычной мне каменной маской. Он не выглядел ни взбешённым или напуганным, как другие. Скорее уж в его глазах отражалось задумчивое любопытство и явная решимость не отступать ни в коем случае. Его неотрывный взгляд сулил мне скорую встречу, которая вряд ли мне понравится.

Как ни странно, летели мы совсем не долго. Роман посадил воздушную машину через пару часов в поле неподалеку от какого-то сарая, который выглядел ветхим и заброшенным. Едва заглохли двигатели, он выпрыгнул наружу, бросив мне уже изрядно доставшее «Шевелись!»

— Думаю, пришло время нам поговорить! — сказала я, выбираясь и с наслаждением глядя на изумрудную зелень травы. После нескольких недель практически взаперти это было неимоверно приятным контрастом.

— Позже! — Роман шагал и не думая притормаживать.

— Хрена с два я тебе позволю и дальше кормить меня байками и недомолвками и стану выполнять твои приказы как собачонка.

— Вот как? — Роман резко остановился и обернулся. — А что же ты намерена делать? Останешься прямо здесь?

Он развел руки, демонстрируя чистое поле вокруг, и ухмыльнулся.

— А хоть бы и так!

— И что будешь делать? Прятаться? Траву жрать без денег, документов и помощи?

— Мы не на Луне! Разберусь как-нибудь! — не желаю принимать никаких разумных доводов.

— А пока будешь разбираться, тебя выследят и прикончат! — обвинительно ткнул в меня пальцем мужчина. — Неужто из-за тупого бабского упрямства позволишь прикончить и себя, и ребенка?

— Из упрямства?! А кто виноват в том, что я сейчас здесь? — я сжала кулак. — Кто, мать твою, втянул меня в это дерьмо?

Роман зло прищурился.

— Ну, еще скажи, что я! — нахально фыркнул он.

Ну, не совсем он, ладно, но это ни хрена не довод! Пофиг мне на логику, кто крайний, тот и виноват!

— И ты тоже! — в тон ему ответила я, ничуть не смутившись. — Что там Глава упоминал об истории 24-летней давности? Не хочешь ничего мне рассказать, раз пошла такая пьянка?

— Прямо здесь?

— А почему нет?

— Потому что здесь этот долбаный вертолет, и нас по нему отследят моментально. Что, совсем мозги спеклись, женщина? Я не для того все это затеял и поставил на карту всю жизнь, чтобы попасться на первом же шагу к цели, — Роман уже почти орал на меня.

— А вот с этого места поподробнее. Мне глубоко начхать, что ты там на что поставил или поклал, но хотелось бы знать, насколько давно ты запланировал все это, — и не думала уступать я.

— Я запланировал? Я? — взревел Роман. — Да я проклинаю тот день, когда увидел твою мамашу, с которой все и началось! Она сделала Майрона совершенно чокнутым! Он забыл и долг, и цели Ордена, и для него стала существовать только она и ее желания. Он ни о чем больше не думал и даже мне в горло готов был вцепиться, когда я потребовал сообщить о ней в Орден в общем порядке. Ревел зверем «МОЯ!». И каждый день с того времени я ненавижу себя за то, что настолько был предан твоему отцу, что дал ему клятву скрыть ее существование, а впоследствии и твоё тоже! Он-то, черт возьми, просто умер, сковав меня навсегда этой клятвой, а я на годы погряз в угрызениях совести и в исследованиях, чтобы понять, к чему все это может привести.

Проорав мне все это, Роман выдохнул и потер лицо руками.

— Яна, пойдем, нам нужно двигаться. Обещаю, что отвечу на все вопросы, но давай шевелиться. Время уходит, — в этот раз самая настоящая просьба, а не приказ и не властное повеление. Прогресс, мля.

Роман повернулся и пошёл опять в сторону развалюхи сарая. Я хоть и злилась, но прицепилась следом. Как бы я ни хорохорилась, но понятно, что оставаться тут в неизвестной точке мира я не собиралась. И в конце концов мне нужны все ответы. Ведь так?

— Хочешь сказать, что ничего из того, что случилось в последнее время, ты не планировал?

— Например что? — Роман не снижал скорость. — Того, что ты сама снимешь в клубе Рамзина и решишь потрахаться с ним от скуки? Или что так уж выйдет, что ты его та самая Единственная, и хватило одной вашей встречи, чтобы он был готов уже за тобой хоть в ад спуститься? Уж извини, кем бы ты меня не считала, я не чертов прорицатель! Если честно, я провел последние годы в молитвах о том, чтобы ты упилась до смерти или шею себе свернула где-нибудь, и тогда бы проблема и последствие моего малодушного согласия на просьбу Майрона была бы устранена сама собой.

— Ну спасибо тебе. Узнать, что кто-то спал и видел, как я сдохну, очень освежает!

— Ну а чего ты хочешь? — Роман отпер ржавый навесной замок и распахнул двери сарая, являя мне стоящий там старый пикап весьма непрезентабельного вида. — После того, как я выяснил, какую силу получаешь ты, потому что твоя мать отказалась от Восхождения, а Майрон взял с меня клятву не принуждать ее, я только и мог, что просить судьбу, чтобы ты оказалась в числе тех претенденток, которых так и не находят, и они благополучно помирают в раннем возрасте. К тому же при твоем образе жизни у меня были все основания надеяться, что после себя ты потомков не оставишь, а значит проблема самоустранилась бы, и никто так и не узнал бы ни о чем.

Роман открыл скрипучую дверцу и сделал мне приглашающий жест. Я критически осмотрела этот автохлам.

— Ты уверен, что этот отстой вообще заведется?

— Что, не похоже на блестящие спортивные машинки твоих бывших дружков? Ну уж извини! Передвигаться на этом можно гораздо незаметнее. К тому же не верь всегда тому, что видишь снаружи.

Я, пожав плечами, уселась на старое, но тем не менее удобное сидение. Машина, как ни странно, завелась с полпинка, и звук движка прозрачно намекнул, что под капотом совсем не то, что должно быть в оригинале.

— Итак, выходит, ты прикрыл моих родителей от Ордена и жил себе, ожидая, пока я угроблю себя своим образом жизни или просто помру, как и бывает с Дарующими без Восхождения, и это все? — продолжила я расспросы.

— По началу так и было. Но если быть честным, то годы, проведенные в архивах, не прошли даром для меня. Я осознал, что вовсе не встреча твоих родителей была ошибкой. Ошибочно нынешнее отношение Ордена к Дарующим, — Роман хмуро смотрел на дорогу перед собой. — В летописях, относящихся к самым древним письменным источникам, упоминается то, что так и должно быть и было раньше. Только тандем и союз Единственная и её дракон плюс проводник — верный. Это естественно и было дано изначально. Только от него родятся новые драконы и настоящие, наделенный полной силой Светочи. А то, что мы имеем сейчас… Это просто вырождение. А происходит это от того, что в течении веков, особенно в период раннего Средневековья была принижена роль и значение женщины и ее право сделать собственный верный выбор. Претендентки всегда отличаются и внешне, и психологически от простых смертных. А во времена Инквизиции ты помнишь, как поступали с любой женщиной, выделяющейся из толпы? Вот тогда все и пошло наперекосяк.

Роману явно хотелось поговорить на эту тему, так как она, похоже, была для него очень важна. Но у меня не было сейчас желания выяснять, когда и кто чего-то там накосячил в их загребенном Ордене.

— По-моему это ерунда какая-то! — перебила я. — Насколько я понимаю, драконы эти живут чуть ли не с начала времен. Если умирает проводник, то со временем дракон выбирает другого. Так? — Роман молча кивнул. — Да и Дарующие, конечно, долго живущие, но не бессмертные. Вот и как тогда при таком раскладе может быть, что у дракона одна эта самая Единственная? Что он должен делать, когда она умирает?

— Скажи, Яна, ты веришь в реинкарнацию? — насупился мужчина, бросив на меня короткий колкий взгляд.

— Ага. А еще в йети, чупакабру и единорогов, — не смогла я сдержать презрительного фырканья. — Хотя, пообщавшись с вами, во все поверишь. К чему вопрос?

— А к тому, что, во-первых, дракон не выбирает абы какого проводника. Он всегда ждет своего человека. Я верю в то, что дракон каждый раз просто ждет нового рождения своего первого проводника. Это такой же союз между душами навеки, как и вечная связь с Единственной. Она тоже может рождаться и умирать хоть сотни раз, может прожить десятки смертных жизней, не встретив в них своего Проводника, но всегда, стоит им пересечься, их души узнают друг друга и потянуться к возлюбленному.

— Надо же как, млин, романтично! — мне хотелось насмешливо ухмыльнуться, но почему-то не выходило из-за острой колющей боли… ну, не знаю, в сердце что ли. — А так по тебе и не скажешь, что ты поклонник сахарных историй про вечную любовь и розовых пони, — сухо рассмеялась я.

— Это не имеет никакого отношения к сладким соплям. И история молниеносного влечения между твоим отцом и матерью и ваша собственная с Рамзиным — этому подтверждение! — нажал голосом Роман.

— Ой, вот только не надо наши с Рамзиным потрахушки возводить в ранг великой любви! Это был секс! Ничего больше. И не было у меня к нему никакого дикого влечения. НЕ БЫЛО! — чего я так ору-то?

Произнесенные слова уверенно сдавили грудь, как тисками, и стекли тошнотворной горечью в желудок, сжав и его в тугой узел. С чего бы это? Я не скучаю по Рамзину, меня не тянет к нему ни капли. Я вообще хочу убить его при первой же возможности. А то, что моё тело реагирует на него бешеным возбуждением, то… ну, так бывает. Наверное. И нет тут никакой мистики, а все дело только в том, что этот подонок хорош в постели, как никто. Вот поэтому-то, когда я его вижу, мне и хочется до зубовного скрежета поиметь мерзавца. А потом убить.

— Пожалуй, я бы даже поверил, если бы ты сама себе верила! — хмыкнул Роман, выводя меня из себя еще больше.

Но я не собиралась вступать с ним в спор по поводу своих якобы чувств к Рамзину. Нет никаких чувств, значит не о чем и спорить.

— Ну, если все так, как ты говоришь, то я не понимаю, почему ты проявил столько рвения, разлучая нас? — решила я продолжить допрос.

— Я проявил его недостаточно, на самом деле, и это моя вина. Когда я увидел тебя в офисе в Женеве, не узнал почему-то сразу. Я давно не отслеживал тебя, и когда до меня дошло, кого же ты мне напоминаешь, было поздно. Рамзин утащил тебя на тот утес в море и начал обряд Соединения под диктовку своего дракона.

— Тебе-то что? Это же, типа, на руку тебе, что я, его Единственная, работаю на тебя и твою версию, и все в шоколаде? Разве нет?

— Нет, не так. Ты совершенно безответственна и эгоистична, а Рамзин слишком молодой и не зрелый. Он только все портил, пытаясь переломить твой характер. И слишком уж подвержен влиянию отца с его закостенелыми взглядами на отношения Проводник — Дарующая. Оставь я все, как есть, Рамзин бы никогда не стал бы относиться к тебе как к равной. А это обращало бы саму идею возвращения первоначальных отношений в ничто. Ты бы тоже не смирилась и боролась бы с ним. Вот и представь, в какую это могло бы вылиться катастрофу, когда ребенок стал бы крепнуть и решил бы встать на твою защиту. На самом деле я считаю, что ваша встреча с Рамзиным случилась слишком рано. Ни ты, ни он не были готовы. Ваша пара наихудший вариант, на мой взгляд, для того, чтобы доказывать мою правоту. Похоже, и ты, и он настолько безнадежны, что даже сверхъестественное влечение не могло бы исправить положение. Не в вашей ситуации. Вот при следующем твоем воплощении и когда Рамзин стал бы опытнее и сдержанней, было бы в самый раз. Но, к сожалению, имеем то, что имеем.

— Очень смешно! — получилось растерянно от нового витка царапающей боли внутри. Хотелось тупо возразить, что-то сказать, отрицая выводы Романа о безнадежности наших отношений с Рамзиным… Ну вот с чего ли мне этого хотеть? На хрен! Я даже головой мотнула, избавляясь от этих мыслей.

— Не вижу абсолютно ничего смешного. Поразмыслив, я решил, что раз уж вы все равно пересеклись и тем более зачали ребенка, который станет представителем нового поколения драконов, нужно использовать это для того, чтобы избавить Орден от накопившихся веками заблуждений и вернуть отношениям между Проводниками и Дарующими прежний смысл, — деловым тоном продолжил мужчина.

— Ну вот теперь мы и переходим к тому, что ты хочешь с этого поиметь. Это уже мне понятней, чем эти твои разговорчики о высоких целях, — я уставилась на бескрайние поля, проплывающие за окном автомобиля.

— Единственное, что, как ты выражаешься, я хочу поиметь — это вернуть Ордену истинное величие, а отношениям Светочей и Проводников изначальную гармонию. Тогда и этот мир, и остальные слои бытия перестанут медленно, но неуклонно вырождаться и придут в равновесие.

Ага, а еще между делом стать у руля этой вашей богадельни, пользуясь удобным моментом.

— Фигасе у тебя план минимум. Но я все еще не поняла, при чем тут я и мой ребенок? — пусть уж рассказывает все сам, хотя не то чтобы я не догадывалась.

— При том, что твой ребенок это не только живое осязаемое подтверждение моей правоты, но и существо, которое будет обладать огромной силой в этой самой правоте убедить всех, не желающих с ней соглашаться, — жестко ответил Роман.

— То есть ты сейчас говоришь мне, что я для тебя не больше, чем инкубатор для того существа, которое ты собираешься сделать своим убойным оружием, дабы вбить в головы остальных братцев в чем они не правы? — как же это, мля, оригинально! Любимый способ человечества доказывать свою правоту несогласным — дать в лоб для облегчения мыслительного процесса и быстрого принятия твоей точки зрения. Оказывается, эти с расширенными опциями тоже не брезгуют этими методами. С другой стороны… Чему я удивляюсь?

— Я никогда и не утверждал ничего другого, — спокойно пожал плечами этот урод. — Да, у меня не было изначально такого плана, но раз уж цепь чужих необдуманных поступков привела к такому результату, то почему бы не использовать его на всеобщее благо?

— Охренеть! Думаешь, это нормально — доказывать свою правоту с помощью насилия? Причем над всеми участниками процесса!

— Считаю, что все серьезные изменения происходят зачастую болезненно и с сопутствующими жертвами. Это неизбежный факт. Пожив дольше и поумнев, ты это поймешь и примешь! — и никаких тебе, Яна, эмоций.

— А вот хрен тебе! Не собираюсь я никогда вам уподобляться! Интересно, как бы тебе самому понравилось оказаться в числе этих самых сопутствующих жертв?!

— Ну, я этого не узнаю, пока не окажусь на этом самом месте. А это в мои планы не входит.

— Не хочу тебя огорчать… Хотя чего уж там — хочу, очень хочу! Что-то твои планы то и дело идут наперекосяк, любезный! — язвительно сообщила я.

— Все мы склонны делать ошибки. И на них же учимся.

— Ну, тогда ты хреново усвоил свой урок. Я не стану помогать тебе. Отсовокупись от меня и моего ребенка, на хрен, или я в следующий раз запеку тебя до полной готовности, клянусь! — зарычала я.

— В самом деле? А как выживать собираешься? Ты знаешь, какими методами пользуются братья на Охоте? Может, знаешь, как избежать преследования? Или сможешь сама научиться в совершенстве пользоваться своей силой, учитывая, что пока не освоила и азов? А если твой сынок в очередной раз выйдет из себя и практически спалит тебя заживо, кто будет тем, кто приведет тебя в чувство и не даст окочуриться? Хотя, оставим это. Вернемся к обычной бытовухе. Когда тупо живот на нос полезет, где будешь жить и что есть, учитывая, что долго на одном месте тебе задерживаться нельзя? Думаешь, сможешь найти работу, когда беременность станет очевидной? Ты сейчас нуждаешься во мне и моей помощи, так что нечего дергаться! И засунь пока свой гонор поглубже! — Роман не повышал голос и не одаривал меня торжествующими ухмылками, но легче от этого не было.

Каждый его вопрос выводил меня все больше, и я вспоминала Рамзина самыми добрыми словами.

— Даже если я и останусь с тобой сейчас, это ни хрена не значит, что я стану испытывать к тебе чувство благодарности и позволю использовать себя и сына в твоих долбаных планах. Ясно? — хоть самолюбие почесать под шейкой, раз на большее сейчас рассчитывать не могу.

— Я на это и не рассчитываю, — неожиданно покладисто согласился Роман. — Я прекрасно осознаю, что мне не поладить с твоим отпрыском без тебя. Даже после рождения еще долгие годы ты будешь единственной, кого он будет слушать. Но и тебе не выжить без меня одной и преследуемой Орденом. Поэтому мы по-прежнему союзники и, похоже, достаточно надолго, Яна. Пожмем друг другу руки?

— Хрен тебе! Руки жмут друзьям, а не тем, кто припирает к стенке! — я демонстративно обхватила себя, запихивая ладони под собственные подмышки для наглядности.

— Возможно, со временем ты изменишь свой взгляд, — вид у Романа был слишком довольный. Аж до тошноты.

Но я в этот раз промолчала и только подумала, что мнение я поменяю вряд ли, зато есть все шансы, что найду выход. Уж становиться послушной шахматной фигурой в чужой игре я однозначно не собираюсь.

16

Рамзин.

Первые несколько дней все, что я чувствовал, это онемение и безразличие. Все эмоции покинули меня той ночью пока, я буйствовал, и словно выгорели, забрав с собой все краски и ощущения. Не осталось ничего кроме желчной горечи. Она пропитала все вокруг, отравляя вдыхаемый воздух и постоянно оседая тяжестью на легких так, словно я дышал каменной пылью. Я больше не звал дракона, да и это было бы бессмысленно. Он совершенно закрылся от меня. Как будто отгородился толстенным бронированным стеклом. Присутствовал и явно наблюдал за мной, но от него не приходило ни малейшего знака, эмоции или обычной в нашем общении картинки. Наверное, я должен был чувствовать себя слегка осиротевшим от этого после стольких лет, проведенных в таком тесном симбиозе с ним, но ничего подобного не было. Что такое потеря какого-то призрачного зверя, когда женщина, которая, оказывается, значила для меня все, с легкостью предала меня и забыла. Жила себе и получала удовольствие от жизни, пока я считал дни и часы до того момента, пока ее увижу. Как, будь она проклята, я докатился до такого? Конечно, я мог бы себя попробовать утешить тем, что ее принудили, сломили, насильно заставили вынашивать ребенка от кого-то из братьев. Хотя, если учесть, сколько гнева и осуждения вызвало то, что она могла забеременеть от меня, не представляю, чтобы это было одобрено. А значит, это чушь и отговорки, и нет для нее никаких оправданий и смягчающих вину факторов. Почему я не озадачивался тем, чтобы вникнуть и вызубрить все многочисленные правила и законы Ордена? Просто большинство из них не представлялось хоть сколько-то важными и имеющими значение лично для меня. К тому же казалось, что для этого у меня будет еще чертова пропасть времени, и сейчас есть более важные дела. Устранение конкретных прорывов, выслеживание и истребление рассеявшейся нечисти, даже бизнес… Кому нужны какие-то нудные закостенелые правила на пожелтевшей хрупкой бумаге в наш век высоких технологий? Я упивался мощью и силой, полученными от дракона, и спешил жить, пока не пресытился, как остальные, оставляя изучение старины на потом.

Да и какое значения имеет это все против того факта, что я видел собственными глазами? Яна не выглядела нисколько сломленной или смирившейся с судьбой. Это была та самая дерзкая, неуправляемая и агрессивно-сексуальная женщина, которая вынесла мои мозги начисто, если уж я сподобился настолько потерять из-за нее голову. Но сейчас надо было посмотреть правде в глаза. Хрен с ним с драконом, его мотивов выбрать ее своей Единственной мне не понять, наверное, никогда. Но я-то почему буквально ухнул в нее с головой с самого начала? Разве не видел, кто она такая? Видел, еще как! Безбашенная, распущенная, эгоистичная гулящая девка, живущая только в своё удовольствие, плюющая на мнение и чувства окружающих. Алкоголь, наркота, вечные гулянки, случайные партнеры. Да с чего я вообще вцепился в нее мертвой хваткой, желая до исступления подмять под себя, присвоить и угробить каждого, кто стоит слишком близко, с кем она говорит по своей воле, кому даже слегка улыбнется уголком своего грешного рта? Решил, что смогу исправить, стать тем единственным, ради кого она пожелает исправиться? С чего бы это? Вроде период наивности и несбыточных фантазий я оставил далеко позади. Откуда же такой рецидив тупости? Или это просто моя самонадеянность сыграла со мной злую шутку, дав твердую уверенность, что смогу из испорченной и зацикленной только на себе девки сделать преданную и любящую женщину, для которой я буду центром мироздания. Ну что же, нужно признать, что ни черта из этого не вышло. Потому что стоило мне только исчезнуть с горизонта, и она с легкостью приняла другого. Приспособилась к новой ситуации и не похоже, чтобы она ее угнетала. Яна выглядит все такой же прекрасной и довольной жизнью, нисколько не опечаленной моим отсутствием, тогда как я тут подыхал от тоски по ней. А она не только с легкостью приспособилась к новой ситуации, но и позволила себя обрюхатить кому-то из братьев. Раздвигала под ним ноги и стонала в голос, позволяя увидеть своё наслаждение, от чего все нутро мужика сворачивает стальным узлом от желания видеть это все время, постоянно, только тебе одному… Шлюха! Подлая тварь, которой все равно, где и с кем получать свою долю кайфа! Но с другой стороны… а чего я ожидал? Я ведь тоже удерживал ее насильно, давил и пытался согнуть под себя. Надеялся, что те случайные искры, пойманные в ее коротких взглядах, что этот трепет от близости, от которой душа звенела, обоюдный? Да, надеялся. Думал, что за всеми ее резкими и грубыми словами, за демонстративным игнором скрывается новорожденное чувство, такое же, что прорастает во мне, но показать которое не дает ее гордость и упрямство? Да, думал. Слабоумный, озабоченный идиот! А не было ничего этого, точнее, было, но только у тебя. А всего остального мне так отчаянно хотелось, что придумал и дорисовал.

Отвращение от постепенного осознания истинного положения вещей, как смертельный яд, по каплям проникало в мою кровь. И я взращивал, лелеял его старательно и даже маниакально эти первые после нашей неожиданной встречи дни. Наращивал концентрацию, повышал дозу, словно сам был конченным наркоманом, в надежде, что, когда оно достигнет нужной крепости, я испытаю облегчение, освобожусь от своей зависимости от Яны. Вытравлю ее из себя презрением как кислотой. Ведь нельзя же испытывать жгучее отвращение к человеку и одновременно желать до одурения, до потери здравого смысла. Это просто противоестественно, ненормально.

Но оказалось, что можно. Можно давиться, как отравой, картинами того, как она отдается другому, и по-прежнему подыхать от нестерпимого желания вернуть, отобрать, оказаться на его месте. Видеть как наяву и бредить во сне тем, как тонкие, нервные пальцы, каждую мелкую косточку которых изласкать, издышать я испытывал убийственную потребность, вплетаются в чужие волосы, обхватывают затылок, гонясь за поцелуем. Истязать себя наваждением того, как она отдается самозабвенно и яростно, как умеет только Яна, отдается какому-то безвестному ублюдку, которого еще недавно считал братом и клялся защищать ценой жизни. Ненавидеть ее за каждую секунду этого видения, но все равно задыхаться и обливаться потом от вожделения. Я никогда не мог рассмотреть лица ее партнера, хотя силился настолько, что казалось в мозгу взорвется каждый сосуд. Хотел выжечь в памяти лицо своего врага, того, кого я с наслаждение убью первым по возвращении, и плевать было в тот момент, что это всего лишь игры моего истощенного и воспаленного разума. С остервенением мазохиста возрождал снова и снова картинки двух сплетенных потных тел, вглядывался в контраст бледной, словно драгоценный перламутр, кожи Яны и смуглой, покрытой Орденскими тату, мужской. Видел каждое сокращение его мускулов, вздувающихся и опадающих, когда он мощно раз за разом вбивал себя в нее. И как Яна обхватывает его ногами, буквально вонзая пятки ему в поясницу, понукая двигаться еще жестче и быстрее. Как ее ногти на побелевших от напряжения руках впиваются в его кожу, оставляя те самые болезненные следы наслаждения и взаимного обладания, которые мне так безумно нравились на себе. Я пытал себя, представляя запах этого неистового секса таким, каким я его помнил между нами, в котором купался когда-то, желая носить его постоянно и никогда не смывать. Терзал себя теми звуками, что должны издавать тела, неистово сталкиваясь, пошло шлепаясь, заглушая даже стоны, низкие, греховные, полные нужды в освобождении. Я смотрел, смотрел, следуя за ними по крутой спирали восходящего удовольствия, пока их не начинало бить судорогами в апогее наслаждения, и приходил в себя от того, что сам содрогался в оргазме, даже не касаясь себя. И всегда в самый последний миг мог взглянуть в лицо партнеру Яны, но лишь для того, чтобы узнать собственные черты. Разум трусливо раз за разом подсовывал мне это жалкое утешение, не желая признавать очевидности. И от этого ярость взрывалась внутри, бухая в ушах громовым набатом крови.

Так вернулся мой гнев, потеснив презрение, а точнее переродив и перенаправив его. Я уже испытывал его не к Яне, а к себе. За то, что, зная, какая она на самом деле, могу только давиться и задыхаться от бессилия перестать все равно исступленно вожделеть ее для себя одного. Разум не мог победить эту извращенную тягу к ней. Все мои попытки рисовать для себя ее образ как развратного, не способного на преданность создания обращались лишь новым витком отвращения к самому себе, потому что это абсолютно не меняло того факта, что я хочу эту женщину. Ненавижу, удушить мечтаю, затрахать до смерти, наказывая за то, что отдавалась другому, но хочу, хочу. Целиком, без остатка, поглотить, быть единственным, кого она будет видеть, просыпаясь и открывая глаза, единственным, на кого будет смотреть каждый день жизни, единственным, чье имя будет кричать и выстанывать ночами. Тем, кого она примет раз и уже навсегда, забыв, стерев из памяти всех, кто был до этого. И в тот момент мне вдруг стало наплевать, какая она, кем была и что делает сейчас. Что-то внутри с хрустом переломилось, даруя неимоверное облегчение и примиряя с собственным бессилием перестать любить эту женщину. Да, именно любить. Такой, как есть. Хоть распоследней дрянью и эгоистичной шлюхой, с легкостью отдавшей своё жадное до наслаждений тело другому. Не способной полюбить в ответ никогда. Плевать. Я смиряюсь с тем очевидным, что не могу выжить без нее. И с тем, что, если хочу, чтобы была только моей, придется не отпускать от себя ни на шаг до последнего вздоха. Что, возможно, никогда не услышу ни единого ласкового слова, и до конца дней наша близость будет вечной войной, лишенной с ее стороны нежности и стремления быть рядом. Без разницы, если наше совместное существование так и останется вечным бегством с ее стороны и нескончаемым преследованием с моей. Хотя всегда есть надежда, что все изменится. Ведь я видел последний раз возбуждение, что вспыхнуло в ее глазах при встрече. Видел, как «дышали» ее зрачки, расширяясь то до полной черноты, то позволяя появиться тонкому зеленому ободку. И пусть это просто еще одно из подтверждений ее похотливой и не постоянной натуры. На это тоже плевать. Потому что на меня было направлено ее неприкрытое вожделение в тот момент. И оно было настоящим, яростным и густо приправленным терпким вкусом ее злости, и от этого таким искренним. Бороться с ним Яна так же была не в силах, как и я сам. Значит, так и должно быть. Я все это принимаю, распрямляю плечи и выбрасываю все сожаления. Не о чем жалеть.

И вот тогда из всех остальных чувств и родилась решимость. Холодная и твердая, совершенная в своих в идеальных гранях, как алмаз высочайшей чистоты. Больше нет для меня ни принципов, ни законов общечеловеческих или Орденских, барьеров из угрызений совести и преград между слоями бытия. Больше ничто не имеет значения, все просто пыль и препятствия. Я найду способ сбросить оковы и преодолеть все, цена и средства меня не волнуют. Я иду за моей женщиной.

Когда в моей голове стал созревать четкий план, как освободиться от оков, удерживающих меня в этом слое, то впервые за эти дни я ощутил легкое шевеление дракона. Это было едва заметно и почему-то напоминало немного насмешливый легкий интерес. Словно я сумел привлечь его внимание, но он не верил, что мне удастся его удержать. Пошел ты, древний ящер! Будто мне и в самом деле это нужно. У меня теперь есть собственная армия, которую я собираюсь использовать по своему усмотрению, и это должно стать сюрпризом для Ордена. Не сказать, что приятным. Но для начала мне нужна свобода.

От сакхии я узнал, что при всей своей ненависти они считали захватчиков очень сильными магами. А раз так, то мне нужен был сильнейший из них, чтобы снять запрет и рвануть из этого слоя. Меня не мучили угрызения совести, когда я бросил своих преданных сакхии на штурм цитадели вожака мааскохии. В конце концов если они хотят начать жить по-другому и сломать изначально заведенный порядок, отводящий им роль вечных жертв, умеющих лишь защищаться, когда их атакуют, то нужно напасть самим. Я достаточно сделал для них, но оставаться вечно и руководить ими не собирался. Так что, несмотря на то, что у меня были свои чисто эгоистичные мотивы подмять под себя сильнейшего мааскохии, им я тоже оказывал прощальную услугу. Тем более что победа была легкой и не требовала больших жертв. Во-первых, мертвыми сакхии были бесполезны мааскохии. А во-вторых, они в принципе не ожидали подобного поведения от своей изначальной добычи.

Так что вскоре я с удобством расположился под недавно отстроенным огромным навесом, который мы именовали «тронным залом», наблюдая, как из клетки, стоявшей в нескольких метрах, за мной неотрывно следит теперь уже поверженный вожак мааскохии. Клетка, способная удержать его почти эфемерное, постоянно меняющее форму и плотность тело была кстати предусмотрительно позаимствована у него же в логове. Так что теперь он сидел там, где имел привычку держать собственных непокорных или провинившихся собратьев.

Молчание затягивалось, хотя я и ощущал слабые попытки ментального прощупывания. Способности вожака хоть и были скованы клеткой, но все же он упорно пытался выяснить мои намерения на свой счет. И не выдержал первым.

— Чего ты хочешь от меня, человек с двойной душой? — прошелестел шипящий змеиный шепот в моей голове. Это он дракона, что ли называет моей второй душой? Похоже на то. Хотя в последнее время мы с ним уж скорее пара раздражающих соседей, демонстративно старающихся игнорировать существование друг друга.

— С чего ты взял, что я что-то хочу? — нарочно сказал я вслух, сохраняя маску безразличия на лице. Пусть разбирается. Если начать общаться в удобном ему формате, то можно с легкостью пропустить момент, когда твой мозг случайно выдаст больше информации чем нужно. А такое опытное и изощренное в охоте за чужим сознанием создание, как этот вожак, не преминет ухватиться за это как за нить и вытянуть больше.

— Если бы тебе ничего не было нужно, ты бы меня уничтожил, а не посадил в клетку, — возразил монстр, продолжая «мерцать» и трасформироваться, становясь то совершенно реальным сгустком плоти, то опять истончаясь до состояния призрачной дымки. Он ни мгновения не пребывал в покое, меняя цвет, очертания, интенсивность движения. Это была одна из ужасно раздражающих защитных способностей мааскохии, хотя, конечно, это не шло ни в какое сравнение с их даром влезать в чужие мозги и подчинять себе их физического обладателя, фактически высасывая его до состояния бесчувственной и лишенной разума оболочки. Да я сам, как и любой из братьев мог вмешиваться в сознание, подчищать память и менять мотивации, но это было поверхностное воздействие, не приносящие необратимых разрушений, и уж само собой мы не черпали ничью жизненную силу.

— Почему нет? Разве я не имею права получить удовлетворение, наблюдая своего врага поверженным и униженным? — отозвался я.

— Не ты, человек с двойной душой. Знаю, ты и тот, что всегда за твоей спиной, изучали нас. Но ведь и я наблюдал за вами. Ты из тех, кто убивает врагов сразу, без сомнений и сожалений, без излишней жестокости. Упиваться видом чужого поражения, хоть и желанного, не в твоей природе. Так что просто скажи мне, чего ты хочешь, и, возможно, мы станем союзниками.

Я сухо рассмеялся.

— Я что произвожу впечатление наивного или даже сумасшедшего, чтобы иметь дело с существом, которое только и ждет возможности обратить мой мозг в питательное желе для себя?

Щекотный шелестящий звук был ответным смехом вожака. Надо же, не подозревал, что они обладают хоть зачатком чувства юмора.

— Нет, человек. Но ты выглядишь как тот, кто достаточно отчаянно чего-то желает и готов использовать любую возможность, чтобы получить вожделенное. Поэтому и предлагаю тебе пропустить взаимное прощупывание и перейти к сразу к делу, — тон стал жестче, если это можно сказать о том, как воспринимался голос в моей голове.

— Я никуда не тороплюсь, вожак, — отрезал я и даже потянулся, расправляя уставшие после сражения мышцы.

— Нет, конечно не торопишься. Потому что просто сгораешь от нетерпения, — парировал монстр, издав нечто аналогичное человеческому насмешливому фырканью. — Чего ты хочешь?

— Ну, раз ты так проницателен, то рискни догадаться сам, — с барского плеча предложил я.

Хаотичные изменения облика мааскохии стали стремительней, приобретя почти гипнотический пульсирующий ритм, и некоторое время мы снова в упор рассматривали друг друга, а его попытки вторгнуться в моё сознание усилились. Но я с холодной ухмылкой жестко пресек их, поймав отзвук злости и разочарования вожака.

— Боюсь, я не могу дать тебе того, чего ты хочешь, человек с двойной душой, — наконец снова зашелестел он.

— Жаль, значит ты бесполезен, и мне остается только прикончить тебя, — безжалостно ответил я.

— Нельзя дать то, что и так есть, человек. Нельзя освободить от самого себя, — я едва скрыл удивление от его слов.

— Оттягиваешь момент наступления неминуемого, пытаясь накормить меня туманными фразами? Надеешься вызвать мое любопытство? Напрасно, вожак, на меня цыганский гипноз не действует, — презрительно отмахнулся я.

— В том, что я сказал тебе, нет ничего туманного, человек, — легкое раздражение было весьма достоверным. — Я в самом деле не могу освободить тебя от оков, удерживающих тебя здесь, просто потому что их нет на самом деле. Единственный, кто лишает тебя свободы — это ты сам и вера в то, что есть силы извне, способные сковать тебя. Но их нет. Твоя тюрьма — это твое же сознание, в котором она существует непреодолимой преградой. Тебе солгали те, чьим словам ты привык доверять без малейших сомнений. И до тех пор, пока ты веришь в то, что границы есть — они так и останутся непроницаемыми для тебя. Тут нет никакой магии. Её вообще не существует. Только искусная игра чужим разумом. Уж поверь тому, кто наделен врожденной способностью создавать подобные стены в чужом сознании.

Сказать, что в тот момент сердце совершило тошнотворный кульбит, было не сказать ничего. Обладая способностью делать ментальные установки и внушения, я прекрасно знал, о чем он говорит. Но это просто было невозможно! Дракон бы ни за что не позволил никому вмешаться в мой разум и установить там блоки. Чушь какая-то… Должно быть ею. Я в этом просто уверен, но острая игла сомнения, проскользнув между ребрами, уже впилась в сердце.

— Ты ожидаешь, что я тебе поверю? Никто не смог бы вмешаться в мое сознание! Это магия чистой воды! Поэтому кончай морочить мне голову и или помоги мне снять оковы или готовься сдохнуть прямо сейчас, — не сдержавшись, прорычал я.

— Твое право не верить, конечно, человек с двойной душой. И я не говорил, что кто-то влез в твою голову. Ты это сделал сам, а извне просто управляли этим. Мне даже любопытно, кому или во что такой, как ты, должен так верить, чтобы самостоятельно выстроить для себя застенок? Хотя это, конечно, уровень дилетантский — так воспользоваться чужой верой. Вот загнать в ментальную темницу тех, кто ненавидит и активно сопротивляется, это настоящий дар, — от слов вожака откровенно разило самодовольством.

Его слова грохотали мощным набатом в моей голове, словно там переворачивались огромные камни. Дракон в этот момент снова шевельнулся, и от него пришло что-то вроде нетерпения, словно он уже устал ждать от меня чего-то. Отец сам произносил каждого слово ритуальной фразы, обрекающей меня на заточение в этом слое, а Роман лишь препроводил в тоннель. Значит, выходит, именно то, что я привык свято верить в каждое его слово, и сделало мои оковы нерушимыми, обладающими «магической» силой? Должен ли я верить в это? Отец, человек, которого я знал и любил всю сознательную жизнь. В чьей кристальной честности и правоте ни разу не усомнился. Вожак мааскохии — враг, желающий выжить любой ценой. Но зачем ему лгать в таком? С другой стороны именно отец помог тогда справиться со мной и был против моей связи с Яной. Я все это время оправдывал его тем, что он просто был жертвой искусной подковерной игры и манипуляций ублюдка Романа, но что, если он тоже хотел удержать меня как можно дальше и дольше вдали от моей женщины? И он-то точно мог знать, что ни у кого не будет достаточно силы, чтобы наложить на меня эти мифические оковы насильно. Ни у кого, кроме меня самого! Идиот я! Все события, слова, жесты вдруг выстроились в идеальную картину, сквозь призму которой образ самого близкого человека исказился и стал уродливой маской расчетливого чудовища. Камни в голове вдруг взорвались, обращаясь раскаленной пылью, которую я изгонял из себя с каждым новым выдохом. А дракон взвился внутри, практически ликуя и разворачивая огромные призрачные легкие в торжествующем реве. Но теперь горечь разочарования и злость хотели выхода.

— Но раз ты говоришь, что моих оков не существует, то выходит ты все равно мне бесполезен, вожак, — возможно, стоило бы быть благодарным ему за это прозрение, но сейчас я его просто ненавидел за ту правду, которую так больно принять.

— Может и так человек. Но разве ты не хочешь отплатить той же монетой тем, кто воспользовался твоим доверием? Не испытываешь желания увидеть их запертыми в их собственных призрачных тюрьмах? Я могу сделать это для тебя. Могу в наказание сделать их твоими рабами. Могу заставить страдать по-настоящему. Разве ты готов простить им и позволить избежать наказания?

Готов ли я простить? Ну нет! Хочу ли, чтобы те, кто отнял у меня любимую, причиняя невыносимые страдания и сослав меня сюда, испытали тоже самое? Почему бы и нет! Месть — это низко и недостойно сильного? А использовать доверие другого человека для того, чтобы его же и наказать, сотворить из него орудие пытки, кандалы терзающие ежесекундной болью — это достойно? Если все, в том числе и отец, посчитали так, то почему бы не испробовать им это и на себе! И мне плевать на то, какими бы великими идеями они при этом ни руководствовались! Насколько далеко я готов ради этого зайти? Еще не знаю. Но отныне я больше не член Ордена, не брат, покорный их законам и правилам, не послушный боец в их строю. Я тот, кто покарает их за свою боль, заставит их пережить ту же муку потери, что и они меня. А потом я заберу свою женщину и буду сам по себе.

Переведя взгляд на вожака, я мрачно ухмыльнулся.

17

Почему я в детстве считала, что Бразилия — это некое волшебное место, где есть только красивые джунгли, сплошь в экзотических цветах и красиво развешанных лианах и полно тех самых диких обезьян? А еще там должна быть всегда прекрасная погода, апельсины валяются под ногами, и по улицам ходят сплошь смуглые парни с внешностью, напоминающей, к примеру, Криштиану Рональду. На самом деле правдой оказались только апельсины. Хотя в том жутком районе бескрайних трущоб Рио не было и их. Зато были уродливые, прилипшие к друг другу домишки, слепленные из всего чего угодно, жутко грязные, вонючие, узкие улочки, извивающиеся как в припадке и громадные кучи мусора повсюду. Вместо киношных красавчиков латиносов отовсюду на нас таращились явно бандитские рожи, щерясь желтыми кривыми зубами в жутких подобиях радушных улыбок.

Ну ладно, может, я немного и преувеличиваю… хотя нет. Все на самом деле было намного хуже, и половину окружающего я просто предпочла не рассматривать, хотя бы потому, что твердая земля под ногами, даже такая изгаженная, устраивала меня больше, чем нижняя палуба того самого роскошного круизного лайнера, на котором мы добрались до Рио. Теперь я точно знала, что передвигаться по морю я ненавижу гораздо больше, чем летать на вертолете. По крайней мере сейчас, когда меня и так тошнит почти 24 часа в сутки. На мои тихие маты, сопровождавшие каждое свидание с корабельным сортиром, Роман только хмурился и предлагал терпеть.

— Да неужели тебе раньше не случалось отдыхать с какими-нибудь мажорными дружками на яхтах? — очень вовремя решил осведомиться он, когда меня согнуло в очередной раз.

Так как я на данный момент по настоянию Романа занималась тем, что училась контролировать свои эмоции и язык, то не обложила его, а ответила весьма дружелюбно.

— Придурок, я же не была тогда беременна и могла принимать всю эту хрень от укачивания! И плавать на них мне случалось в качестве вип гостя и на верхних палубах, на свежем воздухе, а не как крыса в трюме.

— Ходить, — невозмутимо ответил тогда Роман.

— Что, прости?

— На яхтах ходят, а не плавают. И здесь не трюм, а всего лишь нижняя техническая палуба.

Вот и зачем мне эта информация? Меня что, от этого должно меньше тошнить? Я подавляла приступы неконтролируемого раздражения только потому, что понимала — Роман на самом деле знает, что делает. С его пока еще чересчур приметным личиком мы не могли просто пойти и сесть на самолет, в поезд, или путешествовать на том же лайнере в качестве обычных наслаждающихся жизнью пассажиров. Так что оставалось только передвигаться, как нормальные незаконные мигранты и безбилетные зайцы. Поэтому на свежий воздух мы выходили только глубокой ночью и то ненадолго. Благо, что плыть было только десять дней.

В порту нас встречала странная компания на двух машинах с сильно тонированными стеклами. Её предводителем был здоровенный мужик, очевидно раньше бывший горой мускулов, но сейчас изрядно оплывший и напоминающий больше гигантскую пивную бочку. Его взгляд был нечитаемым из-за зеркальных очков-авиаторов, зато он щерил свои золотые зубы в улыбке от уха-до уха очень старательно. Одет этот персонаж был в майку-алкоголичку, широкие шорты камуфляжной расцветки и вполне себе прозаичные шлепанцы. При этом на его бычьей шее висела золотая цепь шокирующей толщины с массивным медальоном, изображающим какого-то святого, а все толстые волосатые пальцы были усеяны перстнями и кольцами. Сопровождали его четверо крепких парней с мрачными лицами, которые просеивали все окружающее пространство сквозь свои цепкие взгляды, что сразу выдавало в них охрану. Как впрочем и то, что они не особо стремились спрятать оружие. Мужик в майке раскинул свои длинные ручищи с ладонями-лопатами и, что-то быстро тараторя, пошёл в нашу с Романом сторону.

— Это мой друг и наш гостеприимный и не болтливый хозяин Амадеу, — сдержанно улыбнулся Роман.

Меня никто представлять не собирался, но это несоблюдение правил приличия не особо волновало сейчас. Не хочет Роман называть моё имя — реальное или вымышленное и озвучивать хоть какой-то статус — значит, так и надо. За эти дни вместе я научилась более-менее ему доверять и сдерживать свое вечное желание повсюду вставить свои язвительные пять копеек.

Амадеу, облапив нас сразу обоих и прижав так, что у меня кости треснули, чмокнул меня в щеку, обдав жуткой смесью запахов, вызвав очередной приступ тошноты, а потом буквально затолкал обоих в машину.

Мы быстро промчались по вполне приличным районам Рио и вскоре въехали на территорию самых настоящих трущоб, которые казалось были просто бесконечными. Всю дорогу «не болтливый» Амадеу трещал, не затыкаясь, то ли на испанском, то ли на португальском, обернувшись к нам с переднего пассажирского места, а Роман слушал и сдержанно кивал, вставляя иногда короткие фразы в своей обычной слегка надменной манере. Потом нам пришлось выбираться из машины и еще какое-то время идти пешком, потому что грязная, покрытая колдобинами и зловонными лужами улочка становилась слишком узкой для машин. Как ни странно, неказистый домик, в которых нас завели, оказался удивительно чистым, оснащенным всеми удобствами, хотя и практически крошечным. Роман, не прекращая диалога с Амадеу, сделал жест, предлагая мне выбор между крошечной ванной комнатой и чуть более просторной спальней. Которая, кстати, была только одна. Мы уже вынужденно сосуществовали с Романов в одной каюте на корабле, и сейчас я слишком устала, чтобы задавать вопросы, поэтому пошла в ванную, оставляя их одних. Раздеваться и лезть в узкую душевую кабину, пока за тонкой дверью басовито гудел Амадеу, мне не хотелось.

Поэтому вышла, как только все затихло, и дверь хлопнула. Роман сидел, вытянув длинные ноги в кресле, в маленькой гостиной, уставившись в неработающий телевизор. Выглядел он не особо хорошо, что и не удивительно, потому как почти не спал все время нашего пути.

— Вообще-то я думала, что мы плывем сюда, чтобы затеряться где-то в джунглях, — решила наконец высказаться я, усаживаясь напротив.

— А ты готова прямо сейчас отправиться в сырые, кишащие насекомыми и ядовитыми тварями джунгли? — уставился на меня Роман покрасневшими от недосыпа глазами. Сколько он еще может так продержаться? И с каких пор я стала это замечать и волноваться? Это потому, что понимаю, что без Романа я почти беспомощна или просто привыкаю к нему? — К тому же учитывай, что тогда большую часть пути мы опять будем передвигаться по воде.

При мысли снова покинуть твердую почву, мой желудок опять скрутился узлом. Господи, а в детстве-то, читая приключенческие книги, я вечно мечтала оказаться на месте этих счастливчиков-путешественников, которые с лицами радостных идиотов бросаются в самые дебри какой-нибудь Амазонки. Да уж, реальность жестока.

— Нет! — просто мотнула я головой, кривясь от собственных мыслей. — Но мне просто кажется, что там нас труднее будет выследить.

— А вот тут ты не права, Яна. Эти человеческие джунгли гораздо надежнее бескрайних густых зарослей. Это только кажется, что там можно по-настоящему спрятаться. Там повсюду глаза, о которых ты и понятия не имеешь, и скрыть собственные следы почти нереально. Узнать, куда направляются двое довольно приметных европейцев, если умеешь убеждать, не составит особого труда. К тому же в твоем состоянии желательно наличие хоть каких-никаких благ цивилизации. Я не смогу все время быть начеку, когда-то нужно будет отдыхать. А значит, нас можно будет накрыть и перещелкать на расстоянии, как тупую дичь.

— Очень оптимистично, — буркнула я. — А тут чем лучше?

— На территорию трущоб никто не может ступить так, чтобы об этом не был в курсе Амадеу. Он тут царь и бог. И обязан мне своей жизнью и жизнью своего старшего сына. О том, чтобы устроить полноценную поисковую операцию хоть тайную, хоть явную без его ведома вообще речи не идет. Нас тут могут прятать хоть целую вечность.

Меня передернуло от мысли жить тут достаточно долго. И не просто жить, а родить и вырастить ребенка. Роман, видимо, прочел это на моем лице.

— Яна, мы не останемся здесь слишком долго, — в его голосе прозвучала даже некая мягкость в противоположность обычной холодной бесстрастности. Похоже, не одна я начинаю привязываться и испытывать не совсем желанные чувства. Хотя с таким, как Роман, нельзя быть ни в чем уверенной, одернула я себя.

— Недолго это сколько?

— Сейчас не скажу. Мне нужно время. Все произошло слишком стремительно, и я не все успел подготовить.

Я усмехнулась. Даже при всей своей усталости Роман признает свои ошибки с таким царственным видом, будто это совсем не его вина.

— То есть мы остаемся здесь, пока ты не найдешь ничего получше? — я со вздохом обвела взглядом обстановку.

— Ну, извини, что, уходя от преследования Ордена, мы не живем в роскошных люксах и не едим в лучших ресторанах. Это не чертово кино и не дамский роман, — неожиданно раздраженно нахмурился Роман. — Потерпи немного, вскоре я смогу обеспечить тебе тот уровень комфорта, к какому ты привыкла.

Ну да, недолго счастье продолжалось, и брат Роман не выдержал и пяти минут, чтобы не ткнуть меня в то, что считает избалованной капризной сучкой. И как будто я о чем-то просила!

— Иди в душ и ложись спать! — отдал мне указание Роман и махнул рукой жестом «свали с моих глаз».

— Знаешь, если кому и нужно выспаться, то это тебе. А то начинаешь на людей рычать без всякого повода, — я даже удивилась, как это у меня вышло сказать ему вполне себе миролюбиво. — Ты полностью доверяешь этому Амадеу?

Роман внимательно посмотрел на меня, а потом закрыл глаза и откинулся, полностью расслабляясь.

— Абсолютно. До тех пор, пока он не решит, что продать меня выгоднее, чем следовать чувству благодарности, — совершенно спокойно ответил он, и уголок его рта опустился, искажая лицо. — Поэтому давай отдохнем, пока есть время.

Решив, что большего пока от него не добиться, я пошла в душ. Там было чисто, но все равно пахло сыростью и не слишком хорошо функционирующей канализацией. Хотя может это просто вездесущее местное амбре. Встав под теплые струи, я закрыла глаза и, положив руки на живот, уперлась лбом в прохладное стекло кабинки. Постаралась прислушаться к себе и к тому, что ощущаю по поводу того, во что так стремительно обращается моя жизнь. Понятно, что я не вела размеренное существование большую часть времени. Вечно со мной что-то происходило и менялось. Но последние недели побили все рекорды. А самое главное, что это только начало. Вскоре моя жизнь должна измениться насколько, что прежней уже не станет. Конечно, все эта беготня и шпионские игры немного отвлекали и не давали сосредоточиться на том, что скоро в моей жизни появится ребенок, крошечное существо, которое будет нуждаться во всем моем внимании и подстроит мою жизнь под себя.

Готова ли я? Очевидно, что прямо сейчас нет. Утешает, что есть еще время. Хватит ли мне его на то, чтобы радикально измениться, стать кем-то другим? Не знаю. И если хватит, какой я буду? Собой или кем-то другим, кого не знаю? И еще один вопрос, от которого не спрятаться, оставаясь наедине с собой. Как я отношусь к отцу своего ребенка? Чего хочу от него? И хочу ли вообще хоть чего-то? Очень хотелось вспылить, как обычно, и проорать, что Рамзин мне не нужен, и, провались он хоть в ад, мне плевать… Но что-то новое внутри уже нашептывало, что прежних эмоций нет, как их не выискивай. Да, злость и обида остались, они не стали меньше, может, разве что не такими острыми, какими-то сглаженными и обтекаемыми. Но ненависти не было… не к нему… да и была ли она вообще? А еще, как ни прячься, приходилось признать, что была еще и тоска, такая липкая, въедливая, от которой не отмыться, не избавиться. Она почти не ощущалась днем, но вцеплялась в меня ночами. Грызла, нудела, как больной зуб, попрекала отсутствием той вроде раздражающей раньше чрезмерной близости Рамзина, его навязчивых, казалось бы, прикосновений, ставшего привычным насыщенного запаха сильного мужского тела. Его голодного нахального взгляда, под которым я ощущала себя голой в любой одежде. Его голоса, вызывавшего во мне одинаково мощный отклик и когда он властно приказывал, и когда соблазнял, нашептывая, превращая мое тело в пластичную, жаркую субстанцию, что льнула к нему, пела и вскипала под его ртом и пальцами. А еще не хватало мелких, вроде незаметных, заботливых жестов и действий, случайных касаний без сексуально подтекста, его редких улыбок, от которых я почему-то зависала, всего того, что я воспринимала в штыки тогда и почему-то остро хотела сейчас. Наверняка это гормоны и накопившаяся усталость вытворяют эти странные штуки с моими мозгами. Иначе с чего бы меня так накрывает желанием ощутить под пальцами его мокрую гладкую кожу и упругие сокращающиеся мускулы? Прижаться к широкой, покрытой темной порослью груди, втягивая аромат его вожделения, и слушать, как она вибрирует от его голоса и дыхания. Скользнуть бесстыдными пальцами по мышцам пресса и живота и обхватить его член, впитывая, как он алчно дернется в моей ладони, а в ответ сократятся мышцы в глубине моего естества. Конечно, это глупые гормоны, что же еще! И усталость мешает мне отбросить от себя эти иррациональные эмоции и желания. Я просто высплюсь и опять приду в норму. Я надавила лбом сильнее на стекло, желая почувствовать пусть даже боль, только физическую, реальную, а не ту одновременно эфемерную и при этом беспощадно отчетливую, что шла изнутри. Мне не нужен Рамзин… не хочу испытывать в нем потребность!

Неожиданно сильная рука легла мне на шею, отстраняя от стекла, а другая обвила талию, властно и бесцеремонно прижимая к горячему, большому телу за спиной.

Я дернулась и вскрикнула, причем не столько от испуга, сколько от молниеносного узнавания. Моё тело, разум, каждый грамм плоти и сантиметр кожи узнали прикосновения Рамзина мгновенно. Так, будто узнавать его руки было самым естественным из моих врожденных инстинктов. А в следующую секунду произошло сразу несколько вещей: хлипкая дверь в ванную с грохотом врезалась в стену, тут же повисая на одной петле, а на пороге возник взъерошенный Роман, ощущение прикосновения испарилось, как и не было, и только на грани слышимости проскользнул шепот «Найду!». Резко развернувшись на звук, я тут же поняла, что совсем одна в душевой кабине, и тут же дверца стремительно отъехала в сторону, и на меня уставился яростным взглядом Роман.

— Что?! — рявкнул он, буквально сканируя меня глазами.

— В смысле? — я еще не могла отойти от так явно почудившегося мне присутствия Рамзина и поэтому, наверное, совершенно тупо сейчас пялилась на него.

— Какого черта ты кричала? — прищурился Роман уже почти злобно.

И что я должна была ответить, стоя перед ним голышом в душе? Я озабоченная дура, которой мерещится бывший любовник и отец нерожденного ребенка, стоило только прикрыть глаза и подумать о нём? Ну да, прекрасный повод для него в очередной раз пройтись по мне своими насмешками, давать который я Роману не была намерена.

— Ничего. Я просто поскользнулась, — очень умно, но мне плевать. Правду я точно говорить не собираюсь. — Может, ты уже закроешь эту долбаную дверь? А лучше обе!

Роман ещё раз ощупал меня с головы до ног пристальным взглядом, потом придирчиво осмотрел всю крохотную ванную комнату и, буркнув что-то явно оскорбительное, закрыл дверцу. Я стояла под душем и слушала, как он пару минут возился с дверью в ванную, тихо ругаясь под нос. Только оставшись одна, позволила себе выдохнуть, изгоняя изнутри такое отчетливое видение. Точнее, пытаясь это сделать, потому что кожа шеи и живота, по которому напоследок скользнула призрачная рука, горела, словно натертая перцем. Избавляясь от этого чувства, я яростно намылила и растерла себя и, быстро смыв мыло, буквально сбежала из ванной, в которой мне чудился запах Рамзина.

Роман лежал, вытянувшись на диване в гостиной, который явно был маловат для его роста и крупного тела. Он молча уставился на меня, и я четко поняла, что он не поверил в мою версию неуклюжести.

— Может, на кровати будешь спать все-таки ты? Этот диван мне больше по размеру подходит, — сказала я, пресекая его возможные расспросы.

— Нет.

— Почему?

Роман так же молча указал на вход, а потом на спальню, наглядно демонстрируя, что занимает позицию как раз на прямом пути от одного к другому.

— Иди спи, — приказал он, очевидно уверенный, что больше пояснений не нужно.

Ну что же, моё дело предложить. Хочет, пусть ютится на этом диване, мне вообще по фиг.

Упав кровать, которая не качалась подо мной впервые за последние десять дней, я моментально отбросила все мысли и отключилась так быстро, будто кто-то вырубил свет у меня в голове.

Пальцы, горячие, немного грубые, подрагивая и едва касаясь, скользят по моему лицу. Ласкают, нежат, проводя по моему лбу, бровям, закрытым векам, скатываются к скулам. В этих прикосновениях нервная дрожь восхищения и почти болезненного благоговения с острой примесью стянутого в тугой узел сдерживаемого мучительного желания. А еще тягучая тоска и потребность быть рядом, еще ближе, еще, обернуть собой снаружи и захватить навсегда внутри. Все эти чувства просачиваются сквозь мою кожу, проникают в кровь, которая несет их дальше в каждый уголок тела и даже глубже в то место, что, наверное, и зовется душой и делает их моими собственными. А пальцы, блуждая, спускаются дальше к губам, невесомо, но настойчиво обводят их раз за разом, словно желают убедиться, что они прежние. Я вдыхаю полной грудью, поглощая такой желанный запах, от которого в мою голову врывается будто мощный порыв ветра, выметая из нее связные мысли, оставляя место только быстро растущему желанию. Уже знаю, что оно очень скоро не сможет там умещаться и поползет по всему телу. Превратит меня в похотливый организм, утративший все функции, кроме единственной — принимать и отдаваться. Слабый отголосок так нужной сейчас злости на себя и Рамзина заставляет меня открыть глаза, но это ничего не меняет. Вокруг меня абсолютная тьма, и такое ощущение, что это именно она и ласкает меня сейчас. Я думаю о том, что должна оттолкнуть того, кто прячется в этой темноте. Я знаю кто это, точно знаю. Только на Рамзина я реагирую так, только для него и рядом с ним перестаю быть собой и обращаюсь в кусок концентрированного до предела вожделения. Он — проклятая зараза, лихорадка, от которой я не могу пока излечиться.

Я шепчу: «Отвали!»… или только хочу это сделать и со стоном провожу языком по пальцам на моих губах. Темнота, окружающая меня, мощно содрогается и вторит мне низким грубым стоном, полным жажды.

Пальцы устремляются ниже по шее, и к ним присоединяется обжигающее почти до боли дыхание. Я замираю в предвкушении, жду не дыша, когда меня коснется такой знакомый грешный рот, столько раз вытягивавший из меня душу. Как же я сейчас хочу этого снова, хочу опять извиваться и выстанывать проклятья ему за это умение делать меня безумной, и как ненавижу себя за эту неподконтрольную потребность.

— Скажи мне, где ты… — еле слышный, но такой властный шепот, а каждый звук для меня — разряд чистейшей похоти, которой и так через край.

В голове крутится столько всего, но в осмысленную речь никак не складывается.

— Иди к черту, скотина… ты во всем виноват, — шепчу в ответ больше по привычке и из чистого упрямства и, преодолевая сонную скованность, жадно ищу в темноте суматошными руками знакомое сильное тело. Не нахожу и выдыхаю разочарованный стон. — Ты подонок… какой же ты все-таки…

Поцелуй жесткий и краткий, затыкает мне рот и исчезает быстрее, чем я успеваю ответить. Не ласка, скорее наказание, пытка.

— Скажи… — и опять мучительно медленное скольжение пальцев-садистов и дыхания по ключицам и вниз к груди.

Я противлюсь изо всех сил, но проигрываю и выгибаюсь, почти рычу, желая уже получить больше, получить все! Моя грудь меняется, выросла и потяжелела, а соски стали невыносимо чувствительными. Я осознаю это одновременно с тем, как это понимает Рамзин, прикидывающийся тьмой. И это мгновенно отрезвляет меня и приводит в ярость его.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но бесполезно бороться с воздухом. Вместо этого оказываюсь будто спеленутой по рукам и ногам и придавленной тяжелым телом, каждый изгиб и мускул которого я знаю и хочу.

— Сука… — извиваясь, шиплю я, захлебываясь бессилием и злостью. — Что ты натворил, сволочь… Ненавижу тебя за это!

Рамзин словно и не слышит меня. Его ладонь проскальзывает между нами и накрывает мой живот.

— Кто? Кто он? — рычит он так, что вибрируют оба наших тесно прижатых тела.

Я замираю на секунду, не в силах прийти в себя от шока и возмущения.

— Ты издеваешься надо мной, упырь проклятый? — кричу в эту непроглядную тьму, чьё резкое гневное дыхание жжет мои губы.

В наказание опять получаю поцелуй, жесткий, властный, тот самый Рамзинский, выпивающий меня до дна, опустошающий.

Бьюсь под ним, желая и лягнуть, и ударить, и прижаться теснее. Бешусь от этой двойственности ощущений, когда я, вроде, и чувствую каждое его движение, действие и в тоже время не могу коснуться в ответ. Как меня уже задолбали эти гребаные мистические заморочки! Хочу нормально вмазать ему по роже, выцарапать наглые зенки, высказать все, а потом зацеловать, заласкать каждый синяк и царапину.

— Кто это? Кто из них? — оборвав поцелуй, требует Рамзин.

Он точно псих полоумный!

— Ты! — ору ему.

— Ты лжешь! Кто он? Кому ты отдала то, что только моё?

— Да чтоб ты сдох, сволочь! — от злости уже просто не могу дышать. — Это ты! Ты! Ты один причина всех моих несчастий! Отпусти меня и убирайся и никогда не смей появляться в нашей жизни! Ты не нужен мне! Не нужен ребенку! Проваливай!

Тьма надо мной и вокруг меня словно твердеет, обращаясь в лёд.

— Зачем ты врешь мне? — на лицо обрушиваются градом короткие жалящие поцелуи, а кожу так знакомо царапает щетина. — Лживая маленькая тварь… Неверная, предающая… Только плевать мне на это… Прощу тебе… все прощу… А его убью… Скажи, кто он?

Окружающая тьма отмирает и приходит в движение, лаская, сжимая. Истязает наслаждением, мучает оголодавшей нежностью, вытягивая наружу спрятавшееся за злостью желание. Но злость сейчас сильнее.

— Да пошел ты со своим прощением! — еще больше взвиваюсь я, стараясь вывинтится из этого непроницаемого кокона, настойчиво, почти насильно будящего моё вожделение. — Отпусти и пропади пропадом!

— Любишь его? — не унимается зверюга, измывается, целует, облизывает, трется, как невменяемый, и все шепчет, рычит, бормочет: — Любишь? А мне плевать! Глотку ему перегрызу! Удавлю тварь! Ты моя! Моя! До последнего вдоха моя! Умрешь, но и тогда не отпущу… везде достану… Кто он? Кто? Кто?

Моя злость и бессилие обращаются вдруг слезами. Они прорвались наружу сразу целым потоком, сдавили горло и легкие мучительными спазмами, скрутили болью все нутро.

— Ты! Это ты! Ублюдок! Ты! Ты! — взвыла я в темноту, и в этот момент невыносимо яркий свет резанул по глазам, вынуждая сильно зажмуриться, а в следующие мгновение кто-то тряхнул меня так, что зубы клацнули.

— Яна! — ударил по ушам обеспокоенный голос Романа. — Яна! Тебе плохо? Нам нужен врач?

Я медленно открыла опухшие от слез глаза, чтобы увидеть перед собой нахмуренное лицо Романа. Наваждение исчезло, унося тяжесть и скованность, но оставляя все ощущения и слова, все еще гудящие в моей голове.

— Отвечай мне! — снова тряхнул меня Роман, и я, придя в себя, оттолкнула его руки.

— Да в порядке я! Просто кошмар!

— Ты издеваешься надо мной? — заорал он, отстраняясь. — Какой, к черту, кошмар, ты стонала, а потом стала рыдать так, будто тебе сердце вырвали!

— Я, черт возьми, беременна! У меня долбаные гормоны! Так что привыкай к истерикам, раз уж взялся со мной возиться! — я резко отвернулась и, свернувшись клубком, накрылась с головой покрывалом. — Уходи, я спать хочу!

— Рехнуться с тобой можно! — и Роман ушел, хлопнув дверью спальни.

18

Вся следующая неделя прошла довольно однообразно. Мы с Романом никуда не бежали, не летели и не плыли. Просто спали, ели, пили. Смотрели огромный телевизор, который реально выбивался своей явной дороговизной в противоположность остальной скромной обстановке дома. Конечно, я большей частью не могла понять, о чем идет речь в новостях и всяких ток-шоу, но зато мне неожиданно понравилось смотреть голливудские старые мелодрамы и боевики на португальском и испанском, одновременно предаваясь собственным размышлениям. Роману, похоже, вообще было плевать, что вещает зомбоящик. Большую часть времени он либо, хмурясь, что-то обдумывал, уставившись на меня своим нечитаемым взглядом, особенно после того, как с кем-то говорил снаружи, или дремал, восполняя дорожный недосып, или занимался приготовлением пищи.

Дело в том, что мой желудок отказался наотрез находить общий язык с местными яствами из морепродуктов и чересчур ярких специй. И это было немного странно, учитывая, что раньше я обожала морские деликатесы и острую и пряную пищу. Но все, чего мне действительно хотелось в последнее время, это мяса, причем с минимумом посторонних ароматов. Тут и выяснилось, что свинине и говядине из местных лавчонок Роман совершенно не доверяет, замороженное вообще не признает. И кто после этого капризная принцесса? Доставка же парного мяса напрямую представляла проблему. Поэтому было найдено прекрасное решение, по крайней мере таковым его считали Роман и те парни Амадеу, которые снабжали нас всем необходимым. Выйдя на третий день спросонья на кухню, я увидела в углу у окна тесную клетку с парой пестрых кур. Моргнув несколько раз непонимающе, я резко развернулась, чтобы тут же врезаться в грудь Романа. Из-за его плеча, лучезарно улыбаясь, на меня пялился один из мордоворотов Амадеу, держа в руках пластиковый ящик со свежими овощами и фруктами. Его звали вроде Диего, но я не была уверена.

— Какого хрена эти птицы делают на кухне? — выпалила я.

— Очевидно ждут момента, когда станут нашим сегодняшним обедом, — пожал плечами Роман, отстраняя меня с дороги, и я уставилась на латиноса.

Тот оскалился еще больше, хотя куда уж и так все десна наружу, и закивал, подмигивая.

— Сеньор Роман сказал — все только самое свежее для сеньорита! — сообщил он слегка коверкая слова. — Я привез все, как было сказано.

Я развернулась, услышав как позади истошно завопила курица. Роман достал одну и, держа за ноги вниз головой, приподнял, внимательно рассматривая. Рядом на столе уже лежал здоровенный тесак.

— Свежее говорите… — только и смогла пробормотать, ощущая, как к горлу подступает ком от очевидности судьбы бедной тварюшки. — Да уж куда свежее.

Роман, хмыкнув, взялся за нож.

— Ты, черт возьми, не станешь делать это на кухне! — тут же взвилась я, и он удивленно поднял одну бровь.

— Наружу я тоже не пойду. Там жуткая антисанитария, — спокойно, но твердо возразил он, а наш курьер с огромным, я бы даже сказала чрезмерным любопытством наблюдал за нами.

— Здесь все будет в долбаной крови, а она жутко пахнет, — понизив голос, возразила я.

— Тогда почему бы тебе не убраться в комнату и не подождать, пока все будет готово?

В этот раз я даже возражать не подумала. С того момента на кухню я ходила разве что за водой. Роман готовил нам самолично, придирчиво выбирая из привозимых продуктах. И, кстати, получалось у него неплохо и вкусно, и ела я с удовольствием, не смотря на то, что птичек жалко и вид у Романа был вечно до противного насмешливо-покровительственный. По ночам я долго вертелась, всерьез опасаясь, что как только закрою глаза, то Рамзин явится снова мучить меня и допрашивать. Но он больше не появлялся ни во сне, ни как тогда в душе в моменты сильной задумчивости. Зато я себя стала ловить на том, что каждое утро, одеваясь, внимательно рассматриваю свое тело в зеркале, пытаясь увидеть в нём изменения. И если в первые пару дней я разозлилась на себя за это глупое действие, то с каждым следующим относилась все спокойней и даже ощутила слабую волну уютного тепла и странного спокойствия, очередной раз стоя боком к зеркалу и оглаживая свой еще плоский живот.

А еще были застольные беседы с Романом. Он на удивление охотно стал отвечать на мои вопросы, причем вполне обстоятельно. Видимо, решил, что пришло время моего полного просвещения, или что это поможет мне проникнуться его целями до глубины души.

— Я хотела узнать, — как-то спросила его я. — Дарующие, их вообще много?

— На данный момент 43. Ты 44-я, — ответил Роман, расправляясь со своим цыпленком.

Я часто зависала, наблюдая, как он ест. Никогда, слава богу, не жаловалась на отсутствие умения вести себя за столом, это в присутствии Рамзина у меня сбой программы случался, но, глядя на филигранные и прямо-таки изысканные движения Романа, их идеально размеренную скорость и сдержанность, его осанку, ощущала себя неотесанной плебейкой. Честное слово, такому, наверное, не научишься, с этим надо родиться или впитать еще с молоком матери. Порода, млин.

— А почему я видела только Амалию? Где остальные? Живут в какой-нибудь роскошной общаге для Светочей? — хмыкнула я, переставая следить за танцем его рук.

— Ты видела Амалию потому, что Глава привез тебя на ее территорию, — не глядя на меня ответил мужчина.

— В смысле?

— В прямом. На самом деле Дарующие весьма плохо переносят близкое соседство друг друга, — охотно пояснил Роман, отпивая сок, который тоже готовил нам сам. — Ты разве ничего не почувствовала? Обычно даже до Восхождения это уже ощущается.

И снова этот один из его пристальных взглядов, от которых ты чувствуешь себя объектом некоего научного наблюдения.

— Ощущается что?

— У всех Светочей энергия, можно сказать, однополярная. Поэтому они как бы отталкивают друг друга. Особенно это ощутимо в моменты раздражения или когда нужно активировать силу. Более сильные способны ощутимо угнетать более слабых и причинять мощный дискомфорт и даже навредить.

Я тут же вспомнила, как неприятна была близость Амалии, когда она тогда разозлилась на меня. Да и вообще, она, вроде, была хорошая женщина и всячески пыталась мне помочь, кормила, возилась, но почему-то, думая сейчас, я поняла, что постоянно ощущала какое-то подспудное раздражение в ее присутствии. Как зуд по всей поверхности кожи. Он вроде не заметен, пока до тебя не дойдет, что это. Но сейчас я осознала, что чувствовала его постоянно.

— Поэтому Дарующие не принимают участия в подготовке претенденток? И поэтому она не пришла ко мне после Восхождения?

— Я не пустил, — Роман явно проигнорировал мой первый вопрос. — Хотя она обещала держать силу в узде и хотела хоть краем глаза на тебя глянуть и убедиться, что ты в порядке. Даже поругалась со мной, чего не припомню за ней, хоть мы и не ладили никогда, — непонятная гримаса скользнула по лицу Романа, и исчезла быстрее, чем я смогла уловить какая.

— Почему? — надо узнать по максимуму, пока он решил мило поболтать.

— Почему что? Не пустил? Или не ладили? — усмехнувшись, спросил Роман.

— Было бы неплохо получить ответы на оба вопроса, — обнаглела я.

— Посвящать тебя в суть наших разногласий я не собираюсь, — почти грубо ответил Роман. — А не пустил, потому что знал — это не ты пострадаешь, если ваши силы столкнутся. А в мои планы как-то не входил ни скандал с причинением серьезного вреда одной из самых уважаемых Дарующих, ни афиширование на тот момент твоих реальных сил.

Я едва придержала язвительное замечание по поводу способности всех его планов воплощаться в жизнь. Наверняка, если сейчас вякну, вечер откровений закончится, и меня, как пятилетку, отправят спать.

— Почему ты решил, что я бы захотела причинить ей вред?

— Потому что ты вообще еще не умеешь контролировать ни себя, ни ребенка. А если бы твой отпрыск счел ее агрессором, когда ты испытала бы неприятные ощущения в ее присутствии? Как думаешь, понравилось бы и самой Амалии, и всем братьям, если бы он ее зажарил как меня? Понятно, что она бы быстро излечила себя, она-то не такая неумеха, как ты, но все равно это бы моментально открыло бы все мои карты, а на тот момент мы вообще не были готовы, — его тон опять стал высокомерным и поучающим, что снова жутко начинало злить меня.

— Можно подумать, мы, когда бежали, были готовы, — не выдержав, буркнула я.

— У нас был месяц. И если ты все же заметила, то мы сейчас свободны и находимся в Рио, а не в какой-нибудь темнице Ордена или убиты. Я очухался и сумел подготовить хоть что-то. Да и ты хоть криво-косо, но научилась частично управлять своей силой. Хотя с контролем сил ребенка ты по-прежнему полный ноль. А все из-за того, что не умеешь хоть как-то смирять собственные эмоции, — Роман посмотрел на меня осуждающе. У меня было что возразить о степени моей свободы и о том, что я вообще понимаю под этим словом, но делать я этого не стала. Просто равнодушно уткнулась взглядом в свою тарелку. Я ведь учусь сдерживаться, не так ли?

— Я, вроде как, над этим постоянно работаю! — только и позволила себе возразить я.

— Вот именно, вроде как! — я сдержала желание закатить глаза, готовясь выслушать очередную лекцию о том, какая я никчемная и безмозглая. В самом деле это уже до смешного начинало напоминать вечные обвинения моего отца… Хотя, постойте. Не был он моим отцом, но отвыкнуть просто называть его так мысленно я пока не могла.

— Думаю, эти твои ночные истерики и вопли в душе — следствие того, что ты не в состоянии смириться с тем, что твоя жизнь изменилась теперь безвозвратно! — припечатал этот долбаный психолог. — Поэтому, как только мы найдем более-менее постоянное пристанище, то вернемся к процессу воспитания контроля и обучению управляться с твоей силой Дарующей.

Мне очень захотелось ответить этому умнику, что те самые истерика и крик, которые, к слову, случились всего лишь раз, были следствием того, что еще один такой же заносчивый и властный мудак, как и он сам, являлся мне, как проклятый демон, и мотал нервы своей чертовой ревностью и тупыми предъявлениями прав собственности. Но я выдохнула, прищурилась и молча ухмыльнулась. Хрен тебе, брат Роман. Придержу при себе эту инфу, и посмотрим еще, кто из нас не может сдерживаться.

— Ладно, значит, жить рядом с друг другом Дарующие не могут, тогда как? — перевела я тему.

— Ну, выражаясь современным языком, мир поделен на сектора. Каждый из которых «принадлежит» одной из Светочей, — Роман спокойно вернулся к еде.

— А братья живут где хотят?

— Не совсем так. Те, кто связан с определенной Дарующей, стараются селиться неподалеку. Другие же… — Роман запнулся и коротко мазнул по мне глазами, — не имеющие связи со Светочем могут жить где вздумается, даже на скалах в океане, и устранять прорывы где угодно. Но их положение более рискованное. Всегда есть опасность подпасть под гипнотическое влияние драконьей силы и без помощи своей Дарующей свихнуться.

— Значит, обязанности Дарующей выводить вас из, можно сказать, запоя и латать в случае чего? — уточнила я.

— Не только это. Помощь Дарующих неоценима в устранении последствий прорывов. Сущностей, вторгающихся сюда, мы уничтожаем или, если это невозможно, — вышвыриваем обратно. Закрываем сам прорыв. Но остаются зараженные люди, как реальными вирусами и болезнями, так и духовными паразитами. И остается искажение, повреждение самой структуры мира в местах прорывов. Если его не устранить, то место так и останется «плохим», гиблым. И очень велика вероятность повторного прорыва. Тех людей, кто получает необратимые ментальные или физические повреждения мы, естественно, уничтожаем, — Роман сжал челюсти и посмотрел на меня жестко и почти с вызовом, будто провоцируя возмутиться. Ну да, и нарваться на очередную отповедь о незрелости и непонимании высших целей. Хрен тебе! Не дождавшись от меня ни слова, Роман продолжил: — Тех же, кого можно спасти, лечат Дарующие. Они же и восстанавливают саму ткать мирозданья, приводят ее в прежнюю гармонию. Это второе важнейшее ваше предназначение. Так что, если мы, Проводники в союзе с Драконами — боевая сила, призванная сокрушить и уничтожить агрессора, то ваша задача — залатать все, спасти тех, кто еще может быть спасен, и вернуть всему первозданный вид и порядок.

Я молча слушала, но, видно, Роман присел на любимую тему, и мои вопросы уже не были нужны.

— В самых старых летописях говорится, что когда у каждого Проводника с его драконом была его единственная Дарующая, то Орден не терпел ни единого поражения, и никогда не случалось такого, чтобы кто-то не возвращался с темной стороны. Тот самый мифический Золотой век, — мужчина усмехнулся и задумчиво посмотрел в окно, замолкнув на некоторое время. — Но потом все пошло наперекосяк. Законы Ордена стали важнее законов жизни и самой истины. А чтобы прикрыть их ошибочность и несовершенство, изобретались новые, в которых мы погрязали, постепенно забыв, как просто и совершенно было все создано самой вечностью. Мы сбились с пути в какой-то момент, но стоящие у руля отказались признавать свои ошибки и направили всех по ложному пути. И чем дальше, тем глубже пускали корни заблуждения, извращая первоначальное, становясь истиной для следующих поколений, которые теперь искренне веруют, что лишь они одни верные.

Роман повернулся ко мне и уставился своими зелеными холодными глазами.

— Но я намерен все это исправить любой ценой, — сказал он, будто выжигая это у меня между глаз жидким азотом, и моё тело на пару секунд покрылось изморозью от осознания того, что этой ценой может стать и моя жизнь, и даже, может, жизнь моего ребенка. И это мне тут же напомнило, что обманываться заботой и вроде бы изменившимся отношением ко мне Романа не стоит. Он просто делает все, что нужно для достижения поставленной цели. И даже если где-то в глубине души сами эти цели и стали вызывать у меня слабое понимание и сочувствие, то не стоило забывать, что Роман с легкостью пройдется по мне на своем этом великом пути к совершенству и ни секунды не будет сомневаться. На мгновение стало горько и обидно. Разумом-то может я и понимала истинное отношение ко мне Романа, но эти дни размеренного совместного существования как-то сбивали с толку чувства. Нельзя расслабляться, у тебя нет друзей, Яна! Ты сама за себя и за своего ребенка! Эта мысль была такой резко отрезвляющей, что даже плечи зябко передернуло от отвратности ситуации, но так уже привычно из-под сердца пришла утешающая и ободряющая волна тепла. Так, словно по венам с кровью потекли согревающие слова: «Все будет хорошо!». И я ощутила, как глаза защипало от невыносимого желания прижать руки к животу и прошептать в ответ: «Люблю!». Просто так, не анализируя, почему, и не испытывая и грамма сомнения. Я выпрямилась и спокойно принялась за еду, под внимательным взглядом Романа.

Но вот начало следующей недели было совершенно другим. Роман без особых церемоний растолкал меня, велев быстро вставать и одеваться. Пока я растерянно моргала, глядя на едва пробивающиеся серые лучи за окном и натягивала джинсы и невзрачную мужскую толстовку с капюшоном, в которой почти утонула, он быстро и несуетливо собирал мои вещи в дорожную сумку. Сам он тоже был одет в видавшие лучшие дни джинсы и тонкую куртку цвета хаки, по типу военных, со множеством карманов. Я видела, что здесь многие парни носили такие. Как ни странно в таком виде он выглядел более человечным и нормальным. Даже привычное выражение лица «я охрененно важный перец» сейчас отсутствовало, делая его почти привлекательным.

— Нас нашли? — сонно пробормотала я.

Снаружи послышался какой-то неясный вибрирующий гул, и я прислушалась, силясь понять, что он мне напоминает.

— Нет. Но очень стараются, — не прерывая своего занятия, ответил Роман и добавил уже ставшее привычным: — Шевелись!

Едва я обулась, Роман сам натянул капюшон мне на голову и, надев на себя кепку с большим козырьком, подхватил сумки и пошел к выходу.

Снаружи уже топталась пара парней Амадеу и, молча кивнув Роману, один из них пошел впереди, а другой пристроился позади нас. На улице гул стал отчетливее, и я узнала звук вертолетных движков. Но к нему примешивалось еще какое-то басовитое урчание.

— Это Орден? — тихонько прошептала я на ухо Роману. — Они ищут нас здесь с вертолетов? Что за глупость?

Роман гневно сверкнул на меня глазами, и я прикусила язык. Но наши сопровождающие отличались превосходным слухом.

— Правительственные войска устроили внеплановую облаву, — вместо Романа почти без акцента ответил мне тот парень, что шёл впереди. — Ищут не только с воздуха. Бронемашины со спецназом на улицах. Обыскивают некоторые дома и даже целые кварталы подряд. Давно нас так не трясли.

Я молча вопросительно посмотрела на Романа, недоумевая, неужели Орден может себе позволить подобные методы поиска. Он только сухо и твердо кивнул.

— Облава официально организована, чтобы отловить банду торговцев живым товаром, — негромко продолжил латинос, поглядывая на меня через плечо и не снижая скорости. — Но каждую группу сопровождает штатский. Отец уверен, они вас ищут. Велел спрятать лучше.

Я невольно присмотрелась к профилю парня и его рослой фигуре. Да, пожалуй, как-то так и мог выглядеть Амадеу лет эдак в 18–20. Перехватив мой взгляд, парень нахально ухмыльнулся и подмигнул мне.

— Под ноги смотри, — тихо рыкнул на меня Роман и дернул в сторону, не давая вляпаться в одну из многочисленных луж.

Тот день мне запомнился хождением по бесконечному лабиринту из корявых грязных улочек, рассматриванием кривых стен в ярких красочных граффити, которые вполне тянули на шедевры уличной живописи. Мы входили в какие-то дома, сын Амадеу говорил с хозяевами иногда дружелюбно, а иногда в жестком приказном тоне. Некоторые дома мы проходили насквозь, тут же оказываясь на другой улице, в некоторых задерживались, чтобы отдохнуть. Далеко не везде хозяева выглядели радостными в нашем присутствии, иногда даже пытались возмутиться, но резкие режущие окрики парня мгновенно обрывали любое недовольство. Во многих домах на нас с любопытством пялилась глазастая малышня, а ребята постарше старались побыстрее уйти. Пару раз мы устраивались отдохнуть, пока наш предводитель с кем-то говорил на улице. А второй постоянно слушал скрипучие отрывистые слова из рации, очевидно отслеживая переговоры спецназа. Роман за все время ни разу не изменился в лице, сохраняя свое невозмутимое выражение, никак не реагировал на посторонних и не отходил от меня даже на полшага. Всего пару раз спросил, хочу ли я есть или пить, и больше слова не произнес. Есть я от всей этой беготни не хотела, а вот жажда мучила. Когда я согласилась попить, тот парень, что слушал рацию, рванулся на чужую кухню за водой, но Роман остановил его резким, почти агрессивным движением, вытащил из своей сумки бутылку и протянул мне.

Все время наших блужданий гул двигателей становился то громче, приближаясь, то тише, но не прекращался ни на минуту. Пару раз нам даже пришлось перебежать по плоской крыше и взобраться по подобию пожарных лестниц, оказываясь на другом ярусе. При этом Роман умудрялся карабкаться настолько близко, что чуть ли не вжимал меня в металл лестницы. Мне под конец уже хотелось рычать от этого, и даже однажды внутри стал подниматься дымкой жар от того, как малыш отозвался на мои эмоции. Но я заставила себя отстраниться от того, какие эмоции во мне будила чрезмерная опека Романа, учитывая, что прекрасно осознавала, чем она была продиктована. Роман же, казалось, тоже почувствовал, что-то и немного увеличил дистанцию между нами. Я мысленно огладила и приласкала гневливое существо внутри меня и внутренне усмехнулась тому, насколько уже естественно воспринимаю это его желание становиться на мою защиту, ощутив мой дискомфорт. И это было удивительно созвучно тем чувствам, что все сильнее с каждым днём разрастались во мне.

К вечеру я уже довольно сильно устала, но не было похоже, что мы собираемся где-то остановиться. Да и лица наших сопровождающих становились все мрачнее и тревожней. Как я поняла, к тому времени мы кружили по трущобам, ускользая от облав, обходили их, оказываясь позади преследователей, но нигде не могли задержаться надолго, потому что поисковые партии проявляли завидное упорство и не думали останавливаться, прочесывая все будто частым гребнем и даже возвращались в ранее проверенные места. Из коротких фраз, которыми обменялись парни и Роман, я поняла, что они сами в недоумении. Еще никогда войска не действовали столь упрямо и методично. Стало смеркаться, но гул и не думал стихать, и всё вокруг стало напоминать какой-то фантастический фильм. С вертолетов били мощные лучи прожекторов, шерстя округу, и по улицам повсюду метались отблески фар бронемашин и фонарей спецназа.

— Разве мы не можем просто уехать отсюда, раз они не намерены останавливаться? — не выдержав, ближе к ночи спросила я тихо у Романа.

Он сделал вид что не слышал меня, но тут влез парень с рацией.

— Фавелы окружены со всех сторон, — успел он ляпнуть, прежде чем Роман остановил его гневным взглядом.

Пару секунд я обдумывала услышанное, уставившись на Романа, он же смотрел поверх моей головы, игнорируя мой взгляд. Мне очень захотелось двинуть чем-нибудь по его каменной физиономии, но я ведь теперь новая версия себя, верно? Осадив медленно запускающийся маховик нашей общей с малышом ярости, я медленно несколько раз вдохнула и выдохнула, как и учил меня сам виновник моей злости.

— Можем мы поговорить… наедине? — спросила как можно спокойнее.

— Считаешь сейчас самое время озвучить мне одну из твоих претензий или вести светскую беседу? — чуть ухмыльнулся Роман, незаметно указывая глазами на внимательно глядящих на нас парней проводников.

— Нет, думаю, оно больше подходит для научного диспута или политического диалога, — в тон ему ответила я и, повернувшись к латиносам, лучезарно улыбнулась. — Парни, мы быстро. Буквально на два слова.

— Ну, если ты так настаиваешь… — снисходительно кивнул мне Роман и кивнул на соседнюю комнату в том доме, где мы находились сейчас. Каким он был по счету за сегодня? Даже не представляю.

В крохотной комнатке никого не оказалось. Очевидно, хозяева сочли наше соседство опасным и убрались дожидаться, пока мы отчалим в другое место. Как только Роман закрыл дверь, я развернулась и, сдерживая желание заорать во весь голос, зашептала прямо ему в лицо.

— Когда, мать твою, ты собирался мне сообщить, что твой очередной великолепный план пошёл наперекосяк?

— Если ты решила устроить истерику, то для этого сейчас не время и не место, — не меняясь в лице ответила эта заносчивая скотина. — Да и достаточных причин для нее не вижу.

— Ну конечно! То, что мы, как долбаные мыши, сидим в этой вонючей ловушке никакая не причина! — я невольно сорвалась уже на гневное шипение, ощущая, как жаркий узел в животе начинает разрастаться, уже добираясь почти до сердца. Нужно было успокоиться, но этот высокомерно-снисходительный тон Романа не помогал мне, наоборот, выводя из себя все больше.

— Не преувеличивай!

— Ах, я преувеличиваю? — ехидно уточнила я и ткнула пальцем в окно, за которым продолжалось суматошное мелькание выискивающих нас беспощадных лучей прожекторов.

— Яна, сейчас в самом деле не время…

— Да ладно? — позволила я вырваться своей желчи. — По-моему, единственный, кто здесь склонен к преувеличениям — это ты! Ты сильно преувеличиваешь свою значимость как выгодного союзника и охренительного стратега!

— Я адекватно оцениваю свои способности, а вот ты оказалась весьма ненадежным союзником, и даже уж скорее каким-то двойным агентом, — щека Романа дернулась, впервые демонстрируя то, что он не был таким спокойным, каким хотел казаться.

— Погоди-ка! Что ты вообще имеешь в виду? — опешила я. — В чем ты тут меня пытаешься обвинить?

Роман уселся на облезлый стул у стены с таким видом, будто это был гребаный трон и царственно выпрямился, глядя прямо на меня.

— Я говорю о том, что Орден никак не мог найти нас тут так быстро. Я не идиот и уделил достаточно внимания тому, чтобы скрыть наш настоящий след и оставить несколько ложных, — с расстановкой произнес он, наблюдая за мной так, как, наверное, следят за диким животным, способным в любой момент сделать нечто смертельно опасное.

— И что?

— И то, Яна. Они не могли бы найти нас так быстро, если бы им не помогли.

— Ты уж не хочешь ли сказать, что я сама связалась с вашим проклятым Орденом и попросила приехать и забрать меня, потому как здесь воняет и меня жрачка не устраивает? — от изумления даже нарастающая злость отступила, немного прочищая мозги. — Ты, случаем, не забыл, что они меня прикончить хотят, как бешеную собаку? Да и как бы я это сделала? Ты у меня над душой в режиме 24/7 нависаешь! Я охнуть в душе не могу, чтобы ты не вломился!

— Яна, ты опять все утрируешь и преувеличиваешь. Я не имел в виду, что ты впрямую связалась и выдала нас.

— Да уж надеюсь. Моя жизнь превратилась в сплошное дерьмо с вашим в ней появлением, но как-то вот суицидальных наклонностей за собой не отмечала! — огрызнулась я.

— Я имел в виду, что, возможно, было что-то, о чём ты не посчитала нужным сообщить мне… решив, что это неважно…

Что это я слышу? Никак примирительные нотки в голосе Романа? Уж не сошла ли я и правда с ума?

— А предполагается, что я тебе должна все рассказывать? Может, с тобой и эротическими грязными фантазиями поделиться? — я ощутила укол вины, и мне это не понравилось. Какого, собственно, черта?

— Подобные несущественные мелочи можешь оставлять при себе. Учитывая, сколько я живу, вряд ли в твоих фантазиях найдется, чем меня заинтересовать или хотя бы развлечь, — отрезал Роман. — Но вот если было что-то более важное, чем твои мокрые мечты на ночь, ты должна была мне сказать!

— Ничего я тебе не должна! — я уже откровенно огрызалась, потому что отхлынувшая злость вернулась с прежней силой.

— Значит было… Ты просто… — гневно прищурился Роман, подбираясь весь, как хищник перед прыжком, а я замерла, готовясь отразить его очередную словесную атаку. — Что? Ты с кем-то общалась ментально? С кем? Когда? О чём?

Этот натуральный расстрел вопросами окончательно вывел меня из себя, и жаркое красное марево поднялось в крови, делая тело вместилищем жидкой лавы. Казалось, я даже слышала, как она с шипением испаряет мою кровь, замещая собой в венах. И тут промелькнула молнией тупая мысль — а вот интересно, если выдохну изо всех сил, у меня из ноздрей огонь появится? Моя идиотская манера вечно все высмеивать неожиданно вернула мне мой тонущий в пламени разум и отрезвила. Картина того, как я извергаю огонь, показалась почему-то дико смешной и вдруг помогла остановить уже почти мучительное нарастающее внутри обжигающее давление и обрести хоть и весьма призрачный, но контроль над чувствами.

Роман сидел не шелохнувшись и буквально препарировал меня глазами, отслеживая каждый мельчайший нюанс происходящих изменений. Когда спустя пару минут мне окончательно удалось достичь некоего шаткого баланса внутри себя, он отмер.

— Хорошо, Яна. Ты это сделала! Впервые! — я моргнула, расслышав в его голосе совершенно незнакомые нотки. Если бы передо мной сидел не вечно язвительный и до безумия высокомерный мудак Роман, я бы даже сказала, что это похоже на… восхищение.

Сбитая с толку, я так и стояла, стараясь отдышаться, когда в дверь настойчиво постучали.

— Сеньор Роман! — приоткрыл дверь сын Амадеу. — Отец на улице и зовет вас и сеньориту! Ему нужно говорить с вами.

Роман поднялся и оказался у двери мгновенно.

— Зачем?

— Я не знаю, сеньор Роман. Только пойдемте скорее. Отец не любит ждать, — тон, каким парень говорил, разительно отличался от того, каким он общался раньше. Да и выглядел он совершенно не так самоуверенно, как прежде, и смотрел в сторону.

— Останешься тут, — оглянулся Роман на меня.

— Нет, — неожиданно уперся парень, глядя под ноги. — Отец сказал, что разговор в первую очередь касается сеньориты.

— Я решаю, что здесь касается девушки, а что нет, — угрожающе зарычал Роман.

— Перестань, — я подошла к нему со спины. — Какой смысл мне оставаться? Если с тобой что-то случится, ты же понимаешь, эти стены не защитят меня.

Роман колебался пару минут, нахмурившись и сжав челюсти, а затем буквально вытолкнул парня, буркнув: «Мы сейчас». Повернувшись ко мне, вытащил из-под куртки пистолеты, черный металл которых хищно поблескивал в неярком свете комнаты, проверил и один вручил мне.

— Здесь нет предохранителя, — мрачно сказал он. — Так что просто наводишь и стреляешь. Поняла? — оружие оттянуло руку, не столько внушая уверенность, сколько усиливая тревогу.

— Поняла. Но разве братьев можно убить из огнестрельного оружия? — удивилась я.

— Убить можно любого. Нужно знать куда попасть. Но ты этим не заморачивайся. Все что нужно тебе — немного притормозить кого угодно и получить фору.

— Но разве не проще обратиться к силе ребенка и расчистить дорогу?

— А ты уверена, что сможешь хоть как-то управлять ею? А в том, что он не истощит тебя до дна, потому что остановить его вовремя ты не сможешь? И что потом? Ты останешься помирать, совершенно беспомощная?

— Ты снова вытащишь меня, — попыталась усмехнуться, но вышло жалко.

— Нет, — покачал головой Роман. — Мы не знаем, как пойдет. Может, я не смогу этого сделать. Поэтому пообещай, не мне, себе, что будешь держаться до последнего.

Я сглотнула, ощущая, как мой страх опускается в желудок, сворачивая его комом, а в ответ тут же мощным приливом в голову устремляется жар.

— Яна! — резко одернул меня Роман. — Пообещай, что будешь спокойна и не поддашься панике и ярости, что бы ни случилось! Сила — самое последнее решение. Если других не останется!

— Да, обещаю! — смирилась я.

Роман подошел к сумке и, открыв ее, вытащил оттуда паспорта, толстые пачки наличности и сунул мне в карманы толстовки.

— Держишься рядом, как гвоздями прибитая, но если случится так, что нас разделят — в паспорте есть инструкции, как добраться до места встречи и имена тех, кому ты можешь относительно доверять, — деловито отдавал он приказы, распихивая тоже самое по своим карманам.

— Как я отсюда выберусь?

— Яна, ты не идиотка. К тому же, все время убеждала меня, что можешь позаботиться о себе самостоятельно. Вот и докажешь это, если уж нас разделят.

— А если ты не появишься в том месте? — решилась спросить я.

Роман поднял голову и уставился на меня своими пронзительными зелеными глазами.

— Если нет, то можешь считать себя свободной и тогда ты сама за себя, — холодно сказал он. — Но ты на это не рассчитывай. Потому что я приду. И бежать тоже не советую. Без меня долго не протянешь.

Ну, это мы еще посмотрим.

— Пошли.

Мы вышли в соседнюю комнату, где в напряженных позах стояли наши провожатые, а потом на улицу.

Перед домом стояла навороченная тонированная машина Амадеу, не знамо как втиснувшаяся в эту узкую улочку. Сам владелец стоял, прислонившись в блестящему, гладкому боку и выглядел каким-то ссутуленным и растерянным, что ли.

— Амадеу, — сухо кивнул ему Роман, и мужчина посмотрел на него странно непонимающим взглядом.

— Прости, брат, — пробормотал огромный мужчина, будто не совсем осознавая, зачем он здесь.

— Не переживай. Я все знаю, — спокойно ответил Роман, и тут дверца авто открылась, выпуская наружу высокого мужчину в невзрачной клетчатой рубашке и серых потертых джинсах. Я шокировано уставилась в его лицо, узнавая жесткие черты и знакомые темно-карие глаза Главы.

Он выглядел осунувшимся и словно больным, с потемневшим лицом и немного ввалившимися глазами, но это был он.

Роман резко шагнул вперед, закрывая меня и поднимая руки в странном жесте, и по моему телу прошлась волна энергии, которая неожиданно понравилась малышу. Роман же, стараясь не выпускать из виду Главу, быстро оббежал взглядом окрестности. Я невольно повторила его движение, но улица была совершенно пустынна. Глава же больше не сделал ни единого движения и просто смотрел на нас, опустив руки вдоль тела.

— Я один, — его голос был хриплым и, я бы сказала, немного надломленным. — Я не враг. Я пришел умолять вас о помощи!

19

Рамзин.

Ночной воздух родного мира опьянял дурманом предвкушения и истязал огнем так долго обуздываемой ярости. Эти чувства, словно живое, самостоятельное существо метались под кожей, стараясь прорваться сквозь нее наружу, сжигая меня в своем голодном нетерпении найти свои жертвы. Я не считал дней, которые ушли на создание ментальных ошейников для мааскохии, потому что это только раздувало в разы злость. Но я не был настолько доверчив, чтобы привести с собой армию неподконтрольных паразитов. Поэтому мы с драконом и потеряли время, изобретая и испытывая все новые способы управления изворотливыми тварями.

Внутри все кипело от каждой уходящей минуты здесь, но жажда мести и желание раз и навсегда смести все препятствия со своего пути держали крепче цепей. К тому же дракон теперь был словно отражение моих собственных мыслей и желаний. Никогда раньше мы не были настолько едины, как сейчас в стремлении как можно быстрее добраться до своей женщины. Меня посещали краткие мысли о том, как он относится к планируемой откровенной агрессии против себе подобных. И если для себя я решил окончательно, что узы орденского братства для меня более ничто, то мысли древнего ящера о том, как нападение на братьев отразится на их драконах, для меня оставалось тайной. Я мог уловить только решимость действовать и твердую уверенность, что другие драконы не станут для нас препятствием. На чем она основана — на знании границ его собственной мощи или на некой драконьей иерархии — я не знал. Кто разберет истинную мотивацию того с кем не можешь говорить напрямую? Главное то, что сейчас с моим зверем у нас общие цели. Вырваться, покарать и вернуть своё. И хотя я понимал, что время уходит не впустую, ком гнева рос и становился все плотнее с каждым часом. Из-за этого я пару раз сорвался, что закономерно вылилось в смерть нескольких моих новых подчиненных от того, что я переборщил с жесткостью воздействия. Верные саакхии, ощущая изменения во мне, стали держать дистанцию, и мне даже показалось, что я увидел тень печали в их круглых огромных глазах. Неужто они жалели своих извечных врагов и угнетателей? Или это что-то другое? Копаться в том, какого рода сожаления посетили моих здешних помощников, я не имел желания. Идти за мной в мой мир они отказались наотрез. Так что какое, в сущности, мне дело? Тем более вожак мааскохии, до которого очередь должна была дойти в самом конце, отнесся к гибели соплеменников равнодушно, а нас с драконом это и тем более не волновало. Хоть и союзники, и инструменты в данный момент, но эти твари оставались мерзкими паразитами по сути. А то, что сейчас они во главе со своим вожаком просто вынуждены мне помогать только ради выживания, понимали обе стороны. Как и осознание того, что момент, когда из союзников мы станем смертельными врагами, обязательно наступит. И победа будет за тем, у кого окажется крепче защита. На краткий миг мелькнуло сомнение в целесообразности использования таких опасных союзников, но оно быстро утонуло в океане стремительно растущего раздражения. Это чувство пропитало меня уже насквозь, заменило кости, поддерживая лучше скелета, сочилось по венам, замещая кровь, и выливалось в окружающее пространство вместо выдыхаемого воздуха. Злость смешалась с вожделением, тоской, ревностью, став дикой смесью, настоящим ядерным топливом, которое грозила вот-вот достичь критической массы и рвануть, испепеляя все вокруг. Единственное, что еще позволяло мне не пересечь хрупкую грань относительной нормальности — это убийственное спокойствие дракона, которое он транслировал мне. Еще бы, для него день, месяц, год — мелочи, не имеющие значения отрезки времени, тогда как для меня каждая минута, когда я здесь и бессилен дотянуться, отобрать Яну у мерзкого вора, как очередная игла, вгоняемая напрямую в сердце.

— Для моего вида странно так отчаянно желать одну конкретную самку, человек с двойной душой, — попытался проявить чудеса проницательности и навыки светского общения вожак, прошелестев у меня в голове.

— Твой вид — паразиты, живущие за счет жизненной энергии других. Откуда же тебе понять чужие чувства? — огрызнулся я. — И тебе лучше не раздражать меня, вожак. Я ведь всегда могу заменить тебя другим.

— Не думаю, что в твоих силах стерпеть еще большую задержку. Для управления мааскохии тебе нужен лидер, которому не посмеют перечить, и кто будет готов подчиниться тебе. Чтобы найти кого-то вместо меня, уйдут многие дни. А ты и так уже почти выгорел дотла.

Как же выводила из себя это манера скользкого ублюдка делать выводы, алчно ловя отголоски моих эмоций!

— Желаешь испытать меня, вожак? Насколько я знаю, мааскохии пока не нашли способа стать бессмертными! — из последних сил притворяясь равнодушным, отмахнулся я. Нельзя этой твари давать и намека на чувства, за которые он сможет ухватиться. Но сдерживать их становилось все труднее.

— Что в одной может быть такого, чего не найти в других? — не отставал он.

— Тебе этого все равно не понять, не стоит и пытаться.

— Она может дать самое сильное потомство? Или у нее есть сила, что возвысит тебя над себе подобными? Что заставляет тебя желать получить именно эту особь? Почему все твои мысли окрашены ее следом?

Я проигнорировал его. Вожак постоянно пытался вести со мной эти беседы. Щупал, искал рычаги на поверхности, не в силах пробиться сквозь защиту. Терпел неудачи, но проявлял несгибаемое упорство, пытаясь снова и снова. Между нами уже установилась своеобразная связь. Я слышал его шелестящий шепот повсюду, как бы от него ни удалялся.

— Неужели совокупление столь приятный для ваших тел процесс, человек с двойной душой? — насмешливо спросил он в другой раз. — Я постоянно ловлю от тебя отголоски мощной похоти и обрывки картин. Не сказал бы, что это приятное зрелище. Ваш вид такие в сущности примитивные животные.

— Не лезь в мою голову и не будешь так страдать от картин примитивного совокупления, — я постарался спрятать, как неприятно резануло то, что мааскохии удалось уловить столь личное. Неужели я действительно уже не могу удержать в себе удушливое вожделение, щедро подкармливаемое ревностью?

— Я могу стерпеть эти небольшие неудобства, — защекотал моё сознание его смех. Что-то часто он стал веселиться. — Меня удивляет другое. Самец там в твоих мыслях с этой самой самкой, это ведь не ты. Мысли о том, что он обладает той, кого до безумия желаешь, сводят тебя с ума, лишают сна. Ради нее ты готов сломать весь установленный миропорядок. Но когда ее получишь и накажешь виновных, что будешь делать? Просто остановишься? Станешь жить уединенно, оберегая своё сокровище и не желая больше ничего? Разве стоит одна самка таких усилий? И это тогда, когда в твоих силах получить все и всех.

— Если ты думаешь, что твои нашептывания разбудят во мне желание стать великим завоевателем и правителем, то лучше расслабься, вожак. Обладание всем меня не интересует.

Единственная власть, что мне нужна — это власть над Яной. Над ее мыслями, желаниями, над каждой клеткой тела и нейроном мозга. Над каждым взглядом и вздохом. Вот где я жажду единолично воцариться на веки веков.

— Приложить столько усилий, чтобы потерпеть неудачу… — голос вожака окрасился сожалением, но я знал, что это притворство, приманка, и не поддался.

— Как ты можешь быть уверен, что никто не придет и не заберет снова у тебя столь вожделенную добычу, если не уничтожишь физически всех врагов и не установишь жесткий контроль над всеми? — снова начал он, поняв, что не дождется реакции с моей стороны.

Этот вопрос он задавал мне на все лады день за днем и оставался без ответа. Но сам я не мог не думать об этом. Действительно. Что будет потом, когда я заберу Яну и решу, что братья достаточно наказаны бессилием и страхами? Могу я быть уверен, что нас просто оставят в покое и никогда не решатся отомстить? Что-то я не припоминаю, чтобы Орден отличался всепрощением и позволял жить свободно отступникам. И хотя на моей памяти ничего такого не было, но упоминания о том, что такое Охота, я слышал частенько. Но я уж точно не собирался исполнять роль загоняемой жертвы. Как и даже мысль допускать, что кто-то посмеет охотиться на мою женщину. Дракон тоже откликался, мгновенно обращаясь в ревущее в исступлении чудовище на угрозу нашей женщине. Эти размышления делали дымку ярости еще гуще и насыщеннее. Но пока было не время пытаться заглянуть так далеко и решить эти проблемы заранее. Поэтому всё шипение вожака оставалось без ответа, хотя и не сказать что не пускало глубокие корни в моем разуме.

Но дни ожидания были окончены, а путь домой пробит через множество слоев. И сейчас Орден, братья, возмездие и справедливость должны подождать. Я хотел знать — где и с кем Яна. Увидеть лицо того, кто уже был покойником, хоть и продолжал бездарно коптить воздух. Я практически парализовал мааскохии, чтобы они не смели охотиться без моего ведома. Они должны быть смертельно голодны, когда пойдут со мной на Орден.

Дракон нашел нить сознания Яны и уже знакомо выдернул меня из тела, причиняя боль, которой я просто упивался в этот раз. Я теперь знал, что она значит. Что я увижу Яну, прикоснусь, хоть и не во плоти, но все же почти по-настоящему. Утолит ли это хоть немного жажду или сделает ее еще нестерпимее — не имело теперь значения. Гнев внутри дрожал натянутой до звона смертоносной струной, готовясь найти, наконец, свою основную мишень. Но все вдруг рассыпалось прахом, перестало быть важным, когда я увидел мою Яну, ощутил её ауру. Яна спала, но волны боли, растерянности и горькие, выхолаживающие оттенки страха резанули по мне, вскрывая грудную клетку. Дракон взревел, пораженный и ошарашенный эмоциями своей единственной и стыдясь того, что мы допустили такое. Это было похоже на мощную струю ледяной воды, направленной в самую сердцевину бушующего во мне пожара ревности и злости. Наше общее сознание захлебывалось в потоке оглушающего раскаяния. Все исчезло, кроме желания окутать собой, защитить, загладить, зацеловать, выпивая и свою, и чужую вину с каждого сантиметра любимой кожи и уголка такой упрямой родной души. Эмоция, прежде незнакомая, рвущая в клочья сердце, обращающая все, кроме спокойствия единственного живого существа, в пыль и суету, лишила способности дышать наши с драконом призрачные легкие. Мои глаза горели от вида ее бледной кожи, руки сжимались, желая стереть тени усталости и разгладить морщинку между бровей, выдававшую тяжкие мысли даже во сне. Все моё существо заходилось тоской по возможности прикасаться пальцами и жадными губами к ее подрагивающим векам, чуть заострившимся скулам, снова вспомнить очертания и ощущение дерзкого, сводящего с ума рта. Ничего на свете не имело бы значения, если бы она сейчас открыла глаза и улыбнулась мне, принимая и признавая наше единство. Невесть откуда взявшаяся… нежность и трепет были такими шокирующе новыми, такими неистово голодными, что, казалось, не насытить их никогда. Я ласкал, едва касаясь, вдыхал, впитывал каждую черту, изгиб, ловил ускоряющийся пульс, улетая от одуряюще сладкой близости и мучительно желанного тепла. Не было мира вокруг, не было ночей и дней в разлуке, не было больше боли, разочарования, тоски, жажды мести… Были только мы, сплетенные в такие узлы, что не разодрать никому. Был воздух, которым не дышать больше ни единому существу во Вселенной. Был шепот любимого голоса, как обычно говорящий что-то о том, как же она ненавидит, но при этом ее руки и глаза искали меня, а тело отчаянно кричало о потребности получить всего меня без остатка так, словно я и так уже не был ее единоличной собственностью.

А потом случилось это… Прикосновение — мягкое, осторожное и любопытное. Изучающее и узнающее. И осознание чуждого присутствия в любимом теле, заслонившее все опять пеленой ослепительного гнева. Живое напоминание о предательстве и измене, вспышкой вернувшее к жизни затушенную, казалось, нежностью ярость и ревность, раздув ее с новой силой. Мгновенно наполнило кровь желанием убить и разрушить все вокруг, что имеет хоть какое-то отношение к этому. Уничтожить, разнести в пыль каждый камень, на котором была печать свидетельства, что Яна отдавала себя другому. Снова единственной мыслью стало узнать, кто он, а единственным желанием — подмять и буквально врастить навечно в эту женщину знание, кто абсолютный хозяин ее тела и души, кто тот один во всем мире, кто имеет права прикасаться, ласкать, наказывать и давать наслаждение. Кто тот, кто имеет единоличное право поселить своё семя в ее теле, навсегда захватив эту территорию. А то, что оставлено другим, испепелить, стереть, как никогда и не было.

Не находя выхода, моя ярость обрушилась на Яну. Ополоумевший, я требовал от нее имя того, кто посягнул на моё! И не желал слышать лживые слова, не позволял ей вырваться, не соображая, что уже причиняю боль.

Её слезы и прорвавшееся отчаянье и бешенство дракона неожиданно атаковали меня, отрывая от Яны. Мой зверь безжалостно вышвырнул меня в моё тело, впервые в жизни открыто угрожая мне и явно нарочно причиняя боль, когда разрывал наше слияние. Словно карал меня. И пока я корчился, судорожно глотая воздух, в мозг с силой товарного поезда врезалось очередное видение от него. Мы с Яной в том самом музее часов в Женеве. Она стоит ко мне спиной на фоне огромного циферблата часов, которые я помнил по нашей экскурсии. Ее фигурка отчетливо выделялась на фоне гигантского диска цвета слоновой кости, и смотрела она на здоровенную кованную секундную стрелку, которая будто с натугой продвигалась по кругу короткими рывками. Зал, в котором мы стояли, был будто поделен на две половины. Там, где стояла Яна, все казалось залитым ослепительным солнечным светом, хотя я помнил, что везде в музее было искусственное освещение. Моя же часть была словно в тени, и на всем были мрачные отблески, вызывающие чувство смутной тревоги. Не понимая, я огляделся и увидел, что каждые часы вблизи меня словно взбесились. Их стрелки неслись с дикой скоростью. Видение ускользнуло, стертое очередной волной боли от возвращения и новой волной драконьего гнева и угрозы, направленных на меня. Я лежал, распластавшись на земле, и понимал, что опять это случилось. Снова мой дракон между мной и Яной выбрал ее. А в ушах все звенело: «Ты! Это ты! Ты один виноват!».

Боль, грохот крови в ушах, вибрация в черепной коробке от угрожающего рыка дракона постепенно утихали, унося с собой и красную дымку ревнивой ярости. Я перевернулся на спину и уставился в ночное небо родного мира, ощущая, как прохлада и сырость от покрытой вечерней росой травы проникают в остывающее от огня злости тело. Это было похоже на стремительное отрезвление, которое не только возвращало контроль над телом, но и прочищало мозги, как если бы я вышел на обжигающий мороз после жаркого замкнутого пространства собственного безумия. Этот холод проникал все глубже, вымораживая кипящую кровь и обращая ее в кристаллы с жесткими ровными гранями, которые сейчас начинали один за другим складываться в некую лаконичную в своей простоте картину. Мои собственные ощущения, видения от дракона, отчаянные слова Яны. И еще ее слёзы… Они вдруг стали каким-то цементом для этой выстраивающейся картины или увеличительным стеклом, сквозь которое стало видно каждую несущественную вроде мелочь, неважную до этого деталь. Это было как прозрение и ослепление одновременно. И оно было таким острым в своей очевидности, что я вскочил и надрывно застонал, не в силах удержать это в себе.

«Ты! Это ты! Ублюдок! Ты! Ты!». Крик Яны и ее рыдания, которые меня полосовали наживую, крошили кости, выворачивали кишки. Если она и в самом деле имела в виду… НЕТ!!! Не может быть! Я же должен был понять… Почувствовать… Это же должно ощущаться как-то по-особому, верно?! То, что жизнь, растущая в моей женщине, не чуждый вторженец, а моя плоть от плоти? Должно же быть желание беречь и защищать ценою жизни? Нежить, баловать, ублажать и эту маленькую искорку и любимую женщину, ставшую сосудом для этого потрясающего чуда? Но ведь провалиться мне в вечность, все эти чувства были! Были. Наполняли каждый вздох. Омывали душу чем-то совершенно незнакомым, искренним и настолько мощным, что это повергало ниц, заставляя замирать в благоговении не только меня, но и древнего зверя. Было до тех пор, пока мои эгоистичные злость, ревность, жажда обладания и подчинения не затмили истинные чувства, закрывая их от меня беспросветной пеленой собственной остервенелой тупости! И это осторожное касание, вкрадчивое и почти застенчивое — это… Он? Мой ребенок, который потянулся ко мне? Он изучал меня? Он мог знать, кто я? И хотел что? Узнать, какой я, познакомиться? Это ведь не может быть правдой! Все это? Потому что, если это так, то мой ребенок теперь знает то, что давно известно его матери. Его отец — тупой, эгоистичный, вечно лажающий мудак! В центре груди болело так сильно, что я с рёвом несколько раз ударил себя туда, заменяя внутреннюю боль внешней. Это было настолько невыносимо, что возникло малодушное желание, чтобы вдруг все мои выводы и прозрения оказались только ошибкой и неправильно выстроенной искаженной картиной действительности. Ведь если это правда, то степень моего идиотизма оказывается просто вселенской, и даже представить сложно, как я могу все исправить. Каждое прежнее действие — и собственное, и под давлением дракона — предстало вдруг в совершенно ином свете. И раскаяние и стыд были такими мощными — и моими, и моего зверя, что ящер огрызался и скручивался внутри, непривычный к таким эмоциям. В сущности он такой же, как и я, подумалось вдруг. Властный, эгоистичный, желающий добиться желаемого, не взирая ни на что, и плевать, что сам-то он древнее мира и должен был бы уже научиться бесконечному терпению. Конечно, его выдержка не сравнима с моей, но по большому счету он так же виновен, как и я, в том, что все обстоит так как есть.

«Да, ящер, мудрец ты тот еще! Так что расхлебывать нам дерьмо обоим! Ты налажал не меньше моего!» — гневно упрекнул его я.

Я не снимал с себя ни капли вины, но и ему жизнь не собирался облегчать. И еще все же оставалась тень сомнения, что все в этот раз понято верно… Жалкая и смешная попытка моего самолюбия оправдаться, извернуться, не видеть себя таким подонком и безмозглым болваном.

— Какой год… — прорычал я, уставившись на почти обездвиженных мааскохои, как будто они могли дать ответ. — Мне нужно срочно узнать, какой сейчас гребаный год, месяц и день!

Ответом было лишь страх и недоумение от всех и настороженность с любопытством от вожака.

— Живо поднимайтесь, твари! — рыкнул, снимая паралич. — Выдвигаемся! Сейчас же!

— Мне казалось, что мы собирались все разведать, прежде чем нападать, — осторожно прошелестел вожак.

— Вот мы и идем на разведку боем! — огрызнулся я.

Да, я действительно предполагал вначале отловить первым нескольких братьев поодиночке, позволить паразитам подчинить их и выяснить обстановку в Ордене, чтобы понять, как лучше подойти к захвату. Заодно они автоматически стали бы помощниками в моих планах. Первой целью был, само собой, главный орденский дом со всеми находящимися в тот момент. Но сейчас весь этот постепенный план вдруг утратил смысл. Нечего подкрадываться на мягких лапах и играть в военные игры! Если то, что я осознал только что, найдет подтверждение, то нет у меня на это долбаного времени. Его и так ушло непозволительно много на заблуждения и, возможно, не осталось совсем для того, чтобы хоть что-то исправить. Если это вообще возможно. Яна и раньше-то не горела желанием быть со мной, впускать в свою жизнь. Все, что у нас было — навязано мною. Оставалась хлипенькая надежда, что беременность и рождение общего ребенка смягчит ее и позволит мне постепенно стать ближе. Но для этого мне следовало быть рядом, а не прозябать не знамо где, а потом являться как исчадье ада с обвинениями, разборками и предложением прощения за несуществующие грехи! Что же, в таком случае все мое поведение, включая и первое знакомство с собственным чадом, было оглушающе провальным. Но останавливаться я не собирался. Засуну себе в зад самолюбие, ревность и чертовы пещерные инстинкты. И дракону это тоже придется сделать. Будем изучать новые правила игры… Нет. Не игры. Законы жизни. Насколько мы будем в этом успешны, покажет то самое время, которого и много, и ничтожно мало одновременно.

Но в любом случае задачей номер один оставалось найти Яну. А там уж видно будет. Буду ли я увещевать и соблазнять или уворачиваться от летящей в голову утвари поначалу. И допустят ли меня в постель, или спать мне как безродной дворняге в прихожей на коврике. Дракон мгновенно как-то даже приуныл, когда я в красках представил эту картину. Но ничего! Уж упрямства, граничащего с каменной упертостью, мне не занимать. Яна частенько мне об этом сообщала, не стесняясь в выражениях. Так что, каким бы ни было начало, я никуда не уйду и буду, если понадобится, беречь и заботиться, не раздражая своими попытками приблизиться. Сердце снова сжали ледяные тоскливые обручи. Как же я безумно скучал по Яне. По тому, как пахнуть могла только она, по ощущению тепла, родного, присущего только ей, когда ее тело прижато каждым сантиметром к моему, и она просто спала. Вдыхала и выдыхала, а я смотрел и чувствовал себя идиотом, словно даже это Яна делала как никто больше на этом свете. По ее взглядам, то гневным, то упрямым, иногда рассеянным, когда задумывалась, и самых желанных мною — затуманенных страстью, когда она уже не могла с собой бороться и сдавалась. По обычным жестам, когда она сидела напротив за столом и просто ела, а я не мог отвести глаз от тонких пальцев и её губ. И даже по ее голосу, когда она осыпала меня ругательствами, язвила, говорила доводящие до бешенства гадости… Сейчас бы я хотел слушать это, каждое бранное слово, вылетающее из ее рта, и улыбаться, как потерявший разум придурок. Все что угодно, лишь бы все ее внимание было сконцентрировано на мне.

Но чтобы все это снова было у меня, я должен пойти и найти ее. Что я и сделал.

Захватить орденский дом со всеми обитателями оказалось так просто, что даже вызвало презрение. Да уж, братья настолько за века уверовали в свою силу и в то, что никто не посмеет открыто посягнуть на них, что даже ничего не поняли. Мой дракон просто прервал какой-то канал общения между братьями и их ящерами, или временно ее заблокировал. По крайней мере никто не смог прибегнуть к силе, пока все не было уже кончено. К тому же насмешкой судьбы над ними оказалось и то, что в орденском доме присутствовали на тот момент все до единого члены Совета, обсуждавшие в очередной раз что-то архиважное. Рядовые братья тоже оказались почти в полном составе. Это было просто — как накрыть стеклянным колпаком сразу целую колонию суетящихся и зацикленных только на своей значимости существ, которые даже не успели осознать, когда их собственная воля вдруг стала чужой. Хотя сейчас, когда неожиданно стал тем, кто смотрит извне, вставал вопрос: а была ли у каждого из нас своя воля вообще? Или мы просто следовали навязанным правилам, принимая их без вопросов и обсуждений и позволяя им руководить, не задумываясь об их правильности, гуманности, а особенно справедливости в отношении тех, кто находится вне круга избранных. Угрызений совести я не ощутил. Единственным настоящим испытанием было глядеть в глаза отца. Хуже всего было то, что он не смотрел на меня с презрением или осуждением. На краткий миг, когда эмоции проступили сквозь его обычную каменную маску, я увидел потрясенное осознание и вину. Но говорить со мной добровольно он отказался и выглядел так, словно и правда окончательно окаменел. И у меня не хватило духу позволить подселиться к нему мааскохии. Просто велел отправить его в ту же камеру, где совсем недавно ждал приговора сам.

Все сведения я получил от других, когда они стали марионетками паразитов. Теперь я знал все точно. И о ребенке, и о разнице во времени. И о странных обстоятельствах Восхождении Яны, и ее побеге с Романом. Удушил свой гнев и ревность от того, что защитой ей стал тот, кого считал врагом. Не время рефлексировать, что какой-то амбициозный сукин сын сумел добиться от моей женщины, чего не смог я. Доверия или по крайней мере добровольного желания сотрудничать. Еще одна горькая пилюля, которую, впрочем, заслужил.

От вожака мааскохии исходило жадное нетерпение. Он желал уже не просто питаться, а изощренно ковыряться в сознании братьев, выискивая их страхи, потаенные грехи и глубокие привязанности. Но я остановил его и остальных, позволив лишь утолить голод, но время для наказания и его степень выберу я сам. Вожак отозвался раздражением, но ошейник не оставлял ему выбора. Ублюдку хотелось страданий, они, а не просто жизненная энергия были его излюбленной пищей, и я четко ощутил это и содрогнулся, вдруг осознавая, что, возможно, совершил ужасную ошибку. Но останавливаться сейчас, когда узнал, что Яны нет больше у Ордена, и это самое сборище было ничем иным, как преддверием той самой пресловутой Охоты, не собирался. Гнев снова чуть не затмил мне глаза. Шевельнувшееся раскаяние и стыд за то, что позволил обратить в послушных кукол тех, кого раньше считал друзьями и братьями растаял без следа. Они собирались найти и убить мою женщину! Уничтожить ее, как больного бешенством зверя, узрев в ней и нашем будущем ребенке какую-то проклятую мифическую угрозу для мира и в первую очередь для самого Ордена. Нашего ребенка. Я еще пробовал на вкус эти слова в своем разуме, привыкая и позволяя обрести им живые черты, еще расплывчатые, но которые уже нельзя забыть или игнорировать. В душе как будто само собой образовалось потайное место для этого еще нерожденного существа. Того самого, которое я уже готов был защищать подобно дикому зверю, до последнего вздоха и наплевав на все цивилизованные правила.

Так что, выходит, Орден неверно оценил угрозу, а точнее ее источник. Потому что это я теперь собирался быть тем, кто надерет их заносчивые задницы и перетряхнет до основания и будет это делать до тех пор, пока моя женщина и ребенок не будут в полной безопасности. Уже завтра каждый из них отправлялся туда, куда, собственно, и собирался — на поиски Яны. Вот только цель будет другая. Найти и лелеять и беречь. И если для этого понадобится их навечно оставить под контролем мааскохии, то так тому и быть.

— Эй, человек с двойной душой! — прошелестел в моей голове явно недовольный вожак.

— Что тебе?

— Тот человек… которого ты не отдал нам, он сбежал! Зря ты не позволил мне взяться за него. Он как раз то, что мне могло бы необычайно понравиться!

Ну да, вожак остался без жертвы и был, мягко говоря, недоволен.

— Заткнись! Не ты решаешь, кого и кто из вас получает! — «дернул» я ментальный ошейник, демонстрируя, кто главный.

— Ну коне-е-е-ечно-о-о, — раздражение стало отдавать тончайшей ноткой насмешки. — Все решаешь только ты.

Нет. Теперь, похоже, пора отвыкать от этой привычки. Но это позже. Сейчас же сообщение о побеге могло значит только одно — отец намерен найти и уничтожить Яну, даже если это придется сделать ему в одиночку. Я его знаю, он не менял своих решений никогда, единожды приняв их. Сердце уже, кажется, устало испытывать все варианты боли за сегодня. Но мысль о том, что мне нужно сделать выбор между отцом и любимой женщиной и ребенком принесла новые краски мучений.

— Не будет никакого промедления, — буркнул я вслух. — Мы выдвигаемся сию же минуту. И целей теперь две. Обоих нужно найти любой ценой. Женщину нужно выследить, но не сметь наносить ни малейшего вреда или ставить в положение, которое может быть опасным. Главу же… его судьбу я решу, когда найдем.

Я еще отказывался озвучить свой выбор даже самому себе, но точно знал, кого выберу.

20

Назвать мое чувство удивлением было бы неправильно. Потому что мозг работал слишком напряженно в первый момент, лихорадочно выискивая в окружающей пространстве опасности и в тоже время стараясь не выпускать из поля зрения Главу, чтобы испытывать еще и какие-то эмоции. То, что держу в подрагивающей вытянутой руке пистолет, направленный в сторону мужчины, осознала, только когда его непривычная тяжесть отозвалась легкой болью в руке. И тут же пришла отвлеченная мысль — как эти герои боевиков умудряются следить за окружающей обстановкой, оценивать противника, идеально целиться из пушек в разы больше моей и еще вечно куда-то бежать, сохраняя при этом выражение спокойной сосредоточенности на лице и не забывая двигаться впечатляюще и грациозно? У меня вот не хватает даже способностей оглядываться по сторонам и при этом направлять ствол становящегося все тяжелее пистолета в сторону Главы. А уж о построении каких-то стремительных стратегических планов и вовсе не шла речь. Да уж, размышления как раз в моем духе. Очень по делу и очень к месту.

Роман же и Глава продолжали сверлить друг друга глазами совершенно молча. Наверное, длилось это какую-то минуту-другую, но мне казалось непозволительно долго. Возможно, между ними сейчас и происходил немой диалог настоящих брутальных мужиков, но, черт возьми, быть безмолвной мебелью в такой обстановке достаточно раздражающе. Еще помня о сдержанности, которую старательно в себе вырабатывала, я так же держала рот закрытым, но не вечно же тут стоять, ожидая, когда эти самцы по волшебству договорятся о чем-то на языке пристальных взглядов.

— Если ни один из нас не собирается прикончить никого прямо, сейчас разве не логичнее будет начать говорить, а не стоять здесь в эффектных позах, как гребаные блохи на лысине? — тихо сказала я, чуть наклоняясь к плечу Романа.

— Замолчи, — не глядя на меня, шикнул он.

— Яна права, брат Роман, — так же не взглянув на меня ответил Глава. — Нам многое нужно обсудить, и находиться тут, где нас могут в любой момент обнаружить, не самое умное решение.

Мне на секунду даже стало где-то обидно. Вообще-то у меня в руках не что-то там, а пистолет. А никто не считает нужным даже посмотреть на меня, явно давая понять, что не кусок железа в моей руке здесь на данный момент главная опасность. Как же сложно с этими мистично-фантастичными мужиками и их способностями. Ну никакого уважения к старому доброму свинцу и пороху.

— Нечего обсуждать прямо сейчас, кроме того, что вам следует уйти с дороги. Но я так понимаю, что в этот раз так просто уйти вы нам не дадите, — тон у Романа был ровный, но вокруг него ощутимо продолжала вихриться энергия, так понравившаяся моему ребенку. Она словно шторм набирала обороты, становясь все отчетливей. Казалось, еще немного — и ее не только можно будет почувствовать, но и увидеть. И приходящие от малыша искреннее любопытство и удивление довольно сильно отвлекали меня, сбивая с серьезного настроя и лишая сосредоточенности. Так и хотелось забыть сейчас о происходящем и окунуться в эти эмоции, прочувствовать их вместе. Похоже, следует почаще вспоминать о том, что Роман мне велел учиться отгораживаться, разделять свои чувства и ребенка, потому что со временем все только усугубится, и малыш буквально подомнет ментально меня под себя, если допущу это. Тут же властное лицо Главы на мгновение словно поплыло перед моим мысленным взором, проявились черты Рамзина. Стоит ли удивляться, что мой ребенок, еще не родившись, желает быть главным? С такой-то генетикой.

— Ты совершенно прав, — привели меня в себя слова Главы. — Я не уйду с вашей дороги. Не тогда, когда эта женщина — единственное, что может удержать от окончательного разрушения все, чему я служу и во что верю всю свою жизнь. Я пришел просить о помощи, но это не значит, что я готов принять отказ, — Глава не изменил позу, но прежние повелительные нотки отчетливо резанули слух, тут же заставляя снова напрячься.

«Я умоляю вас мне помочь и приказываю не отказывать мне!». Как-то так! Если бы не ситуация, это могло бы быть даже забавным, но сейчас уж точно не до смеха.

— Ну, тогда вам стоит дождаться подкрепления, — сухо усмехнулся Роман. — Потому что при всем моем уважении к вашей силе, против нас сейчас у вас нет никаких шансов.

Я бросила короткий взгляд на Романа, пытаясь понять, является ли это каким-то разрешением на применение силы и мне следует готовиться, или план остается прежним. Но по его лицу, как обычно, ничего невозможно было понять, и это снова заставило моё раздражение поднять голову. Черт их всех разберет с их похер-фейсами!

— Никакого подкрепления у меня не будет. Ни теперь и никогда позже, если мы вместе не найдем выход. Орден сейчас практически прекратил своё существование, брат. Я пришел говорить и договариваться, а не сражаться, — Глава произносил каждое слово как-то тяжело, так, словно хотел убедиться, что звучат они веско и не могут быть истолкованы неправильно. — И если ты выслушаешь меня, брат Роман, то сразу поймешь. Потому что я знаю, как бы ты ни поступал сейчас и какие бы ошибочные или нет методы не выбирал, но благополучие Ордена и его выживание для тебя, как и для меня, превыше всего на свете. Я говорю это потому, что сейчас признаю, что совершил страшную ошибку, и готов уплатить любую цену в ее искупление. Абсолютно любую!

Я стояла чуть позади Романа и только поэтому заметила, как медленно расслабляются напряженные до предела мышцы его спины под тонкой курткой. Неужели он готов поверить Главе? Роман раздумывал еще минуту, но потом повернул голову ко мне, положил ладонь сверху на пистолет, надавил, вынуждая опустить, и скомандовал:

— В дом. Сейчас же, — и шагнул чуть в сторону, кивнув Главе, позволяя ему тоже войти.

— Погоди! — опешила я от такого поворота. — Ты что же, всерьез сейчас собираешь пригласить его на дружеские посиделки, хотя мы должны уже ломиться отсюда, как бешеные зайцы от волков? На хрена было бегать и прятаться, чтобы теперь самостоятельно совать голову в петлю?!

— Яна, прекрати! — Роман шагнул ближе и попытался схватить меня за руку, но я чудом увернулась и отпрыгнула к стене. Пистолет выскользнул из уставших вспотевших пальцев и с противным стуком упал на землю.

— Да сам ты прекрати отдавать тут бредовые приказы! — уже не скрывая злости почти выкрикнула я. — Не собираюсь сидеть и слушать, как он нам зубы заговаривает очередной пафосной чушью про ваш долбаный Орден, пока нас окружают со всех сторон!

— Яна! — Глава оказался неожиданно близко, и его голос практически напугал меня. В одно мгновенье я оказалась буквально зажата между двумя мужиками, ни одному из которых не доверяла. Ни Глава, ни Роман не приближались вплотную, но их энергию, мгновенно окружившую меня, невозможно было игнорировать. Сердце совершило кульбит от нахлынувшего страха, и я уже ждала, что сейчас незамедлительно последует ответ от малыша и даже изготовилась к нему. Но ничего не случилось. Прежние любопытство и удивление теперь переключились и на Главу, а ко мне пришла волна уже привычного тепла и успокоения. Какого черта, малыш? Разве ты не должен сейчас хотеть слегка поджарить тех, кто пугает твою маму? Но в ответ только еще один утешающий прилив обласкал изнутри. Что, барбекю отменяется? И что, блин, все это значит?

— Я признаю, что все мои действия в отношении тебя могли показаться возможно неоправданно жестокими, но клянусь, что они были продиктованы стремлением не допустить нечто по-настоящему ужасное, — Глава не приближался и всей позой демонстрировал миролюбивые намерения, но хрен я поверю!

— Если вам кажется, что сказанное может прозвучать для меня как извинение за всё, то ни хрена у вас не вышло! — огрызнулась я, пятясь ближе к Роману, потому что больше некуда, и стараясь избавиться от раздрая внутри от противоречия собственной кипящей злости на этого мужчину и совершенно непонятных эмоций ребенка. Захотелось даже гневно крикнуть: «Эй! Очнись, мелкий! Этот мужик хотел прикончить нас обоих!»

— Я не извиняюсь за то, что поступал так, как диктовали мне условия и забота о всеобщем благе. Жизнь одного человека и даже десятков и сотен — ничто, когда нужно сохранить сам порядок мироздания, — Глава смотрел мне в глаза, явно стараясь продемонстрировать, что говорит именно то, что думает и чувствует. Но с его бесстрастным лицом аргумент выходил так себе.

— Ну, для вас это так! Ведь вы вечно приносите в жертву великой цели других, а не себя! — не собиралась уступать я, хоть и слышала за спиной гневный выдох Романа. По фиг! Имею права сказать, что думаю!

— Если бы требовалась моя жизнь, я бы отдал ее, не сомневаясь ни на секунду, — очень хотелось расслышать в словах Главы пафос, но его не было.

— Ха! Было бы сказано! Не верю!

— Яна! Я сделал неверные выводы… Неправильно истолковал знаки моего дракона и не сумел прочесть как нужно смысл пророчества. И я полностью признаю свою вину за это. То, на что я пытался обречь тебя и… дитя — ужасно, ты вправе ненавидеть меня до конца дней. Хочу лишь сказать — если бы решением в тот момент мне увиделось отдать свою жизнь вместо тебя и моего внука, я бы ни мгновения не колебался!

— Не смейте! У вас нет права называть моего ребенка своим внуком! — глаза вдруг противно защипало, а голос пресекся, заставляя меня чувствовать стыд за такую слабость. И перед кем?!!

Остро захотелось ударить, сломать что-то, причинить боль и вред, излить на всех копившуюся злость и обиду так, чтобы всем жарко стало, но позорно сжимающееся горло от этого прямого, полного вины взгляда темно-карих глаз, сходство которых с теми другими невозможно было игнорировать, и все усиливающиеся ласковые поглаживания внутри явно грозили обратить мой порыв в унизительную бабскую истерику. Да что со мной, в конце концов, творится?

Я опустила голову, уткнувшись взглядом в землю, скрывая собственные чувства и прячась от чужих. Стараясь выглядеть как можно решительней, пошла обратно в дом, протиснувшись сначала между Романом и Главой, а потом и между застрявшими в дверях мордоворотами Амадеу. Они так и стояли там все это время, наблюдая за развернувшейся драмой. Внутри я уселась на стул, имитируя высокомерную манеру Романа, держа спину так прямо, что аж мышцы свело. Роман не говоря ни слова прошел и встал за моей спиной. Как мне это, интересно, воспринимать? Как демонстрацию того, что мы по-прежнему союзники и он на моей стороне в случае чего, или он просто занял удобную позицию, чтобы скрутить меня можно было мгновенно, потому что уже переметнулся к Главе? Хотя о чем это я? У Романа всегда своя собственная сторона.

Глава так же не стал садиться, как, впрочем, и соблюдать трагичную театральную паузу, и сразу перешел к подробному рассказу.

После нашего эпичного побега они, как и положено в подобных случаях, экстренно собрали и Совет, и всех братьев поголовно в главном доме и принялись в своей обстоятельной манере решать, как лучше поступить со мной и предателем Романом. Разногласий по поводу меня ни у кого не возникло. Немного сожалений, что пропадет впустую одна из и так немногочисленных Дарующих, но привыкнуть ко мне никто не успел, связанных со мной братьев так же не было, опять же характер вспомнили, так что грустить было некому. Умерла так умерла, как говорится.

А вот по поводу Романа разгорелись жаркие дебаты. У него оказалось много сторонников и сочувствующих. Одни выдвинули версию, что это не я попала под его влияние, а он, бедняга, поддался чарам коварной распутной женщины. Опять же вспомнили Рамзина и его на меня реакцию. Типа, сначала он пал жертвой моего странного влияния, а затем и Романа накрыло. Тут же нашлись те, кто вспомнил, что у Романа вообще не было связей с женщинами уже очень много лет, по крайней мере тех, о которых бы кто-то знал. Другие же яростно доказывали, что Роман был нацелен на место Главы Ордена и все делал совершенно осмысленно и расчетливо. В итоге они погрязли в спорах относительно того, как правильней поступить, и в допросах всех, кто был близок к Роману и лучше знал его, а значит мог подсказать, где бы мы могли укрыться.

Именно в разгар этих дебатов и объявился Рамзин в сопровождении небольшой армии странных монструозных паразитов. И быстрее, чем кто либо смог понять, что происходит, Орден с тысячелетней историей практически прекратил своё существование. Мгновенно, бескровно, но убийственно эффективно.

Никто ничего не успел сделать, и даже те братья, что попытались в последний момент воззвать к своим драконам, не получили никакого отклика. Драконы покинули своих проводников, либо что-то помешало им прийти на помощь. Я видела, что, когда Глава говорил о том, что драконы почему-то не отреагировали на нападение, сильное смятение отразилось на пару секунд на его лице, а голос дрогнул. Очевидно, что собственная неожиданная слабость, потеря контроля над ситуацией и неспособность оказать достойное сопротивление были не просто шоком для него. Это грызло и практически разрушало этого властного мужчину, хоть он и сохранял внешнюю несгибаемую решительность. Я успела это прочесть и даже прочувствовать нутром, хоть он и спрятал прорвавшуюся слабость за прежней железобетонной стеной невозмутимости.

Меня же удивил и разозлил коктейль собственных эмоций от этого. От краткого момента гадкого злорадства до болезненного сочувствия человеку, вся жизнь которого в единую секунду обратилась в нечто совершенно безумное, а близкий человек оказался совсем не тем, кем ты считал его всю жизнь. Уж я-то знала, каково это. И в этот момент наплевать, что ты сам виноват в этой ситуации не меньше, чем внешние обстоятельства. Больно от этого не меньше. Вот что за глупый характер у меня? Мне бы расхохотаться в лицо этому заносчивому засранцу напротив и сказать, что так ему и надо, но вместо этого меня охватило беспокойство и грусть. И еще мысли о том, что же там с этим придурком Рамзиным? Конечно, понимаю, что ему хочется проучить братцев за то, что сослали его черте куда, где жизнь была явно не сахар. Я бы и сама с удовольствием вставила им по самые гланды, если бы знала как, но…

Способ, который он избрал, в одночасье лишив братьев не только их сверхъестественной силы, но и власти над собственным телом и разумом, казался мне жестковатым. Просто даже трудно представить, что должны испытывать мужчины, привыкшие повелевать всем и всеми, потеряв контроль даже над элементарным. Оказавшись запертыми в клетке чужой воли и при этом четко осознавая, что они к тому же еще и служат тупо едой для жутких тварей и бессильны сбросить их с себя. Я невольно содрогнулась от отвращения, и малыш отозвался созвучным чувством. Понять, почему Рамзин решил избрать такую участь для тех, кого считал братьями еще совсем недавно, не получалось. Неужели он настолько жесток? Но, несмотря на подобные мысли, настоящего гнева на Рамзина все равно не выходило. К тому же всегда остается вероятность, что Глава лжет.

— Если все так, как вы говорите, то почему вы тут перед нами, и при этом ни разу не похоже, что в ваших мозгах сидит какая-то иномирная пиявка. По крайней мере я никаких изменений не вижу, — решила наконец высказаться я, потому как Роман продолжал хранить молчание, чем тоже изрядно нервировал меня.

Собирается он хоть как-то выражать свое отношение к тому, что сказал Глава? В конце-то концов, его опыт с моим не сравнить, да и Главу он знает как облупленного.

— Я не знаю, почему меня оставили без паразита, — сухо ответил мне Глава.

— Конечно знаешь, — подал голос Роман, и от меня не ускользнуло то, что он резко перешёл на ты. — Потому что в твоем сыне еще слишком сильны привязанности и человеческие чувства. Я всегда говорил, что он им чрезмерно подвержен и не способен зачастую управлять. Очень молод, слишком одарен и эмоционален сверх меры. Амбициозен, самовлюблен, практически неподконтролен. Я ведь неоднократно упоминал, что его следует вынуждать к тренировке выдержки и уделять больше внимание навыкам работы в команде на общее благо, следовать чужим приказам, а не собственному наитию. Но разве ты слушал меня хоть когда-то!

На лице Главы не дрогнул ни один мускул, но я видела, что жесткие слова достигли цели, и замерла в ожидании взрыва. Зато Роман ждать не собирался.

— Но сейчас я должен признать, что именно все эти качества твоего сына могут стать нашим единственным шансом. Если он подпал под влияние такой твари, то стряхнуть ее могут только сильные эмоции. То, что он не полностью подчинен, и так понятно, иначе ты, Антон, не сидел бы здесь. Но, надеюсь, ты понимаешь, что больше не являешься для своего сына приоритетом в этой жизни?

— Понимаю, — Глава одарил меня почти гневным взглядом. — Он пришел за Яной и ребенком. Она сейчас — все, что является важным для него. Ни я, ни Орден, ни принципы и идеалы. Только она. И чтобы заполучить ее, он перевернет весь мир.

Роман вышел на середину комнаты и встал между мною и Главой.

— Итак, давай внесем ясность. Твой сын пришел за женщиной, которую считает своей и за нерожденным ребенком. До этого он нарушил практически все законы Ордена. Лгал на Совете… хотя это не такой уж и грех. Затем он самолично решил, что наложенный на него срок наказания можно считать завершенным, и организовал, наверное, самый огромный прорыв, о котором известно в истории, и попутно между делом практически уничтожив Орден? — в голосе Романа не было издевки, но она сквозила в каждом слове. — Я все правильно понимаю?

Глава шумно выдохнул и дернул плечом, словно пытаясь скинуть тяжесть. И в этот момент мне опять стало жаль его, хотя, конечно, Роман был прав.

— Да, — отрывисто выдохнул он.

— Ну, раз он пришел, то мы дадим ему желаемое, — сказал Роман так, словно речь шла не обо мне, а о дешевой шоколадке, которую парнишке Рамзину возжелалось, а добрые дяденьки решили дать.

— Что, прости? — встрепенулась я.

— Я сказал, что мы отдадим тебя твоему любовнику, — отрезал Роман.

— А меня спросить не хотите, мать вашу? — я поверить не могла в то, что он говорит серьезно.

— Дай-ка подумать… На одной чаше жизни миллионов и миллионов, гибель мира и очень даже может быть не одного, а на другой — упрямство и капризы инфантильной никчемной девчонки, исключительная ценность которой в том, что она родилась единственной для именно этого дракона и умудрилась от него понести. Как думаешь, что выбрал бы любой из нас и даже ты сама, если бы хоть пару секунд подумала бы разумно?

Онемев, я уставилась на Романа, который с наглой ухмылкой стоял посреди комнаты. Да, я понимала, что никаких теплых чувств он ко мне не питал. Но, в конце концов, как же его великие планы и ставки на меня и ребенка? Что, вот так в одночасье он готов отказаться? Потратить столько сил, чтобы забрать, и теперь просто швырнуть на откуп? Сознание почему-то отказывалось принять эту информацию, желая отгородиться от такой очевидности неким толстым защитным стеклом отрицания.

— Яна, пойми, другого выхода сейчас нет! — проник в мой зависший разум голос Главы. — Ты и только ты сейчас можешь безбоязненно приблизиться к Игорю и вернуть ему разум и гармонию! Только в твоих силах убедить его постараться исправить все, что он уже натворил, и не дать окончательно погрязнуть в собственных ошибках.

— А если я не хочу этого делать? Не хочу к нему приближаться, не хочу вообще видеть его больше никогда? — пробормотала я себе практически под нос, спрашивая не столько их сколько себя.

— Не думай, что у тебя есть какой-то выбор, — практически оборвал меня Роман. — Ведь если все останется как есть, то куда бы ты ни бежала, он все равно найдет тебя! А по пути обратит все в хаос, и совсем недалек тот момент, когда он окончательно обезумеет и начнет лить кровь. Ты готова взять на себя ответственность за подобное?

— Это подлый шантаж! — что-то еще хотело бороться внутри, не желая внимать никаким доводам и даже не имея опоры для логической основы, от которой можно оттолкнуться. — Вы же чертовы воины, вот и сражайтесь и останавливайте его как хотите! Или за свои шкуры трясетесь?

— В этой драке за нами не будет победы. Ни единого шанса, — глухо произнес Глава. — И тогда не останется совсем никого.

— И к тому же учти еще кое-что! — поддержал Главу Роман. — Даже если тебе плевать, что очень скоро мир, который ты знаешь, обратится в ад кромешный, учти, что в этом самом аду предстоит родиться и жить твоему ребенку. Каким он станет и выживет ли вообще? Готова ты снова поставить свой эгоизм превыше всего остального?

Они все говорили, говорили, а для меня их голоса стали сливаться в один монотонный давящий гул, который, казалось, обращал в резину каждую кость в моем скелете и наполнил голову неодолимой тяжестью безысходности. Неожиданно стало плевать. Не было сил ни на злость, ни на протесты. Не хотелось двигаться, спорить, и даже думать, пытаясь объяснить этим людям, что так неправильно. Даже умолять их найти другое решение не было желания. Все во мне гнулось, поддаваясь, и никак не находилась та вечно поддерживающая меня неубиваемая способность упрямо стоять на своем. Я будто выдохлась, сдулась, обратилась в аморфную жидкость. В голове зазвенело и стало пусто, а перед глазами все поплыло. Кажется, я банально собиралась хлопнуться в обморок как тургеневская барышня, подумалось как-то отстраненно.

Очнулась я на чьей-то постели, уставившись в незнакомый потолок.

— Наконец-то! — услышала я немного раздраженный голос Романа. — Не думал, что ты настолько изнежена, чтобы падать в обморок от дурных новостей.

— А я не думала, что ты до такой степени подлый мудак, готовый предать меня при первой же возможности, — хрипло ответила я, не отрываясь от изучения трещин на штукатурке, ощущая, как скребет пересохшее горло.

Роман появился надо мной неожиданно и уставился прямо в глаза, гневно прищурившись.

— Я, может, по-твоему, подлый мудак и кто угодно, но предателем не был никогда! И когда ты больше ты не будешь соответствовать моим представлением о нужном союзнике, я тебе сообщу это сразу и в лицо. И, может даже, сделаю это заранее, чтобы ты привыкла к мысли, что сама за себя. А теперь хватит валяться и ныть! Вставай, ты должна есть и пить, и у нас очень мало времени, пока Антон ушел на разведку, чтобы решить, как действовать дальше.

21

Я безразлично посмотрела в зеленые глаза нависающего надо мной Романа.

— Чего мне о чем-то разговаривать и строить очередные провальные планы с тобой, если ты больше ни черта не решаешь в моей жизни? — даже не шевельнувшись, спросила я.

— Женщина! — раздраженно фыркнул Роман и, быстро просунув ладонь мне под шею, обхватил затылок и довольно бесцеремонно поднял, вынуждая сесть. — Вечно вы все преувеличиваете и создаете драму там, где ее нет. Но зато там, где не нужно, страдаете никчемным всепрощением!

— Не пошел бы ты, а? Тоже мне великий знаток женской психологии.

Вот даже злости не было, просто глухая апатия.

Роман взял с тумбочки стакан, в котором еще что-то немного пузырилось, и сунул мне под нос. Пахло чем-то цитрусовым.

— Отрава? — скривилась я, но стакан взяла.

— Не бойся, если будешь умненькой девочкой, мучиться долго не будешь, — язвительно ответил мужчина. — Пей давай. Это витамины, которые тебе сейчас нужны. И слушай меня внимательно.

Я глотала прохладную вкусную жидкость, а Роман в это время уселся в ногах кровати так, чтобы смотреть мне в лицо.

— Когда вернется Антон, мы скорее всего сразу же отправимся навстречу твоему любовнику, чтобы передать ему тебя, — сказал Роман, сканируя меня своим изучающим взглядом-скальпелем.

— Думаешь, я уже стала похожа на золотую рыбку, и память у меня ровно на три секунды? — даже как-то отстраненно удивилась тому, как равнодушно у меня вышло ответить.

— Не хочешь ничего возразить по этому поводу?

Если бы не состояние полного пофигизма, я бы сейчас поперхнулась, наверное.

— Что-то я не заметила, что мое мнение кого-то волновало здесь, — вяло отмахнулась.

— И что же ты вот просто так смиришься?

Я решила забить на его, не понимая, какого хрена вообще сейчас затеян этот разговор, после того как он сам подпевал Главе соловьем, убеждая, что другого выхода нет. Ясно, что это был новый виток его гениальности, только мне плевать сейчас.

— Игнорируешь меня, Яна? Не хочешь говорить? — как только догадался придурок белобрысый? — Что, уже опять вживаешься в роль жертвы обстоятельств и чужой воли? Или разрабатываешь планы мелких потешных пакостей Игорю, которые ничего не поменяют, но будут тешить твое самолюбие иллюзией того, что ты не сдаешься полностью?

Я сжала зубы и, медленно поставив стакан на тумбочку, уставилась в темноту за окном.

— Ладно. Я думал поговорить, но очевидно это будет банально мой монолог, — ухмыльнулся Роман.

Ага, точно, одаренный ты наш. Театр одного актера.

— Итак, давай-ка представим, какой станет твоя жизнь, когда мы вернем тебя Игорю. Тому самому Игорю, что ради собственной прихоти насильно вырвал тебя из привычной жизни, лишил единственной семьи, которую ты знала…

Я внутренне усмехнулась. Допустим, сейчас это мне уже не кажется такой уж потерей. Рука чисто интуитивным движением легла на живот, одновременно будто оберегая и ища поддержки. И тут же я отдернула ее, заметив, как хищно проследил Роман за этим движением, прежде чем продолжить свой непонятный бенефис.

— …тому самому мужчине, что таскал тебя за собой повсюду, как домашнее животное и пользовался твоим телом, как и когда ему вздумается. Практически насиловал тебя…

А вот это не совсем правда. Может, мне и не хотелось быть рядом с Рамзиным как с человеком, но врать себе не стоит — как любовник он был просто неподражаем. Именно такой, какой нужен. Именно мне. Хотя козел… и урод моральный… скотина. Но к слову, если уж говорить о степень козлизма, то Рамзин по сравнению с самим Романом еще ребенок.

— …и еще не забудем, что он обрюхатил тебя, не подумав спросить твоего согласия и не задумываясь, готова ли ты к этому.

Да какого черта?

— Позволь тебе сообщить, что миллионы женщин по всему миру и во все времена оказываются перед фактом неожиданной беременности, будучи совершенно к этому не готовы! — не выдержав, взорвалась я. — Но, как ни странно, далеко не все считают себя в последствии обиженными жизнью и пострадавшими!

— Значит, ты готова уже простить Игорю тот факт, что он опоил и трахал тебя целенаправленно без защиты, в очередной раз добиваясь своей цели и не думая учитывать твое мнение на это счет? Ты его уже оправдываешь?

Я оправдываю Рамзина? Да с какого перепугу? Или все же… Нет! Нет! Я открыла рот, но тут же закрыла и откинулась на спинку кровати, сверля Романа взглядом. Что это за идиотский разговор вообще, особенно учитывая предыдущие обстоятельства? Роман же снова усмехнулся и продолжил:

— А теперь давай быстренько представим, какой будет вся твоя дальнейшая жизнь, — Роман сложил руки на груди, словно устраивался поудобнее перед экраном телека, собираясь смотреть шоу. — Ты вернешься к мужчине, который будет контролировать каждый твой шаг, взгляд, вздох. Он и раньше-то тебя ни во что не ставил, а теперь, когда ему пришлось столько вытерпеть из-за тебя и пойти на предательства всего, во что верил и что знал, как думаешь, как он станет к тебе относиться? Как скоро он возненавидит тебя за свою разрушительную непреодолимую тягу к тебе, если уже не ненавидит? Как думаешь, при складе характера Игоря, кого он в итоге станет винить в том, что его жизнь обратилась в хаос? Насколько чудной будет ваша совместная жизнь? И в этой замечательной обстановке будет расти ваш ребенок?

— Какого. Хрена. Ты. Хочешь? — прошипела я, наклоняясь вперед.

— Не я, Яна! — голос Романа стал похож на металлическое лязганье. — Не я, а ты! Ты хочешь такой жизни? Для себя? Для ребенка? Что, если он уже настолько рехнулся, притащив с собой целую армию адских тварей, что даже ты не сможешь излечить его?

Я на данный момент вообще не представляла, как я должна «лечить» Рамзина. А главное — хочу ли делать это. Меня уже достало это перманентное состояние, когда постоянно делаешь не то, что хочется, а то, что требуют обстоятельства. Причем созданные посторонними и совершенно неприятными мне людьми. Я внутренне усмехнулась. Наверное, это и называется — «быть взрослым человеком». Пока у меня не особо получается натянуть на себя эту новую роль. Она как раздражающий, жутко колючий свитер бесила и грызла, внутренний протест был слишком силен, как и желание содрать ее с себя и отбросить прочь.

— Послушай, Роман, ты разве не можешь мне без всяких этих твоих шаманских плясок у воображаемого костра и психологических вскрытий напрямую сказать — чего ты добиваешься? — вспыхнувшее раздражение снова медленно уступало место всеобъемлющей апатии. Какой смысл задавать мне сто раз один и тот же вопрос, если ответ давным-давно известен? Я хочу свободы… и теперь еще покоя. Что бы это ни значило. — Один раз попробуй не быть таким хитросделанным и вырази свои мысли четко в нескольких словах. Так, как это делают нормальные люди. Или тебе твое чрезмерно раздутое эго не позволяет вести себя как простой смертный даже несколько минут в день?

Роман гневно выдохнул, выдавая свои эмоции.

— Ты безнадежна, Яна. Но ведь не тупая же! Тебе сейчас не время сдаваться и позволять помыкать собой! Потому что на тебе огромная ответственность. Ты носишь совершенно необычного ребенка и должна ежесекундно думать о том, каким он вырастет! От этого может зависеть столько, что тебе своим зашоренным разумом и не понять, потому что ты погрязла в вечном эгоизме и самосожалениях.

Господи, вот и не устанет же мужик настолько кайфовать от собственного превосходства над окружающими одноклеточными организмами!

— Послушай, мне по большому счету наплевать, что ты и остальные думаете о мифических способностях моего ребенка! Потому что мне не важно, будут они у него, или это ваши бредовые домыслы! Для меня он мой малыш, мой первенец, и совершенно все равно теперь, какие обстоятельства привели к его зачатию. Копаться сейчас в прошлом и накручивать себя с моей стороны полный идиотизм! Он уже есть, и я его люблю. И хочу, чтобы он родился и жил в безопасном спокойном месте вместе со мной. Ты мне тут все это время талдычил о том, что я должна забыть о себе и своих капризах и интересах? Так вот я это делаю! Если ради благополучия и безопасности малыша мне придется мириться с присутствием в жизни Рамзина — так тому и быть. Тебя же вон терпела. И его потерплю. Но если он, или ты, или кто-то другой на всем свете станете угрозой для ребенка, я умру, но вам глотки поперегрызаю. Ясно?

Я даже не злилась сейчас. Это было неизмеримо больше обычной злости, гнева, ярости, потому что не было краткой проходящей эмоцией. Просто пришло осознание, что произнесенное только что — не блеф, не сказанное сгоряча, не пустая угроза. Это чистейшая правда. А самое главное — вдруг появилось ощущение, что у меня не просто хватит для этого сил — их будет в избытке. Что-то прежде незнакомое, произрастающее из самых первобытных и примитивных инстинктов поднимало внутри голову и яростно ощеривалось от одного только намека на мысль об угрозе самому дорогому. Это взялось ниоткуда, но ощущалось так, словно было внутри всегда и было настолько мощным и огромным, что не представлялось, как что-то может ему противостоять. И не приведи бог и правда кому-то угрожать моему чаду, потому что ответом будет не какой-то жалкий шторм, а настоящий взрыв сверхновой.

Звук предельно низкий, на грани слышимости проник в моё сознание, и окружающее пространство дрожало и вибрировало в унисон ему. Он наполнял тело силой, а разум — чувством всемогущества, и у меня ушло несколько мгновений на то, чтобы понять, что он исходит от меня. Рождается где-то не в горле, а гораздо глубже, и от этого наполнен устрашающей мощью, от которой содрогается все вокруг. Почти испугавшись этого, я оборвала себя и уставилась на Романа.

— Вот! Наконец-то! — его всегда холодные зеленые глаза сейчас как-то лихорадочно заблестели, как у того, кто видит нечто, ожидаемое слишком давно. — Хоть что-то! Запомни это!

Господи, он ведь совершенно ненормальный! Да все они чокнутые в этом проклятом Ордене! И я такая же с ними становлюсь! И хуже всего, что с каждым днем я воспринимаю это все более спокойно.

— Запомнить что? — как же уже достали эти поучения!

— Это! Запомни, что для тебя сейчас главное! Что является приоритетом, и чья безопасность и защита единственно важна!

— Какого черта вообще! Вы возвращаете меня Рамзину, не думаешь же ты, что он, потратив столько усилий на то, чтобы этот ребенок появился, теперь будет хоть чем-то угрожать ему? — это просто невыносимо. Только кажется, я хоть что-то начинаю понимать, и тут же все опять запутывается.

— Ты не знаешь, насколько все плохо. Не знаешь, что уже сейчас творится в его голове. И не знаешь, во что это может превратиться потом, — продолжал настаивать Роман.

— Он не станет угрозой своему ребенку!

— Уверена?

— Абсолютно! — даже не знаю откуда, но знаю это.

— Ты настолько хорошо его успела узнать в перерывах между вашими дикими скачками в постели? Что ты вообще о нем знаешь?

— Что он властный, эгоистичный, жесткий, но он не жестокий на самом деле, — слова вырвались сами, и ни одно из них не вызывало отторжения и не чувствовалось неправильным.

— Он был таким до того, как его отправили на нижний слой! До того, как он связался с тварями, порабощающими сознание, с которыми ему следовало бороться, а не заключать союзы. И не забывай того, что для него прошло в разы больше времени, а не несколько недель, как для тебя! За это время любой может измениться до неузнаваемости!

Чушь про время я не совсем поняла, но сейчас и не до этого.

— Что ты, на хрен, хочешь от меня? Чтобы я пообещала прикончить отца своего ребенка просто потому, что он мог измениться? — сейчас, когда-то наваждение отпустило, все внутри бунтовало даже от намека на подобную мысль.

— Мне не нужны от тебя какие-то обещания! Пустые слова ни о чём! Это тебе самой нужна решимость и готовность сделать выбор, если будет такая необходимость!

— Отвали от меня! Ты не можешь ожидать от меня такого! Это ужасно… Нельзя одновременно вынашивать и любить ребенка и думать о том, чтобы прикончить его отца! Ты психованный! Вы все такие!

— Яна, я живу слишком давно и знаю, что возможно все что угодно! Тебе нужно быть готовой к тому, что, возможно, придется выбирать между ребенком и его отцом. Кого ты выберешь? — казалось, слова Романа прямо-таки вжимают меня в спинку кровати, лишая воздуха и возможности дышать.

— Да оставь же ты меня в покое! — из тела самопроизвольно вырвалась волна, и Роман полетел через комнату, с глухим звуком врезался в стену и там осел на пол.

Кривясь, он поднялся с пола и потер грудь.

— И это тоже запомни! — хрипло сказал он. — Вы с Игорем теперь можете играть по новым правилам. Ты больше не беззащитная игрушка.

При этом он, похоже, нисколько не злился, а даже довольно улыбался. Чокнутый сукин сын!

— Да я и так это знаю! — только и нашлась, что ответить ему.

— Прекрасно. Главное, чтобы ты не забыла об этом, как только увидишь Игоря! Не стала подчиняться только потому, что привыкла это делать до сих пор, потому что выбора у тебя не было.

— У меня и сейчас его нет! Иначе я бы сейчас уехала отсюда куда угодно, а не ждала, когда вы преподнесете меня на блюде Рамзину! — я потерла виски, потому что вспышка силы отозвалась приступом головной боли.

— Убегать — неверное решение в данной ситуации, — как всегда утверждающий менторский тон, не подразумевающий возражений. Как же!

— А, ну да, пойти и прикончить его, по-твоему, более верное? — фыркнула я.

— Я не говорил этого. Ты, как всегда, все или чрезмерно упрощаешь, или утрируешь. У любой проблемы несколько решений. Но ты должна быть готова и к такому варианту.

— Конечно, если я убью каким-то образом Игорька, то тебе и все карты в руки. Глава, похоже, сдал свои позиции. Так что ничто не помешает тебе встать во главе разгромленного Ордена, и будут тебя помнить в веках как великого спасителя!

— Нельзя встать во главе того, чего на данный момент практически нет, женщина, — вот сейчас в голосе Романа прозвучали искренние нотки, которые я, будь он нормальным человеком, опознала бы как боль. — И мы говорим не обо мне, а о тебе!

В отдалении хлопнула дверь, и Роман окончательно выпрямился, одергивая одежду, словно и не приложило его только что об стену.

— Я не поведусь на это, Роман. Не в этот раз! — перешла на шепот я, слыша приближающиеся шаги. — Рамзин не причинит вреда ребенку, а с остальным я справлюсь!

— Может и так. А может, все будет по-другому, — так же шепотом ответил Роман. — Знаешь, никто и никогда не видел мать Игоря. Как думаешь, что будет, когда ты приведешь его в ум, он, к примеру, вспомнит, что нужно во всем подчиняться отцу, и они вдвоем решат, что ты не можешь быть достойной матерью своему ребенку?

Я, прежде чем эта очередная порция инфы дошла до моего разума, и я успела ответить, дверь открылась, и вошел Глава. Он быстро обежал цепким взглядом комнату и задержался на Романе, словно знал, о чем мы говорили только что.

— Пора, — сказал он, поворачиваясь ко мне.

Не желая больше оттягивать неизбежное, я пошла мимо него из дома. Мы уселись на заднее сидение машины Амадеу и медленно поехали по ухабистым, узким неосвещенным улицам в сторону, где особенно интенсивно двигались рыскающие лучи прожекторов в сопровождении наших бывших провожатых на скутерах. Я решила пока выбросить из головы разговор с Романом и прислушивалась к своим ощущениям. Уже через несколько минут я встречусь с Рамзиным. Наверное, должно появиться ощущение обреченности и тягостной тоски или злости? Но нет. Ничего такого не было. Как только я внутренне смирилась с тем, что нашей встречи уже не избежать, в душе родилось нечто сродни беспокойству или даже какому-то нетерпению — раз уж это все равно должно произойти, то пусть случится скорее. И с каждым поворотом по извилистым улочкам это состояние усиливалось, и я поняла, что это нетерпение не только моё. Ребенок тоже посылал мне эти ускоряющие сердце волны, и, в отличие от моих собственных, его не были замутнены сомнениями.

Вскоре машина остановилась. Все выбрались наружу, и Роман и Глава встали передо мной, ощупывая взглядами, будто ища изъяны, которые все испортят. Ой, ладно, я сама один большой изъян, который вечно косячит, так что успокойтесь уже! Я уже знала, что они сейчас не идут со мною, только парни Амадеу. Эти же двое отправятся собирать спрятавшихся по приказу Главы Дарующих, с помощью которых они надеялись возвращать братьев по одному, если вдруг мне не удастся убедить Рамзина освободить их всех разом. Я помнила, что Роман сказал, что Светочи не слишком любят общество друг друга, но, как говорится, отчаянные времена, так что не переломятся, потерпят.

— Хватит глазеть на меня, — сказала я мужчинам. — Вам лучше как можно скорее выбраться из фавел, пока Игорек не опомнится и не решит, что вы ему тоже зачем-то нужны.

Было похоже, что оба хотели мне что-то сказать, но я решительно отмахнулась.

— Хватит уже меня поучать. Иначе пойдете сами, — и повернулась к парням Амадеу, подтянувшимся на скутерах. — Куда идти?

Уже когда мы поворачивали за угол, обернулась и увидела, что Глава, Роман и Амадеу так и стоят, неотрывно глядя нам вслед.

На улицу, наводненную спецназовцами, мы выскочили как-то очень быстро, проскользнув через какой-то узкий отнорок. Вот только было темно, и вдруг в глаза бьют мощные фонари, в нас целятся мужики в камуфляже и касках и что-то грубо орут. Сын Амадеу быстро затарахтел, становясь так, чтобы прикрыть меня от приближающихся явно агрессивно настроенных спецов. Но судя по резким окрикам, слова парня не слишком впечатлили окружающих. Они налетели на нас и стали бесцеремонно толкать к стене дома, больно тыча прикладами. Мгновенно я уловила раскаленный прилив, наполнивший тело стремительно и до краев. За секунду раздражение малыша достигло точки плавления камня и грозило вырваться наружу, если кто еще хоть раз пихнет меня в спину.

— Игорь Рамзин! — закричала я так громко, что от меня шарахнулись сопровождающие. Но лучше так, чем сейчас обратить всех вокруг в живые факелы. Они-то не орденские братцы, и это будет смертельно. — Рамзин! Скажите ему, здесь Яна Крамер!

За спиной громко заспорили и, развернув меня, стали светить в лицо, вынуждая зажмуриваться от боли в глазах.

— Да задолбали! Прекратите это! — не выдержала я.

Свет тут же исчез, но суета только усилилась. Я стараясь не обращать на это внимание, старательно дышала равномерно, успокаивая малыша.

— Яна Крамер? — из темноты выступил высокий мужчина, и я, присмотревшись, узнала в нем того самого рыжего брата с косой, обмотанной вокруг шеи. Как его там звали? А не помню.

— Я.

Может, виной темнота и отблески фар и фонарей, но вид у этого брата был какой-то нездоровый. И вообще от него исходило нечто, от чего мой желудок совершил кульбит, и его скрутило тошнотой от омерзения. Я всмотрелась в него, пытаясь понять, что могло стать причиной такой реакции, и на секунду мне почудилось, что вокруг его силуэта пульсирует нечто, не имеющее внятной формы или цвета. Я моргнула, и видение исчезло.

— Идемте, — мужчина протянул руку и схватил меня за локоть, и тут же вроде отхлынувшая злость малыша взвилась до заоблачных высот, и удержать его последующий удар у меня уже не было ни малейшего шанса.

В одну секунду мужчина схватил меня, а в следующую он уже катался по земле клубком огня, ужасая окружающих дикими воплями. Еще спустя мгновенье из этого куска полыхающей плоти вырвалось нечто, издав еще более ужасающий вой, устремилось в сторону толпы военных. Но вслед ему полетел огненный жгут, вырвавшийся из моих почему-то сейчас направленных в его сторону рук. Он словно хлыст обхватил это нечто, и вой сначала стал совершенно жутким, а потом прервался на самой высокой ноте, вымораживая кровь. А затем все просто исчезло. Словно огненный шар схлопнулся, без всякого следа. И остался только стонущий от боли мужчина у моих ног в остатках дымящейся одежды.

Я почувствовала себя обессиленной, но все же опустилась рядом с ним на колени и постаралась дотянуться до исцеляющей «зеленой» энергии.

— Не надо, — неожиданно прохрипел обгоревший. — Я буду в порядке. Теперь буду. Спасибо.

И он отключился. Зато вояки пришли в себя, и вокруг залязгало оружие, которое они направили на меня, что-то истерически вопя. Внутри опять стал нарастать жар, а у меня похоже не было сил даже попытаться остановить это.

— Не надо, маленький! — только и могла простонать я и опустилась совсем на грязную землю, накрывая живот руками, потому что было впечатление, что мой позвоночник стал похожим на желе, и я не могу больше даже сидеть.

— Опустить оружие!

Господи, голос, буквально проревевший этот приказ, я узнаю и через миллион лет.

Сколько раз он бесил и выводил меня из себя, заставлял желать удушить его обладателя. Но вот сейчас я была счастлива услышать его прямо до слёз. Он прокатился по мне, даря невыносимое облегчение и становясь, наверное, самым желанным звуком в мире. А потом сильные руки подхватили меня, вздергивая в воздух так быстро, что я ощутила себя на краткий миг в блаженной невесомости. Напряжение отхлынуло сразу, и только в этот момент я поняла, каким огромным оно было и как давно не покидало каждый уголок тела и разума. Усталость накатила настолько непреодолимая, что я обратилась в безвольную тряпку. Глаза не хотели открываться, словно организм исчерпал все силы и даже на это не осталось и крошечной капли.

— Яна! — сильные, горячие пальцы с грубоватой кожей прошлись по лицу, ощупывая лоб, скулы, подбородок и губы, как тогда во сне. — Яна! Как ты?

Самый идиотский вопрос из возможных в этой ситуации.

— Это ты во всем виноват… — только и смогла я сипло пробормотать, чувствуя, что засыпаю.

Вот так просто уплываю в сон, находясь черте где, посреди грязной улицы в окружении вооруженных до зубов незнакомых людей и лежа на руках мужчины, от которого мне стоило держаться за тысячу километров, причем еще с самого начала. Нужно было пройти мимо, не видеть, не замечать, не хотеть никогда! Но вместо этого я утыкаюсь носом в его грудь и втягиваю запах полной грудью, ощущая, как расслабляется каждая клеточка в теле, наслаждаясь теплом и этими суматошными, жадными прикосновениями. Будто одного взгляда ему чертовски недостаточно для того, чтобы поверить.

— Я знаю… — последнее, что я слышу, когда окончательно вырубаюсь.

22

Рамзин.

Время до рассвета, казалось, растянулось до мучительной бесконечности. И отмерялось оно не минутами и часами, а количеством кругов, которые я намотал по огромной роскошной спальне бразильского люкса на самом верхнем этаже престижного отеля. Всю дорогу сюда я держал обмякшее тело Яны на руках и, не решаясь тревожить ее неожиданно приключившийся сон лишними прикосновениями, просто вдыхал, нюхал, как оголодавший зверь, ее волосы и кожу. И еле сдерживал наше с драконом примитивное желание натурально зарычать на каждого, кто слишком приблизится. И это было не просто проявление инстинктивного собственничества.

После спонтанного фаер-шоу, устроенного Яной с выжиганием паразита из брата, волны страха и злости были направлены на нее со всех сторон. Спецназовцы хоть и находились под контролем мааскохои все равно были близки к панике после увиденного. Но они были меньшей проблемой, потому что свою функцию уже исполнили, так что пора им убираться с моих глаз, потому как мысль о том, что кто-то из этих людей мог не выдержать и спустить курок, вымораживала моё нутро и бесила дракона. Разумом что он, что я понимали, что атака была бы нормальной реакцией в этой ситуации, и скорее следует злиться на эту невыносимую женщину, умудрившуюся спровоцировать и довести до дрожи в руках ко всему привыкший спецназ. Но испытывать гнев на Яну сейчас, когда она, бессильная и невыносимо доверчивая, обвисла в моих руках, было невозможно.

Сначала в груди сжались стальные тиски страха за нее, но когда судорожный осмотр и ее ворчливые последние слова убедили меня в том, что она жива и даже не без сознания, а просто уснула, сердце стиснуло еще сильнее. От нашей первой настоящей встречи я ждал уже привычного взрыва, эпичного столкновения двух небесных тел, высвобождающего катастрофическую по силе энергию, которая опять разорвет нас обоих в клочья. Заставит по-звериному бросаться друг на друга, утоляя лютый голод по теплу, по безумному взаимному наслаждению, которое будет сначала как пытка, как кара за тоскливые дни и часы ожидания. Ведь, что бы там Яна ко мне не испытывала на рассудочном уровне, бороться с запредельной гравитацией, вечно швырявшей нас навстречу, расплющивая, стирая в порошок об острые углы друг друга, она не могла. А я больше не хотел и не собирался этого делать. Поэтому ожидал всего чего угодно — крика, обвинений и даже слез, но только не того, что она просто уснет, оказавшись в моих руках. Так, словно несмотря на все режущие грани и барьеры между нами она доверяла мне свой покой и защиту. Не взирая на все те раны, что мы причиняли друг другу, самозабвенно истязая: я — в желании подавить, а она — сопротивляясь, сейчас в момент слабости и изнеможения она доверилась мне. И пришла тоже сама. Да, признаю, что вынужденно, но ведь это уже другое. Главное, что она здесь сейчас, и я больше не намерен отпускать. Но это опять же возвращало к вопросу ее защиты.

С солдатами проблем не предвиделось. Один приказ, и они уберутся восвояси. Но паразиты-то останутся. И именно от них исходило это гигантское чувство животной паники и ненависти, что сейчас словно облако окутывало нас с Яной. С того момента, как Яна так опрометчиво сожгла одного из мааскохои, вожак хранит мертвое молчание, хотя до этого я уже стал привыкать к его шелестящему нашептыванию в голове. Похоже, огненное шоу произвело на него слишком сильное впечатление, что сильно напрягало меня, учитывая, что к тому, что я удавил нескольких его сородичей, экспериментируя с ментальными ошейниками, он остался совершенно равнодушным. А тут, несмотря на гробовую тишину между нами, я ощущал, что напряжение поднялось до высшей отметки, и волны страха и угрозы заставляли ощетиниваться и меня, и моего зверя. Допросив под влиянием паразитов всех братьев, я был готов, что Яна уже не та девушка, которую я когда-то случайно встретил и безнаказанно навязывал свою волю.

Но задаваться пока вопросами, какие изменения в наши отношения привнесет эта явно приобретенная Яной сила, пока не торопился. Ведь толком никто не знал и не мог мне сказать о ее свойствах и границах. Но когда на моих глазах она в секунды уничтожила живучую и почти неистребимую тварь, при этом сохранив жизнь носителю, это ошеломило меня. И явно смертельно напугало вожака. А страх — это мощнейший стимул. Это было плохо, очень плохо. Эта вспышка словно взвела невидимый курок и запустило таймер, который теперь отсчитывал время до того, как мааскохои предпримут попытку ответного нападения, маскируя это потребностью в самозащите. И это ставило меня перед необходимостью распылять внимание. Вместо того, чтобы полностью отдаться выстраиванию совершенно новых для нас обоих отношений с Яной, я буду должен еще отслеживать все попытки причинить ей вред. Да, очевидно, что она могла постоять за себя, но и понятно, что это истощало ее всех меры. А значит, подвергало опасности ее… и ребенка.

Ребенок! В этот момент сердце опять прыгнуло в горло. Я не ощущал его так, как в тот раз! Конечно, мне тогда могло просто почудиться, или для того чтобы почувствовать его мы должны быть едины с драконом, но ослепительный ужас возможной потери связал узлом нутро. А вслед за ним пришла злость. На Яну, снова заставляющую испытывать эмоции, которые швыряют меня из крайности в крайность и унижают бессилием что-то сделать или повлиять на них. Невыносимо находиться на той территории, где ты совершенно беспомощен и абсолютно несведущ.

Но злиться сейчас, когда она наконец рядом, во плоти, настоящая, долго не выходило. Точнее уж злость тут же обращалась в желание, которое сейчас явно было неуместным и истязало и так истосковавшееся тело и душу. Раньше я еще задавался вопросом почему так? Почему каждая сильная эмоция, направленная на Яну — отрицательная или положительная — врезаясь в ее упрямство и непокорность, тут же обращается лютым вожделением, желанием покорить, подмять, заставить смириться хоть на время и захватить еще хоть крохотную часть ее внутреннего пространства, стремясь заполнить его собой полностью, не оставить места больше ни для чего и ни для кого. И каждый раз неистово поддаваясь ему, я и не заметил, что это завоевание означает, что я не просто отбираю по кусочку свободу у нее, но и оставляю гораздо большую часть себя теперь уже навсегда заключенной внутри этого ее непредсказуемого внутреннего мира. Именно это бесило меня и толкало на чрезмерные проявления власти, вызывая почти патологическое желание добиться ее полного подчинения. Я отчаянно стремился остаться наверху, наивно полагая, что, сломав Янино сопротивление, я смогу вернуть себе прежнюю ясность мышления и почти забытую свободу от этой мучительной тяги к ней. И только когда что-то переломилось внутри от разлуки и ощущения неописуемой утраты там, в нижнем слое, желание бороться со своими чувствами пропало, и пришло понимание, что все это у меня по-прежнему есть. Яна ничего не отнимала у меня. Наоборот, ее появление придало всему завершенность, превратив жизнь из хаотичной суеты вроде важных, но несущественных свершений в направленный в единую сторону поток. И пусть он пока напоминал яростную стремнину горной реки в половодье, которая больше разрушала все на своем пути. Просто мне нужно научиться не сковывать ее, не запихивать в рамки, ведь подобного и сам бы не стерпел и не перенес. Единственный выход — не бороться со стихией по имени Яна, а слиться, отыскать единое на двоих русло в надежде, что беснующийся горный поток обратится в плавную, широкую равнинную реку. Хотя с этой женщиной об этом разве что мечтать.

Солнечный свет, проникающий в окна, сделал очертания женского тела на краю огромной постели отчетливее. Все эти часы я заставлял себя соблюдать дистанцию, мечась как хищник на привязи туда-сюда. Разрываясь между необходимостью дать Яне отдохнуть и примитивным желанием наплевать на все и поступить как настоящий зверь, перед которым стоит простой выбор — или утолить сжигающий нутро голод, или просто сдохнуть. Слишком, чрезмерно давно я не ощущал ее кожа к коже, не захлебывался наслаждением, сминая упорство ею же разбуженным желанием. Не ощущал, как тело сводит предвкушением, больше похожим на ликование, когда ее глаза из обжигающе злых становятся бесстыдно жаждущими. Когда она сдается, оставаясь прежней неистовой и яростной, но сдается.

Останавливаюсь в шаге от кровати и смотрю, смотрю на нее. Она лежит, подтянув колени к животу и прижав к нему одну ладонь, словно во сне защищается от чего-то. Потом неожиданно понимаю — не защищается сама, оберегает ребенка. И снова накатывает это мерзкое чувство собственной пока никчемности и вины, и еще более мощная волна приходит от дракона. Накосячили мы, столько всего испортили. Ломали и перли напролом там, где нужно было лелеять и строить. Дракон огрызается. Не нравиться ему мудрому, древнему, непогрешимому испытывать стыд за собственное непростительное нетерпение, что не сдержал в себе и навязал мне. Ох как не нравится. Но терпи, я глотаю, и ты проглотишь. Ведь это мне в первую очередь разгребать последствия, пока ты будешь призраком маячить за спиной. Снова недовольно взрыкнув дракон, отгораживается от меня, прячась и оставляя меня со спящей бомбой со заведенным часовым механизмом один на один. Я разворачиваюсь и пытаюсь уйти в гостиную номера, но меня словно на эластичной веревке тянет назад, и не в силах больше противиться сажусь на пол возле кровати. Взгляд снова ощупывает, оглаживает каждый изгиб, сейчас едва угадывающийся под мужской толстовкой. Явно не новой. Явно с чужого плеча. Чужого мужского плеча! Проклятая тряпка, что касалась сначала кожи другого мужика, а теперь мерзко липнет к коже моей женщины! Кто тот ублюдок, чью одежду она носит? Роман? Или есть еще кто? Кто? Злость в считанные мгновенья вспыхивает, как лужа бензина, в которую бросили спичку. Хочу содрать с нее ненавистную вещь, вообще все! Каждую! Опрокинуть Яну, еще даже не успевшую проснуться, на спину и, грубо раздвинув ногами бедра, вломиться внутрь, чтобы, едва открыв глаза, она уже начала выкрикивать мое имя. Пусть твердить при этом будет, что ненавидит! Наплевать! Хочу! Сейчас же! Немедленно!

Я, давя рык, подался вперед и втянул запах у самой ткани, будто он мог мне дать имя того, кому раньше принадлежала, подписывая приговор. Но не ощутил ничего, кроме головокружительного аромата Яниной кожи и слабой отдушки порошка. И это словно тяжелая оплеуха привело меня в себя! Это я собираюсь построить новые отношения? Я? И это при том, что чертов кусок ношенного трикотажа в секунды лишил меня способности здраво мыслить? Практически толкнул на насилие в жалкой попытке утвердить свои права хотя бы на тело любимой женщины? Но разве тела я желаю от Яны, его одного? Нет, его мало, недостаточно теперь, да, если задуматься, и никогда не было достаточно. Но что же делать с этой почти не поддающейся контролю жгучей ревностью? Как обуздать то, что с самого начала буквально разносит мозг на части при любом, даже крохотном намеке, что кто-то может занять хоть мизер ее мыслей или времени. Все это моё! Моё!

Глаза алчно вцепились в лицо Яны, ревниво отмечая каждое изменение. В неярком рассветном свете она казалась чуть более загорелой, чем я запомнил, и даже несколько веснушек появились на ее носу, явно вызванные к жизни жарким солнцем Бразилии. Но при этом скулы казались острее и щеки чуть более запавшими, рисуя для меня картину усталости. Что ее так вымотало? В этом есть моя вина? Конечно есть.

«Ты во всем виноват…» — так ведь она сказала засыпая? Ища хоть малейшего контакта, я потянулся к ее второй руке, расслабленно лежавшей на покрывале. Положил голову рядом так, что ее пальцы едва касались моего лица, и прикрыл глаза. Не знаю, как назвать это… То, что сейчас творилось внутри. И как бы оно ни называлось, его было так много, что, кажется, сейчас треснут ребра. Я осторожно подполз еще ближе и как вор, крадучись, забрался в постель. Чуть распрямил колени Яны, лег так, чтобы моё лицо оказалось прямо напротив ее живота, и прижался губами к тыльной стороне ладони, что сейчас берегла покой ребенка. Нашего ребенка. Горло сжало непонятным спазмом, а в груди заболело еще больше.

— Как же мне со всем этим быть? — тяжело сглотнув тугой ком, шепотом спросил я и тут же исправился: — Как нам с этим быть? Как?

Я лежал так довольно долго, как мне показалось. Не шевелясь, прикрыв глаза и наслаждаясь тем, как уютное, правильное тепло буквально расползается от мизерного контакта моих губ и Яниной кожи. Оно настырно пробралось снаружи вглубь, двигаясь уверенно, будто точно знало нужный путь, или там всегда была предназначенная ему дорога, что просто ждала своего часа и сейчас стелилась гладко, радостно давая зеленый свет этому вторжению. От этого поднимались все волоски на теле, и чудилось, что сверкающие электрическими искрами нити, появляясь из ниоткуда, сначала медленно, но все ускоряясь, оплетают нас обоих, болезненно и сладко покалывая во всех точках нашего соприкосновения. Настолько тонкие, что почти не существовали, они постепенно множились и словно плотнее притискивали меня к Яне, усиливая и так запредельное наше притяжение. И не было и тени желания шевельнуться, отстраниться, разорвать это связующее волшебство, хоть оно и плод моего измученного разлукой мозга. Наоборот, хотелось обернуться вокруг, прижаться так, чтобы выдавить прочь эту пустоту между нами, прорасти самому корнями и позволить врасти в себя прямо по-живому, так, чтобы уже не разделить, не разорвать. И безумно наслаждаться каждым мгновением этого процесса, четко осознавая, что происходящее совершенно необратимо. И снова все во мне взвыло от потрясающей интимности этого момента. От осознания, что ничего более мистического, да-да, именно мистического, в чем мы с драконом были солидарны никогда не происходило со мной. От радости, что это так реально для меня, и боли, что, возможно, это мои и только мои переживания. А я сейчас так дико нуждался, чтобы они были общими. Нашими. Моими и Яны. Впервые в моей жизни я ощутил такую вселенскую значимость взаимности. Той самой, что не получить угрозами, принуждением, подарками. Её ни купить за все деньги мира, не отнять в самой яростной борьбе, не вымолить, как бы искренне и униженно не просил. Но как же она была мне нужна. Настолько, что ради нее я бы снова и снова бросался на стены, разбиваясь в кровь, забыл бы опять все идеалы и извернулся как угодно в попытке показать, что я тот самый, кто нужен, или уничтожил даже весь мир, чтобы остаться единственным, на кого она будет смотреть, если по-другому никак. Еще совсем недавно меня ужасали бы эти мысли, внушали отвращение, ведь даже самому дикому безумию должен быть предел. Но теперь нет. Словно ограничитель внутри, всегда разделявший добро и зло, приемлемое и недопустимое, распался в пыль, испарился, и больше не существовало ничего, кроме цели. Важны остались лишь пути достижения желаемого. Единственно правильный выбор между тем, что приведет меня к результату, а что следует отбросить навсегда, как абсолютно не подходящее. А мораль, великие цели и идеалы, сопутствующие жертвы… Кого они, к черту, волнуют? И это вовсе не мое смирение или капитуляция, как могло бы показаться. Это стремление получить любой ценой то, что необходимо для выживания. И пусть часть меня, та, что была взращена на идеях и принципах Ордена, упорно противилась такому взгляду, вопя о том, что эта прямая дорога на темную сторону, и лучше уж умереть. Только какое мне дело до этих тщетных стенаний совести? Я хотел жить и не просто жить, а вместе с Яной и нашим ребенком. А на какой стороне? Да какая разница!

И дракон, вернувшись, отзеркаливал мои чувства, усиливая во стократ пренебрежение всем вокруг, кроме одного. На одно мгновение он открылся, и даже меня заставила содрогнуться сила его тоски и тяги к нашей Единственной. А еще та бездна ожидания, неподвластная для осознания человеческим разумом. Долго, бесконечно долго он ждал ее, и сил на ожидание больше не осталось. На краткий миг в голове мелькнул молнией вопрос — а возможно ли сохранить рассудок, желая чего-то так сильно и так долго?

Хотя, наплевать на это! Теперь я сам отгородился от этих чрезмерных эмоций дракона и, не сдержавшись, прижался к яниной руке сильнее, потираясь губами и щетиной о желанную кожу. Неожиданно меня будто толкнули в грудь, обрывая этот потрясающий момент близости мягко, но сильно и настойчиво. Я распахнул глаза, не понимая, что же это было, и вот ощутил это снова. Изучение, исследование, похожее на тщательное рассматривание. Только в этот раз оно окрашено скорее настороженностью, чем робостью. Скорее уж желание держать меня на расстоянии, чем попытка сблизиться. Такое ментальное прикосновение можно было скорее посчитать обыском на предмет угрозы, чем попыткой застенчивого знакомства. Если это мой малыш, то он сейчас насторожен и сердит, и, учитывая наш первый опыт знакомства, у него есть на это веский повод.

Я замер, стараясь отбросить все негативные мысли, запрятал поглубже страсти и сомнения, бурлившие только что, и позволил ему полностью ощупать меня. Показал, что во мне нет угрозы. И терпеливо ждал, пока меня довольно бесцеремонно в этот раз изучат. Сначала это было как грубоватые тычки внутри и почти нахальные требования показать все желаемое. Предательски перехватило дыхание… Как же это похоже на меня самого. Но потом к этому тщательному рассматриванию стала примешиваться все большая доля трепета. Не встречая с моей стороны никакого сопротивления, малыш быстро смягчился, и его касания стали почти ласковыми, хоть и пропитанными какой-то чисто детской обидой, которой я, проклятый идиот, виною. И если и до этого меня скручивало от дикого коктейля нежности и стыда, то теперь словно вывернуло наизнанку, обнажив каждую истекающую кровью мышцу и нерв. От силы эмоций буквально затрясло, и глаза резало от невесть откуда взявшейся жгучей влаги.

— Прости меня, мой маленький… Прости ради вечности… — даваясь словами, бормотал я, прижимаясь ближе к яниному животу. И в этот раз меня больше не отталкивали. Еще не прижимали ближе, явно не доверяя пока, но и не гнали, и это давало неописуемое облегчение.

— Рамзин, какого черта ты делаешь? — хриплый со сна голос Яны вторгся в наше с малышом зарождающееся совместное пространство, и оно мгновенно разлетелось, осыпаясь тончайшими хрустальными осколками.

Отстранившись, я посмотрел наверх. Яна лишь слегка приоткрыла глаза и наблюдала за мной очевидно какое-то время. Я, поймав ее взгляд, не хотел уже отпускать его, упиваясь им, как давно желанной живительной влагой, наслаждаясь каждым глотком, пока она не отравлена злостью, недоверием и ожидаемым упреком. Но Яна все глядела на меня, не моргая, не отводя взгляд, не меняясь в лице, заставляя меня гадать, о чем же она думает сейчас, и к чему мне нужно быть готовым. Не прерывая контакта глаз, я подтянул ее ладонь к губам и поцеловал. Тонкие ноздри чуть дрогнули, и это было единственной реакцией на мои действия. А по мне даже от этого еле заметного трепетания прокатилась такая волна жара, совсем некстати будя в памяти видение, как всегда менялось ее дыхание в моменты нашей вечной борьбы, первым выдавая, что злость уже становится безумным вожделением. Тело тут же напряглось, словно к нему подключили электричество, и я, уже не думая об осторожности и последствиях, подался вперед, скользя вдоль любимых изгибов, потому что желание поцеловать стало просто непреодолимым. Смять губами губы, проглатывая такое знакомое и уже почти забытое ворчание моей злобной фурии. Захлебнуться вкусом, ломая сопротивление. И внутренне взвыть от торжества, ощутив, как тонкие женские пальцы жестко, наказывая за мое нахальство и за собственную неспособность ему противостоять, вцепляются в волосы, нарочно царапая ногтями кожу головы.

Глубоко вдохнул, дурея от предвкушения, приближаясь вплотную, и вдруг лицо Яны исказила гримаса отвращения, и она, вырвав у меня руку, прижала ее ко рту. Сердце рухнуло вниз тяжеленным булыжником, круша по пути все нутро. Неужели все настолько изменилось, и теперь я отвратителен ей, и значит у меня нет и того единственного неубиваемого козыря, на который я рассчитывал?

— Твой парфюм… — буквально выдавила она сквозь эту преграду и неожиданно с силой оттолкнулась от меня и стремительно перекатилась через кровать.

Вскочив на ноги, она заозиралась, явно что-то ища.

— Где здесь… — не договорив, она рванула в сторону двери, крикнув напоследок: — Избавься это этой гребаной вонючей гадости!

Я оказался на ногах моментально и бросился вслед, но Яна притормозила и ткнула в меня пальцем.

— Не смей приближаться, пока от тебя так несет, Рамзин! — и она понеслась в сторону ванной.

Совершенно растерявшись, я не нашел ничего лучшего, как стянуть с себя свитер и рубашку и, отбросив их в сторону, понюхать кожу на плече, ощущая себя при этом полным придурком. Подойдя ближе к ванной, я увидел Яну, склонившуюся над раковиной и плещущей воду себе в лицо.

— Ян, тебе плохо? — да, я гений.

— Да мне просто отвратительно! — огрызнулась она через плечо. — И это в основном твоя заслуга! И поэтому я тут подумала, Рамзин, почему бы мне не вернуться к тебе и не отравить тебе жизнь? Чтобы ты тоже ощутил во всех красках все те радостные моменты, что теперь переживаю я.

Она выглядела жутко бледной и раздраженной, и ее слова явно должны были задеть меня, но я не мог ничего поделать с тем, что губы расползались в улыбку. Подойдя к ней, я обнял Яну со спины, уже ожидая, что она пошлет меня и может даже двинет в живот. Но она только выпрямилась, встречаясь со мной взглядом в огромном зеркале.

— Напрасно ты лыбишься, Рамзин. Я намерена превратить твою жизнь в ад и вернуть все, что ты мне сделал, втройне, — угрожающе прищурилась она.

— Ладно.

Пусть возвращает, ведь это автоматически предполагает, что она никуда не сбежит опять, ведь так?

— Ничего не будет как раньше, так и знай! — продолжала запугивать меня она.

Я улыбнулся и потерся лицом о ее волосы на затылке.

— Ты меня слышишь?

— Да, — ответил, глубоко вдыхая и выдыхая, ощущая себя почти пьяным.

— Я не позволю больше помыкать мной! — выражение лица у Яны было гневным, но попытки вырваться она не сделала, хотя и оставалась напряженной в кольце моих рук.

— Обещаю, что не буду, — да я сейчас соглашусь на все, что угодно!

— Черта с два ты не будешь, — усмехнулась Яна. — Ты только мертвым командовать перестанешь.

— Ну, у тебя-то никогда не было проблем с тем, чтобы забивать на мои команды, — признал я, снова ловя ее взгляд в отражении.

— Вот именно! И не рассчитывай, что я пришла, чтобы опять упасть под тебя на спину, потому что скучала по тебе! Ни хрена я не скучала! Я здесь только потому, что моему ребенку нужна защита от всех, кто может попытаться использовать его в своих целях или просто убить!

Эти слова мгновенно будто взвели курок, заставляя за один вдох перейти из состояния блаженной расслабленности в режим защитника. Дракон тоже тут же взвился, готовый тут же атаковать любого, кто смеет быть угрозой самому дорогому.

— Нашему ребенку, Яна! — подавив ярость, поправил ее я.

— Моему ребенку. Да, ты очень постарался сделать так, чтобы он был, не думая при этом даже спросить меня, хочу ли я и готова ли! А потом просто растворился в закате! — я открыл рот, чтобы возразить и объяснить ей, но Яна уперто дернула головой, явно не собираясь меня слушать. — Заткнись! Даже не думай мне возражать! Мне плевать на твои уважительные причины! Я. Была. Одна!

Она теперь жгла меня обвиняющим взглядом, явно желая сказать гораздо больше. Сжав зубы, она резко вдыхала и выдыхала, словно подавляя потребность прибить меня на месте. Но потом я снова ощутил это — движение, утешающее поглаживание, абсолютно точно адресованное Яне и лишь краем задевшее меня. Закусив губу, Яна опустила глаза и невыразимо нежным движением, какого я не видел у нее никогда, положила руку на живот. Ее тело буквально за минуту расслабилось, а дыхание выровнялось.

— Но раз уж так вышло, что ты его отец, то, думаю, это не только твое право, но и обязанность сделать так, чтобы малыш был в безопасности! — немного севшим ровным голосом продолжила она.

— Я… — что сказать? Сделаю все что угодно? Умру за вас? Убью любого? Уничтожу все и всех? В этой ситуации эти слова вообще хоть что-то значат? Их нужно говорить?

— Нам нужно о стольком поговорить, Ра… Игорь, что у меня голова пухнет, — так и не дождавшись, пока я обрету способность связно выражать мысли, продолжила Яна. — Но прямо сейчас, если ты не найдешь мне еды, я сожру тебя самого!

И она, решительно высвободившись из моих рук, повернулась и указала мне на дверь.

— Я — в душ. Ты — за едой, — повторила она мне как полному тормозу, каким я себя по сути и ощущал, и тут же стала толкать вон.

Подчинившись, я опомнился только когда дверь ванной захлопнулась за моей спиной. Замок щелкнул, будто подводя черту под первым раундом нашего общения, ясно говоря, что я пока тот, кого держат снаружи. Но ведь и не прогнали же вовсе, не сказали, что вообще без вариантов. И это бы, конечно, меня не остановило, но все же…

— Еда, — напомнил я себе. — Твоя женщина хочет есть.

Ну с этим я справиться могу.

23

Закрыв за Рамзиным дверь, я привалилась к ней спиной, но, не устояв на дрожащих ногах, просто съехала вниз, ощутимо приложившись задницей о роскошный мрамор пола. Раскрыв ладони, уставилась на них, тщетно пытаясь унять трясучку. Да ладно, я ведь знала, что справиться со своей неконтролируемой тягой к Рамзину будет нелегко. Но того, что все же это окажется настолько сложно, даже учитывая наши прежние безумные, почти противоестественные реакции на близость друг друга, я не ожидала. Конечно, в глубине души я все время понимала, что наша встреча состоится рано или поздно, и волновалась лишь о тех обстоятельствах, при которых это произойдет. И к тому же надеялась, что это не будет так скоро…

Надеялась? Я с силой хлопнула себя раскрытой ладонью по лбу. Кому ты, на хрен, врешь? Это от разочарования, что встреча случилась слишком рано, меня повело так, как только глаза раскрыла и поняла, что Рамзин лежит, уткнувшись носом в мой живот? Пришлось задерживать дыхание почти до удушья, чтобы не выдать себя и то возбуждение, что в одно мгновение скрутило тело такой неотложной необходимостью прикоснуться, почувствовать его на себе и в себе. Но тело предатель все равно отозвалось настоящим муссонным ливнем между ног, а сердце с места рвануло со скоростью первой космической с таким грохотом, что его должно было быть слышно на расстоянии нескольких кварталов. Если бы не, можно сказать, спасительный приступ тошноты, то это именно я бы уже через минуту завалила Рамзина на спину и сама разодрала на нем штаны.

Потому что в этот самый первый момент, когда я спросонья увидела его, словно произошел какой-то сдвиг реальности и пространства, и молниеносно выросла глухая стена, отделяющая нас двоих от всего. От первичных обстоятельств, от всего, что было наворочено, от обид, грубости, злости. От всех, кто там извне чего-то хотел или не хотел, от всех проклятых прорывов и угроз, манипуляций, чужих игр, в которых разменной монетой были целые миры и миллионы жизней, включая и наши. И даже от собственных установок, что я здесь, типа, лишь для того, чтобы использовать Рамзина и его проклятую армию ради безопасности малыша и больше ни для чего. Просто остались в оглушающей тишине мы двое, словно были рождены мгновение назад и никогда не знали ничего другого, кроме этой всепоглощающей тяги, вселенской нужды друг в друге. Не знаю, как описать словами чувство, что в одно мгновение думаешь, что умрешь прямо сейчас, если не коснешься… хотя нет, скорее уж не вцепишься грубо и до острой боли в побелевших пальцах, не слепишь два тела вместе, как мокрую податливую глину. И тогда какие бы ни налетели огненные штормы, все, что они смогут сделать — это лишь спаять навечно, делая лишь тверже каждым пылающим шквалом. И в этот самый иллюзорный момент и в этом нереальном пространстве ты хочешь этого. Хочешь до исступления, как ничего и никогда, потому что это и есть то, ради чего стоит позволить своим горящим легким снова наполниться воздухом.

А потом неприглядная действительность врезалась в меня, сворачивая желудок и разнося в пыль эту самую вроде нерушимую прячущую реальность стену. И все, что осталось снаружи, тут же накинулось на меня, нанося не то что отрезвляющую пощечину — полноценный удар в челюсть, дабы не забывала, где я, с кем и зачем.

Да, я внутренне готовила себя к очередному раунду нашего противостояния, прокручивая в голове все то, что я скажу Игорю и как поступлю, если он упрется или начнет давить и навязывать мне что-то в своей обычной властной манере. Я даже смирилась с мыслью, что, скорее всего, придется прогибаться и притворяться. Как бы от этого ни ломало и не корежило мою натуру, я пойду на это. Ведь выбор стоит вовсе не между моей гордостью и оскорбленным самолюбием и возможными желаниями Рамзина. Нет, Роман был прав. Выбор нужно будет делать на совершенно другом уровне и мыслить иными категориями, нежели я привыкла всю прежнюю жизнь. И мне казалось, что во мне уже вполне хватает решимости, и я достаточно доведена до края, чтобы сделать все верно без малейших колебаний, если понадобится. Единственная сторона, которую я намерена выбрать — это моя и моего ребенка. Все остальные пусть катятся в ад или что там есть согласно их версии строения мира. Но с первой же минуты рядом с Игорем большая часть моей убежденности испарилась, словно ее и не было никогда. И при судорожной попытке нащупать внутри то, что казалось таким основательным и дающим идеально твердую опору, я все больше ощущала растущее чувство невесомости. Все, за что цеплялась, выстраивая, как мне следует относиться к Рамзину, вдруг рассыпалось, не оставляя в руках ничего и рождая состояние сродни мощному опьянению от одного только его присутствия, с которым у меня вдруг не оказалось средств бороться. Словно тот самый механизм во мне, отвечающий за упрямство и способность сопротивляться независимо от логики и обстоятельств, неожиданно заклинило наглухо, и запустить его заново прямо сейчас не представляется возможным. И поведение самого Рамзина совершенно не помогало мне. Это был он — тот самый прежний обездвиживающий голодный взгляд, те же хищные резкие черты, которые даже обрели еще и налет какой-то первобытной дикости, и тот же самый ореол свернувшейся клубком силы, от которой вибрируют даже молекулы воздуха. Все было тем же и в то же время изменившимся до неузнаваемости. Это была какая-то обновленная версия Рамзина, и как сопротивляться притяжению к ней — я пока не знала. Этот взгляд человека, у которого вдруг в руках оказалось все, что только можно пожелать даже в самой сумасшедшей фантазии, мягкая хрипотца обычно властного голоса и прикосновения, в которых не привычное требование дать ему все желаемое, а нечто совершенно противоположное обезоруживали меня. Но самое шокирующее было в том, что единственную едва вспыхнувшую искру гнева на этого мужчину вдруг мягко, но уверенно загасил малыш. Как я должна понимать и себя, и все, что творится снаружи и внутри, если даже собственный нерожденный ребенок норовит указывать мне, где злиться, а где не стоит? Моя жизнь начинает реально смахивать на затянувшуюся экскурсию в дурдом, только вот теперь уже не знаю — пациент я или случайный посетитель.

Поэтому я сейчас сижу на полу и смотрю на собственные дрожащие руки и прислушиваюсь к звукам за дверью, радуясь тому, что твердая опора есть хотя бы у моей задницы. Но вечно так сидеть не получится. Рамзин никогда не отличался долготерпением и наверняка скоро вломится, наплевав на хлипкую защелку и, может даже, заберется ко мне в душ. При этой мысли начавшие проясняться мозги снова накрыло волной паники, а ноги ослабли от осознания, какой позорной будет моя реакция, если он это сделает. Окажись он сейчас как раньше кожа к коже, я сама наброшусь на него или по меньшей мере буду жрать глазами, как оголодавшая самка. Снова захотелось побиться головой об стену из-за собственной неспособности не отзываться всем существом на сам факт присутствия этого невыносимого мужика. Ну почему, почему все так? Почему мне хоть мешок на голову одень, не пропускающий ни свет, ни запахи, ни звуки, я все равно буду ощущать, точно знать, что он рядом, и трястись каждой клеткой от вожделения? Почему это я вечно оказываюсь проигравшей в этой борьбе между моим упрямством и жаждой свободы и его убийственной, сносящей все препятствия гравитацией долбаной черной дыры? Неужели мне, однажды уже попав в зону ее досягаемости, так и падать вечно и никогда так и не достигнуть дна, чтобы хоть оттолкнуться для рывка наверх?

Я ударила кулаками по полу, приводя болью свои расплавившиеся мозги хоть в какое-то подобие порядка и, встав, быстро разделась. Буду действовать как уж выходит и надеяться, что эта причудливо вихляющая линия моей жизни все же вывезет и меня, и малыша туда, где можно будет хоть ненадолго расслабиться. Встав под горячие струи, я подставила им лицо и позволила себе на секунду представить, как бы это было. Хоть на денек опять вспомнить, что такое беспечность и отсутствие проблем. Когда тебе не нужно думать, что любой, кто даже заботиться о тебе только потому, что позже собирается использовать по собственному усмотрению. Когда такое было в моей жизни? Когда хоть кто-то давал мне тепло просто так, просто делясь им, а не рассчитывая поиметь что-то в ответ? Только тогда, когда в моей жизни была мама? Но я уже почти не помню, как это ощущается. Не могу с точностью даже сказать, было ли все так, или воображение услужливо дорисовывает утраченные кусочки. И еще те короткие моменты покоя, что были рядом с немного озабоченным, но искренним и по настоящему добрым Сёмкой. Те дни я помню в подробностях. Но это было скорее уж похоже на то, как если ты пришел ненадолго погреться у чужого очага. Тебя добровольно впустили и тебе даже рады. Это тепло было не ворованным, но и моим тоже не было. Накатило слишком хорошо знакомое по прошлому чувство безмерного одиночества и дикой жалости к себе, от которых хочется выть и рыдать в голос. Оно было как приливная тяжелая волна, накрывающая с головой, а сам ты лежишь как прикованный и не можешь вырваться обратно к живительному воздуху. Слёзы хлынули потоком, будто кто-то открыл надежно запиравший их вентиль. Но прокатившись по мне в этот раз, волна встретила преграду в виде ответного накатившего чувства безграничной любви и самого неподдельного в мире сочувствия от моего малыша. И это не просто обратило ее вспять, а испарило, как никогда и не было. И мне стало стыдно за такую несвоевременную слабость. И снова вернулся гнев на себя, на Рамзина, на все эти гребаные обстоятельства, перекрутившие нас в тугие клубки, как стальную проволоку. На мои проклятые эмоции, ведущие себя в последнее время, будто взбесились и совершили десяток сальто за какие-то полчаса.

— Ничего, это просто чертовы гормоны, будь они неладны, — пробормотала, уж не зная, оправдывать себя или извиняться перед малышом. — Вот посмотришь, какой упертой, невозмутимой может быть твоя мама, когда все это закончится. Честное слово! Ты еще сможешь мною гордиться и восхищаться и будешь говорить друзьям во дворе: «Вон, смотрите, это моя мама! Она у меня вообще кремень!»… Или нет… лучше алмаз… А что? Алмаз же гораздо тверже, а главное — намного красивее!

Стоя под душем и шепча себе под нос всякую чушь, я ощущала, как постепенно успокаиваюсь, позволяя всему плохому утечь вместе с водой. Ну и пусть это только совсем ненадолго и скоро нужно будет окунуться в едкую трясину тяжких вопросов и противоречий. Сейчас у меня минутка покоя.

— Яна, ты в порядке? — ну вот, она закончена.

Я напряглась, ожидая, что следующим будет бесцеремонный удар по двери и явление Рамзина народу во всей красе. И при этом как-то совсем упустила, что стоило бы ответить.

— Яна?! — уже не голос, а откровенный рык за дверью, от которого перехватывает дыхание. Говорю же, терпение не стоит первым пунктом в рамзинском списке добродетелей. Если такой список вообще мог бы существовать.

— Со мной все нормально! — кричу, не особо, впрочем, надеясь, что это удержит уже разгневанного хищника с той стороны и даже протираю стекло, ожидая его эпичного появления.

Но проходит минута, другая… и-и-и… ничего. Никто не выносит дверь и не вламывается ко мне в душ. Никто не лапает, не говорит похабщину и не испытывает моё либидо на прочность.

На долю секунды ощущаю острое иррациональное чувство, весьма напоминающее разочарование. Хотя с чего это я решила, что Рамзин по-прежнему прямо спит и видит, как бы застать меня голой в душе? Только с того, что он забил на все правила, расхерачил к чертям древний Орден и явился за мной на другой конец света. Но ведь это может быть вовсе не показателем желания мужчины к женщине, а просто демонстрацией своего безмерного превосходства над всем и всеми. Такие, как он, когда уже вожжа под хвост попадет, не могут остановиться. Им всегда нужно взобраться на гребаную вершину мира, и никто и ничто не может стать на пути или не подчиниться. А может, просто тут работает во всей красе инстинкт истинного хищника — убегающего догнать, прижать к земле и заставить выказать подчинение.

— А может, ты, Яна, уже совсем повредилась головкой и выдумываешь всякую хрень на пустом месте, как показывают в идиотских фильмах про беременных? — прошептала я вслух, открывая дверцы душа и так и не дождавшись вторжения Игоря.

Одевать обратно свою одежду было противно, и поэтому оставался только белый гостиничный халат. Он был явно рассчитан на мужчину, ну да мне сейчас без разницы. Желудок уже откровенно бунтовал, непристойно завывая. Поэтому я сделала глубокий вдох, распрямила плечи и спину и состроила гримасу зеркалу, пытаясь добиться выражения полной невозмутимости на лице сродни той, что видела у Главы или Романа, когда они изображали каменных истуканов. Ничего, кроме дебильного остекленевшего взгляда, не вышло, и я, махнув рукой, открыла двери.

Чтобы тут же буквально уткнуться лицом в широкую обнаженную грудь Рамзина, который стоял прямо за ней. Мои губы как раз там, где красовалась его орденская тату. Его запах — мощный и насыщенный — врезался в мой бедный разум, посылая меня в почти мгновенный наркотический нокаут. Именно так, потому что, будь я в своем долбаном уме, после всех этих переживаний я бы никогда не сделала то, что сделала. Вдохнув до колющей боли в легких, я с не поддающимся описанию наслаждением провела языком по горячей коже Рамзина, чувствуя, как веки предательски прикрываются сами собой, а в горле рождается и рвется наружу долгий похотливый стон. Боже, Яна, ты безнадежная дура!

В просто оглушительной тишине я с поразительной четкостью услышала, как пресеклось дыхание Игоря, а потом он так резко втянул в себя воздух, будто до этого в его легких был вакуум. Его грудная клетка расширилась, и от этого наш контакт стал еще ощутимей. Одна рука Рамзина резко оказалась на моем затылке, и он на секунду вжал меня еще ближе, и грохот его сердцебиения буквально оглушил меня. А может, это мое собственное сердце взбесилось и понеслось, как камнепад в горах, собираясь окончательно размазать жалкие остатки разумных мыслей.

Четко отдавая себе команду немедленно прекратить это безобразие, я прижалась к Рамзину еще теснее, вдыхая коротко и прерывисто, желая никогда не выпускать обратно захваченный запах этого мужчины. Вот сейчас я оттолкну его, возьму себя в руки и вспомню, что делать, то что я прямо сейчас делаю — редчайшая тупость с моей стороны. Давай, ну! Сейчас же! Немедленно! Но вместо этого руки, уже не подконтрольные мозгу, скользнули по гладкой коже мужского торса, и меня реально накрыло от потребности, в прямом смысле скуля от невесть откуда взявшейся тоски, облапать, общупать каждый сантиметр сокращающихся под моими оголодавшими пальцами мускулов. Провести чувственную ревизию этой территории не только руками, но и ртом. Обследовать, вспомнить, сравнить — так ли все, как я запомнила. Вцепиться жадно в эту роскошную мускулистую плоть и заявить свои собственные права. Я резко подняла голову, пугаясь чего-то могучего и примитивного, что вскинулось внутри, требуя наброситься на этого мужчину и получить бесспорное подтверждение, что это моё. Глаза жадно обежали покрытый едва заметной щетиной подбородок и скулы, зацепились за губы Игоря, от вида которых конвульсивно сжались мышцы внутри, и соскользнули на его шею, ловя судорожное движение кадыка при сглатывании.

— Яна-а! — его хриплый голос, как самое последнее предупреждение из возможных. Никогда раньше он не звучал так. Не соблазняя и приказывая, как всегда, а словно давая шанс, предостерегая, что вот сейчас мы пересечем черту, за которой остановка будет уже просто невозможна.

И я ему безусловно вняла и даже почти отрезвела, но не смогла сдержать порыва в последний раз алчно провести ладонями по его широкой груди, упираясь и делая вид, что отстраняюсь, а на самом деле кайфуя от того, как каждое нервное окончание вопило, вспоминая, каково это — прикасаться к нему. Только, видно, хреновая из меня актриса, потому что рука Рамзина на моем затылке сжалась во властном захвате, а вторая стиснула мою ягодицу, подхватывая и размазывая по твердому телу, которое в мгновение ока стало из просто горячего раскаленным настолько, что я будто оказалась обнаженной у пылающего костра, жар которого был почти непереносим. Еще доля секунды промедления, когда наши губы уже практически соприкасаются, а дыхание смешивается, и я готова просто взвыть от раздирающего на части желания прекратить это почти бесконечное ожидание. Глаза в глаза — пронзительно, жарко, просто невыносимо! И будь он неладен этот мужик — не выдерживаю первой. Разрушаю последнее препятствие, хватаюсь за отросшие волосы Рамзина, обвиваю ногами и агрессивно атакую его рот. Захватываю, поглощаю так, как всегда делал он. Отбираю воздух, требую всё в безраздельное владение, не оставляя шанса на сопротивление. Трахаю языком нагло, бесстыдно, захлебываясь сама в совершенно диком наслаждении. Трусь похотливо всем телом, торжествующе ощущая, как его уже гранитно-твердый член упирается мне между ног, прямо туда, куда нужно, и только преграда из рамзинских брюк мешает ему уже погружаться в меня безостановочно и мощно. Меня бесит препятствие, и я пытаюсь просунуть руку, чтобы к чертовой матери избавиться от нее. Но наши тела прижаты так плотно, что это просто невозможно. Разрываю поцелуй и хочу отстраниться, чтобы справиться, наконец, с ненавистной тряпкой, но моим осатаневшим хищником это воспринимается как очередная попытка к бегству, и Рамзин с угрожающим рычанием вжимает меня в стену и яростно перехватывает инициативу в поцелуе. Вот это уже то, что я помню — не ласка, не акт прелюдии, а полноценное вторжение, беспощадное искушение в едином сантиметре от уже реального насилия. Но в этот раз я не желаю сдавать захваченные позиции сразу, и мы не целуемся — боремся, враждуем, как прежде, рыча, стеная от невыносимого вожделения, раня, требуя капитуляции. Руки стремительно мечутся по коже, исступленно лаская, сжимая, впиваясь и будто взаимно заявляя каждую секунду: «Это моё… и это… и это… Все моё!». А во мне поднимает голову моё извечное упрямство, нежелание сдаваться, даже оказавшись побежденной собственными инстинктами, я не могу не оставить за собой права хотя бы не укусить напоследок.

— Это ничего не меняет, Рамзин! — сиплю я севшим от страсти голосом. — Это ни черта не твоя победа!

И тут же все прекращается… Такое ощущение, что в одну секунду пылавший в моих жадных объятьях мужчина становится куском арктического льда. А в следующую я оказываюсь уже стоящей на полу на дрожащих ногах, а Рамзин отстраняется с каменным лицом, и меня прошивает озноб от исчезнувшего тепла.

— Ты думаешь, мне нужна победа над тобой? — голос Игоря звучит грубо и хрипло, проносясь отголоском только что сжигавшего нас вожделения по мне и заставляя снова вздрогнуть.

Его лицо непроницаемо, но взгляд словно скальпель — острый, режущий, ищущий что-то очень нужное.

— Яна! Ответь! — снова эти не терпящие неповиновения нотки, требующие немедленного ответа на вопрос, и они для меня как подзуживающий удар плетью.

— Ты мне это скажи! — вздергиваю упрямо подбородок и смотрю в темно-карие глубины, не решаясь сглотнуть жесткий комок в горле.

Это новый виток поединка, и мы стоим так не знаю сколько, пока взгляд Рамзина не меняется, становясь рассредоточенным, будто он действительно перестает искать ответа у меня и обращает его вглубь себя. А потом вдруг опускает веки как-то безмерно устало и отворачивается.

— Еда прибыла. Пойдем тебя накормим, — говорит он таким тихим, ровным голосом какого я у него никогда не слышала.

А меня омывает странной смесью сожаления, непонятной вины и чувства, что сейчас ускользнуло что-то очень важное, и не известно, вернется ли оно снова. И я смотрю в широкую спину Рамзина и испытываю необъяснимое желание подойти и прижаться, чтобы вернуть это потрясающее чувство ласкающего тепла, без которого в прямом смысле мерзну. Стараясь избавиться от морозных мурашек на коже, смотрю на себя и начинаю запахивать свой расхристанный после обжиманий халат, уже откровенно злясь на себя за эту до тупости неловкую ситуацию, которую сама спровоцировала.

— Я готова, Рамзин, пошли! — бурчу, проходя мимо все еще стоящего спиной мужчины.

— Мне казалось, ты меня уже повысила до Игоря, или то было временное затмение? — с сарказмом говорит он мне в спину, и я невольно оглядываюсь. Игорь стоит с прикрытыми глазами и сжатыми в кулаки ладонями. Это выглядит так, будто он старается удержать что-то мимолетное и очень ценное. Неумолимо исчезающее ощущение краткого обладания. Почему я знаю? Потому что прямо сейчас сама сжимаю еще горящие от памяти о его коже руки. И осознание это будто развязывает какой-то узел у меня в груди, принося облегчение, и он не единственный, я это точно знаю. Но надеюсь что и остальные распутаются, расплетутся, развяжутся… А нет, так разрубим!

В гостиной номера стоял столик на колесиках, сплошь уставленный тарелками под крышками. Смесь разных запахов приятных и не очень защекотала мои ноздри и снова заставила подать голос желудок. В тишине номера это урчащий звук показался таким громким, что почти смутил меня и явно подхлестнул Рамзина. Он со сноровкой опытного сервера стал переставлять тарелки на стол посреди комнаты и снимать с них крышки. И опять я поймала себя на том, что откровенно глазею на него и то, как он двигается. Сдержанно, быстро, но плавно, точно всегда зная, что и как правильно сделать, и без единого лишнего жеста. Так что единственным словом, крутящимся на кончике языка, было идеально. Я, нахмурившись, перевела взгляд на содержимое тарелок, хотя для этого и пришлось сделать над собой усилие. Не хочу я ощущать себя сродни тупой малолетней фанатке звезды, которая во все глаза пялится на свой кумир, не видя в нем ни единого недостатка. Потому как у Рамзина их была масса. Вот сейчас я поем и начну их перечислять в уме, чтобы сохранять ясность мыслей и не липнуть глазами к этой гладкой коже, испещренной орденскими татушками, к удивительно длинным, сильным пальцам, чьё изощренное умение заставлять меня трястись от наслаждения и срывать голос, требуя дать мучительно желанную разрядку, я прекрасно помнила… Так! А ну-ка стоп, Яна! Только еда! Раздраженно дернула стул, и Рамзин остановился, снова вперив в меня настороженный изучающий взгляд. Он сделал жест рукой, предлагая мне выбрать то, что по вкусу из десятка тарелок на столе. Не особо колеблясь, я из множества закусок выбрала холодную отварную говядину, но отказалась от сильно пахнущего специями соуса, который пододвинул Игорь.

После чисто куриной вынужденной диеты с Романом простая вареная говядина показалась мне пищей богов, и я даже глаза прикрыла от удовольствия. Хотелось урчать и мурлыкать, как голодная кошка, которой хозяин угодил с угощением. Так быстро я, наверное, не ела никогда в жизни, хотя мне самой казалось, что все же недостаточно быстро. Если до этого я чувствовала себя голодной, то с первым же куском во рту это усилилось в сто раз. В себя привело ощущение жара, которое всегда возникало у меня от пристального рамзинского взгляда.

Ускользая от него, я обшарила глазами стол в поисках, чего бы еще проглотить, ибо говядина закончилась слишком быстро. Но ни фрукты, ни выпечка, ни сыр и рыбные закуски не привлекли моего внимания, и я невольно вздохнула.

— Все в порядке? — он что, теперь все время будет об этом спрашивать?

— Да. Все настолько хорошо, как только может быть при нынешних обстоятельствах, — усмехнулась я, старательно запихивая своё неуместное влечение к этому мужчине поглубже. Не то чтобы это, и правда, получалось.

— Яна, обстоятельства — вещь, с легкостью поддающаяся изменению!

Не выдержав, я подняла глаза и посмотрела Рамзину в лицо, старательно игнорируя его обнаженный торс. Он сидел, расслаблено откинувшись на стуле, но легкий хищный прищур выдавал, что он следит за каждым моим движением. Так смотрят на то, что считают своим без остатка, не испытывая по этому поводу и легкой тени сомнения. Уже и забыла, как меня выводила из себя эта беспардонная манера собственнически впиваться глазами.

— Не любые! — мотнула головой, стряхивая зрительный захват, стремительно раздражаясь на этот «все моё и все могу» вид.

— Любые! — и снова диктаторские вибрации в голосе. — Все зависит лишь от того, насколько сильно хочешь их изменить!

Ну да, Рамзин, которому все должны подчиняться, вернулся! Так, вышел ненадолго пройтись, но сейчас снова тут как тут.

— Или от того, какой степенью власти обладаешь! — наши взгляды ударились друг об друга, как клинки, но тут же потеряли жесткость, стоило им сцепиться.

— Или каким упорством, — уголки рта Рамзина поползли в едва заметной усмешке. — Что-то никакая сила не помогла мне справиться с твоим желанием во всем противоречить.

Не знаю почему, но эта попытка пошутить разозлила еще сильнее. Тут же на ум пришли слова Романа о том, что все мои старания оказать сопротивление для Рамзина были не более чем забавные, тщетные барахтанья.

— Ну, моё упорство тоже не особо помогло мне от тебя своевременно избавиться и не позволить тебе сделать все, что вздумалось. Что в итоге и привело нас к тем обстоятельствам, что мы имеем. И изменить то, что я беременна, не сможет ни твоё самое сильное желание, ни любая степень моего упорства! — воспоминание о всех прежних рамзинских косяках снова сработало, как свежее топливо для почти потухшего костра злости, и сказанное прозвучало резче, чем я ожидала. Температура в комнате словно мгновенно упала на десяток градусов.

— Если результатом этого является то, что ты здесь, со мной и никуда больше не бежишь, то меня все устраивает, — в голосе Игоря отчетливо скрипнули ледяные нотки, а зародившаяся мягкость исчезла без следа. — Как и то, что ты носишь моего ребенка.

Ах, ну да, Яна, разве ты забыла? Главное, чтобы его все устраивало! Как бы и чего тебе там ни померещилось, Рамзин есть Рамзин, таких, как он, только могила исправит! Так что стоит это учесть и никогда больше не впадать в заблуждения! Никакой демократии, только жесткое монаршее правление! Я, вспомнив уроки Романа, проглотила массу гневных слов, что так и рвались из меня и, опустив глаза, придвинула к себе тарелку с клубникой, которую вообще и не хотела.

— Яна! — тон снова был мягким, но я-то знаю, что за этой мягкостью скрывается сталь и ранит она, как ее ни упакуй. — Почему мы постоянно спорим? Что бы я ни сказал, ты воспринимаешь в штыки. Разве теперь, когда все настолько изменилось, нам не следует научиться вести нормальный диалог?

— Помнится, у нас уже был такой разговор, или у меня дежа-вю? — безуспешно пыталась придать голосу безразличие. А, к черту! Не выйдет это у меня. Уж не в разговоре с Рамзиным точно! — И тогда я тебе сказала, что для диалога нужно хоть в малейшей степени учитывать мнение того, с кем ты его ведешь! А у тебя, как говорится, может быть только два мнения. Твое и неправильное!

— Знаешь, ты тоже не великая мастерица строить общение, Яна! О чем бы мы ни заговорили, ты так и норовишь плеснуть мне в лицо яда.

Рамзин резко поднялся, отшвыривая стул к стене, и, пройдя мимо меня, ушёл из комнаты. А я будто мгновенно сдулась. Ну вот и почему так? Разве я не дала себе обещание уже раз сто забыть, с чего все началось, и с ним договариваться? Не с этим намерением пришла сюда? Почему, стоит ему только отвернуться или выйти, и мне хочется все исправить, постараться, наконец, начать движение к чему-то совершенно новому, столь необходимому нам сейчас. Но, как только мы оказываемся лицом к лицу, все летит к чертям. Злость, долго копившаяся обида, усталость и чувство неуверенности в том, что будет через минуту, щедро приправленные почти противоестественным вожделением к нему, и гнев на тщетность собственного сопротивления этому вскипали каждый раз, стоило нам заговорить. Рамзин меня бесконечно бесил в той же степени, как и вызывал дикое желание. Только между нами не оставалось ни миллиметра расстояния, мы обращались в единый гудящий мощью столб пламени и не обжигали, а будто подпитывали друг друга. Для этого нам почти не нужны были слова. Хватало коротких яростных требований дать еще больше, которые мы выстанывали и рычали друг другу, подстегивая и так сумасшедшее напряжение. Но стоило нам разойтись хоть на метр и попытаться говорить о чем-то… Это было катастрофично. Господи, мы никогда не сможем это преодолеть… никогда. Рамзин никогда не сможет умерить свой деспотизм и эту манеру безраздельно доминировать, а я не сумею победить в себе желание вечно этому сопротивляться любыми доступными средствами. Мы не сможем мирно прожить ни единого дня. Разве наш ребенок вырастет нормальным, когда у него два таких долбанутых на голову родителя? Роман тут совершенно прав. Мы оба незрелые, самовлюбленные, эгоистичные создания. Я в особенности. Разве нельзя просто иногда промолчать, не искать в каждом слове повод прицепиться, а в каждом действии намек на что-то обидное? Но как это сделать? Как? Если пара фраз — и глаза застилает злостью?

«Стань взрослой, во имя вечности, Яна!» — прозвучал у меня в голове насмешливый голос Романа.

— Ой, еще ты не лезь, горе-стратег! — еле слышно пробормотала, ощущая, как чувство поражения отравой расползается по телу.

Отпихнув тарелку с ненавистными сейчас ягодами, я положила руки на стол и с тяжким вздохом опустила на них голову. Разочарование разлилось по телу, сковывая его и делая неимоверно тяжелым.

— Мы не справимся… — тихо проныла, признавая неудачу.

Сильные руки легли мне на плечи, моментально сбрасывая жуткую тяжесть, а губы настойчиво прижались к затылку, посылая через кожу поток жидкого пламени, в котором мгновенно сгорело разочарование.

— Справимся, — шепот, но сколько же в нем извечной рамзинской уверенности, которая сейчас не бесит, а дает силы.

— Ничего не выходит, — отвечаю осипшим голосом, желая сейчас только одного — чтобы его рот продолжил странствие по моей коже, отодвигая нашу уродливую реальность куда-то на потом…

— Мы будем пытаться хоть бесконечно… — словно услышав мои мысли, Рамзин скользит приоткрытыми губами по плечам, стягивая с них халат, освобождая себе территорию. И в этот раз в его прикосновениях нет голодного нетерпения. Это нежность в таком чистейшем виде, что даже я ее ни с чем не перепутаю.

— Будем, — выдыхаю, соглашаясь сейчас совершенно добровольно и не испытывая впервые внутри и тени вечного сопротивления. И в груди становится свободнее и легче дышать.

24

Откидываю голову, подставляя шею под уверенные, но незнакомо нежные касания губ Игоря. Это так не похоже на его обычные жалящие поцелуи-клейма. Язык пробует, смакует меня, а не обжигает, как было всегда. Скользит по коже медленно, никуда не торопясь, словно лишний раз утверждая, что наше время вместе может длиться бесконечно.

— Ты еще голодна? — а вот голос не поддается контролю. В нём натянутой до предела струной звенит нетерпение, пытающее его слишком долго.

— Нет… Уже нет, — сиплю в ответ, также не в силах заставить голос повиноваться. — Но нам нужно поговорить…

Какого черта? Кому сейчас нужны эти разговоры?

— Не нужно! Не сейчас! — струна оглушительно лопается, и тихий голос Игоря уже властное требование зверя. — Сначала я заставлю тебя вспомнить о том, что всегда идеально работало между нами.

— Это неправильно… потом все становится только хуже, — откуда я вообще беру слова и силы для возражений, когда он так близко? Опьяняет своим теплом и запахом. Утягивает на глубину, истязает этим неспешным влажным скольжением по моей воспаленной коже.

— Не в этот раз… Мы больше не станем повторять ошибки.

Лютый голод в каждом звуке рамзинского голоса, в каждом рваном выдохе и жадном вдохе. Но сейчас он еще скован, скручен в жесткий узел его волей, хотя это нисколько не мешает мне ощущать его всем существом и добровольно впитывать его, как это делал бы навечно подсевший на дозу наркоман.

И я прекрасно понимаю, что происходящее неверно и, вероятно, даже глупо с моей стороны, а уж секс — это последнее, о чем я должна думать в нынешней ситуации, но просто не хочу останавливать Игоря, когда он с легкостью разворачивает меня вместе со стулом. Не хочу и не буду! Рамзин опускается на колени, и наши глаза оказываются напротив. Но, едва позволив им пересечься, Рамзин ускользает от меня, наклоняясь к моему плечу. Будто боится, что, если контакт глаз продлиться дольше, это уничтожит все границы терпения, в которых он себя сейчас зачем-то держит. Зачем это ему нужно, когда я сама готова рвануться вперед с требованием дать мне желаемое, отравить снова дурманом неутолимой похоти? Не знаю, но словно заражаюсь этой необходимостью продвигаться осторожно и вцепляюсь руками в сиденье стула, вместо того чтобы впиться в его плечи. Рамзин подается еще вперед и властно раздвигает мои сжатые колени. Уничтожает всю дистанцию между нами, оказываясь моментально прижатым ко мне не только мучающим меня ртом, но и каждым сантиметром тела, насколько это возможно в нашем положении. Проходится языком и губами от ключиц до уха, чуть царапая зубами, и я не могу скрыть того, как содрогается мое тело от болезненного спазма внизу живота. Стон вырывается наружу, когда горячая волна докатывается наверх, отправляя мозг прокатиться на дико кружащейся карусели.

— Вот так, — торжествующе шепчет Рамзин. — Люблю, когда ты издаешь такие звуки.

— А мне казалось, что тебя заводит, когда я ору и ругаюсь, — цепляюсь я за уцелевшие остатки разума и прикрываю глаза, чувствуя, как Игорь развязывает халат, избавляясь от последней смехотворной преграды между нами.

— Заводит… еще как. Только когда орёшь не на меня, а подо мной. Когда трахаю тебя так, что ты забываешь, кто ты и почему должна меня ненавидеть.

Ненависть? А она была хоть когда-то? По-настоящему?

— Ты, как всегда, самоуверен до безобразия, Рамзин, — все еще пытаюсь жалко огрызаться и поймать его взгляд, чтобы бросить обычный между нами вызов. Тот самый, что всегда заставляет его сорваться, потерять контроль, вытаскивая наружу его натуру вечного победителя. — Кто сказал, что я хоть когда-то об этом забывала?

Но Рамзин не поддается на мою провокацию, а вместо этого спускается к болезненно напряженной груди и, обхватив, сдвигает, чтобы обласкать языком оба ноющих соска сразу. И я уже не прячу протяжный стон, добровольно признавая капитуляцию, без единого боевого действия с его стороны.

— Я сказал, — резкое дыхание на влажных вершинах заставляет сжаться нутро в неодолимой примитивной потребности быть немедленно заполненной. — Потому что со мной всегда происходит то же самое. Мне становится плевать — кто я, что, кто вокруг… Единственное, что имеет значение — что с тобой и в тебе.

Слова… как передать то, что некоторые из них творят с нами? Кажется, простое колебание воздуха, набор звуков. Такие же, как сотни и тысячи до этого и после. Так почему же некоторые из них обладают такой гигантской силой отыскать и вынуть из тебя ту самую душу, о которой так много говорят, но никто не видел? И не просто вынуть, а обнажить, содрать всю шелуху и многослойную защиту, заставить истекать кровью, кромсая чрезмерно острой откровенностью. А потом омыть открытые раны живой водой настоящих чувств. Или это не сами слова, а те эмоции и правда, в них вложенные, действуют так мощно и безотказно? И для того, чтобы их передать, не нужно длинных речей и искусно выстроенных фраз. Несколько слов, почти грубых, сказанных отрывисто и как будто через силу, через преодоление себя. И вот теперь у меня чувство, что Игорь запустил ладони прямо в мое тело, пронзая плоть и кости, как мягкое масло, и обхватил ими моё сердце. И от этого оно в первый момент забилось, паникуя, как заполошное, а потом вдруг успокоилось, осознав, что его не хотят ранить, а наоборот одаривают трепетным обещанием все того, чего так не хватало. И никаких сомнений сейчас не может зародиться потому, что, если уж я что и успела узнать о Рамзине, так это то, что он не стал бы лгать, притворяться. Не опустился бы до произнесения слов, в каждое из которых не вложено именно то, что он и сказал и чувствовал. Ему не нужно сладких речей, чтобы заполучить меня. Как бы меня это не бесило — он знает, что я и так у него есть. Он знает, и я знаю. Это как шторм в океане — на поверхности бешеная стихия, жуткий ветер, ярость волн, трагедии гибнущих в этом безумстве жизней, но на глубине все тихо, неизменно, там всегда находят приют и защиту морские обитатели. Так и у нас с Рамзиным. Мы сшибаемся, как две стихии, мучая и пробуждая друг в друге бурю. Но где-то там, в самой невообразимой спрятанной ото всех пучине души есть нечто потрясающе неизменное, то, до чего не добраться никаким штормам и ураганам. И больше всего шокировало именно осознание того, что оно там было всегда. Абсолютно не новое, невообразимо древнее нас самих, даже, скорее уж, вечное. А мы лишь в силу своей незрелости, суетливости и вечной озабоченности призрачной свободой не могли разглядеть главное. За взбаламученной водой на поверхности не заметили кристальной прозрачности и ясности глубины.

Не желая больше сдерживаться и осторожничать, я запустила пальцы в волосы Игоря и потянула, вынуждая посмотреть мне в глаза. Мне нужно немедленно увидеть подтверждение своему поразительному открытию. Но он не хотел подчиняться мне и, даже откинув голову, закрыл глаза. Так же как и я хотел удержать этот последний рубеж? Почему? Опасался, что, перейди мы эту грань, и у него так же не будет от меня защиты, как у меня от него?

— Это нечестно, Игорь… — прошу, потому что хочу этого так сильно, как будто раньше вообще никогда и не знала, что такое испытывать желания. — Покажи мне. Я должна знать.

— Еще нет… — выдавил он сквозь зубы.

— Сейчас… пожалуйста, — взмолилась, не стыдясь того, как это звучит.

— Сама не знаешь, о чем просишь…

Он открыл глаза медленно, словно поднимал толстенный покров брони над своей душой, и когда наши взгляды столкнулись, я буквально задохнулась от дикой смеси чувств. Страха, уязвимости, желания, тоски, безумной потребности в тепле и полной обреченности от того, что назад уже и правда не повернуть никогда. Как будто отныне и навсегда больше невозможно дышать тем же воздухом, что раньше. Словно он стал смертельно ядовитым без флюидов именно этого человека напротив. Если лишишься его — умрешь. Все. Точка. И это не его эмоции. И не мои. Они наши. Единые. Общие. В той самой высочайшей степени, в какой только могут быть.

Я важна для него… как никто и ничто в этом мире. Я нужна ему больше самого мира. Я и есть его мир. А он для меня? Он для меня так же? Это не озарение — настоящий взрыв мозга. Реакция, у которой нет обратного хода. Необратимая, фатальная и настолько мощная, что на мгновение замерзает все вокруг, даже время. И от этого жесточайшая паника ударяет в меня. Рванувшись, я тщетно пытаюсь разорвать контакт, остановить это, хоть и прекрасно осознаю, что это невозможно. Причем стало невозможным не прямо сейчас, а, возможно, было всегда. Но я еще не готова утонуть совсем, смешаться с ним без шанса на разделение.

Но теперь Рамзин не позволяет мне даже попытаться ускользнуть. Обхватывает моё лицо, фиксируя почти болезненно, и не отпускает взгляд, удерживает его своим горящим так, что закрыть глаза просто невозможно.

— Нет… теперь нет, Яна, — рычит он у самых моих губ. — Теперь ты знаешь… Знаешь, что можешь ранить меня с легкостью, можешь уничтожить… Можешь заставить невыносимо страдать. Можешь вынудить сделать все, что угодно… Кроме одного — отпустить тебя. Потому что это ты меня ни за что никогда не отпустишь.

— Нет! — я тщетно пытаюсь трясти головой в его захвате.

Не хочу этого признавать. Этого просто не может быть. Это всегда был он. Он меня преследовал. Он меня удерживал и не хотел отпускать. Я лишь смиряюсь с неизбежности нашей губительной тяги к друг другу.

И тут понимаю с поразительной ясностью, что все еще вцепляюсь в его волосы до онемения в пальцах. Я его держу! Держу так сильно, как будто он мой единственный шанс на выживание.

— Не хочу этого, — шепчу в отчаянии и, вырвавшись из его захвата, сама целую его. — Не хочу хотеть всего этого… — его губы еще упрямо сжатые, и мои соскальзывают на его немного колючую щеку. — Не хочу так невыносимо хотеть тебя! Не желаю в тебе нуждаться.

Рамзин обхватывает меня за талию руками и прижимает к себе, все еще только позволяя целовать жесткую линию его челюсти и скулы, но уже выдавая себя, вздрагивая от каждого касания моих губ.

— Если бы ты знала, как я не хотел всего этого безумия с тобой, — усмехается он и выдыхает резкий стон, когда я добираюсь до его шеи. — Но с этим ничего не поделать.

— Это все голая физиология… Или какая-то ваша мистическая драконья хрень! — Кому я это говорю? Кого убедить стараюсь? — Я не верю во всю эту чушь с судьбой.

Я трусь о его судорожно дергающееся горло лицом, целую и прикусываю кожу, желая снова услышать этот низкий голодный мужской стон. Руки, окончательно распоясавшись, нахально устремляются на юг, моментально добираясь до пояса его штанов. Ни секунды не сомневаясь, обхватываю его член через плотную ткань и сжимаю, кайфуя от его жесткости и тяжелой пульсации. Торжествую, получая в ответ сдавленный хрип, превращающийся в такой желанный стон яростного рамзинского нетерпения. Его объятия становятся стальным обручем, одна рука так знакомо захватывает мои волосы, подставляя под его карающий за дерзость рот. Да, вот от такого него я пьянею и улетаю. Таким я его вожделею каждой клеткой и такому хочу сдаваться раз за разом.

Но Игорь властно отстраняет меня от себя, хотя я и вижу, как тяжело вздымается его грудь и жестко сжаты челюсти, будто он борется с желанием вцепиться в мою плоть, оставляя следы своего обладания повсюду.

— Посмотри на меня, — огрубевшим голосом хрипит он. — Чем это бы ни было изначально… сейчас перед тобой только я. И хочу я тебя, Яна. Я. Даже если это чертова голая физиология, она только моя. Никакой гребаной мистики. Только ты и я.

Рамзин алчно блуждает по моему телу взглядом, продолжая удерживать меня за плечи. Смотрит, не пропуская ни одного изгиба, бесстыдно исследуя и имея меня глазами так, как умеет только он. Так, что я начинаю задыхаться от этого визуального контакта, как от полноценной ласки. Задерживается на моей отяжелевшей груди, и от этого мои соски съеживаются и ноют, умоляя о возвращении его рта. Но Рамзин продолжает свой зрительный вояж дальше, и я ощущаю жар, который скатывает вниз, следуя за направлением его взгляда. В этот момент осознаю, что сижу уже совершенно голая с широко раздвинутыми ногами перед ним, и он может прекрасно видеть, что творит со мной его близость. Рамзин буквально прирастает глазами к моим уже совершенно мокрым складкам, будто их вид просто завораживает его. Он не скрываясь с шумом втягивает воздух, и его губы искажаются в голодной усмешке. Как у хищника, который знает, что его добыче уже никуда не деться. Все, что он видит, уже его, и он может себе позволить посмаковать момент предвкушения. А меня обливает таким жаром от этого столь знакомого мне по прошлому его выражения лица и противоречивого чувства, когда ты и точно знаешь, что жертва зверя, но при этом и единственное, что он видит и желает в мире, и он от тебя зависим гораздо больше, чем ты от него.

Но прямо сейчас я не согласна мириться с ожиданием и поэтому пытаюсь сдвинуть ноги, лишая Рамзина желанного зрелища. Потому что теперь я знаю, как спровоцировать моего хищника. И хочу это делать не случайно, как раньше, а совершенно намеренно. Рамзин совсем по-дикому сверкает на меня глазами и, резко наклонившись, подхватывает мои ноги и пристраивает на своих плечах. Обхватывает бедра и втискивается между ними, вынуждая снова раздвинуть до предела. Моя задница оказывается на самом краешке мягкого стула, и положение кажется весьма шатким, и я вынуждена опять вцепиться в жалкий предмет мебели, удерживая себя не только на нем, но и в этой реальности. Игорь сгибается, и мне кажется, что ему — такому высокому и огромному — должно быть безумно неудобно в таком положении, но ему наплевать на это. А когда он проходится горячим языком и губами по внутренней стороне бедра, мне становится совершено безразлично, где мы и в какой рискованной позе. Рамзин поднимает голову и целенаправленно ловит мой взгляд, который я уже едва могу сфокусировать, и демонстративно похотливо облизывается, отчего у меня спазмом сводит мышцы внизу живота, а поясница непроизвольно изгибается, делая положение еще более шатким.

— Помнишь это? — нахально усмехается Игорь, явно наслаждаясь эффектом. Да, сейчас передо мной прежний Рамзин. Наглый, ненасытный, действующий на мое тело и разум как сильнейшая афродоза и прекрасно знающий об этом.

Я прикрываю глаза, борясь с уже неумолимо подступающим оргазмом от одного только предвкушения того, что он умеет вытворять своим порочным ртом, но слышу, как Игорь хмыкает, словно говоря, что это бесполезно. И тут же сжимает мои бедра мертвой хваткой и облизывает меня медленно с нарочитой оттяжкой. Каждая мышца в теле натянулась струной, а память подсунула воспоминание, какой чувственный ад ждёт меня впереди. Ведь Рамзин никогда не был торопливым и склонным к милосердию любовником. Каждый наш раз оставлял меня просто в руинах, практически в нирване, без четкого осознания, на каком свете нахожусь.

Но как только властные губы сжимают мой клитор, я понимаю, что ничего долгого в планы Рамзина в этот раз не входит. Он явно нарочно ведет меня к оргазму так быстро, как никогда раньше. Мелькает секундная мысль, какая же он сволочь, если раньше пытал меня, как мне казалось, часами, если реально может отправить в безумный экстаз за считанные секунды. Его рот — немыслимо жестокий и нестерпимо нежный одновременно. Облизывает, надавливает, целует, творит со мной нечто такое, от чего все нутро скручивает огненным водоворотом, и я бьюсь головой о спинку стула и причитаю, не соображая, что вообще несу. Мой затуманенный взгляд падает на согнутую как в поклонении широкую спину Игоря, на его темноволосую голову у меня между ног, и это последнее отчетливое воспоминание. Если в моей голове и были какие-то предохранители, то от вида это огромного мощного мужского тела, каждое движение которого сейчас кричало о стремлении доставить мне максимально наслаждение, они выгорели дотла мгновенно.

Смутно осознаю, что Игорь поднимает моё почти бесчувственное тело и несет куда-то. Когда спины касаются прохладные простыни, понимаю, что мы на постели. Рамзин нависает надо мной, и я ощущаю, какая раскаленная и влажная от пота его кожа. С трудом приоткрывая веки, вижу, как подрагивают мускулы на руках и груди, и это, несмотря на изнеможение, моментально делает меня снова нуждающейся в нём. С этим бессмысленно бороться, да и нет больше такого желания. И я гостеприимно раздвигаю ноги, давая понять, что хочу его так же сильно, как он. Но неожиданно Игорь отстраняется от меня и поднимается с постели. По коже проносится озноб настолько сильный, что я невольно клацаю зубами. Я жду, когда Игорь избавится от своих штанов и вернется согреть меня. Но он под моим недоуменным взглядом просто уходит из комнаты и плотно прикрывает за собой дверь. С полминуты я еще жду, что сейчас он вернется, но потом вскакиваю и практически выбегаю из спальни, чтобы найти этого ненормального мужика. И натыкаюсь на запертую дверь ванной. Мгновенно вспыхнув, я пинаю её босой ногой и ору:

— Да какого же черта, Рамзин?!

25

Рамзин.

— Рамзин! — гневно кричит Яна за дверью. — Открой эту гадскую дверь! Что происходит?

Я стою, вцепившись в дорогущую каменную раковину, и пытаюсь отрешиться от самого звучания её голоса сейчас. Потому что именно эти яростные нотки вызывают привычный стихийный отклик в моём теле, как рефлекс у пресловутой дрессированной собаки Павлова. Её злость — моё неконтролируемое возбуждение и желание подчинить. Тело бунтует, требуя поддаться невыносимой потребности открыть проклятую дверь, прижать стоящую за ней женщину к стене и самозабвенно оттрахать, чтобы орала уже не от злости, а от удовольствия. Использовать эту её бьющую через край энергию и тело, чтобы насытить собственный адский голод по ней, сжигающий нутро. Дракон, тоже ополчившись, давит на меня. Каким бы древним и мудрым он ни был, но животная его часть, похоже, одерживает верх, и ей сейчас совершенно не понятны мои мотивы. Для этой самой примитивной части сознания движение по прямой кажется самым правильным и очевидным, когда его разум затмевает вожделение. Особенно когда запах ответного возбуждения нашей женщины заменил весь воздух вокруг. Зверь жаждет — зверь берёт. Ни сомнений, ни колебаний, ни дурацких человеческих моральных принципов и заморочек. Но хватит! Я больше не поддамся понуканиям его похоти. Обломайся, ящер, твой план заполучить нашу женщину, управляя ее вожделением и первобытными инстинктами, не сработал раньше. И даже беременность Яны ничего не изменила. Да, она сейчас здесь и пришла сама, но в нашем случае быть рядом — не значит быть единым целым. Поэтому никакого долбаного секса для меня. Не сейчас, когда это будет воспринято как прежнее использование для своего удовольствия, стоит только Яне прийти в себя, когда возбуждение схлынет.

— Рамзин! Немедленно открывай и поговори со мной! — вопит Яна и, судя по звуку, пинает дверь. — Ай! Больно же, твою ж…

Внутри опять всё сводит от очередной волны властной похоти, а еще от чувства вины за это её болезненное шипение. Дракон щедро одаривает меня упреками во всех доступных ему формах — ему невыносима мысль даже о столь незначительной боли для нашей женщины. Он только что меня в шею не толкает к проклятой двери, за которой бушует Яна.

Но не для того я потратил столько сил, добираясь до неё, укрощая собственную эгоистичную натуру и его нетерпение, чтобы опять налажать сейчас просто потому, что, оказавшись лицом к лицу с Яной, не смогу член в штанах удержать.

Не для того чуть не рехнулся, остановив себя там, в постели, чтобы сломаться и, получив удовлетворение раз, подтвердить уверенность Яны в том, что я всё тот же, что и раньше.

— Яна… дай мне буквально минуту. А потом я выйду, и мы поговорим обо всём, что ты хотела, — голос скрипит и отказывается подчиняться и звучать ровно и уверенно. Да и как это возможно, когда мозг загорается, а мышцы живота и бёдер сводит мучительно сладкими спазмами от каждого звука, издаваемого этой женщиной за дверью так, словно она мой персональный абсолютно особый электрошокер. Каждое слово, каждый вдох и выдох — это бьющие точно в цель разряды, которые вот-вот окончательно прикончат мою решимость.

— Поговорим? — взвивается пуще прежнего Яна. — Замечательно! В таком случае открой чертову дверь и сделаем это!

— Яна! — я готов почти взвыть, потому что все мои надежды обуздать возбуждение наедине со своим рассудком очевидно проваливаются. — Одна минута!

— А, ну да, конечно! Все остается по-прежнему, чтобы ты там ни говорил, Рамзин! — нотка горького разочарования в любимом голосе бьет так больно, что перехватывает дыхание. — Ты решаешь, что и когда будет. Когда мы говорим, что мы делаем, даже будем мы или нет, мать его, трахаться! Ты чёртов пуп земли, и всё должно быть по-твоему!

В конце фразы она срывается на яростный крик, снова несколько раз пинает дверь, и теперь вопит от боли, заставляя перевернуться всё внутри.

— Яна, у моих поступков есть причины… — слова не хотят складываться в годные предложения, ну нет у меня опыта извинений или увещеваний! Не нужен он мне был. Так уж вышло.

— Я не собираюсь с тобой обсуждать их через эту деревяшку! Открой! — откровенно давит Яна, совсем как я раньше, и моя натура восстаёт от этой нашей смены ролей.

— Вернись в постель, я приду совсем скоро, — выходит грубее, чем хотелось бы, скорее приказ, чем просьба, но и терпение моё на пределе.

— Открой дверь, или я разобью себе в кровь руки и ноги, и виноват будешь только ты! — Яна уже не кричит, но произносит это таким тоном, что не приходится сомневаться — так и сделает. И в подтверждение наносит несколько ударов по двери.

Ах вот как? Маленькая засранка полностью освоила мои же методы и от криков перешла к шантажу. Браво, моя сладкая! Это реально работает. Мысль о том, что она, и правда, может причинить себе вред, добивает меня. Знаю, в устах другой женщины это была бы просто угроза, но это же Яна, моя чокнутая, своевольная и непредсказуемая Яна. Упрямая и в гневе плевать хотевшая на сам факт существования хоть какой-то логики и возможность разумно договориться. Как же меня это бесит, сводит с ума и одновременно делает её подходящей только мне идеально. Моей до мозга костей.

Смирившись, делаю пару шагов, которые отдаются болью в напряжённом паху, открываю дверь и едва сдерживаюсь, чтобы не застонать в голос. Ну конечно, Яна не собирается ничего упрощать для меня. Она стоит совершенно обнаженная, взъерошенная и раскрасневшаяся от злости и от недавнего оргазма и сверлит меня своими пронзительно зелёными глазищами. Руки вдоль тела сжаты в кулачки и взгляд как у пит-буля перед атакой.

— Ты только что мне сказал, что мы не станем повторять прежних ошибок, — говорит она с притворным спокойствием и делает шаг еще ближе, и я позорно пячусь, потому что эти мизерные сантиметры между нами — единственное, что удерживает меня от обращения в первобытного похотливого зверя, что беснуется во мне, требуя повалить её прямо тут и, сломав сопротивление, трахать, трахать… Так, чтобы стала хоть на несколько минут покорной и признала мою власть. Вот только знаю, что после мне вернется вдесятеро такой отдачей, что об стену размажет.

— Я на одну секунду уж подумала, что ты на самом деле готов что-то поменять, но как бы не так! — Яна продолжает своё эмоциональное наступление, тесня меня вглубь ванной комнаты, и кажется, что температура окружающего воздуха растёт с огромной скоростью.

Всё во мне протестует и ярится от самого факта отступления, не делал этого никогда в жизни, и потому это особенно мучительно именно сейчас, когда больше всего хочу рвануться навстречу, но я считаю дистанция — то, что нужно в наших обстоятельствах.

— Ты просто встаёшь и уходишь! — продолжала Яна, и не думая останавливаться, пока я не наткнулся спиной на стену, и отступать стало некуда. — Не говоря ни слова, ничего не объясняя, не интересуясь, хочу ли я, чтобы ты остался, вообще ни о чём меня не спрашивая! Хотя, постой-ка, о чём это я? Ты ведь всегда так поступаешь! С самого первого дня! Просто делаешь, что считаешь нужным, а остальные должны следовать за тобой и безропотно принимать все как есть, не задавая вопросов!

Зелёные глаза напротив выдают настоящую огненную бурю, которая сейчас желает обрушиться на меня, и это приводит в замешательство. Столь удачная моя идея соблюдать между нами расстояние теперь почему-то не кажется таковой. Потому как, если бы она была правильной, то Яна не должна была прийти в такое бешенство? Ожидалось, что она оценит мою сдержанность. Хотя, возможно, Яна и права в том, что следовало сначала все озвучить, тогда и реакция была бы другой. Ладно… тут, похоже, опять ошибка. Небольшая. Но разве из-за этого стоит приходить в такую ярость?

— Яна, выслушай меня и поймешь… — я попытался вскинуть руки в примирительном жесте, но она стояла так близко, что ладони тут же задели торчащие от прохлады соски и моментально сбили чёткую мысль с курса. Я стиснул зубы, давя стон.

— Заткнись, ты, Рамзин! — тут же воспользовалась моей заминкой Яна. — Думаешь, не знаю, что сейчас творится в твоей голове? Считаешь, если остановился в такой момент, то это должно продемонстрировать мне, что ты больше не собираешься использовать меня как свою секс-игрушку? Что, типа, теперь наша связь — это не только чистый трах? Думаешь, если будешь ублажать меня, а сам втихаря дрочить в душе, это покажет мне, как ты обо мне заботишься и бережешь меня?

Яна, моя Яна, которая как всегда в раздражении и не думает выбирать выражения! Её слова на секунду привели меня в растерянность. Не так всё, конечно, прямолинейно и однозначно, но, собственно… да. Я решил, что, если буду заботиться обо всех потребностях Яны, в том числе и сексуальных, и ничего не брать для себя, это изменит её мнение обо мне. Покажу ей, что могу быть внимательным к её желаниям, наплевав на свои, окружу всем необходимым, избавлю от всех волнений и проблем, и это сблизит нас. Но это не то, что я собирался озвучивать вслух. Яна не та женщина, с которой выйдет добиться хоть чего-то словами и обещаниями. Да могу поспорить, никакие клятвы и заверения даже не привлекут её внимания. Смысл сотрясать воздух, если это ещё не подкреплено действиями? Она должна будет сама ощутить и понять, что между нами всё изменилось. Сама прийти к этим выводам, а не услышать от меня. К тому же существовал ещё один очень важный момент. Ребёнок. На самом деле у меня все нутро сковывало от страха навредить ему, если вдруг сорвусь и наброшусь на Яну. Потому что голод по ней ощущался так свирепо, что, поддавшись ему, я наверняка забыл бы о любой осторожности. И может как раз об этом стоило бы сказать вслух, и я бы это сделал чуть позже… Или это то, что пары обсуждают прежде, чем мозги затмит от похоти? Ладно, этой очередности между действиями и разговорами мне тоже нужно будет научиться, потому что на самом деле брать в расчет чужое мнение я тоже пока не привык. Но опять же разве это повод так злиться?

— Яна, я просто решил, что секс может навести тебя на мысль, что всё между нами по-прежнему, и поэтому стоит мне воздержаться, но это не значит, что ты должна лишаться удовольствия. — Чёртовы извинения-объяснения, провались они в ад! Да как же, во имя вечности, это правильно делается-то? Похоже, чем больше я стараюсь, тем более косноязыким становлюсь.

— Да неужели? — зелёные глаза ехидно прищурились. — Прямо аскет-мученик ты теперь, Игорёк? И опять же сам решил и сам исполняешь, а моё мнение по боку. Как обычно. А в остальном у нас все изменилось до неузнаваемости, правда? Мы подумали, и я решил… а что, всё верно!

Яна взмахнула руками, словно сдаваясь, и отвернулась.

— Яна… я пытаюсь показать, что секс это важная, но не главная часть того, что нас связывает, — как же сложно даются простые слова. Да только, похоже, не преуспел в том, как это правильно до неё донести. Как же невыносимо выводит из себя это омерзительное чувство, что я балансирую на грани поражения. Я!!!

— Угу, — Яна глубоко вздыхает, опускает голову и устало сутулится, очевидно не доверяя.

Ладно, наверно сейчас все же время попытаться сказать все как есть, как ощущается.

— Хочу, чтобы ты увидела, как необходима мне вся, со всей своей невыносимой натурой и вечным упрямством и желанием противоречить. Что я ценю тебя такой, как есть, и больше не хочу сломать и подмять. И что больше не хочу пользоваться сексом как рычагом воздействия на тебя. — Дракон недовольно взрыкивает, принимая последнюю фразу, как камень в свой призрачный огород.

— Будто это тебе хоть когда-то раньше удавалось, — худенькие плечи упрямо дергаются, и Яна бросает дерзкий взгляд через плечо, что опять ударяет в меня разрядом чистого возбуждения, на него реагирует всё во мне. Да как же это у неё получается? Каждый раз, без промаха, даже и не целясь специально, но сразу наповал.

Могу поспорить, что отчетливо помню те моменты, когда она теряла себя во мне, но сейчас не самое лучшее время для подобных споров. В конце концов, какая, к чёрту, разница, кто прав?

— И еще я очень боюсь повредить ребенку, — сглотнув, честно признаюсь я. — Я так изголодался по тебе, что могу совсем слететь с катушек и забыть об осторожности.

Этот страх действовал эффективнее любого успокоительного или ледяного душа. Даже отголосок мысли о том, что я могу навредить нашему ребенку, легко мог меня обратить в долбанного импотента.

Яна развернулась ко мне и уставилась в лицо, слегка нахмурившись.

— Так вот оно что. И ты решил, что самый лучший выход — это бросить меня и сбежать прятаться в ванную, как девчонка подросток? — это ведь будет не Яна, если не попытается хоть немного куснуть. — Игорь, миллионы пар занимаются сексом во время беременности, и от этого нет никакого вреда, если не делать ничего экстремального.

Яна говорит это, а потом выражение её лица меняется, будто она поражена тем, что сейчас на полном серьёзе сама привела мне довод заняться с ней сексом.

Она. Мне. И это заставляет воспрять и взвиться все мои угнетаемые желания и инстинкты.

— В том-то и дело, что не уверен в том, что обойдется без экстрима, учитывая, как у меня от тебя крышу сносит, — как ни старался удержаться от нахальной усмешки, не удалось, и глаза сами собой прошлись по телу Яны, жадно лапая каждый изгиб. Как же всё-таки я её хочу! В теле каждая мышцы напряглась и заболела от того, как невыносимо трудно было себя сдержать и не отправить вслед за взглядом руки-захватчики. Через секунду вернул себе самообладание и поднял глаза… но явно было поздно. Яна перехватила мой голодный визуальный вояж и усмехнулась в ответ, как всегда это делала, бросая мне вызов и наверняка зная, как на меня это действует. Так, словно кто-то нажимает на чёртов курок и делает выстрел уже неотвратимым.

— Так говоришь, секс между нами не главное, и вообще можешь без него обойтись? — да чтоб тебя, чокнутая женщина, и эту откровенную провокацию в твоём голосе!

— Яна… — голос мгновенно обратился хриплым предупреждающим рычанием, но оно пресеклось и стало нуждающимся стоном, когда она просто положила ладонь на мой стояк и сжала его.

— Остановишь меня? — концентрация откровенного вызова в нахальных зелёных омутах возросла до предела, когда Яна уверенным движением расстегнула мне ширинку. Я должен её остановить? Да в этой жизни я не смогу даже попытаться!

Пришлось сжать зубы до боли, чтобы не застонать в голос, когда её сильные пальцы совершенно небрежно стянули брюки вместе с бельем, слегка оцарапав кожу ногтями, делая ощущение освобождения истомившегося члена ещё острее. Он как неуемный ванька-встанька тут же выпрямился во весь рост и дернулся несколько раз, будто желая такими поклонам показать свое немое обожание женщине напротив. Не выдержав больше, руки сами собой метнулись захватить желанную территорию. Но Яна тут же схватила меня за запястья, демонстрируя неожиданно сильную хватку.

— Ну-у-у-у не-е-ет, Рамзин. Сейчас мы будем учиться играть по другим правилам.

Я открыл рот, чтобы возразить и напомнить ей о благоразумии… если бы, конечно, смог сам вспомнить, по какой такой проклятой причине нужно его соблюдать. Сделать это, когда она неожиданно прижалась всем телом и нагло потерлась твердыми сосками о мою грудь, было крайне сложно. Но Яна решительно пресекла даже попытку, приподнявшись и ухватив нижнюю губу зубами. Не больно, но явно приказывая заткнуться, еще не начав. Всё во мне одновременно и протестовало от подчинения ей, и в то же время это ударило в мозг волной опьяняющего совершенно нового концентрированного возбуждения. Я, поддавшись давлению Яны, медленно опустил руки и прижал их к стене.

— Я хотела говорить с тобой, — прошептала Яна, освободив от захвата мою губу. — Но ты сказал, что сначала хочешь напомнить мне о том, как работает притяжение между нами. И я подчинилась. Но этого недостаточно, я хочу увидеть ещё кое-что…

Да что угодно!

Она обхватила моё лицо и потерлась своими губами о мои. Дыхание остановилось, кислород — не самая жизненно необходимая вещь, оказывается. Непокорные руки снова дернулись схватить её.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш… Ты никогда не позволял мне вести, Игорь, — сказала Яна, мгновенно отстраняясь и ускользая. — Дай мне вести. Прямо сейчас. По-настоящему. Покажи мне, что способен на это хотя бы так.

Женщина хочет испытать меня? Ла-а-а-адно-о-о. Это ведь не должно быть слишком мучительно? Хотя, даже если так, разве у меня есть шанс отказаться или не справиться? Ни единого. Яна пристально и с ожиданием смотрела мне в глаза. Все наши прежние отношения строились на том, что я принуждал ее. Даже наслаждение было навязанным, без права отказаться или как-то повлиять на сам процесс. Раскаивался ли я? Лишь частично. Может, в методах, но не сожалел ни о единой капле совместного кайфа. Что же сейчас? Яна, очевидно, хотела быть сверху, быть главной, владеть ситуацией, но в отличии от меня она давала мне выбор. Право отказаться. Да ни за что в жизни!

Я прикрыл глаза и откинул голову на стену, расслабляя тело. Не знаю, как ещё можно продемонстрировать готовность отдать все в её власть.

— Скажи мне… — требование, произнесённое у самых губ, тихое, не такое властное, какими были мои, но при этом не менее неумолимое.

Открываю глаза. Смотрю прямо в ее зелёные напротив. Не знаю, может ли она прочитать в моих всю степень готовности, и поэтому шепчу.

— Всё, что захочешь…

Я всё сделаю, твёрдо говорю себе. Но когда руки и губы проходятся по подбородку и горлу жадными уверенными поцелуями, добавляю… наверное. Мучительница никуда не торопится. Наслаждается процессом, нисколько этого не скрывая, хотя в её глазах настороженность. Ждёт, когда моё властное нутро всё же полезет наружу. Ну нет. Когда горячие прикосновения скатываются ниже, и Яна медленно облизывает мой сосок, неотрывно наблюдая за моим лицом, сжимаю кулаки и борюсь с острейшим желанием прекратить это издевательство. Задыхаясь, выдерживаю, когда она истязает лаской второй. Стойко переношу дерзкие исследования рук и рта, хотя голова дико кружится от того, что вижу, насколько это нравится самой Яне.

Выражение её лица непередаваемо. Будто получила давно и неистово желаемое и теперь наслаждается каждым скольжением. Прямо как я сам, лаская её. Почему я не позволял ей этого раньше? Да потому что был жадным и эгоистичным мудаком, которому и самому было мало всего этого, чтобы еще и делиться. Даже с ней. Возможно, мне следует ощущать за это стыд. Возможно, но мне сейчас чертовски не до этого. Потому что бороться с самим собой становится сложнее с каждой секундой. Яна плавно опускается на колени, целуя и прикусывая по дороге мой живот, и мышцы под этими прикосновениями дёргаются как от разрядов тока. Я думал, что раньше знал, что такое невыносимо хотеть? Ладно, нужно признать, что прямо сейчас мне открылся совершенно новый смысл этого понятия. Стирать в порошок зубы, стараясь не стонать выдавая, насколько сильно нуждаюсь в большем, нет больше сил. Ломать себя, вынуждая стоять неподвижно, когда похоть и необходимость получить всё сию же минуту и так, как хочу, ревёт во мне взбесившимся зверем. Толкнуть на спину, распластать под собой, раздвинуть ногами бёдра и насадить на член — вот, что я могу. И делать это ближайшие несколько дней снова и снова. Наказать за эти пытки… Заставить выть и царапать простыни, кончая раз за разом. Она будет умирать от наслаждения, даже если при этом ненавидит это… Я могу… но нет.

— Всё, в чём нуждаешься… — хриплю я, сжимая кулаки с такой силой, что ногти режут до крови, чтобы не сорваться, и зажмуриваю глаза… Не смотреть… не видеть лицо Яны прямо напротив моего паха.

Но когда она проходится обжигающим выдохом от основания до уже истекающей головки, бёдра сами дергаются навстречу, умоляя обратить дыхание в прикосновение. Но неожиданно Яна отстраняется и даже убирает руки. Да ради вечности, пытки инквизиции наверняка были милосерднее!

Не в силах сдержаться рычу и открываю глаза. Понимает ли эта женщина, до какой степени меня уже скрутило вожделение? Очевидно, нет, если продолжает тянуть из меня жилы. Мстит так за прошлое? Может, я и заслужил, но сейчас не способен признать этого. Не в таком состоянии.

Но тут я перехватываю взгляд зелёных глаз и замираю. В них страсть, восхищение, но и совершенно несвойственное Яне замешательство, даже робость. Что это, чёрт возьми? Поймав мой взгляд, она встряхивает головой, будто отмахивается от сомнений, и подаётся вперёд. Она решительно обхватывает ствол и проводит языком по нему, заставляя мои ноги задрожать, а глаза закатиться. И сквозь пелену навалившегося наслаждения я слышу её шёпот:

— Ладно, Яна, это не может быть ни черта сложным… Сто раз видела…

Новое обжигающее скольжение языка, лишающее способности соображать, и только секунды спустя в расплавленном мозгу формируется понимание того, что она сказала. Оно простреливает через всё тело, поражая мозг осознанием.

— Погоди… — ошалев от наслаждения и озарения, хриплю я, пытаясь вернуть себе способность соображать.

— Ты все верно понял, Рамзин. Надеюсь, ты не сильно пострадаешь, — усмехается Яна и, глядя мне в глаза, погружает меня в свой обжигающий рот.

Взглянуть на это даже раз — ошибка, катастрофическая ошибка! Думать о том, что я первый, кому она… Охренительная ошибка! Это как грёбаный ядерный взрыв в моей голове. Бу-у-ум! Всё обратилось в чистую энергию, топливо для сжигания меня заживо. И я умирал, жаждая гореть и корчиться в этом пламени бесконечно! Но все, что я мог после этого — смотреть, как движется её голова и стремительно лететь с обрыва в самый разрушительный в жизни оргазм, стеная и рыча, как умирающий, и колотя о стену головой и кулаками.

Колени подогнулись, и я рухнул на пол на четвереньки, как измождённый зверь, опрокидывая при этом Яну на спину. Руки и ноги тряслись, дрожала каждая мельчайшая мышца в теле, а в паху всё не унимались болезненно сладкие судороги. Глаза едва открылись, подчиняясь невероятному усилию. Яна, пристально глядя на меня, хмурилась и, облизнув, прикусила нижнюю губу. У меня всё сжалось внутри. Она, должно быть, в ярости. Я показал себя как юнец, у которого впервые вообще случился секс. Кончил меньше, чем за полминуты, да еще и не подумал предупредить или спросить её. И это её первый опыт орального секса. Мне однозначно конец.

— Яна, я… — что, был не готов узнать, что после той жизни, которую она вела, оказался первым, кому она сделала минет? Сама. Нет уж, даже если мой мозг сейчас и превратился в желе, но не настолько же, чтобы ляпнуть такое.

— М-м-м-м, — Яна снова задумчиво облизала губы, и от этого меня снова словно шибануло разрядом. — Ну, не сказать, что это вкусно, Рамзин… но не противно. Совсем не плохо. Возможно, со временем к этому можно и привыкнуть.

О господи! Яна это… Яна. Неподражаема. Всегда. Напряжение покинуло меня, и я, не сумев сдержаться, со смехом уткнулся мокрым лбом ей в плечо.

— Судя по твоей реакции, Игорёк, я не провалила свой дебют?

— О, поверь, это было феерично, — простонал я сквозь смех. — Восхитительно. Разрушительно. Убийственно. Я был готов уже к тому, что помру от переизбытка чувств.

Оргазм развязал мой язык, но это была чистая правда. То, что произошло только что, было лучшим, просто лучшим, что мне случилось испытать.

— Ну что же, приятно, что мой первый подопытный остался не только жив и со всеми частями тела, но и доволен, — фыркает Яна.

Первый… Тут же ревность и моя, и дракона взяла за горло и стиснула так, что вырвался угрожающий рык. Резко сев, я поднял Яну за плечи так, чтобы наши глаза были напротив.

— Не первый, Яна. Единственный! Единственный подопытный отныне и до гроба! Только я. Один. Всегда.

Да, я знал, что звучу сейчас совсем как раньше — зверь, бесцеремонно заявляющий права на своё. И уже изготовился к ответному взрыву. Но в зелёных глазах не появилось гнева. Они не сощурились, бросая упрямый вызов. Яна просто кивнула.

— Ладно.

— Ладно? — не в силах ещё выдохнуть, переспросил я.

— Ладно. Согласна.

— Вот так просто. Без условий?

— Только два. Запомни, что испытал сейчас. То, как может быть хорошо, если ты позволяешь чему-то просто происходить, а не управляешь каждую секунду, — как будто я в кои-то веки смогу забыть. — И всегда говори со мной. Обо всём. Даже если не готов слушать, и мы поубивать готовы друг друга в споре. Просто говори.

— Обещаю, — пробормотал я, притягивая к себе и утыкаясь лицом в волосы. И она, вздохнув, обвивает руками мою шею. Так, словно ближе нас нет никого во всем свете. Горло перехватывает от нежности и незнакомой радости. Это не торжество победителя или самодовольство от того, что всё опять по-моему. Совсем другое. Бесценное, хрупкое, с чем ещё даже не знаю, как обращаться, но готов умереть ради того, чтобы сохранить.

— Не обещай. Сделай. Облажаешься снова, и я не дам больше шанса, Игорь, — говорит Яна, щекоча дыханием кожу на ключице.

Моя прежняя сущность взвивается от этих слов. «Не дашь — возьму сам, украду, получу любой ценой!» рокочет она в глубине сознания, и я ощущаю колебания дракона. Он, похоже, не знает и сам — поддержать эту мою часть или следовать за новой, что рождается сейчас от того, как Яна доверчиво приживается ко мне. Прежняя может гарантировать обладание самым ценным, не взирая ни на что. С ней легко, она всегда получает, что хочет… Новая же дразнит призрачным обещанием счастья, которого может и не случиться. Впервые древний ящер ощущает настоящую беспомощность и взывает ко мне.

— Мы во всём разберёмся, — бормочу я ему и Яне, вдыхая самый любимый запах в мире.

26

Лежу уткнувшись взглядом прямо в центр широкой груди Рамзина. Просто дышу его запахом. Он пахнет собой — потом, сексом, еле уловимым оттенком своего парфюма, который теперь почему-то не раздражает. И еще мною. Наши ароматы переплетаются в моем расслабленном сознании и видятся мне причудливо красивой сложной живой вязью пульсирующих сверкающих нитей которая сплошь покрывает наши тела единым видимым только мне потрясающим рисунком. Моя голова на плече Игоря, сильные руки вокруг меня, окружая и заключая в клетку, а волосатые конечности переплетены с моими ногами. Прямо идеальная картина, которая наверняка должна была ранее вызвать у меня острый приступ раздражения, заставить ощутить себя почти в западне чрезмерного присутствия в моем личном пространстве. Но вместо этого чувствуется только покой. Именно так. Не какое-то там искрящееся фейерверком счастье и неземное блаженство, о каком любят разглагольствовать в фильмах и книжках. Нет. Я лежу, вытянувшись вдоль мощной фигуры Игоря, и в моем теле нет ни единой напряженной мышцы. В голове не мечутся ставшие непрерывными в последнее время размышления и сомнения, не толпятся, вытесняя друг друга, противоречивые и взаимоисключающие переживания и гнев. Полный штиль. Так, словно все во мне взяло краткий тайм-аут от любых эмоций и ощущений. Пальцы Рамзина очень медленно скользят по моей спине, ровное дыхание шевелит мои волосы, мы молчим, очевидно, каждый о своем, и при этом мне поразительно, даже оглушающе спокойно. Нет обычного горького похмелья после наваждения всепоглощающей похоти. Я впервые не чувствую себя пойманной в ловушку собственной тяги к этому мужчине. Не раздражаюсь от чрезмерного собственничества, которым пропитано каждое мельчайшее движение его рук. Не ощущаю вины и злости за то, что получаю огромное удовольствие, сама касаясь его кожи. Внутри неожиданно воцарилась звенящая совершенством тишина. Я осторожно пробую ее на вкус, никуда не торопясь ощупываю и почти лениво исследую, желая понять ее странную природу. Это однозначно не столь знакомое раньше опустошение, после которого всегда приходит боль от постоянного чувства одиночества. Так было всегда в моей жизни. Неважно, кто и как близко ко мне бы ни был и как глубоко не погружался в моё тело, понимание, что это не более чем мираж, реалистичная проекция, а сама я нахожусь в одиночном полете в миллионах километров, не покидало никогда. И ни алкоголь до полной невменяемости, ни секс до отупения не помогали. Они истощали и выматывали тело, затуманивали сознание, но никогда не давали настоящего чувства покоя, ни даже тепла истинного присутствия. И никто из тех, кто был рядом раньше, не мог меня и отдаленно приблизить к этой тишине, царящей сейчас в душе. Может, просто потому, что все они и сами были такими же изъязвленными одиночеством созданиями, как я, суетливо мечущимися в попытках найти живительную влагу настоящей человеческой близости, способной излечить эти раны. Вот только искали мы ее в той иссушенной собственной неспособностью отдавать почве, где ее просто не могло быть в принципе. А средства, что использовали для этого, лишь еще больше ранили нас самих, делая уже неспособными узнать желаемое, даже когда мы утыкались в это носом.

— Хочу знать, о чём думаешь, — тихо произносит Игорь и зарывается одной рукой в волосы на затылке. — Всегда хотел.

Я насмешливо фыркаю и тут же улавливаю, как вздрагивает большое тело от моего резкого выдоха, и это наполняет меня незнакомым чувством удовлетворения и чувственной властности. То, что Рамзин больше не скрывает, как на самом деле чувствителен и как бурно реагирует именно на меня, было отчего-то дико приятно. Причем совсем не как утешение для самолюбия, что, мол, я на него влияю ничуть не меньше, чем он на меня. Просто каждая дрожь его тела от моего дыхания или случайного касания будила потребность сделать так снова. Сделать много больше. Прочувствовать его удовольствие как свое. Пропустить через себя, многократно усилить и вернуть, чтобы опять буквально слизать с его кожи. Похоже, в моем личном наркотике под названием «Игорь Рамзин» появились новые элементы и нюансы, стократно усиливающие зависимость.

— Не веришь? — усмехается он в ответ и опускает одну ладонь на мою ягодицу и сжимает, вызывая теперь у меня стон удовольствия, которому вторит ускоряющийся ритм его сердцебиения у самого моего уха.

— Почему же, верю, — отвечаю я, возвращая любезность, медленно лизнув его горло. Черт, похоже, зрелище того, как судорожно дергается его кадык и напрягается челюсть, может стать одним из моих любимых. — Ты, конечно же, хотел знать, думаю ли я о тебе и твоем члене каждую минуту? Но вряд ли тебя когда-то раньше занимали другие мои мысли. На них тебе было глубоко плевать.

Игорь напрягается на несколько секунд, и я явственно улавливаю борьбу, в нем происходящую, и мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Когда ты научишься прикусывать язык, Яна, чтобы не портить редкие хорошие моменты?

Что же… тут ты права, — Игорь, говоря это, расслабляется и неожиданно крепче притискивает к себе, хотя куда уж больше. — Меня на самом деле по началу в основном занимало только, насколько часто ты готова удовлетворять мои потребности. Но во-первых, это не значило, что мне было плевать на твое удовольствие, и во-вторых, меня так накрывало от желания к тебе… непрерывно… постоянно… словно я был тобой отравлен, заражен, как смертельным вирусом, от которого нет лекарства, что мыслить адекватно я просто не мог. Это может сойти за оправдание? Хотя бы частичное? — и слегка тянет в своей обычной манере меня за волосы, заставляя откинуть голову и посмотреть ему в лицо. Я поднимаю глаза и давлюсь воздухом. Рамзин улыбается. Просто улыбается. Совсем как тогда, в Женеве, и от этого мое сердце забывает, что его обязанность — перекачивать кровь в организме, а не скакать, как полоумный акробат от горла до желудка.

— С каких пор тебе нужны какие-то оправдания? — борюсь я с непослушно сипящим горлом и растекающимся в сладкую кашу мозгом. Эй, Яна, алле! Это просто сокращение лицевых мышц. Миллионы людей делают так сто раз в день, чего тебя так глючит-то?

— С тех, как все изменилось, Яна, — рот Рамзина становится привычной жесткой волевой линией, выдавая его серьезность, от которой я по прежнему не могу оторвать глаз, но потом улыбка возвращается снова, причем с изрядной долей лукавства. — Ну так что, мечтала ты обо мне и моем члене постоянно?

— Да как тебе сказать, чтобы не обидеть, — отвечаю ему в тон. — Тебя глаза бы мои не видели, а член да, его бы я себе оставила.

Лукавая улыбка становится откровенной, похотливой рамзинской хищной усмешкой.

— Извини, дорогая, но мы с ним неразлучны, так что если хочешь этот великолепный рабочий инструмент, придется терпеть и того, как ты выражаешься, высокомерного и эгоистичного засранца, что идет в комплекте.

Поднимаю глаза и встречаюсь с его темно-карими и с удивлением обнаруживаю искры нахального поддразнивая в них.

— Даже не пойму, ты сейчас, как всегда, расхваливаешь себя или это попытка самоиронии от тебя?

— Ну, если судить по твоим стонам и крикам в момент оргазмов, в саморекламе я совершенно не нуждаюсь. — Я закатила глаза. — А вот самокритике мне еще предстоит научиться. Причем оцени, что делать я это собираюсь исключительно потому, что ты считаешь это очевидно необходимой составляющей для наших отношений. Сам я прекрасно жил без этого всю жизнь и нисколько не страдал от этого.

По тону и взгляду Игоря невозможно было понять — шутит он сейчас или говорит нечто действительно важное. Неужто он заразился от меня манерой иронизировать всегда, независимо от обсуждаемой темы. Я это делала, защищая свои чувства от реальности. А он? Означало ли это, что, открывшись мне, он стал чувствовать себя уязвимым для меня и теперь спешит построить новую защиту? Сожалеет об откровенности, которую позволил себе в момент страсти? Или я просто лежу и гоняю, придумывая, как свойственно женской натуре, целый водевиль на пустом месте? Недолгое чувство покоя начинает ускользать от меня, рассеиваясь, как туман под утренними лучами солнца, как только разум нехотя начинает свое возвращение на место.

Наши отношения. Да уж. Мы ведь действительно собираемся создать что-то вроде этого? По крайней мере попробовать. Да, за последние несколько часов было произнесено много слов, некоторые из них были эмоционально произнесенными обещаниями, почти клятвами, в том числе и моими. Но сумеем ли мы их сдержать? И кем все это делало нас друг другу? Правильно ли было самой подтверждать единоличные права Рамзина на меня? Ведь я шла сюда, в первую очередь руководствуясь интересами выживания своего и ребенка, а не для того, чтобы заполучить себе этого драконо-мужика раз и навсегда. А вот так вышло, что пообещала попытаться построить пресловутое «долго и счастливо». Или ни к какой романтике произошедшее не имеет никакого отношения? Просто пошла на поводу у примитивных инстинктов, жестко требующих от меня сделать этого мужчину своей собственностью, моей навечно захваченной территорией. Отдаться, позволить вторгнуться, становясь при этом ловушкой, из которой уже нет выхода. Потому что он ощущается сильнейшим? Или потому, что так он острее ощутит потребность защитить нас с малышом? Станет неистово сражаться любой ценой за то, что будет считать уже всецело своим. Рассудочная часть Яны, которую во мне старательно взращивал последние недели Роман, торжествующе подтвердила его голосом — да, все верно, так и надо. И хоть ты, Яна, и действовала на эмоциях и необдуманно, как обычно, мы двигаемся в верном направлении. Создаем очередной союз, необходимый для выживания. Быть единственной слабостью, способной разрушить сильнейшего, это дорого стоит и использовать это преимущество нужно весьма обдуманно.

Но моя прежняя стихийная и безалаберная натура, которой вечно всё и все были по хрену, неожиданно восстала против этого. То моё «я», что разбивалось на части в руках Рамзина от наслаждения, то, что упивалось его теплом и запахом, забив на желчные упреки разума. Та самая часть меня, у которой сердце заходилось только что от его мимолетной улыбки, отшибая память о его косяках. Та, что бесила мою гордость, тоскуя по нему ночами и невольно заставляя искать знакомые черты в толпе днем. Она отказывалась считать непреодолимое желание видеть этого мужчину только своим простым следованием инстинкту самосохранения. Она требовала продлить это сплетенный полёт в невесомости покоя до бесконечности. Хотела остаться тут навсегда. И ей было плевать на доводы о том, что женщинам во все времена нужно было заключить союзы и чем-то платить за безопасность свою и детей. Она не хотела сделки между мной и Игорем. Она отчаянно желала большего. Причем настолько большего, что становилось страшно от понимания, как далеко потом будет лететь вниз на острые камни, если этот полёт окажется только порождением моего разгулявшегося от гормонов воображения.

Пальцы Игоря начинают нежно, но настойчиво массировать кожу головы, как будто он точно уловил изменение моего настроения, и я в прямом смысле борюсь с желанием зажмурить глаза и замурлыкать, как кошка.

Да уж… точно кошка. Породистая, холеная, не имевшая отказа в исполнении ее прихотей, знавшая сотни прикосновений, но никогда не чувствовавшая в них искренности. Я чуть нахмурилась, отгоняя от себя эти вечно желающие вылезти не вовремя мысли. Очевидно, Роман все же прав был, и шкура вечной страдалицы и жертвы обстоятельств слишком плотно прилипла ко мне и стала привычно-комфортной, если я то и дело тяну ее на себя. Кстати о Романе.

— Игорь, что мы будем делать дальше? — спрашиваю я и хочу запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза, но ладонь на затылке не дает мне этого сделать.

— М-м-м-м?

И я отчетливо понимаю — Рамзин сейчас обдумывает, какой ответ будет правильнее. Очевидно, это значит, что по крайней мере заранее ответов он не заготавливал, и это в чем-то хорошо для меня.

Должна ли я сказать, что знаю о его кавалерии в виде отряда тех тварей, одну из которых мы с малышом спалили, и выразить какое-то к этому отношение? Ведь тогда откроется, что мое появление — это затея Главы и Романа по спасению Ордена, и я, типа, засланный казачок. Не испортит ли это то хрупкое равновесие, которого мы, вроде, достигли? И вообще, эти мужики могли бы снабдить меня какими-то более точными инструкция, кроме — «иди туда и сделай так, чтобы все стало как раньше!». Кто сказал, что я хочу как раньше? Мне мои перспективы, которые рисовались в прежних обстоятельствах, не казались нисколько привлекательными. Даже я бы сказала, что сейчас все выглядит более радужным. Ордена нет, но мир не рухнул, стоит себе целехонький. Никакой Армагидец в двери не стучится. Снаружи, как и раньше, светит солнце и очевидно, что никакие жуткие катаклизмы не спешат случиться. И самое приятное — никто меня не хватает, никуда не тащит, нигде не запирает. Очевидно, и бежать никуда не надо, потому что братья под контролем, и моё убийство — это последнее, что их волнует прямо сейчас. Рамзин из тирана превратился в милашку… ну, почти. Если это и временное, то по крайней мере есть, с чем работать. Ну, выглядел этот амебный паразит отвратно, но лично мне, вроде, ничем не угрожал. Скорее всего малыш так бурно на него среагировал из-за общей обстановки опасности в тот момент. По мне, в мире полно людей, которые и без всяких паразитов по натуре своей гораздо более мерзкие создания, но это же не повод брать огнемет и выжигать их к черту, как бы заманчиво это порой ни казалось. Так что… так ли уж плохи мои перспективы в новых обстоятельствах, если отбросить эту всю высокопарную фигню про гибель Ордена? Кто, собственно, пострадал от того, что он прекратил свое существование? Точно не я. Да и вокруг, вроде, все по-прежнему. Разве мир с Орденом был Эдемом, а без него моментально обратился в ад кромешный? Братья страдают от контроля паразитов? Но по мне, они не были хорошими людьми, и, вернись все, как раньше, кто сказал, что первым делом у них не появится желание опять прикончить меня? Да, Антон произнес прочувствованную речь о том, как ошибался, и Роман его поддержал, но кто помешает ему изменить направление на 180 градусов, как только опасность минует? Ведь для меня уже стало более чем очевидно — для достижения собственных целей они не стесняются в средствах, не озадачиваются общечеловеческой моралью и считают любые жертвы приемлемым сопутствующим ущербом. Сможет ли тогда Рамзин в одиночку противостоять им всем и обеспечить нам безопасность? Хочу ли я пробовать вернуть все, как было, учитывая вполне реальную возможность превращения меня опять в живую мишень для толпы мужиков с мистическими допопциями? Нужны ли мне эти лишние заморочки, если сам факт построения отношений с Игорем с последующим появлением нашего ребенка представлялся чрезвычайно сложной задачей, чтобы еще и заморачиваться на чужие проблемы? Эгоистично? Но, черт возьми, я ни разу не говорила, что хочу быть героиней, Светочем и бросаться каждый раз исправлять за другими их косяки. Пусть световыми мечами истины машут те, у кого своих запар не хватает. А у меня их и так выше крыши.

— Все будет хорошо. Будем просто жить, — наконец, произнес Игорь спокойно, но я уловила прежние властные нотки. Так, словно он не заверял меня в этом, а отдавал распоряжение так тому и быть. Ох Рамзин, Рамзин. По щучьему велению, по драконьему хотению…

— Ты уверен, что нам ничего не угрожает? — шевельнулась я, делая новую попытку встретиться с ним взглядом. Снова неудачную.

— Пока ты рядом со мной, я не позволю ничему случиться с тобой, — Рамзин притиснул к себе, а потом неожиданно отстранил. — Но ты должна мне сказать, что задумали Глава и Роман, чтобы я смог окончательно обезопасить нас и наше будущее.

Так, ну и ладно. Очевидно, игра в шпионов отменяется. Хотя чему я удивляюсь, находясь рядом с существами, которые могу заставить с легкостью кого угодно отвечать на вопросы и сделать все, что им нужно? Все никак не привыкну, что мыслить нужно совершенно по-другому. Слава этой их вечности, что хоть собственные мысли пока остаются только моими. Но все же слух неприятно резануло, что Игорь не назвал Антона отцом и то, как рыкнул, произнося имя Романа.

— Обезопасить… это как? — неприятно заныло в центре груди.

— Как понадобится, Яна, — Рамзин отпустил меня и сел на кровати спиной ко мне.

— Погоди. Ты же не хочешь сказать… — нет, я не собиралась прямо сейчас бросаться на защиту людей, которые обращались со мной местами, как с насекомым. Можно посадить в банку и проводить эксперименты, можно прибить по желанию, а можно бросить при необходимости на съедение большому ящеру. Но какая-то дурацкая пружина во мне натянулась от осознания того, что Игорь явно не намерен выбирать средства в достижении той самой безопасности. И дело не Главе и остальных. Дело в том, кем после этого станет мой личный зверь.

— Я ничего не собираюсь говорить, не по этому поводу точно. — Лязг столь привычной стали в словах нисколько не удивил меня. — Ты мне сказала, что я виноват в том, что втянул тебя во все эти проблемы с Орденом и братьями. Я намерен все исправить. Сделать так, что проблем больше не будет. Это все, что тебе нужно знать.

— Нет. Так не пойдет. Ты не можешь… причинить им вред.

— Вот значит как? И о ком ты больше беспокоишься, дорогая? Вряд ли о Главе? — Рамзин развернулся и меня словно на секунду обездвижило леденящим ощущением от его взгляда. Не азарт хищника, желающего поохотится, нет. Холодное обещание убийцы, то самое, которое всегда сдерживают.

— Само собой, твой отец, пытавшийся меня прикончить, не стоит в списке моих любимчиков. Но, Рамзин, не вздумай сейчас все испортить, ляпнув какое-нибудь ревнивое дерьмо! Роман, каким бы заносчивым, манипулирующим придурком он ни был, заботился обо мне и спас меня, пока тебя не было рядом! Причины этого сейчас мы обсуждать не будем, но поверь, что это было совсем не желание меня на спину уложить!

— В таком случае считай, что я хочу найти этого замечательного парня и принести ему пламенную благодарность за то, что он так берег мою женщину для меня. Прямо глаз не сводил! — язвительная желчность была такой насыщенной в тоне Рамзина, что даже на языке стало горько.

— Это ты о чем? — я села и прямо посмотрела в его сощуренные глаза.

— О том, что хотелось бы знать обстоятельства твоего Восхождения! О том, что я знаю, что он практически не покидал твою комнату в орденском доме и спал тоже там! О том, что сюда вы плыли в одной каюте, что жили здесь в долбаном домике с одной спальней и кроватью!

— Не забудь еще упомянуть, что я беспринципная, похотливая сучка, которой плевать, кто греет мою постель, — я, уже вскипая, постаралась придать своему голосу силу отрезвляющей пощечины, которую рука так и чесалась отвесить мужчине напротив.

— Яна… — казалось, Рамзина отключили от высокого напряжения, и он резко сдулся и даже несколько раз мотнул головой, будто стряхивая наваждение. — Прости. Когда думаю о тебе и Романе наедине… я не могу быть адекватным. Ты не знаешь всего. Не знаешь, какой он на самом деле.

Игорь звучал так искренне и эмоционально, что моя растущая злость тоже рассеялась моментально и без следа. Да уж, с нашими страстями и характерами справляться с такими мгновенными вспышками придется постоянно. Уж так мы оба устроены. Но надеюсь, мы научимся либо гасить их быстрее, либо избегать ситуаций, способных их спровоцировать. Но легко не будет. Не похоже, что избавиться полностью от них получится хоть когда-то. Не стоит на это и рассчитывать.

— Ты заблуждаешься, — сказала я как можно ровнее. Возможно, и умнее сейчас тему закрыть, но это приведет лишь к тому, что мы будем возвращаться к ней снова и снова. — Может, это самонадеянно, но я знаю Романа, наверное, лучше вас всех. И если тебе от этого полегчает, он не интересовался мною в сексуальном плане. Никогда. Вообще.

— А вот тут ты ошибаешься! — насупившись, пробурчал Игорь, явно не собираясь соглашаться.

— Рамзин, не заставляй меня напоминать, что я не была паинькой к моменту нашей встречи и прекрасно могу понять, сделал ли мужик на меня настоящую стойку или нет.

На лбу у Игоря тут же выступил пот, и он резко отвернулся, как будто просто не мог на меня сейчас смотреть, чтобы не придушить на месте.

— Так. Ладно, — спустя десяток резких выдохов скрипуче выдавил он. — Давай ты сразу перейдешь к основному, что пытаешься до меня донести, пока нам не пришлось переезжать в другой номер или даже отель по причине разрушения этого.

Да, конечно, у меня возникло острое привычное желание вступить в спор и ткнуть носом Рамзина в то, что, если он действительно надеется создать нечто между нами, то моё прошлое до него это то, что ему следует принять как есть. Изменить или подретушировать я его не могу. Ведь я его не допрашиваю, хотя и прекрасно понимаю, что своему мастерству в постели, которое превращало меня в одну сплошную похоть, он не по видеоурокам в интернете научился. Как только я себе позволила подумать об этом… Об Игоре с другой… многими другими. Которых он терзает изощренными ласками, заставляет, как и меня, подыхать в желании получить освобождение, но только для того, чтобы начать новый круг сумасшедшего наслаждения и опять извиваться и умолять… Пальцы скрючило от желания отодрать этих воображаемых сучек от него и отшвырнуть в другой конец Вселенной. Всех. Что были или что могут посметь позариться. Меня окатило морозной злостью и отвращением, и в следующий миг мозг прочистился. Какого черта творится со мной? Ревность никогда не была составляющей моей натуры. Да, собственно, мне вообще всегда плевать было. Я уперлась взглядом в напряженную спину Игоря и с неожиданной нежностью провела пальцами по вздувшимся мускулам вдоль его позвоночника. Думаю, с вопросами восприятия нашего прошлого, и правда, можно и обождать до лучших времен. Научимся не позволять ему то и дело кусать нас за задницы. Потом. Сейчас есть проблемы более насущные.

— Я не хочу сейчас обсуждать Романа, — как можно мягче сказала я.

Рамзин резко вдохнул от моего прикосновения и подался ближе, расслабляясь, откровенно демонстрируя, что нуждается в нем.

— Поверь, Яна, я тоже не испытываю никакого желания обсуждать с тобой этого ублюдка, — однако сталь из голоса никуда не делась. — Все, что я хочу знать, это какую власть он обрел над тобой после Восхождения. Ты — моя, и делиться с кем бы то ни было я не намерен.

— Это причина, по которой ты даже готов его убить? Потому что опасаешься, что у него есть влияние на меня?

— А оно есть?

— Нет, — вообще-то да, я не могла избавиться от того, чтобы периодически не воскрешать в голове сказанное Романом, но это было совсем не то, о чём думал Рамзин.

— Ладно. В таком случае мое желание убить его становится чуточку меньше, — все еще недобро ухмыльнулся Игорь после минутного молчания.

— Насколько меньше?

— Недостаточно, чтобы он все же остался жив в итоге. И твои попытки защитить его вообще сводят этот минимум к нулю, — Рамзин опять стал раздражаться из-за моей настойчивости.

— Я вовсе не собираюсь защищать ни Романа, ни твоего отца, — отступила я совсем чуть-чуть.

— А кого же? — вообще-то свои интересы и безопасность ребенка, ради которой я не пренебрегу никакими средствами. Да, сейчас я решила сделать основную ставку на Рамзина, но последние недели научили меня тому, как быстро все может измениться до прямо противоположного. Так что, как ни бунтовала моя натура против расчетливого подхода, убеждая, что я переживаю в первую очередь о психическом здоровье своего мужчины, а не главного козыря, я велела ей заткнуться. К тому же не вижу тут конфликта интересов, как говорится. Если Рамзин сбрендит после того, как осознает, что натворил в гневе, то мне от него никакой пользы.

— Я защищаю тебя, Рамзин. Отца своего ребенка и мужчину, с которым, вроде как, собираюсь иметь общее будущее, — и это чистая правда, ни грамма лукавства.

Игорь развернулся, и на его лицо вернулось выражение столь знакомого раньше высокомерия.

— Думаешь, им по силам справиться со мной? Считаешь слабаком? — одна бровь вызывающе поползла вверх, и в голосе завибрировали рычащие грубые нотки.

Мужчины!

— Рамзин, не разочаровывай меня. Понимаю, ты зол и обижен, но если сделаешь нечто непоправимое, как сможешь жить с этим, когда гнев уйдет? — я не бросала ответный вызов, а почти увещевала. Незнакомая мне роль, и не сказать, что комфортная.

— Если это в итоге сделает тебя моей навечно и даст возможность жить, не переживая о том, что могу потерять тебя в любой момент? Прекрасно смогу жить, Яна. И даже ночами буду спать спокойно. С тобой, — такое знакомое презрительное фырканье и похотливое нахальство в ответном взгляде, что так и хочется двинуть, чтобы в себя пришел.

— Самообман — не выход в этой ситуации, — не отступаю я, не в этот раз. — Как скоро ты возненавидишь меня за то, что пришлось сделать выбор между всем, чем была твоя жизнь, близкими, вообще всем и мною? Как быстро станешь обращать в кошмар нашу жизнь, мучаясь мыслями, что выбор мог быть иным?

Рамзин стремительно поднялся и несколько раз пересек комнату от стены к стене, двигаясь, как хищник, ищущий объект для выхода агрессии.

— Не хочешь душ принять? — бросил он через плечо, словно мое присутствие сейчас ему мешало.

— Не сейчас, — я откинулась на подушки, не сводя с него глаз. Не то чтобы меня не отвлекала его нагота, и я могла совсем не замечать, как сокращаются и расслабляются мускулы под его гладкой татуированной кожей. Рамзин был не тем мужчиной, чью мощную сексуальную энергию можно было игнорировать в любой обстановке. Скорее уж наоборот, то, что он был сейчас зол, только усиливало ее для меня многократно. Тут же запускалась столь привычная цепочка реакций — агрессия, гнев, похоть. И хуже всего, что я каждой клеткой ощущала — это взаимно.

— Тогда я схожу. Продолжим этот разговор позже, — отрывисто бросил Игорь, стараясь не смотреть на меня.

Рамзин вылетел из комнаты, как будто за ним черти гнались, если бы они на такое отважились. Я перевернулась на живот и вытянулась на постели, утыкаясь лицом в простыни и вдыхая смесь наших запахов. Итак, попытка номер раз поговорить о чем-то состоялась. Считать ли ее полностью провальной? Пока не уверена, но и удачной тоже язык не повернется. Скорее уж мы топчемся на месте, но для нас и это можно назвать достижением. Не сорвались и не утянули друг друга в пропасть упреков и давления и то хорошо. И еще, видимо, Игорь выбрал новую линию поведения. Когда я вывожу его из себя, он обычно готов потерять контроль и наброситься на меня в желании вынудить подчиниться самым примитивным способом, а теперь предпочитает не орать и давить, как раньше, а уйти ненадолго и слегка выдохнуть. Это ведь хорошо? Кажется да, потому что список вопросов, которые нам следует обсудить и решить, почти бесконечен, и практически каждый из них способен вывести из себя нас поодиночке или одновременно. И если я действительно желаю увидеть результаты усилий, то мне следует тоже научиться затыкаться вовремя и обдумывать каждое слово, как бы мне ни хотелось взрываться и орать, доказывая свою правоту. Создать для себя список приоритетных проблем и тех, которые можно отодвинуть на потом. Должно ли быть все в отношениях так сложно? Должно ли осознание того, что все усилия служат единственно важной цели — создать между мной и Рамзиным некое пространство счастья и безопасности, которое нужно малышу, сделать все проще? Понятия пока не имею, но опять же особого выбора у меня нет.

Малыш… Странно, что все это время он был совершенно тих и никак не напоминал о своем присутствии, словно понимал, что происходящее сейчас это только между мной и Игорем и вмешательство неуместно и излишне. Неожиданное удовлетворение и гордость наполнили меня, растекаясь по телу как теплый мед. Мой умный, добрый, нежный кроха. Наш… Ты мудрее своих неразумных, ослепленных эгоизмом и страстями родителей. Но смотри — мы стараемся измениться. Может, у нас и выйдет.

Неожиданно в том месте, где я привыкла ощущать присутствие ребенка, все тревожно напряглось, предупреждая об опасности. Но прежде, чем я успела поднять голову, ощущение чужого враждебного присутствия изморозью прошлось по моей коже, словно искало уязвимое место, где могло бы вторгнуться внутрь. Потом оно сконцентрировалось в районе висков и затылка, будто на меня натянули ледяной металлический шлем, который стремительно сжимал мою голову. В ответ молниеносная вспышка знакомого спасительного огня ударила в голову, размыкая и уничтожая морозные тиски и окрашивая все окружающее в цвета пламени.

Звук, больше всего похожий на гневное шипение, раздался прямо у меня в мозгу, а желудок скрутил приступ тошноты. Но спустя секунду все исчезло. И присутствие, и тошнота, а следом и схлынул жар, оставляя мне только жуткую слабость.

27

Сворачиваюсь в позу эмбриона на постели. Всего несколько секунд перевести дух. Ощущаю, как сознание ускользает от меня. Я стараюсь зацепиться за отголоски контроля над телом и разумом, но это все равно, что хвататься за воду. Онемение полное и неодолимое сковывает меня, будто заключая в стремительно замерзающую корку. Прекрасно, Яна, ты — нечто в ледяной глазури! В этот момент словно обжигает воспоминание о пощёчине Романа тогда, в первый раз.

«Почини себя! — слышу в голове его властный, холодный голос. — Ну же, Яна! Не смей раскисать!»

— Да что ж ты лезешь-то всё время! — хриплю себе под нос. — Нет у меня сил!

Голос Романа начинает перечислять все его «любовно» подобранные для меня эпитеты. Злость на его вечную правоту и всезнайство вспыхивает и неожиданно срабатывает резервным топливом для желающего отключиться мозга. Моя энергия. Зелёная. Интересно, она, правда, такого цвета, или это мой разум окрасил её так для большего удобства? Надо будет спросить у Амалии, когда её увижу. Если увижу. Она тогда так распереживалась за Игоря, когда Антон сообщил о ссылке, хм, интересно, это почему? У них с моим Рамзиным что-то было? Не смогла растопить ледяного истукана Антона и решила довольствоваться его юной копией? Су-у-у-ка-а-а!

«Да о чем ты, во имя вечности, в такой момент думаешь?» — загрохотало, очевидно, моё чувство самосохранения голосом Романа, пинком возвращая опять свернувший не туда поток мыслей. Верно. Я должна собраться и закольцевать целительную силу, восстанавливая себя. С Амалией я позже разберусь. И снова будто услышала страдальческий стон Романа и его бормотание, что я совершенно безнадежна. Сознание было каким-то смутным и путанным, мысли — непоследовательными и вязкими, как будто я была в дрова пьяна. Больше всего хотелось позволить себе отключиться, как в прошлый раз в руках Игоря. Но его здесь не было. Да, я, несмотря на одурманенное состояние, понимала, что он где-то рядом, но не к кожа к коже, и поэтому вырубиться сейчас — плохая идея. В голове словно орала тревожная сигнализация, требующая от меня немедленных действий. Господи, ну отчего же у меня не может быть всё, как у нормальных людей? Подумаю об это на досуге в тишине и покое, если он мне вообще светит.

Абстрагируюсь от тошноты, головокружения и обдолбанных скачек собственных мыслей. Обращаюсь вглубь себя в поисках нужного. Ладно, нужно взять и создать круг. Фигня какая! Чего же может быть проще, мать твою! В этот раз моя сила выглядит так, словно ее кто-то порвал на много неравных кусков и разбросал, как мусор, где попало. Она бледнее и как-то невыразительней, чем я ее помню. Интересно, это из-за того, что малыш уже второй раз за последние сутки истощает меня, или потому что пыталась лечить того зажаренного нами брата? Безуспешно стараюсь слепить из отдельный гудящих кусков зеленой энергии замкнутый круг. Первая попытка с треском проваливается. Кажется, собственная сила практически огрызается на меня, вырываясь и ускользая, насмехаясь над тщетностью моих усилий управлять ею. У меня ощущение, что она сердита на меня, если такое понятие вообще можно применять к какой-то энергии. Или может это я без поддержки и жестких указаний Романа не в силах сосредоточиться и от этого слабее. Бесполезна, я чертовски бесполезна даже для себя самой! Мой гнев усиливается многократно, и поэтому во второй раз мне удается создать некое подобие кольца. Оно еще более кривое и далекое от совершенной формы, чем в первый раз, но мне плевать. Здесь не хренов экзамен по черчению окружностей! Этот кривобокий круг, похожий на жутко помятое велосипедное колесо, существует всего пару секунд и, стоит мне только вздохнуть посвободнее и отвлечься на облегчение, живительной влагой полившееся в моё тело, как он тут же развалился.

— Вот зараза! — пытаюсь в сердцах заорать я, но выходит только невнятное карканье. Язык и горло по-прежнему ощущаются чужими.

И в этот момент на меня потоком начинает литься вода, и я осознаю, что тревожная сигнализация не в моей голове, а действительно визжит на весь номер, а на окнах весело разгораются роскошные гардины.

Тут же дверь с грохотом распахивается, и влетает Рамзин — весь мокрый и в клочках пены — и, обведя полубезумным взглядом комнату, бросается ко мне.

— Что, чёрт возьми, случилось, Яна? — при этом он хватает и выволакивает меня из спальни.

Я бы ответила с удовольствием, сказала бы, что здесь кто-то был, но в глотке как вечная зона полной заморозки, и всё, что я могу — это вздохнуть с облегчением и повиснуть на его мокром и скользком теле, ощущая себя теперь в безопасности. В роскошной гостиной с потолка так же льётся вода, и поэтому мы там не задерживаемся. Как сквозь туман осознаю, что Игорь хватает по ходу скатерть и заворачивает меня в неё, при этом не останавливаясь несётся к выходу из номера. В двери уже кто-то настойчиво стучит, и когда Рамзин распахивает её пинком, мы оказываемся в центре суетящихся и вопящих людей. Это и обслуга, и постояльцы, и даже четверо орденских братьев, в этот момент появившихся в дальнем конце коридора. Причём в отличие от всех остальных стремящихся покинуть этаж, они движутся к нам, бесцеремонно расталкивая испуганных людей. И опять я вижу мерзких, бесформенных мерцающих тварей, которые не просто маячат у них за спиной, а как будто проросли внутрь их затылков. И один только взгляд на них приводит к тому, что меня накрывает новым приступом дурноты, а под диафрагмой зарождается клубок огня. Все вокруг опять подёргивается красноватой пеленой и приобретает сходство с дизайном компьютерной игры. Я отчетливо понимаю, что, случись новая вспышка агрессии малыша сейчас, и мне действительно конец. Нам обоим. Именно так, как и говорил раньше Роман.

— Не дай им приблизиться ко мне! — сиплю я, но так тихо и невнятно, что даже сама бы не поняла.

Братья, одержимые тварями, продолжают идти в нашу сторону, все длится какие-то секунды, но у меня внутри нарастает ощущение отчаяния и неотвратимости катастрофы. Язык онемел и распух, и произнести что-то членораздельное мне явно не светит, несмотря на все усилия. К тому же в этот момент совсем некстати пара подростков лет 15, вопреки общей толчее приостанавливаются и вытаскивают телефоны, собираясь запечатлеть абсолютно голого Рамзина со мной, завернутой в скатерть только в самых стратегически важных местах, на руках. Вот ведь поколение дебилов, которые, наверное, будут пытаться снимать, даже когда на них адово воинство будет нестись галопом! Нахальные взгляды юнцов моментально приводят в бешенство Игоря, отвлекая всё его внимание.

— Только попробуйте это сделать и вы, мать вашу, покойники! — рычит он и начинает двигаться в сторону юных придурков. Понятно, факт собственной стопроцентной обнажёнки его не волнует, и он практически полностью переключился в режим охраняющего своё хищника. Как, чёрт возьми, не вовремя, потому что братья уже почти рядом. Я с тоской оглядываюсь по сторонам, понимая, что сейчас еще чуть-чуть — и пострадают все, в том числе и эти бестолочи с телефонами и собираю все силы в кулак, пытаясь поставить барьер между мной и нарастающей агрессией малыша. Понятия не имею, как это делать, Роман говорил, что я должна этому научиться, но, ясное дело, и примерно не мог мне объяснить, как это сделать, даже, чёрт бы его побрал, в теории. Еще бы, ему ведь за всю его долгую жизнь не случалось быть беременным гневливым драконёнком! Так что всё, что он мог — это пытаться убедить меня, что создать подобную преграду возможно. Поэтому я просто представляю, что заключаю моего раздражительного кроху-защитника в толстую сферу. Не имею понятия, должно ли это сработать, но, тьфу-тфу, не сглазить бы, становится немного легче. Одновременно бью Игоря по плечу кулаком. Выходит совсем слабо, но достаточно, чтобы привлечь его внимание и заставить сконцентрироваться на мне.

— Вон. Гони их! — едва связно выдавливаю я, указывая взглядом через его плечо на братьев.

Я не готова сейчас испытывать на прочность воображаемую защитную конструкцию, тем более, когда и сама не уверена, не плод ли она моего поражённого паникой разума. Рамзин оглядывается на приближающихся мужчин.

— Не нужно боятся, Яна, — говорит он мне перехватывая поудобнее. — Они для тебя больше не опасны.

Еще как опасны, идиот! Еще пару шагов, и они, скорее всего, прикончат меня одним своим присутствием!

— Вон. Пошли вон! — мотаю я головой, держать которую прямо я уже не могу.

Игорь разворачивается и отдает приказ.

— Все прочь. Машину ко входу! Сейчас же!

Братья останавливаются словно нехотя. Твари, ими управляющие, изменяют скорость мерцания и очертания как-то… рвано, что ли. Я бы сказала, что им не понравился приказ Рамзина, и они злы или напуганы. По крайней мере испытывают резко негативные эмоции. Понятия не имею, откуда это знаю. Просто знаю и все. Мужчины с их паразитами как-то неуклюже пятятся, будто машины под управлением неопытного косорукого водителя, который не принял окончательного решения, куда хочет двигаться. И с каждым метром между мной и ими дышать будто становится легче, а части тела одна за одной постепенно возвращают себе чувствительность, хоть это и сопровождается сильной болью. Стон вырывается сам собой.

— Все хорошо, Яна, — бормочет мне Рамзин. — Мы сейчас же едем в клинику.

Я мотаю головой. Можно подумать на свете, и правда, есть хоть одна клиника, где могут помочь с моей проблемой. Ага, какая-нибудь спецбольница для дракономам, где учат не только правильно дышать и заниматься йогой для беременных, но еще и усмирять вспышки гнева нерожденных детей, способных спалить пару кварталов сгоряча! А заодно и выжечь меня и себя дотла.

— Даже и не думай спорить! — тут же взрыкивает Игорь. — Я должен знать, что с тобой все в порядке.

Очень смешно! Будто я сейчас как раз в состоянии устроить наш очередной словесный поединок. Бросаю еще один взгляд в сторону удаляющихся братьев, и в тот момент, когда они выходят один за одним на лестницу, мне чудится, что позади них мелькает еще одно бесформенное создание, не присосавшееся ни к одному из мужчин. Оно крупнее других и какой-то другой консистенции, что ли, и, кажется, прячется за остальных, поэтому я даже не могу утверждать сто процентов, видела я его на самом деле, или мне показалось. Что вполне вероятно, учитывая, что в сознании я остаюсь на одном своем неистощимом упрямстве.

Мы остаемся с Рамзиным в полном одиночестве посреди длинного коридора отеля, и я делаю первый полноценный вдох. Бо-о-оже! Это ли не счастье? Еще бы вырубили эту мерзкую визжащую пожарную сигнализацию и систему пожаротушения, и было бы совсем здорово. Рамзин же, выждав с полминуты после того, как скрылись братья, тоже идет в сторону лестницы. Лифты-то отключили из-за тревоги.

— Одеться не хочешь? — сиплю я, первым делом вернув себе контроль над мышцами гортани.

Игорь слегка отстраняет меня и смотрит в лицо.

— Очевидно, тебе полегчало, если тебя волнует, кто увидит мой голый зад, — усмехается он. — Но это не отменяет того, что мы сейчас едем в клинику, а ты мне объяснишь, отчего в спальне случилось это файер-шоу.

Я не против клиники, но мысль о том, что снаружи мы опять можем столкнуться с зараженными братьями и всё повторится, сводит нутро отчетливым страхом.

— Я и с места не сдвинусь, пока хоть один из этих будет поблизости, — насколько могу решительно заявляю я и даже делаю смехотворную попытку вывернуться из крепких объятий Игоря. Удачи мне с этим.

— Яна, они больше не представляют угрозы, — повторяет Рамзин. — Я понимаю, что у тебя наверняка остались далеко не приятные воспоминания от общения с братьями. Но никто больше не охотится на тебя. Они полностью подчиняются мне. Тебе нужно научиться воспринимать их как охрану, а не как угрозу.

Хрена с два! В гробу я такую охрану видала!

— Нет! Не желаю видеть их даже близко рядом со мной! — выкрикнула я, насколько позволяли силы. Может, для долгих споров и объяснений у меня сил ещё недостаточно, но обозначить своё отношение их хватит. Игорь снова выдерживает паузу, глядя на меня, видимо, борясь с желанием просто, как обычно, надавить на меня, считая себя правым. Но все же не делает этого.

— Ладно. Как скажешь. Но мы вернемся к этому, когда ты успокоишься и будешь хорошо себя чувствовать, — ответил он, и я ощутила прохладную волну недовольства от него.

Вернёмся, даже не сомневайся.

В клинике наше появление вызвало, мягко говоря, удивление. Я, так и завернутая в скатерть с логотипом отеля, Рамзин в одних мокрых, липнущих к телу штанах, сверкающий на всех диким взглядом и отдающий резкие приказы, будто он тут хозяин. Когда симпатичный медбрат подкатил кресло на колесиках, Игорь грубо отшвырнул ни в чем не повинный предмет с дороги.

— Куда идти? — рявкнул он так, что бедняга шарахнулся от него и указал направление дрожащей рукой.

— Извините. Это у него нервное, — сказала я парню, и тот неуверенно улыбнулся.

Ни один зараженный не приблизился к нам за время пути, сопровождая в других машинах на расстоянии, и мне заметно полегчало. Я не видела необходимости таскать меня, но и затевать с Рамзиным прилюдный заведомо проигрышный спор тоже не хотела. Лимит уступок с его стороны мне был пока неизвестен, так что нет смысла дразнить зверя по пустякам. Хочет носить — пусть носит.

— Считаешь, я нуждаюсь в оправданиях перед каким-то мальчишкой? — буркнул Игорь, шагая в указанную сторону.

— Вежливость никто не отменял. Не важно перед кем. Раньше, вроде, у тебя с этим был относительный порядок, — пусть корявый и не слишком правдивый, но все же почти комплимент в моих устах.

— И кто это говорит мне? — судя по легким морщинкам вокруг глаз, Рамзин оценил мою попытку. Так, я опять пялюсь на него, едва только более-менее придя в себя. Но что я с этим могу поделать-то?

— Ты сам был виноват. Будил во мне все худшие стороны характера, — чего уж там, временами я была невыносима, но он первый начал.

— Значит, теперь меня ждёт знакомство с лучшими твоими сторонами? Надеюсь, я их переживу, — уже откровенно ухмыляется Игорь.

Юморист, блин!

— Но, как бы там ни было, ты старше и должен подавать мне достойный пример, — да, я знаю, что вопрос с возрастом раньше бесил его, но вовремя прикусить язык не выходит.

Рамзин, вместо того, чтобы разозлиться, расхохотался.

— Ну, знаешь ли, последнее время я провел в таком месте, где вежливость — самая бесполезная вещь из возможных. К тому же придурок пялился на тебя. Это с его стороны вежливо?

— Рамзин, любой сейчас будет пялиться на нас, тут ничего странного. К тому же, мне-то как раз показалось, что паренек тебя взглядом облизывал. Но я же не возмущаюсь. Знаю ведь, что ты у нас по девочкам.

Игорь остановился перед нужной дверью и ухмыльнулся.

— Вот тут ты ошибаешься, — хмыкнул он и толкнул плечом дверь.

— Что? — я даже слегка опешила, и нахальная ухмылка стала шире от моей реакции.

— Я теперь, вроде как, по одной девочке. И это надолго.

Доктор оказалась смуглой женщиной средних лет и если и была шокирована нашим видом, то виде не подала, сохраняя профессиональное выражение лица. Пока у меня брали анализы, Игорь нависал надо мной, как коршун, стерегущий добычу, и следил за каждым движением, изрядно нервируя медсестру. Когда доктор на хорошем английском опрашивала меня, заполняя карту, он вообще стал влезать, отвечая на некоторые вопросы вместо меня. Я, конечно, и раньше знала, что мерзавец раздобыл обо мне все возможные сведения, но то, что он ещё и держит в голове каждую деталь, не думала. Подняла бровь, безмолвно спрашивая, какого, мол, чёрта. Но Рамзина так просто не прошибешь, и он слегка пожал обнажёнными плечами и продолжил, как будто отвечать вместо меня на вопросы гинеколога было самой обычной вещью на свете. В итоге смирилась с идиотизмом ситуации и тем, что, очевидно, он знает обо мне всё едва ли не лучше меня самой. По крайней мере о том, в каком возрасте я переболела краснухой, я точно припомнить не смогла. Принесли результаты анализов, и выяснилось, что в общем и целом я в полном порядке, только что-то там с лейкоцитами и гемоглобином, но не катастрофически. Всё сводились к простому совету — не переутомляться. Прекрасно, осталось только узнать, как же этого добиться. Дальше пошли рекомендации по прогулкам на воздухе, правильному питанию, отсутствию стрессов и витаминам. Ничего экстраординарного. Очевидно, что растущий во мне ребёнок, несмотря на все свои сверхспособности, не сделал мою кровь кислотой или чем-то в этом роде. Сердцебиение и размеры плода так же полностью соответствовали норме. Судя по лицу Рамзина, каждое слово о том, что я в порядке, повышало градус его довольства в геометрической прогрессии. Хотя, чего уж кривить душой, мне и самой было удивительно приятно узнать больше о жизни, растущей во мне, и получить теперь уже абсолютно неоспоримые доказательства ее существования, выраженные в буквах и цифрах, зафиксированных на бумаге.

Когда же дошла очередь до УЗИ, всех ждал сюрприз. Доктор нанесла прохладный гель и стала водить по моему животу продолговатой штукой, внимательно глядя в экран. Тут же пришла волна недовольства и дискомфорта от малыша. Ему точно не нравилась эта процедура. Через секунд тридцать док прочистила горло и взяла со стола свои изящные очки. Что-то проверила в настройках аппарата и немного виновато покосилась на нас.

— Что там, док? — начиная раздражаться спросил Игорь.

— Одну секунду, — нервно улыбнулась женщина и опять стала елозить по моему животу и, видимо, из-за растерянности надавливать чуть сильнее. В следующую секунду я опять ощутила прилив дурноты и жара, сопровождающий приступы гнева малыша, а в аппарате что-то затрещало, и повалил дым.

Доктор вскочила, опрокидывая стул. Она выглядела растерявшейся и испуганной, а Рамзин, не меняясь в лице, выдернул прибор из сети, взял со стола вазу с цветами и вылил на него воду, тут же прекращая очередное безобразие, организованное его отпрыском. Опомнившись, женщина стала скороговоркой извиняться за неудобства, то и дело сбиваясь с английского на португальский. Но Игорь остановил ее повелительным жестом, и она тут же словно онемела. Почему ему все так беспрекословно подчиняются, даже когда он в таком виде и не применяет свою супер силу?

— Доктор, с моей женой и ребёнком всё в порядке? — совершенно спокойно спросил он.

— Насколько я могу судить да, но ультразвук дал бы нам более полную картину, и если вы подождёте, то я… — опять зачастила женщина.

— Нет! — очень вежливо, но решительно ответил Рамзин. — Это всё, что мне нужно знать. Спасибо.

В этот момент я почувствовала опять присутствие кого-то из паразитов слишком близко и напряглась. В дверь постучали, и Игорь пошел открывать, будто точно знал, что пришли к нему. Из-за двери передали объемный пакет, и ощущение омерзительного присутствия стало удаляться и вскоре исчезло совсем.

— Доктор, вы не оставите нас ненадолго одних? — по-хозяйски распорядился Игорь, доставая из пакета одежду для нас обоих, и, само собой, женщина даже не подумала возражать.

Сняв мокрые штаны, Рамзин чуть помедлил, стоя прямо передо мной и бессовестно ухмыляясь тому, что я невольно прилипла к его телу глазами.

Я, понимая, что все равно попалась на разглядывании, только и могла, что демонстративно закатить глаза.

— Ну вот, мы поступили по-твоему. Поехали в клинику. Что теперь? — спросила, поднимаясь с кушетки.

— Теперь мы найдем место, где у тебя будет свежий воздух, лучшая еда и никого, кто пугал бы или злил тебя. Кроме, разве что, меня. Но при этом у меня будут все возможности для защиты, что есть.

— То есть братья всегда так и будут околачиваться поблизости? — не смогла скрыть раздражения от этой мысли.

Рамзин взял у меня из рук футболку и сам надел на меня, а потом тщательно вытащил и поправил волосы.

— Яна, тебе нужно перестать на них так остро реагировать и доводить себя приступами паники до потери сознания. Они теперь существуют, чтобы служить мне, а значит, и тебе, — как бы мягко он ни старался это сказать, но то, что выбор для меня вряд ли возможен, прозвучало достаточно отчетливо.

— Ты что же, думаешь, что это я так истерю? Не будь слепым идиотом, Рамзин! Наш ребенок абсолютно-совершенно-полностью не выносит их присутствия. Или ты полагаешь, это у меня неожиданно способности к пирокинезу открылись, и я так развлекаюсь? И дело не в самих братьях, а в тех пиявках, которых ты им в мозги подсадил!

Рамзин помрачнел и замер, перестав застегивать рубашку.

— Если так, то чем вызван пожар в отеле? — его взгляд стал холодным, сосредоточенным и непроницаемым.

— Там кто-то был. В комнате. И он пытался напасть на меня.

— Это невозможно, — сказал, как припечатал.

— Считаешь, я вру? Там совершенно точно что-то было. И оно… не знаю, похоже, пыталось влезть в мою голову! — выкрикнула я.

— Никто не посмел бы напасть на тебя без моего ведома, а если бы напал, то ты вряд ли смогла бы защититься. Думаю, ты задремала, и тебе что-то почудилось сквозь сон.

Прекрасно, а теперь я не просто беременная истеричка, но и страдаю глюками!

— Рамзин, услышь меня! Мне ничего не показалось! А это значит, что ты не так уж и полностью владеешь ситуацией, и я не защищалась, это за меня сделал наш ребенок!

Ой-ей! Похоже мой явный скепсис относительно рамзинского контроля над происходящим был лишним… очень лишним, судя по тому гневу, что полыхнул в глазах Игоря. Его интенсивность чуть не спалила меня до пепла прямо на месте. Но с собой Игорь справился на зависть мне быстро.

— Что же, — через минуту произнес он, отворачиваясь. — Значит, мне предстоит ещё разобраться в произошедшем. Но, Яна, нельзя отказываться от оружия только потому, что оно тебя пугает.

— Прости, не понимаю.

— Повторюсь, если бы на тебя правда хотели напасть, ни у тебя, ни у малыша не хватило бы сил противостоять неожиданной атаке. Это не ваша весовая категория. Не льсти себе.

Ах вот оно как? Дорогой папаша, похоже, ты понятия не имеешь, что у тебя за чадо, раз низводишь его до уровня мелкого шкодливого поджигателя.

— Что-то мне кажется, что при первой же встрече с этим твоим оружием вышли победителями мы с малышом, — вскинула я упрямо голову.

— В самом деле, Яна? Никто и не думал тогда нападать на вас. Был мой прямой приказ ни в коем случае не нанести тебе вреда. И поэтому, можно сказать, это была атака на беззащитного.

Я едва не подавилась возмущением, но Рамзин повелительно положил ладонь мне на рот, затыкая.

— И к тому же ты вырубилась, справившись с одним якобы врагом, оставшись совершенно беспомощной в окружении десятков. Где здесь победа? Не глупи, Яна, нужно тебе научиться терпимо относиться к присутствию нашего главного козыря до тех пор, пока мы в них нуждаемся. Хотя со своей стороны обещаю, что создам все условия, чтобы тебя не провоцировать. Я найду вариант мирного сосуществования для всех.

То есть, если я правильно сейчас поняла, то Рамзин намерен найти некое убежище и соблюсти баланс между тем, чтобы братья с паразитами были всегда под рукой, но на достаточном расстоянии, дабы не вызывать нервные припадки у меня. Вот только почему в моем воображении рисовался скорее уж образ прекрасно охраняемой тюрьмы, а не убежища?

28

Рамзин.

Я вёл машину по улицами Рио в плотном потоке в час-пик, осторожно косясь на притихшую Яну. Она сидела, сжавшись, поставив босые ноги на сидение и опершись виском на стекло. Если на приеме у врача она казалась оживленной и вспыхивала счастливой и почти застенчивой улыбкой, когда слушала эти проливающиеся бальзамом на мою душу слова о сердцебиении, размерах плода и результатах экспресс-анализов, то потом её настроение резко поменялось. И хотя с того момента, как мы покинули клинику, Яна не произнесла ни слова, ее рассредоточенный взгляд, направленный внутрь себя, заставлял меня напрячься гораздо больше, чем все наши прежние скандалы и бурные пикировки. Это новая Яна, задумчиво хмурящаяся своим явно невеселым мыслям, была не знакома, и я не знал, как себя с ней вести. Поэтому пока молчал, ожидая от нее если уж не дальнейшего разговора, то хоть какой-то привычной реакции: крика, возмущения или даже попытки совершить какой-нибудь демарш с побегом. Моя Яна не стеснялась, мягко выражаясь, весьма эмоционально доносить до меня свое несогласие и недовольство. Это была бы та территория, которая мне знакома, в отличии от притихшей задумчивой женщины на соседнем сидении. Все мои чувства вопили: «Опасность!» в этой непривычной для нас тишине, и это только делало мои размышления о всей ситуации в целом всё более мрачными.

И хоть внешне старался оставаться невозмутимым, но события в отеле сильно тревожили и меня, и дракона, если не сказать напугали. Снова совершенно не свойственное мне чувство. Осторожность, трезвая оценка степени опасности, инстинкт самосохранения — да, моё. Но состояние тревоги на грани паники, от которого даже сознание спуталось на пару секунд — отвратительное и совершенно чужеродное для меня состояние. А за последние часы я испытывал его слишком часто. И при этом страх сейчас не воспринимался чем-то постыдным, потому что бояться за самое дорогое — не позор, а как неожиданно оказалось естественным состоянием души. Абсолютно непривычным для меня пока и поэтому вызывавшим сильнейший дискомфорт и смятение. А дракон, отзываясь на это, гневался и требовал немедленной реакции так сильно, что подрагивали все мышцы, и ясное дело тоже не способствовало покою. Наша женщина пережила испуг и боль, не важно по реальной или вымышленной причине, но дракон требовал незамедлительного возмездия. Ему было плевать — кто или что источник, — оно должно быть уничтожено, аннигилировано, стёрто, чтобы и пыли не осталось. Ящер бушевал не унимаясь, требуя выхода для его беспокойства и злости, отвлекая меня даже от дороги. И поэтому я жёстко огрызнулся на него, напоминая, что он сам одобрил затею заключить союз с Вожаком и его армией паразитов.

На тот момент мы оба искали самый быстрый и линейный способ добраться до Яны и обезвредить всех, кто мог мешать и представлять угрозу. По крайней мере ящер ни разу не был против и даже всячески помогал. Цель достигнута, но от этого положение вещей не стало нисколько проще. И теперь мы оказались в ситуации, при которой наша женщина и, как она говорит, ребенок абсолютно не могут вынести близкого нахождения этих самых союзников, воспринимая их как прямую угрозу для себя. А выход из этого тупика опять искать мне. Понятное дело, ни я, ни дракон не ожидали, что первое же соприкосновение Яны и наших союзников обернется актом демонстративного сожжения одного из мааскохои. И, само собой, ее тут же сочли опасной. И, соответственно, реакция, свойственная любому виду живых существ — изучить угрозу, чтобы понять, как уберечься или ответить на нее. Да, считаю, именно так и было. Если бы Вожак захотел атаковать Яну, то какие у нее были шансы дать ему отпор? Правильно — никаких. И понять его инстинктивную попытку узнать, с чем столкнулся, я бы мог. Мог бы, если бы дело не касалось Яны и моего ребенка. Поэтому никакого снисхождения в этой ситуации. Никто из паразитов не решился бы на такую вылазку самостоятельно, и к тому же Яна сказала, что там было что-то, а не кто-то. А значит, явился сам Вожак собственной персоной. Он один пока не удостоился от меня возможности заполучить личного постоянного носителя. Во многом это было потому, что я прекрасно видел, что он в считанные дни, а может, и часы способен разрушить обычного человека и даже рядового члена Ордена без возможности восстановления нормальности хоть когда-то. И как бы я ни старался себя убедить себя, что мне нет до этого дела, быть ответственным за мучительную гибель чьего-то сознания не готов. Да и сам Вожак не стремился к тому, чтобы запустить свои ментальные щупальца в кого-то обычного. Он хотел в качестве жертвы человека по-настоящему сильного, древнего, с массой обретенных и глубоко упрятанных за века тайных страхов и болезненных воспоминаний, которые он будет медленно и смакуя тянуть из носителя, насыщаясь. Не напрасно он сделал охотничью стойку на отца и остался чрезмерно недоволен моим отказом отдать его. Рядовые мааскохои питались, безусловно нанося вред носителю, хотя бы самим фактом насилия над личностью, но я видел, что эти повреждения были обратимы. Но не в случае Вожака. Он жаждал не просто питания, а полного разрушения, окончательного поглощения, хотя и не без борьбы. Она возбуждала его. Чем глубже и мощнее сущность человека и степень его сопротивляемости, тем большей может был глубина его боли, если добраться куда надо. Это я знал и без него. В обычное время даже Вожак бы не осилил отца, тем более, что эффект неожиданности был потерян. Но я видел, насколько его потряс факт моего предательства целей Ордена. А в такие моменты все уязвимы. Хотя он быстро опомнился и теперь на свободе, и я для него навеки отступник, прощать которых Ордену запрещено. А мой отец чтит законы и правила этой богадельни превыше родства и собственных привязанностей. И это оставляло в душе горький тяжкий осадок сожаления от уверенности, что, даже пожелай я сейчас вернуть все, как было, он никогда не согласится. Но я и не хотел возвращаться к прежнему положению вещей, то что и сожалеть не о чем.

Так что вопрос, как, чёрт возьми, мне быть теперь, был ещё более актуальным, чем раньше. При помощи ошейников я мог заставить Вожака и его прихвостней убраться восвояси и позволить всему вернуться на свои места. За то время, пока Орден будет приходить в себя и зализывать раны в самолюбии и ткани между слоями, я мог бы найти нам с Яной надежное убежище. Но придя в себя, братья наверняка воспылают жутким гневом, и желание выследить нас станет для них смыслом жизни. А значит, как бы мы хорошо ни спрятались, предстоит жить с вечной оглядкой на то, что могут найти и покарать. К тому же с чего я взял, что Яна готова пойти за мной в другой слой бытия, бросив всё, что знала и любила. Согласиться пребывать в перманентном состоянии бегства. Не окажется ли это той каплей чрезмерности, которая отменит её желание быть со мной? Ведь я понятия не имел, насколько оно сильно и на что опиралось. Стоило бы спросить об этом напрямую, но… услышать, что она рядом, только руководствуясь необходимостью в сложившихся обстоятельствах, даже если это правда, я не хотел. Так, словно до тех пор, пока не произнесено вслух, все можно еще изменить.

Вариант два. Гораздо более практичный, но циничный и жестокий. Отдать приказ мааскохии убираться в свой мир вместе с нынешними носителями. Тогда я избавлялся от массовой проблемы, однако оставалась единичная. Отец, который никогда не меняет своих решений, и Роман, целей которого я никогда не мог понять. Глобальные последствия для всего сущего в отсутствии Ордена вообще меня сейчас мало занимали. Для самой ткани бытия столетия смуты и взаимного проникновения не такой уж срок, а как только погибнут нынешние Проводники, драконы освободятся от связи с ними и смогут найти новых. Рано или поздно всё вернется в прежнее состояние, а возможно, и мир станет лучше. Изменения, даже катастрофические, после периода хаоса и регресса, всегда вызывают новые витки эволюции, позволяя двигаться вперед. В своих возможностях защитить Яну и ребенка, что бы ни случилось, я был уверен. Должен ли я ощущать чувство вины за то, что, возможно, в жертву моему эгоизму будут принесены бессчетные жизни и в первую очередь тех, кого совсем недавно называл братьями? Очень хотелось сказать, что нет, но было не так. И поступи я подобным образом, отец уже бесповоротно станет моим врагом, ибо я буду тем, кто до основания разрушит всё чему он служил всю свою жизнь. А сейчас? Я что, в глубине души ещё надеюсь, что между нами возможно что-то, кроме вражды?

Но тогда что делать? Попробовать выйти с ним на контакт и попытаться вульгарно торговаться и навязывать нужное, исходя из позиции силы и шантажируя тем, что ему по-настоящему дорого? От этих мыслей нутро сворачивалось узлом. Ненавидеть его за все на расстоянии — это одно. Но смотреть ему в лицо, когда и так я для него почти мифический Сатана, и угрожать окончательно и бесповоротно уничтожить смысл его жизни — это совершенно другое. Особенно это почему-то тяжело стало теперь после краткого взаимодействия с моим собственным чадом. Глупая и даже почти трусливая мысль о том, что однажды за всё придет возмездие, и даже если я выйду победителем из противостояния с отцом, то не поступит ли со мной однажды мой сын столь же жестоко и расчетливо? Теперь, когда боль от разлуки с Яной почти стерлась, все пережитое мною разочарование в нём стало не таким отчетливым, сильно смахивающим на детскую надуманную обиду, что ли. Нет, я и близко не был готов махнуть рукой и сказать: «Прощаю, наверное, так было нужно». Но и сжигающей все ненависти больше не ощущалось. Неужели даже короткое взаимодействие с моим сыном сделало меня размазней и полярно изменило мой взгляд на ситуацию? Это нормально для мужчины, осознавшего, что он посеял искру жизни, или всё дело в том, что наш ребенок — нечто совершенно волшебное? Желание наказать, отомстить, причинить, казалось бы, вполне заслуженный ущерб таяло, не оставляя опоры для такой еще недавно праведной злости. Всё, чего вдруг захотелось, — это уехать сейчас в этом машине с Яной куда-нибудь, где будем только мы. И чтобы нас оставили в покое, дали успеть создать настоящую связь до прихода нашего ребенка на свет. Это и так-то не представлялось легким процессом, а постоянные внешние раздражители грозили вообще свести шансы к нулю.

Тогда как мне быть? Может просто выждать и позволить отцу сделать первый шаг, который и станет некой границей, открывающей его собственные намерения? Преодолевать сопротивление Яны и давить, требуя рассказать абсолютно всё, пожалуй, нет смысла. Если я и знаю что о своём отце, так это то, что никого и никогда он не посвящает в то, что собирается делать. У меня на повестке есть более насущная проблема, требующая немедленного разрешения. Мне следовало поставить на место Вожака за то, что он напугал Яну. Ублюдок должен усвоить, что ни он и никто другой не смеет приближаться к ней по какой бы то ни было причине, или я удавлю каждого, кто посмеет еще это сделать. И мне плевать на их полезность и чувство самосохранения или попытки изучить угрозу в ее лице. А еще нужно найти безопасное место для нее, пока я буду решать остальные проблемы. Но для этого я должен буду на какое-то время оставить её одну. А значит, найти для неё на это время охрану, которой буду доверять, как себе. Которая глаз с неё не сведет, пока меня не будет. И как уже понятно, братья, управляемые паразитами, для этого точно не подойдут. А значит, если я уйду, то заберу их всех до единого с собой, дабы избежать повторения, потому как искать каждый день новое прибежище, потому что прежнее сгорело, крайне хлопотно. Не говоря уже о главном — это явно истощает силы Яны.

Мысль отдалиться от Яны даже ненадолго бесила и причиняла настоящую боль. Я так давно скучал по ней. Я так сильно в ней нуждался. Я так дико, наконец, стал бояться снова потерять её. Поэтому, хоть это и малодушно, я дам себе несколько дней отсрочки и проведу их так близко к этой женщине, как только смогу.

Остановившись на очередном светофоре, я снова посмотрел на Яну. В этот момент её желудок глухо заурчал, разрывая тягостную тишину в салоне.

— Ты голодна? — прочистив горло, спросил я.

— Угу. В последнее время почти всё время. Наверное, скоро стану огромной, — вздохнув и по-прежнему рассеянно глядя перед собой, ответила Яна.

Отдал бы что угодно, чтобы знать, что сейчас творится в ее голове. То, что она думает совсем не о фигуре, для меня было очевидно. Испугана ли она еще происшествием в отеле или уже обижена на меня из чего-то? Опыт говорил мне, что для обиды женщинам не нужна никакая логическая или веская причина. По крайней мере мне так всегда казалось, тем более прежде я вообще не заморачивался вникать в источник недовольства моих многочисленных подруг. Да и уходил всегда, не пытаясь хотя бы выслушать, если и хотели рассказать. Ради вечности, раньше всё это не было достойным моего времени и внимания. Я абсолютно точно оставлял их удовлетворенными в постели и был более чем щедр в подарках, так чего же ещё нужно если отношения изначально были лишь для взаимного удовольствия и удобства? Вот теперь моя невнимательность и эгоизм грозили прилететь мне по затылку. Если бы я больше слушал, что женщины говорили, а не что орали в постели, то, наверное, понять Яну было бы проще.

Я стал озираться в поисках места, где нас могли накормить, но Яна все так же рассеянно покачала головой.

— Хочу куда-нибудь, где много воздуха и солнца, — пробормотала она. — Отвези меня на пляж. И пусть эти отцепятся. Не хочу, чтобы они там были.

— Яна, мы сейчас ещё не в том положении, чтобы рисковать передвигаться без прикрытия, — отрезал я и тут же понял, что проявил излишнюю резкость.

Яну моментально как подменили, и она вся подобралась, как всегда, когда готовилась дать мне отпор. Всегда поражался этой черте её характера, особенно вначале. Сколько бы она ни убеждалась, что я побеждаю в наших противостояниях, она каждый раз находила решимость бороться, пусть это даже выражалось только в едких словах.

— Твое прикрытие скорее уж напоминает тюремный конвой! — процедила она.

— Яна, не глупи! Ситуация требует охраны. В первую очередь для тебя, — я нарочно смотрел на дорогу, избегая прямой атаки её взгляда и скрывая растущее раздражение.

— Да, тут согласна. Охранять надо меня. От них! — она мотнула головой назад, где в потоке за нами следовали четверо братьев. То, что ещё машина с тем же количеством движется впереди, она пока не заметила.

— Яна, давай мы тебя накормим и обсудим это ещё раз, — примирительно сказал я.

— Рамзин, я не мужик, который злой, когда голодный. Я такая всегда и от куска мяса не подобрею, — раздражённо прищурила она свои зелёные глазищи.

— Ага, значит, мне нужно найти место, где нам подадут два больших куска. Или три? — может, и глупо её поддразнивать сейчас, но лучше пусть выскажет всё в гневе, как обычно, чем опять замолчит, и я буду ломать голову над тем, что творится в её голове.

— Не выйдет, — Яна выпрямилась и посмотрела с вызовом.

— Не выйдет что?

— Ты не отвлечешь меня от разговора об этих твоих… мыльных пузырях! Ты должен от них избавиться. Сейчас, — это абсолютно точно был ультиматум, и мне пришлось приложить дикие усилия, чтобы не взбеситься от такой неприкрытой попытки давления с её стороны.

— Мыльных пузырях? — повторил, уводя свой гнев в сторону.

— Да. Или радужных пиявках, что ковыряются в чужих мозгах, без разницы как назвать. Ты сказал, что мы ещё поговорим о них. Но я подумала и решила, что их рядом со мной и ребенком не будет. И разговаривать тут больше не о чем.

О да, страшная женская фраза «Я подумала!». Это можно было бы считать шуткой, если бы я не почувствовал терпкий запах неприятностей, едва ее услышал. Я стиснул руль до жалобного скрипа.

— Не ты ли утверждала, что в диалоге надо учитывать не только свое мнение? Или это работает, только когда вопрос касается меня, а никак не тебя? — всё напряжение от размышлений и давления дракона, а теперь ещё и моей женщины трансформировались в ракетное топливо для моей злости. Ради вечности, умоляю, Яна, остановись, не подноси к нему спичку!

— Я согласилась бы на диалог, Игорь, если бы это касалось только тебя и меня, — судя по упрямому взгляду моя мольба не была услышана. — Но раз в этом замешан наш ребенок, то я оставляю за собой право принимать единоличные деспотичные решения. И в первую очередь о его безопасности. Ради неё я готова была терпеть Романа и его манипуляции и игры. И готова вытерпеть от тебя многое, пока мы учимся находить взаимопонимание. Но эти гребаные твари не входят в список того, что я готова терпеть рядом.

Даже просто упоминание имени Романа переключило мою злость на адски высокий уровень, и пламя ярости вспыхнуло, затмевая разум. Какого черта вообще даже вспоминать о нём и тем более сравнивать! Или это и есть то самое прямое указание на истинное положение вещей? Проклятая неоновая вывеска, орущая о том, что присутствия Яны рядом — всё же сделка для неё, и ни о каких настоящих чувствах речь не идёт? Скрипнув зубами и тяжело дыша, я подавил рвущиеся наружу грубые слова.

— Вот для безопасности твоей и его мне и нужны эти самые «радужные пиявки»! — выдавил я, контролируя каждое слово. — А ты отказываешься это понять. Или это попытка пользуясь случаем проверить, насколько я поддаюсь дрессировке, Яна? Так вот, я иду на уступки, но помыкать собой и диктовать мне, что делать, не позволю! Пробуешь всё же отыграться за прошлое, Яночка? Хочешь полностью сменить роли и заставить меня побыть в твоей шкурке?

Голова Яны дёрнулась, и в глазах на секунду мелькнули разочарование и уязвимость.

— Ты придурок, Рамзин! Всё такой же эгоистичный и властный придурок! — она не кричала. Наоборот, говорила слишком тихо, и это почти пугало. — Все твои прошлые косяки я, если и не простила, то стараюсь это сделать. Хотя ты, похоже, намерен успешно творить новые. Мне ни хрена не нужно, чтобы ты лаял по команде и ходил на задних лапах. Я не прошу прогибаться передо мной и ломать свою натуру. Но и ты не смеешь запирать меня, изолируя от мира, да ещё и окружая этими тварями.

— Смею, если это нужно для защиты! — проскрипел я, на самом деле желая заорать, чтобы до неё дошло наконец.

— Когда боишься свою охрану больше всех опасностей извне, это называется тюрьма. Ты хоть подумал, что будет со мной, если однажды они нарушат твой приказ и приблизятся ко мне?

— Этого больше не повториться.

— А если да? А если они сделают так несколько раз подряд?

— Яна, это всё временно, пока я не найду безболезненный выход! Просто дай мне время!

— Тогда лучше тебе поторопиться. Потому что я не буду жить в заключении. И не буду в нём растить ребенка. Не буду. Нет, — и Яна замотала головой, словно одних её слов для меня не было достаточно для того, что четко ее понять.

Но я понял. Она черт знает почему вдруг резко встала в позу, и совершенно очевидно, что в этом вопросе о компромиссе речи не шло. Что же, это существенно сокращало количество решений ситуации. И как бы это ни бесило, но в этот раз просто проигнорировать мнение Яны я не мог. И это делало всё в разы сложнее, чем раньше.

29

Вскипевшая было злость мгновенно осела от одного только лёгкого утешающего касания малыша где-то совсем рядом с сердцем. От нее осталось лишь горькое послевкусие, как рваные куски желтоватой пены на берегу, когда волна откатит. И при этом у меня словно сместился угол зрения, а точнее восприятия мужчины рядом со мной. Рамзин, нахмурившись и сжав челюсти, вёл машину в общем потоке и явно избегал моего прямого взгляда. А я смотрела на него и поражалась изменениям, которые раньше то ли не видела, то ли не хотела замечать. Может, потому что основные из них были совсем не внешними. Дело было не в отросших волосах или в том, что его черты приобрели большую резкость. Лицо выглядело более загорелым и, я бы даже сказала, обветренным и огрубевшим. Визуально он стал заметно старше и еще более угрожающим, чем раньше. Более диким, что ли, на каком-то совершенно первобытном уровне. Но вот его прежняя властная, почти удушающая энергетика изменилась. Или, может, это я больше не могу ее воспринимать как вначале? Не отвергаю и больше не борюсь с ней, а пытаюсь научиться быть созвучной. Если раньше Игорь мне виделся некой черной дырой с непреодолимой гравитацией, спастись от которой не хватит никаких сил, сколько ни барахтайся, то сейчас это притяжение не то чтобы исчезло. Нет. Просто оно изменилось. Перестало тянуть в бездну, туда, где бесследно поглотит, не оставляя мне меня. Из захвата превратилось вдруг в опору для нашей связи, в цемент, способный удержать нас вместе. Не насильно, по эгоистичному желанию прежнего Рамзина, а потому что так надо нам обоим.

А ещё, не смотря на почти каменное, чисто фамильное выражение лица сейчас у Игоря, я увидела смятение, сомнения и даже растерянность. Словно он мучительно размышлял над чем-то в поиске единственно правильного варианта. Это что, я начинаю дорисовывать Рамзину несуществующие и, может, собственные эмоции под действием гормонов или просто уже натренировалась немного заглядывать сквозь эти маски невозмутимости? Хотелось бы мне знать. Хотя… что мешает просто спросить? Не сидеть нам двоим, думая так громко, что голова трещит. Не догадываться, читая по глазам. Это вам не милая сопливая песенка, а наша жизнь, и, думаю, уже хватит становиться в позы, щупать, изучать и наблюдать, ловить язык тела. А нужно взять и обсудить всё, раз уж оба приняли решение повзрослеть и перестать играть в игру — кто кому словами засадит глубже. Давящее разочарование от того, что Рамзин не понимает моей тревоги и нежелания больше видеть этих его пиявок даже близко рядом с собой, немного отступило, позволяя мне мыслить яснее. В конце концов, ещё несколько часов назад я и сама не была столь радикально настроена против этих существ и не считала их главной угрозой. Да, моё мнение в этом вопросе поменялось сразу и одномоментно, но не потому, что я взбалмошная беременная истеричка. Так может, и не стоит психовать, пытаясь настоять на своем, а попробовать для начала выяснить — Игорь не может понять мою позицию или не хочет этого делать, опять руководствуясь своим вечным правилом, что его мнение единственно правильное.

— Припаркуйся где-нибудь… пожалуйста, Игорь, — глубоко вздохнув, попросила я.

Рамзин бросил на меня косой предупреждающий взгляд.

— Яна, мы, вроде, договорились, что детские реакции типа бегства в нашей ситуации неуместны, — подавляя раздражение, пробурчал он.

— Никакой больше беготни. По крайней мере, пока я буду чувствовать, что ты точно так же, как и я, пытаешься измениться, а не просто ждёшь, когда я полностью себя переделаю, подстраиваясь под тебя.

Я не стала давить, ставя прямой вопрос. Но Рамзин, затормозив на светофоре, посмотрел мне прямо в глаза, сбрасывая наконец хоть на секунду личину непроницаемости.

— Я пытаюсь, — сказал он, как отчеканил в камне.

Ну что же, это ведь хорошо?

Как только он нашел место для парковки, то глубоко вздохнул, и я обратила внимание, какими жесткими выглядят его широкие плечи, и на мощной шее вздулась и пульсирует толстая вена, выдавая его напряжение и готовность вступить со мной в очередную словесную схватку. И неожиданно мне вдруг стало его иррационально жаль. Да, всё, что происходило со мной с момента нашей встречи, будь она неладна, несомненно уничтожило всю мою прежнюю жизнь, вырвало меня из привычной обстановки. Моё существование стало непредсказуемым и в прямом смысле лишенным уверенности — в каком чокнутом направлении свернут события вокруг меня, и куда меня зашвырнет этим неуправляемым потоком событий. Но справедливости ради нужно признать, что и его жизнь полетела к чёрту, после того как мы пересеклись. Он сейчас точно так же лишен всего, что было основополагающими частями его мира. Причём он пошёл на это сам, сотворил нынешнюю ситуацию практически самостоятельно, осознавая, очевидно, на что идёт, чего лишается, и каковы будут последствия. Да, Рамзин вёл себя вначале как настоящий мудак, но язык не повернется назвать меня подарком судьбы для любого мужика. Его вина, что в данный момент у меня под сердцем растёт ребёнок, когда это совсем не вовремя, и даже наши перспективы на выживание весьма туманны. Да, для этого сейчас совсем не время, но нужно быть честной… разве я не ощущаю чистейшее кристаллизованное счастье каждый раз, когда в минуты гнева, отчаянья или боли наш малыш касается меня своей просто-таки вселенской нежностью? Разве я уже не нуждаюсь в нём, не люблю его, не ощущаю каждым нервным окончанием и не боюсь потерять гораздо больше, чем даже собственную жизнь? Да, Рамзин, может, и виноват, но во мне не осталось больше злости за то, что он с нами сделал. Не за это уж точно. А к тому, что я родилась тем, кто я есть, он не причастен. И если уж оставаться до конца откровенной с собой, то во всей этой их драконо-котовасии разве был среди всех этих братьев кто-то другой, кто смог бы меня привлечь даже физически так, как притягивал Игорь? Столкнись я однажды с этим Орденом и даже не зная его раньше, разве не его я выбрала бы в любом случае? Я прошлась еще раз взглядом по его резко очерченному профилю, задерживаясь на упрямой и при этом безумно чувственной линии губ. Сколько раз они пытали меня наслаждением, заставляя выплевывать проклятья их невыносимому мастерству? Соскользнула взглядом на ладони, сжимающие руль, прошлась по плечам, груди и сглотнула. Да чего уж там… Физически в Рамзине для меня не было изъянов, ни единой черты, которую я бы хотела изменить или хотя бы не замечать. Он был гигантским магнитом для моих глаз и ядерным топливом для моего возбуждения. Так стоит ли сейчас цепляться и тянуть из памяти моменты его косяков, когда и сама не безгрешна?

Не проще ли признать, что, случись всё по-другому и заново, было бы так же. Может, другими были бы исходные обстоятельства и многие поступки, но, как ни тасуй эти карты, итог один — я и он. Рядом. Вместе. Причём, сейчас находящиеся, судя по всему, в практически одинаковом состоянии недоумения, как же поступить в следующий момент, чтобы изменить всё, кроме одного. Избавиться от всего, что мешает и вторгается, и сохранить этих самых нас.

— Знаешь, мне не особо легко далось привыкание ко всей этой вашей сверхъестественной фигне, — сказала я тихо, продолжая ласкать глазами жесткую линию скул и подбородка Игоря.

Он нахмурился, но потом его плечи слегка потеряли свою деревянную угловатость, и Рамзин посмотрел на меня почти без прежней напряженности.

— Все эти ваши штуки с предназначениями, управлением энергией, Восхождения и дарование кому-то света… это сильно не моё, понимаешь? — продолжила, пока ещё и не зная, как в итоге начать говорить о главном. — А ещё эти скотские орденские законы, правила…

— К этому сложно привыкнуть за короткий срок, — прочистив горло, ответил Игорь, сам не замечая, что пытается в какой-то мере оправдать то, частью чего ещё недавно был.

— Это точно. Но, наверное, и отвыкнуть, если жил с этим всю жизнь, не так легко.

Глаза Игоря настороженно сверкнули и прищурились, и он снова напрягся. Господи, как же мы похожи в этих своих мгновенных реакциях. Как же это, должно быть, очевидно и смешно, если бы не было постоянно безумно сложно.

— Может, и не легко. Всё зависит от мотивации. У меня она была, — резко ответил он и посмотрел с оттенком легко читаемого вызова. — А может, я просто никогда не был достаточно хорош для настоящего служения целям Ордена.

Я невольно прикусила губу, улавливая за этим замаскированную вину и горечь, и откинулась на сидение.

— Если ждёшь от меня правильных слов, что, типа, да, так и есть, то совершенно напрасно, — пожала я плечами. — Меня вообще никогда не привлекали всякие супер-герои, закрывающие своими эпическими задницами весь мир от всевозможных Армопесцов и при этом со скорбными лицами — будто страдают многолетним геморроем — отказывающие себе в личном счастье. Такой дебильный альтруизм тоже не моё, уж извини.

Легкая улыбка заставила чуть дёрнуться самый уголок рта Игоря, и тонкие морщинки, родившиеся под глазами, сделали их выражение теплее.

— Яна… — он покачал головой. — Ты всегда останешься собой.

— Это плохо?

Он снова молча покачал головой, оставляя меня в неведении.

— Ну что же, я точно не отношусь к тем самым героям, нуждающимся в помощи проктолога, — усмехнулся он, и его глаза снова вызывающе сузились. — Я даже мысли не допустил отказаться от личного ради всеобщего блага, как ты поняла. И даже пошёл намного дальше. Осуждаешь?

— Осудить тебя за то, что наворотил столько всего, потому что не желал делиться и отдавать меня никому? За то, что расхренячил целый, мать его, Орден великих и могущественных, потому что не хотел дать никому играть со своей игрушкой? Да кто я такая, чтобы делать это?

Игорь подался вперед так стремительно, что я даже испуганно выдохнуть не успела. Он почти грубо обхватил мой затылок, и волны тепла, покалывая, полились в моё тело от этого сильного захвата, который кричал о чувствах отчетливей любых слов.

— Не игрушка… больше нет… давно, — хрипло произнес он и уперся своим лбом в мой, причиняя давлением легкую боль. Карие глубочайшие омуты топили в яростных эмоциях и требовали, тянули мои собственные наружу без малейшего права отвергнуть этот властный ультиматум.

— А кто? Кто я для тебя? — может, и не время переходить в наступление, но, чёрт, кто сказал, что оно вообще наступит?

— Ты и сама уже всё поняла, — пробормотал он, прерывая наш зрительный контакт и отстраняясь.

— Мало ли что я поняла, — не собиралась отступать я.

— Тебе нужны слова? Определения, которые всё расставят по местам? — Игорь раздражённо фыркнул.

— Да, нужны.

— Не замечал у тебя раньше особой тяги к конкретизации и установлению на всем флажков с нужной символикой, — практически огрызнулся он.

— Ты вообще раньше во мне мало что замечал, кроме тела и способностей принимать нужные позы. Но мы сейчас говорим не о том, что было раньше. Мы сейчас говорим, заметь, что не часто происходило до этого, о том, как всё между нами обстоит сейчас. А в силу всех обстоятельств я хотела бы знать абсолютно точно. Не догадаться, не почувствовать, а чётко услышать. Кто я для тебя? Как раньше — партнёрша по классному сексу? Просто залетевшая подружка? — голова Рамзина дёрнулась, будто в неё пуля попала, и он одарил меня почти озверевшим взглядом. — Жена, как ты назвал меня в клинике, а значит — друг, союзник, полноправный партнёр и опора? Дай мне, чёрт возьми, собственное место в твоей жизни. Прямо сейчас. Раз и навсегда! И больше я никогда не вернусь к этому. Кто. Я. Для. Тебя?

Рамзин снова резко приблизил наши лица, сталкивая лбами и обхватив обеими ладонями моё лицо так сильно, что заболели скулы.

— Всё! — только и сказал он, и его глаза полыхнули, подтверждая каждый звук, выжигая эту клятву, как клеймо, прямо на моей душе.

Стало больно дышать, будто и в самом деле всё мое нутро обожгло, оставляя там глубоко отпечаток, до которого больше никому не добраться и не стереть. Я всхлипнула от невыносимой остроты этого чувства и сама обхватила голову Игоря, увлекая нас в поцелуй. И, конечно, тут же получила ответ. Настоящий, чисто рамзинский. Отбирающий не только воздух и опору под ногами, а просто стирающий, начисто отрицающий существование самого понятия времени, гравитации и окружающего мира в этот момент. Уничтожающий все «против», «а если», «невозможно» между нами. Всего один примитивный контакт наших ртов, и вот всё вокруг перестает быть запутанным и сложным. А на минном поле наших взаимных обид, претензий, и сомнений зажигается прямой и безопасный тоннель от него ко мне. В данный момент этот путь короче полвдоха и кажется самой просто вещью в мире из всех возможных. И самой правильной.

Оглушительный сигнал проезжающей мимо машины сдернул нас обратно в реальность, трясущихся и тяжело дышащих. Рука Игоря на моём бедре под платьем медленно разжалась, и только тогда я почувствовала, как же сильно он сжимал мою плоть, не говоря уже о том, что вообще туда добрался.

— Яна… — проскрежетал он с трудом между резкими выдохами и прикрыл глаза, не скрывая более и демонстрируя мне то, что и сама ощущала каждой клеткой. Полную капитуляцию перед этой всеобъемлющей, абсолютной тягой к друг другу. Даже уже смирившись с невозможностью победить её и приняв, как есть, мы никогда не перестанем поражаться её мощи.

Я откинулась на место и несколько раз выдохнула, вспоминая, что же и зачем должна сказать. Кашлянув, чтобы вернуть себе контроль над голосовыми связками, попыталась продолжить:

— Ладно, раз мы теперь разобрались с расстановкой статусов…

— Не разобрались, — перебил меня Рамзин. — Мы определились относительно того, кто ты для меня. Жду того же в ответ.

— Я… — чёрт, начиная это разговор, я, собственно, не думала, что он повернёт именно так. А стоило, памятуя, что говорю я не с кем-то, а с моим личным Упырем, а они, как известно, чрезвычайно дотошные создания.

— Что, Яночка, затрудняешься определить МОЁ место в СВОЕЙ жизни?

— Ты мне очень нужен, — выдавила я.

— Нужен как кто? Как поставщик самого охрененного секса? Как защитник для тебя и ребенка, с присутствием которого будешь мириться, раз уж ты от меня беременна? Или как твой единственный мужчина, муж, с которым хоть и банально, но по-настоящему — «в радости и горе, и пока смерть не разлучит нас»?

Его взгляд буквально препарировал, не просто требуя ответа, а нагло вторгаясь за ним вглубь меня.

— А разве я не могу получить все три варианта… в одном флаконе? — да, я трушу и опять прячусь. Но это лучше, чем солгать. Ведь так? Потому что… вот откуда мне знать прямо сейчас? Первая ипостась Рамзина мне прекрасно знакома и при всей невыносимости желанна, а вот в двух остальных я его пока смутно представляю.

Рамзин ещё с минуту смотрел на меня всё тем же взглядом-скальпелем, а потом фыркнул и, ухмыляясь, отвернулся, качая головой.

— Я подожду, пока ты определишься, — сказал, и было похоже, что даже не злился. — Ладно, с прелюдией мы теперь действительно покончили. Итак, жду главного.

Он откинулся на сидение и сложил свои мускулистые руки на груди, чем опять слегка сбил мне долбаные настройки. Да что же это!..

— Я думаю, что нам нужно как можно быстрее встретиться с твоим отцом и Романом, — протараторила я, пока он не остановил меня. — Мы должны договориться с ними, что возвращаем им их чёртов Орден в прежнем виде, а они оставляют тебя, меня и нашего ребенка навсегда в покое.

Рамзин медленно повернул голову, и я замерла, ожидая, что он сейчас разорется и изойдется на пену, памятуя его реакцию на само имя Романа. Но молчал, и создалось впечатление, что даже не дышал.

— И если мы так сделаем, что, по-твоему, произойдет? — наконец произнес он.

— Э-э-э-эм-м-м… — что, крика не будет? — Ну, твои мыльные пузыри свалят туда, откуда ты их там достал, Орден вернётся к своим офигительно важным делам, твой отец к процессу единоличного там правления, Роман найдет для своих манипуляций новую мишень, а мы с тобой красиво уйдем в закат жить и растить нашего ребенка, — пожала я плечами. — Все рады и счастливы. Хэппи-энд!

— То есть, именно таким ты видишь выход из нашей ситуации? — сухо спросил Рамзин, и я, немного поёжившись от его тона, кивнула.

— В идеале он мне видится именно таким, — ответила, безуспешно пытаясь хоть что-то прочесть по его снова скрывшемуся за маской невозмутимости лицу.

— Отдаешь ли ты себе отчет, что многое может пойти не совсем так, как представляется в твоих мечтах? — по-прежнему ровным голосом спросил он.

— Я, может, и не обладаю блистательным умом, Игорь, но и не совсем идиотка. Да, я понимаю. И готова к тому, что легко не будет. Но, думаю, вдвоем мы справимся.

— Должен ли я понимать, что, говоря «мы», ты подтверждаешь, что наша связь отныне нерушима и неразрывна, и ты пойдешь за мной, куда бы ни пошел, так же, как я за тобой? — а вот сейчас в голосе Рамзина зазвучала новая глубина и, я бы даже сказала, какая-то торжественность.

Я напряглась. На что я сейчас собираюсь дать согласие? На то, что в любом случае буду следовать за этим мужчиной? А если в какой-то момент его интересы и поступки станут противоположны или угрожающи безопасности моего ребенка? Я, сглотнув, интуитивно положила руку на живот, а Игорь проследил за этим движением и затем поднял глаза. И в следующее мгновение задохнулась, подхваченная и будто поднятая над реальностью двумя почти одинаковыми по силе волнами эмоций. Сильнейшей, почти свирепой жаждой защитить и сберечь, что читалась во взгляде Игоря, и доверчивой, чистой радостью от малыша. Эти волны, нахлынув на меня, столкнулись где-то в районе сердца, останавливая его на мгновение, а потом запуская в уже совершенно новом ритме. Они закрутились, смешались, сплелись словно в рукопожатии, признавая друг друга и клянясь в вечном доверии отныне и навеки. А всё моё тело и душа в этот короткий миг звенело и искрило, ощущая себя самым важным в мире проводником. А потом это ощущение схлынуло, позволяя мне снова дышать, но забрало с собой все сомнения и недоверие. А тёмно-карие бездны напротив всё так же мерцали, ожидая моего ответа на вопрос.

— Да, — тихо, но решительно ответила я.

— Отдаёшь себе отчет, что это навсегда? — моргнув, уточнил Игорь.

— Да.

— Что же, значит, мы поступим именно так, как ты хочешь, — кивнув так, словно нет ничего проще в этом мире, сказал он и завел машину. — Это ведь именно то, что ты хочешь?

— Что, прости?

— Ты сказала мне, какими видишь основные условия для того, чтобы мы могли… двигаться дальше. Я нахожу способ примириться с отцом и Орденом, вышвыриваю прочь мааскохои и тогда ты моя. Так? — чётко произнося каждое слово, спросил Рамзин, сразу разбивая в пыль всё волшебство предыдущего момента.

— Ты сейчас что, торгуешься со мной? — возмутилась я.

Рамзин устало закатил глаза.

— Нет. Я просто говорю это, чтобы ты сама абсолютно чётко понимала, к чему мы тут пришли. Я собираюсь сделать именно то, что ты хочешь. Но и ты должна быть готова, что я больше никогда не отпущу тебя.

— Как будто раньше ты только и делал, что указывал мне с вещами на выход, — огрызнулась я. — Не думаю, что это будет чем-то новым.

— Прекрасно. Просто хотелось бы, как ты говоришь, определиться со статусами и расставить долбаные пограничные столбы! И учти, что в нашей семье никогда не будет пересмотра этих самых границ.

— То есть, ты сейчас вот просто согласился со мной? — Рамзин кивнул, выруливая на дорогу. — Почему мне кажется, что тут подвох?

— Подвоха нет. Я сделаю все так, как ты сказала: верну отцу его Орден и получу для нас свободу. После мы заканчиваем прерванный обряд Соединения, только в этот раз ты идёшь на него добровольно. И да, после этого будет тебе тот самый хэппи-энд.

— Обряд? — Рамзин кивнул. — Только если это не больно. Я не позволю больше тыкать в меня ножами, или что там ещё может быть.

— Поверь, ничего такого не понадобится. И, думаю, тебе понравится сам процесс, — губы Игоря изогнулись в порочной чувственной ухмылке. — Как, впрочем, и мне.

— Ладно.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Прекрасно! Только действовать я буду теми методами, которые сочту необходимыми. Всё, что нужно от тебя — это дать мне немного времени и посидеть, не высовываясь, под охраной в надежном месте.

Снова здорово! Ну что, Яна, получила по носу? Душевно поговорили, но этот чертов упёртый мужик не сдвинулся и на сантиметр, получив с тебя тем не менее обещание быть с ним вечно!

— Рамзин, это нечестно! «Мы» подразумевает совместные действия и решения! — возмутилась я.

— Нечестно, опасно и глупо втягивать беременную жену в разгребание тех дел, что я сам наворотил. Решение как всему быть мы приняли совместно. Теперь моя обязанность сделать так, чтобы всё было как надо. Твоя же — беречь себя и нашего ребенка. Мы действуем вместе, Яна, но у каждого своя задача. Просто смирись в этот раз без споров, тут ничего не изменишь. Я не могу за тебя выносить ребенка, но могу сделать всё остальное. Просто позволь мне.

Я открыла рот, испытывая привычное желание противоречить, но потом закрыла его. Да какого, собственно, чёрта? Почему нет то? Я беременна, меня тошнит, я вечно хочу спать, есть и дико морально устала от всего. Почему же тогда не расслабиться и не дать Рамзину сделать всё, как он считает нужным, раз мы уже одна команда. Семья, Яна, это называется семья. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Надеюсь, я не пожалею ни о чём.

30

Стою обнаженной перед огромным зеркалом и играю в ставшую уже привычной игру. Называется — найди в себе десять отличий по сравнению со вчера. Не то чтобы пока хоть раз нашлись все десять, но некоторые всё же есть. Скоро их станет на-а-амного больше, но пока я отодвигаю эти мысли, им не место в почти раю.

Последние шесть дней стали чем-то новым и совершенно особенным для меня. Ведь ничего такого не было в моей жизни. Нет, я, конечно, встречалась с парнями и ходила на типа романтические свидания, где они пытались мне пустить пыль в глаза, шикуя на деньги своих состоятельных папаш и точно зная, чья я дочь. Но ни с кем из тех павлинов я не проводила круглые сутки. Это было слишком скучно для меня. Никому из них просто не удалось бы удержать мое внимание так долго, а по-настоящему, так, чтобы хотеть быть рядом без причины, я не увлекалась никем. С Рамзиным же совсем другое дело. Да, мы уже жили в его Женевском доме и проводили тогда вместе 24 часа в сутки. Но тогда мы находились в состоянии холодной, затяжной войны с редкими локальными обострениями. Но, надо признать, даже тогда Рамзин хоть и бесил меня и давил, добиваясь своего, но желания зевать от скуки в его присутствии не возникало никогда. Если трескотню своих прежних бой-френдов я на 80 % пропускала без особого ущерба для смысла, то игнорировать Игоря с момента нашей встречи не удавалось никогда. Говорил он всегда немного, но так, что никому и в голову бы не пришло не услышать его. Его присутствие раньше постоянно держало меня в тонусе, готовой в любой момент к очередному раунду нашего противостояния.

Сейчас же всё было совершенно по-другому. Большую часть дня Игорь просто молча смотрел на меня. Не важно — кормил ли он меня завтраком или валялись мы на пляже, да и в какой уголок арендованной прибрежной виллы я бы ни забредала, ощущение его неотрывного взгляда не покидало меня. И, оборачиваясь, я действительно видела его близко или в другом конце пляжа. Говорящего по телефону, или просто стоящего босиком в распахнутой рубашке и свободных светлых льняных брюках у воды и не сводящего с меня глаз. Ветер бесшабашно трепал его волосы и одежду, желая придать ему вид беззаботного отдыхающего, не зная, с кем позволяет себе такие вольности. Причем это круглосуточное внимание не давило, как раньше, оно не было слежкой. Игорь не сторожил каждое моё движение в поисках подвоха или попытки к бегству. Нет, он будто впитывал, улавливал, отпечатывая в себе. Да, в его глазах горел прежний огонек жадного собственника, но теперь он всё чаще перекрывался чем-то совершенно другим. Рамзин откровенно и не скрываясь любовался мной. Причем так неприкрыто, что меня это стало вгонять в краску. Да, вот именно так. Я, при всей моей циничности и испорченности, при том, что мы в постели узнали друг друга с самой, можно сказать, похотливой, почти животной стороны, чувствовала, как мои щеки начинает заливать жарким румянцем от этого голодного восхищения Игоря, преследовавшего меня на каждом шагу. И еще внутри с каждым вместе проведенным часом росло странное ликование от того, что я стала тем объектом, на котором замкнулось все молчаливое внимание этого мужчины. Нет, Рамзин не перестал быть хищником, которого я встретила, но я больше не была загоняемой жертвой. Я была ревностно оберегаемой наивысшей ценностью, и как-то скрывать подобное отношение Игорь не собирался. Естественно, его прежнее нахальство никуда не делось. Ради этой их вечности, Рамзин — это же Рамзин. Все так же в любой момент он мог вломиться ко мне в душ и, опустившись на колени, закидывал мою ногу себе на плечо и терзал своим ртом и пальцами, заставляя вопить и сыпать ругательствами. А потом, когда я обмякала, едва в состоянии приоткрыть глаза, он, нахально глядя мне в лицо, облизывался, как похотливый сытый кот. Будто каждый раз нуждался в осязаемом подтверждении того, что ему по-прежнему принадлежит каждый чувственный импульс моего тела. И в его глазах явственно читалось, что эти границы своей территории он намерен защищать и блюсти всеми правдами и неправдами. Потом сексуальная агрессия сменялась почти спокойной нежностью, будто он умиротворялся, получив от меня невербальное подтверждение своих исключительных прав. Игорь мыл меня с тем же удовольствием и тщательностью, как до этого добивался сокрушительного оргазма. Его движения становились ласкающими, пальцы и ладони трепетно обводили каждый мой изгиб, заменяя обычный неотрывный взгляд. Откинувшись на широкую грудь, я искоса смотрела на его лицо в этот момент и просто улетала в нирвану от его выражения. В эти минуты, закрыв глаза и тяжело дыша, он просто лучился возбуждением и при этом потрясающей расслабленностью, граничащей с эйфорией. Выглядел как человек, у которого было все, что нужно. Чего только можно желать. Он словно находился в самом правильном месте в мире, и ему больше некуда идти. И это не могло не заражать и меня, разливаясь по моему сознанию исключительным умиротворением, таким нужным и желанным после сумасшедших последних недель. В эти удивительные моменты стиралось из памяти все прошлое, настоящее и то, что наше будущее призрачно и, возможно, мрачно. Исчезало все материальное, логическое, рассудочное. Оставалось пространство звуков, дыхания, запахов и выпущенной на свободу чувственности, для которой не существовало никаких преград из прежних ошибок. В него не было доступа ничему внешнему, чуждому, какой бы силой оно не обладало. Ничто во мне не отторгало такого Рамзина, а, наоборот, желало обладать им так же полно и без остатка, как он мною. И ни разу я не получила отказа. Игорь читал меня, безупречно угадывал без единого слова и давал все, что хочу, усмиряя частенько свою прущую наружу доминантность. Мне нравилось жадно изучать наши новые возможности, а Рамзин ни в чем мне не препятствовал, совершенно открыто демонстрируя мне всю силу моего воздействия на него.

Ночами я просыпалась тесно прижатой к телу Игоря. Он словно старался сделать так, чтобы мы соприкасались, максимально оплетая и захватывая меня. Но при этом я больше не испытывала скованности, и даже сквозь сон не мнилось, что я в клетке. Каждый раз его ладонь оказывалась на моем животе, и создавалось впечатление, что между Игорем и ребенком происходит некое общение, странный обмен сознанием, в который я то ли не посвящена, то ли просто мне он не предназначен. Но обиды или отчуждения от этого не возникало. Наоборот, внутри росла радость от этого непостижимого пока единства моего ребенка и его отца. Если это не мои фантазии, и что-то происходило, то это было правильным в самом высшем понимании этого слова.

Никто из братьев с паразитами не появлялся в зоне моей видимости. Что не могло не радовать и помогать мне набираться сил. Еще больше меня развеселил состав появившейся на второй день охраны виллы. Едва увидев моего старого знакомого — шкафообразного Александра, я чуть ему на шею не бросилась. Буквально накрыло от осознания, что он свидетель того, как разительно все поменялось, и даже посетило что-то вроде ностальгии по прежней беспечной жизни. Лица остальных шести охранников тоже были знакомы, хоть имен я и не знала. Александр разулыбался, увидев меня, хотя моментально посерьезнел под тяжелым рамзинским взглядом. А вот остальные секьюрити явно не были счастливы от перспективы снова лицезреть меня. Особенно скисли те двое, что пережили мои издевательства, когда Игорь запер меня в доме в России. Это было настолько очевидно, что даже годами тренируемый профессиональный покер-фейс не смог скрыть их страдальческих гримас.

— Да ладно, мужики, — поспешила я их успокоить. — Я больше так не буду. По крайней мере в секс шоп точно не погоню. Я решила, что фиолетовый вообще не мой цвет.

Игорь зыркнул на меня грозно, но промолчал, и я видела, что в уголках глаз спряталось такое не свойственное ему лукавство. После краткого инструктажа никто из охраны почти не попадался мне на глаза, видимо, считая, что чем дальше от психованной бабы, тем спокойней, а искать специально того же Александра, чтобы пристать к нему с какими-нибудь вопросами, я не рисковала. Да и что я могу у него спросить? Разговоры на личные темы он точно не поддержит, помня о реакции Рамзина на наше неформальное короткое общение. А больше о чем? Не изменился ли политический климат в стране и мире, пока я тут оторвана от всего? Или что там с курсом рубля? Очень жизненно-важная тема для меня прямо сейчас. Тем более после того, как Игорь предоставил мне свободный доступ в сеть, и все это я могла узнать и самостоятельно. А еще с недоумением нашла на каждой из моих страниц в соцсетях тысяча и одно сообщение от Семки. Он писал мне каждый день с того момента, как мы покинули его квартиру. Умолял отозваться, написать, в порядке ли я, грозился обратиться в полицию, если я не отвечу. Я подняла шокированный взгляд на Рамзина, который как раз валялся рядом на огромном круглом диване, стоящем на открытой веранде, и по своему обыкновению не сводил с меня глаз. И опять мне даже не пришлось ничего говорить вслух.

— Ты разве простила бы мне, если бы я действительно поступил, как сказал, — едва заметно пожав плечами, пробурчал он.

— Но ты угрожал… — я вспомнила свой испуг за Семена, и на секунду прежняя злость всколыхнула память.

— Ну, в этом случае угрожать не значит сделать. Мальчишка оказался не трусом и искренне готов был бороться за тебя в заведомо проигрышной ситуации. Я это понимаю и уважаю. Но немного повоспитывать его нужно было. К тому же это дало нужный эффект с тобой.

— То есть ты нас обоих воспитывал, а не собирался калечить Семку и стирать ему память?

Рамзин нахально ухмыльнулся.

— Мальчишка мне был не соперник, — наглая ухмылка стала шире. — А помнить тебя и не иметь возможности связаться и мучатся в неведении — вот это настоящее наказание. Более действенное, чем насилие или стирание памяти.

— Все же ты жутко жестокий засранец, Рамзин, — хмыкнула я, а он снова равнодушно пожал плечами, словно говоря — что есть, то есть. — Ты хоть знаешь, преподаватель хренов, как я тебя в тот момент ненавидела?

— Знаю, Яна. Все твои эмоции, направленные на меня, всегда были взрывными. И я собираюсь поддерживать их в таком состоянии все время, отведенное нам.

Отобрав ноут, он опрокинул меня на спину, нависая и заполняя собой все пространство. Я резко выдохнула, ожидая привычной стремительной атаки его рта. Уже давно смирилась, что подсела на его грабительские поцелуи, как на дозу, и добровольно отдаю ему все, что есть. Испытываю уже, наверное, неизлечимую потребность делать это снова и снова. Но он лишь потерся о мое горло губами, вдыхая глубоко и жадно. И даже от этого контакта сквозь кожу просочилась привычная и такая желанная отрава вожделения. Тело напряглось, требуя большего немедленно. Но Игорь продолжал просто водить губами по моей шее, опаляя кожу резкими выдохами, хотя я безошибочно ощутила мгновенную готовность его тела, прижимающего меня к постели. Рыкнув, я вцепилась в его волосы и попыталась силой захватить этот истязающий меня медлительностью рот. Это он, этот мужчина делал меня такой дикой, жадной, ненасытной во всем, что касалось его. И я вовсе не собиралась отказывать себе в праве получать не меньше, чем готова отдать.

— Видишь, Яна, — пробормотал Игорь, все еще не давая мне одержать победу, хоть и вздрагивал всем телом от каждого моего агрессивного поцелуя на его подбородке и шее. — Видишь это? Я никогда не позволю этому затухнуть или стать чем-то меньшим…

Эти шесть дней и ночей можно было назвать счастливым, беззаботным отпуском, если бы я не понимала, что над нами нависает. Мы оба, не сговариваясь, избегали говорить о том, что в любой момент Игорь уедет, и не известно, чем в итоге это закончится. Для себя я решила, что не стану портить эти потрясающие дни, пытаясь заставить Игоря озвучить собственные мысли и планы. Ведь я не испытывала ничего подобного никогда, хоть и понимала, что сейчас просто спряталась за эфемерной завесой, развеять ее раньше времени не было ни малейшего желания. Голос, шепчущий, что это мало чем отличается от моих прежних попыток уходить от реальности при помощи загулов, я благополучно заткнула. Это совсем другое! Просто несколько дней покоя, столь необходимого перемирия со всем светом. Черт возьми, на любой войне это было позволительно, так что мне нечего стыдиться.

Сегодня Рамзин встал очень рано, и хоть я все так же ощущала его присутствие в каждой молекуле воздуха, не хватало этого его неотрывного взгляда. Я за эти дни настолько с ним свыклась, что сейчас кожу будто морозило и царапало дискомфортом от его отсутствия. Тут же из глубины сознания стали выползать все запихнутые туда за эти дни сомнения и страхи. А что будет, если он уедет далеко и надолго?

Я склонила голову и обхватила потяжелевшую и слегка болезненную грудь и прошлась еще раз взглядом по своему телу в отражении. Кажется, изгибы стали как-то мягче. Это уже первые признаки того, что скоро я стану выглядеть, как мышонок Джерри, проглотивший огромный апельсин? Или просто сказывается размеренный ритм жизни и питания, который я вела благодаря контролю Романа, и отсутствие прежних ночных загулов и пьянок, с танцами ночь напролет? А может, мне чудится это сквозь призму моих расшалившихся гормонов? Посмотрела на свой живот, то расслабляя, то втягивая его. Сколько пройдет времени до того момента, когда я стану оплывать, как свечка, и тело станет бесформенным? Будет ли тогда Рамзин смотреть на меня так же, как сейчас, или будет избегать нынешнего пристального рассматривания. Тут же в памяти всплыло лицо моего отца, когда он смотрел на эту стервозину Эллу, постепенно теряющую свои прежние идеальные формы. Он глядел на нее, когда думал, что никто не видел, с благоговением и даже гордостью, и меня так это бесило раньше. Теперь-то многое по-другому. Павел Крамер не мой отец, да и Элла сейчас больше не кажется мне той прежней меркантильной, бессердечной сукой, как раньше, которую я изводила и оскорбляла. Нахлынуло чувство стыда за то, что говорила ей такие гадости, тыча в то, из-за чего загонялась теперь сама, стоя перед этим зеркалом. Обзывала ее беременной коровой, насмехалась каждый день, намерено подчеркивая, как она толстеет и расплывается. Но, собственно, что она мне сделала плохого? Ведь поначалу она даже делала попытки сблизиться со мной, пока я не поставила себе цель обратить ее жизнь в натуральный ад. Я была тем невыносимым эгоистичным подростком, объявившим войну до победного новой жене отца, и ни на шаг не сошла со своих позиций, даже повзрослев. Если кто и был в той ситуации сукой, то скорее уж я. А Элла… ну, она совершенно естественно защищала свое. Свою семью. Частью которой я не желала становиться. И разве важна та моя уверенность, что вышла она за Крамера из-за денег, да и каким было ее прошлое, тоже было неважно. Уж не такой, как я, судить кого-то за что бы то ни было. Надо признать честно — она была достойной женой, заботилась о мужчине, которого я считала отцом, в отличии от меня, отравлявшей его жизнь своими выкрутасами и вечными нападками на нее. Больше мне не казалось никаким преступлением желание женщины выбрать для себя и своих будущих детей мужчину, максимально способного обеспечить и защитить от всех жизненных невзгод. Это нормальные здоровые инстинкты, может, и первобытные, но не ошибочные, и далеко не всем везет, чтобы частью этого уравнения идеального выживания стала еще и любовь. Это больше моя вина, что наш с Эллой затяжной конфликт стал неразрешимым и абсурдным, а единственной моей целью уже тогда было достать ее любым из возможных способов, не стесняясь в средствах. И вот теперь я размышляла и том, что нужно будет однажды вернуться и попросить прощения. Сказать, что теперь я понимаю многое, и что можно было бы тыкать ей чем угодно, но только не беременностью. Ибо это нечто уже совершенно иное. Гораздо бесчестнее, даже чем бить в спину. Потому что попадала я уже не только по ней, но и по совершенно невинному созданию. Что же, если все у нас с Рамзиным получится, и в нашей жизни наступит не временное затишье, как сейчас, а стабильная безопасность, я однажды извинюсь за все свои выкрутасы. Не то чтобы я вдруг воспылала к Элле любовью, но я теперь понимала ее стремление выкинуть меня из их жизни, чтобы внести в нее столь нужный и долгожданный покой. Тот самый покой, в котором сейчас так сильно нуждаюсь сама. Ради нескольких дней которого отгораживаюсь от реального положения вещей. А тогда я была носителем хаоса, разрушающим все, до чего дотянусь.

То, что Игорь бесшумно вошел в спальню, я ощутила гораздо раньше, чем заметила его в зеркале и уловила слабый оттенок запаха его геля для душа. С того дня в отеле он больше не пользовался парфюмом, хотя у меня и не повторялись больше приступы острой тошноты, как в первый раз. Тогда это, наверное, была нервная реакция на собственные эмоции. Руки Игоря накрыли мои ладони на груди, обхватывая их и приподнимая.

— Разве это не мое право лапать тебя постоянно? — хмыкнул он, зарываясь лицом в волосы.

— Не право, Игорь, а нахальная привычка, — улыбнулась и не стараясь уже скрыть, как действует на меня его первое же прикосновение. Да и как это скрыть, если собственные соски съежились и болезненно напряглись, дразня и настойчиво выпрашивая не только мимолетного прикосновения пальцев, но и влажного тщательного внимания его рта.

Но напряжение в теле Рамзина дало мне знать, что у него сейчас совсем не это на уме.

— Что? — спросила, встречаясь с его взглядом в зеркале.

Игорь отпустил мою грудь и прижался всем телом. Его темно карие глаза просто испепеляли неутолимым голодом, той крайней степенью жажды обладания, что балансирует на тонкой грани, за которой уже открытое безумие. Но сейчас там была и мрачная, похожая на тягучую непреходящую боль, тоска. И еще решимость, пугающая в своей исключительной силе. Та самая, которая оставляет ее обладателю только два возможных выхода — победу или смерть.

— Что, Игорь? — не выдержав этого взгляда, переспросила я.

Пальцы Игоря обвели мои губы, подрагивая и едва касаясь, и медленно скользнули вниз, чертя невидимую, но пылающую линию от моего рта до низа живота. Это движение отчетливо напомнило мне то наше утро вначале, когда он бесстыдно показал мне, что беспардонно и без моего согласия завладел моими тайными глубоко упрятанными инстинктами, добрался до потребностей тела и намерен удерживать меня при себе, сколько ему будет угодно, используя это порочное знание. Только теперь это был не жест его торжества, как тогда, а выворачивающее душу признание в собственной потребности во мне.

— Ты дала слово быть со мной. Что бы ни случилось. Никогда не забывай об этом, — осипшим голосом пробормотал он.

Сердце сбилось с ритма, скакнув от тревоги под горло и вызвав приступ уже почти забытой в этом раю тошноты.

— Ты уезжаешь, — я не спрашивала, уже знала. — Надолго?

— Пока нет. Это, можно сказать, первая пристрелочная встреча на нейтральной территории. Я озвучу наши желания, поиграю «мускулами», демонстрируя возможности, и дам время обдумать.

Вроде, все верно и логично, но почему тогда так противно заныло в груди? Так сильно, что приходится сжать зубы, чтобы не взвыть.

— Я могу поехать с тобой? — я знаю ответ.

— Нет.

— А если я скажу, что хочу поехать с тобой, и у тебя нет права меня останавливать?

— Ответ прежний. А, да, права у меня нет, но ты дала слово, что позволишь мне сделать все самому.

— Мое слово. Хочу даю, хочу забираю, — пробормотала я, однако сдаваясь.

— В чем дело, Яна? Не веришь в то, что я справлюсь? — нотка чисто мужской обиды окрасила голос Игоря.

— Нет, просто хочу следить за каждым твоим шагом, чтобы тебя какие-нибудь ушлые бабенки не перехватили, — огрызнулась я. — Ты ведь у нас знатный трофей.

— Не переживай, я всем буду показывать, что уже заклеймен и являюсь твоей собственностью, — Рамзин, отстранившись, задрал рубашку, демонстрируя те следы, что оставила на его спине, когда он в очередной раз довел меня до умопомрачения, оттягивая оргазм.

— Сам виноват.

— Точно. И собираюсь оставаться таким виноватым еще очень долго, — он подмигнул мне, пытаясь выглядеть игривым. Ну да, удачи.

— Игорь, я на это не куплюсь.

— А я и не надеялся. Но пока в самом деле не о чем волноваться. Я вернусь так быстро, что ты даже не заметишь, что меня не было.

— В самом деле, я же такая рассеянная! — развернувшись, я ухватила его за воротник, вынуждая смотреть в глаза. — Если напоминаешь мне о моих обещаниях, то будь добр помнить о том, что выполнить я их смогу, только если ты не позволишь ничему случиться с тобой.

— Думаешь, я могу банально исчезнуть, когда уже почти получил все, что только мог желать? — нарочито фыркнул он, ускользая от взгляда и глядя поверх моей головы. — Нет, дорогая, на это не надейся и жди к завтра ужину.

Мне хотелось сказать, что далеко не всегда нам предоставляется выбор быть с кем-то или уйти. Но потом вспомнила, что на эту тему спорить с Рамзиным бесполезно.

— Да, кстати, — обернулся он в дверях. — Тут к нам с минуты на минуту должен нагрянуть кое-кто.

— Мы что, уже принимаем гостей, а я не в курсе? — нахмурилась я.

— Просто я решил, что ее присутствие поможет тебе не заскучать, пока меня не будет.

— Её? — самой противно, как раздраженно прозвучал мой голос.

— Да. Это Амалия. Ты ведь ее помнишь?

О-о-о, да-а-а! Но… какого черта?

31

Я с нарастающим раздражением смотрела сквозь распахнутые двери холла на приближающуюся по подъездной дорожке Амалию. На улице нещадная жара, солнце буквально глаза выедает, да и топать ей пришлось больше пятисот метров от ворот виллы, но посмотрите-ка — как всегда просто идеальна! Темные волосы, сверкая, струятся по обнажённым гладким плечам, оливковая кожа сияет, ослепительно белое длинное платье слегка трепещет под морским бризом при движении, буквально любовно облизывая ее потрясающее тело. Долбаная мисс Совершенство!

— Зачем она здесь? Разве она не считается представителем… э-э-эм-м… вражеского лагеря? — проворчала я, покосившись на Рамзина. Да, мы собирались вступить в переговоры с Орденом, точнее с тем, что от него осталось — Главой, Романом и командой из Дарующих, но пока этого же не случилось. Или сейчас будет правильнее говорить, что Орден — это Рамзин с его ручными паразитами, управляющими братьями, как опытные кукловоды марионетками?

Игорь хоть и стоял рядом, обняв меня одной рукой, но теперь не отрываясь пялился на шагавшую в нашу сторону модельной походной Амалию. И с каждым её шагом во мне будто на градус подпрыгивала температура. Вы только посмотрите, у них там, можно сказать, фатальный песец и медным тазом всё накрылось, а она вышагивает тут вся такая, вихляя роскошным задом, как на дефиле. Стоп, Яна, откуда эти эмоции? Ведь в последний раз мы расстались с этой женщиной вполне мирно и, я бы сказала, почти душевно. Ничего она мне плохого не сделала и даже пыталась помочь, правда не так, как мне тогда хотелось, а так, как сама считала нужным. Так почему же мне каждый ее плавный шаг под неотрывным взглядом Игоря бьет по нервам, как звук железа по стеклу?

— Только не Амалия, — спокойно ответил Игорь. — Она никогда не будет моим врагом после всего того, что нас связывает.

Вот, значит, как. Желчь снова вскипела, и я едва не позволила сорваться со своих губ едкому вопросу, что же это за прошлое такое, и только в силу вновь приобретенной благодаря Роману способности сдерживаться смолчала. Рамзин же по сравнению с Амалией младенец, можно сказать! Ну уж нет! Черта с два я опущусь до ревнивых допросов! В конце концов, чего бы там не было раньше, сейчас Рамзин стоит тут, обняв меня, и даже пренебрегает элементарной вежливостью, не выбегая с поклонами-объятьями вкупе с хлебом-солью навстречу Амалии. А значит, ему гораздо предпочтительней провести лишние несколько минут, прикасаясь ко мне перед отъездом, чем расшаркиваться перед своей… хм… кем? Так что раздражение и противное чувство внутри это никакая не ревность, а просто нормальная реакция на вторжение на мою территорию. Хосподя-я-я, связалась, называется, с драконьей братией и сама уже начинаю думать какими-то звериными категориями. Моя территория… ареал обитания еще скажи, млин! Осталось начать столбики метить или деревья, как медведи, царапать. Хотя по поводу царапанья уже поздно сокрушаться. Свершившийся факт и доказательства налицо, то есть на спине. Да ну и пофиг! Потянувшись к шее Игоря, я с наслаждением вдохнула его запах и, приподнявшись на цыпочках, провела языком по его дёрнувшемуся адамову яблоку. Черт, кто бы мне сказал, почему я испытываю острую необходимость в немедленном, безотлагательном подтверждении нашей связи и моего на него воздействия? А вот нужно и все! И кто я такая, чтобы себе отказывать? И едва победно не замурлыкала, тут же ощутив, как его пальцы по обыкновению почти грубо зарылись в мои волосы на затылке, слегка натягивая и вынуждая подставить губы под его агрессивный поцелуй. Шлепнулась на пол спортивная сумка, которую он держал во второй руке, и я немедленно была бесцеремонно притиснута к его телу. Не оставаясь в долгу, ответила на поцелуй с равносильным напором и нахальством и бесстыдно обвила его ногой, прижимая ближе. Каждое движение обоих за эти несколько дней стало уже привычным и естественным на уровне каких-то тёмных инстинктов, а не осмысленных деяний, но от этого воздействие нисколько не меньше. Больше не важно, кто начинает — просто цепь тут же замыкается, и жесткое напряжение бежит уже в обоих. В этот момент звук приближающихся шагов оповестил, что наша гостья уже почти на пороге, и я отстранилась, скрывая собственное недовольство и выскальзывая из требовательных рамзинских объятий. Он же остался стоять, тяжело дыша и сжигая меня заживо своим алчным похотливым взглядом. Ну ладно, мы оба были такими, и что? Дикая часть меня выплясывала танец первобытного торжества, купаясь в этом неутолимом голоде его глаз и отвечая ему тем же.

— Дразнить изволите? — его голос был огрубевшим, и Игорь мог показаться жутко злым, если бы я не знала, что это выражение возбуждения, с которым он борется, а не ярости.

— Учусь у лучших! — нахально усмехнулась я, ещё немного отступая. — К тому же тебе сейчас уезжать.

Но Рамзин молниеносно шагнул ко мне, опять припечатывая нас к друг другу мощным захватом на талии.

— И ты думаешь, этот факт спасет тебя за расплаты за эту провокацию? — рыкнул он у моего уха. — Ошибаешься. Когда я вернусь стребую втрое.

— Здравствуйте, — голос Амалии прервал меня в процессе сочинения остроумного ответа на сексуальную угрозу Рамзина. Но нужно признать, при такой его близости и излучаемом им желании не очень-то он и придумывался.

А в следующую минуту поняла, что с выводами насчет объятий я поторопилась. Игорь в несколько шагов оказался напротив Амалии, и они обнялись с такой теплотой, что все возникшее только что связующее волшебство между нами тут же рассеялось, а у меня едва не брызнули слёзы детской какой-то обиды. Словно меня обокрали. Ведь в том, как ко мне прикасался Рамзин, было всё, что угодно — страсть на грани безумия, ревность собственника, нежность любовника, потребность в постоянной близости, даже искренняя забота. Но вот такой теплой близости не было никогда.

— Рада приветствовать тебя в нашем доме, — выдавила я, глядя на эту бесяще-умильную картинку.

И мне плевать, что я прозвучала скорее как «провались в ад сука», чем «добро пожаловать». И то, что это временное пристанище, а не наш дом, а общего у нас ещё и в помине нет — тоже без разницы. Главное было в том, что это было НАШЕ с Рамзиным общее пространство, и здесь не рады всяким…

Я отвесила себе мысленную затрещину? Да какого же хрена, Яна? Что у тебя с головой творится? Медленно опустила глаза, стараясь успокоиться и вернуть себе способность к логическому мышлению, и только в этот момент поняла, что сжимаю кулаки аж до судорог. Неужели вид рук Игоря на чужом женском теле способен обратить меня из человека думающего в зверюгу ревниво-неразумную? Волна недоумения пришла и от малыша. И я захотела пнуть себя уже всерьез. Вот же бестолочь эгоистичная, как не умела справляться с эмоциями, так и помру психичкой! Представляю, что должен испытывать мой кроха-защитник, ощущая настолько сумбурную ярость и не в состоянии понять, где же сама угроза. Ох, прости, малыш, мамаша тебе та ещё досталась. И папаша руки, вон, при себе держать не может… зараза.

Рамзин же наконец отклеился от мисс Совершенства, соизволил вернуться ко мне и обнял. И хотя мне так и виделось, как я оставляю несколько отчетливых кровавых борозд на его нагло лыбящейся физиономии, я заставила себя расслабиться, успокаивая и малыша.

— Ну, насколько я понимаю, вы, дамы, достаточно хорошо знакомы, так что необходимость в представлении отпадает. И я могу вас спокойно покинуть, зная, что вам есть, о чём поговорить, и скучать вы не будете, — Игорь открыто улыбался так, как раньше никому при мне, и из-за этого мои попытки взять эмоции под контроль шли, прямо скажем, со скрипом. Да ладно, вообще они никак не шли!

— Да что ты, милый, какая скука, — ответила я, сверля сладко-убийственным взглядом довольное лицо Амалии. Су-у-ука-а-а!

— Да, малыш, не переживай, мы найдем, чем себя занять, — царственно кивнула она.

Малыш?!! Рамзин? Да я, видимо, ослышалась или провалилась в альтернативную вселенную! Это этот-то зверюга — «малыш»? Это что за, мать его, интимное имечко, принятое между любовниками в сопливых романчиках? А как тогда он ее должен называть? Котёночек? Цветочек? Моя, мля, прелесть?

— Располагайся, Ами! — гостеприимно указал Игорь Амалии на гостиную и, коснувшись губами моего уха, прошептал: — Проводишь меня до дверей?

— Да всенепременно, малыш-ш-ш, — издевательски произнесла, выворачиваясь из его захвата.

Так мы и прошли к двери — я гордо вышагивала впереди, высоко задрав подбородок и с деревянной спиной, и Игорь, хранящий молчание, сзади. Но едва мы оказались снаружи, я в мгновение ока оказалась прижата к стеклу французского окна. Прямо-таки распластана, как чертова бабочка, и раньше, чем я успела заорать на Рамзина, он заткнул фонтан моего предполагаемого красноречия одним из своих захватнических поцелуев. И хоть мне и казалось, что я сейчас начну плеваться концентрированной кислотой, но ничего не могла сделать с этим принуждением принять его вместо воздуха. И как только я смирилась, подчиняясь необходимости или дышать им или задохнуться, Игорь сразу отстранился.

— Это не те границы, о которых тебе вообще когда-то придётся беспокоиться, — самоуверенно усмехнувшись, сказал он. — Но мне все равно безумно приятно.

И зашагал по дорожке к поджидающему автомобилю.

Я же осталась стоять, давясь взбесившимся дыханием и забыв в этот момент, на что и почему злилась. Развернувшись, тут же натолкнулась на пристальный взгляд Амалии. Ни в какую гостиную она не пошла, а, очевидно, всё время пялилась на наше прощание. И я двинулась к ней, нахально усмехаясь от самодовольства, так и распиравшего меня. Ну и что, что мелочно? Зато приятно.

— Выпьешь чего-нибудь? — осведомилась я, не слишком стремясь звучать радушно. А что? Я её не звала в гости.

— Яна, я ни в коей мере не претендую на твое место рядом с Игорем, — спокойно сказала Амалия, игнорируя мой вопрос.

— И к чему ты это сейчас сказала? — я не оборачиваясь к ней, налила себе сока.

— К тому, что в твоем положении нервничать вредно, а с учетом того, кто ваш сын, ещё и очень опасно.

— Похоже, что я нервничаю? — я развернулась, натягивая самую из невозмутимых своих гримас.

— Ты ревнуешь и очень сильно, — Амалия говорила спокойно, словно сообщая обыденный общеизвестный факт, а не пыталась задеть. — Это совершенно нормальная реакция для таких, как мы. Часть натуры, с которой можно бороться, но победить никогда. Просто сейчас поводов у тебя и правда нет.

А я вот сама решить не в состоянии, есть ли у меня поводы или нет! Господи, да что я вскипаю, как чайник, каждую минуту?

— Чушь! С чего мне ревновать?

Но Амалия так понимающе улыбнулась, что до меня тут же дошло — напрасно такая дилетантка пытается обмануть женщину, натренированную десятками лет общения с такими каменными истуканами, как Глава и Роман.

Ну и ладно, но это не значит, что я прямо так возьму и признаю это вслух.

— Я нервничаю не потому, что вижу в тебе соперницу, — вранье, — мне вообще плевать, что там у Рамзина было, — жуткая брехня! — И на то, что будет, тоже, — стопудовая ложь! — Мне важна только безопасность ребенка, а ты при всем моем уважении представитель лагеря, ещё недавно массово желавшего нам с ним смерти. Так что что бы там вас с Рамзиным ни связывало, и как бы он тебе не доверял в память о прошлом, мне на это плевать. Я тебе не верю! — а вот это уже чистая правда.

— Яна, я никогда, ни одной секунды не желала смерти тебе. А уж тем более сама, как мать, не пожелала бы смерти твоему чаду. Никакие доводы, запреты, пророчества и их возможные последствия не смогли бы сподвигнуть меня на такое! — миндалевидные глаза женщины сверкнули таким искренним и неистовым жаром, что мне стало стыдно. Ладно, она и в самом деле не сделала за время нашего общения ничего, в чём я могла бы ее упрекнуть, кроме отказа помочь мне сбежать из той комфортабельной тюрьмы. Но по большому счету она и не обязана была это делать.

— Ладно, — смутившись и растеряв свой боевой дух, пробормотала я. — Но не думай, будто я поверю, что ты здесь только для того, чтобы рассказать мне последние сплетни шоубиза. Наверняка Роман и Глава снабдили тебя массой инструкций и указаний на наш счет.

— Роман не имеет права давать мне какие-то указания, — заносчиво отрезала Амалия, переводя взгляд в окно за моей спиной. — Я только согласилась дать тебе номер, по которому ты можешь с ним связаться и поговорить. Но уж требовать, чтобы ты это сделала обязательно, я отказываюсь. Если хочет в чём-то давить на тебя, то пусть делает это с помощью приобретенного влияния и без моего участия.

Я промолчала, не собираясь ее посвящать в то, что влияния, на которое она намекала, нет, и единственное, чем Роман и может воздействовать на меня — это тем, что читал мою натуру, как открытую книгу. И бесцеремонно тыкал в мои недостатки и заморочки, опять же просчитав, что после первоначального взрывного психа я начинаю думать, разбираться и пусть и нехотя, но признаю очевидное.

— Ок, — я уселась на диван, предлагая ей жестом присесть, где пожелает. — Тогда не заставляй меня гадать и просто скажи, зачем явилась.

Амалия грациозно опустилась в кресло напротив, сохраняя эту свою аристократическую осанку. Надо, что ли, поучиться у нее, раз Рамзин так на нее пялится. Хотя это, наверное, какая-то врожденная ерунда, как, скажем, у Романа, и сколько ни учись будешь только жалким подражателем. Да и с чего меня это вообще волнует?

— Возможно, тебе трудно поверить, Яна, но я в самом деле очень волновалась за вас всё это время и поэтому с радостью воспользовалась шансом увидеть тебя, — искренность тона и слов раздражающе царапали где-то внутри. Я не должна была расслабляться и верить, но всё же невольно раскисала.

— Ну вот ты пришла, убедилась, что я в порядке, так что можешь считать свою благотворительную миссию выполненной, — глухо пробормотала я.

— Игорь не чужой для меня человек. Он мне дорог, а ты дороже всего ему. Так что моё отношение к тебе мало напоминает безадресную благотворительность. Это все слишком личное для меня, — продолжала она. Ну и что это, собственно, должно значить?

— Яна, я знаю, что близость ко мне вызывает у тебя раздражение, — мягко сказано. — Это совершенно непроизвольная и естественная реакция. Я ощущаю то же самое. Дарующим вредно находиться слишком близко к друг другу. Не знаю уж с чем связан этот природный механизм. Возможно, раньше он был необходим, вечность его разберет. Но это так. Присутствие другой Дарующей делает нас жутко стервозными.

— Что-то ты не выглядишь злобной фурией, — с легким стыдом вынуждена была признать я.

Женщина посмотрела на меня с выражением такой теплой грусти в глазах, что мне пришлось бороться со слезливым комом в горле. Да что за чокнутые моментальные метания у моих эмоций из края в край?

— Яна, я живу с этим так долго, — тон Амалии стал утешающим и до непостижимой глубины усталым, заставляя меня чувствовать себя еще более виноватой. — Я научилась с этим справляться, и ты научишься отгораживаться от этих проявлений и вычленять настоящие свои чувства от навязанных воздействием нашей силы.

— Вообще-то я рассчитываю, что мне не придется ни к чему привыкать. И в будущем избегну любого пересечения и с другими Дарующими, и с братьями, и прочей мистической ерундой. Ничего личного, но, очень надеюсь, и тебя я видеть не буду, — решила я сразу обозначить свою позицию и планы на перспективу.

Амалия покачала головой, ее взгляд хоть и выражал настоящее сожаление, но безапелляционно говорил, что я ошибаюсь.

— Яна, то, о чем ты говоришь, совершенно невозможно. И ты, и Игорь, и ваш будущий ребенок навсегда связаны с Орденом и его судьбой, — вот как можно говорить тихо и без нажима, но при этом не оставляя места для надежды?

— Так, а вот тут притормози! Обрати внимание на реальное положение вещей, Амалия! И заметь, что оно ой как поменялось. И больше ни Игорь, ни я не хотим быть больше частью этого вашего… — я сделала неопределенный знак рукой, так как не нашлась с подходящим словом. — А к моему ребенку вы вообще даже и не вздумайте протянуть свои ручонки!

— Яна, твое личное желание или не желание в этом вопросе ничего не решают! — Амалия мягко, но настойчиво выделила «твое» там, где я желала бы услышать «ваше». — Вы все принадлежите к Ордену еще с момента зачатия, а своего происхождения никто из нас не может изменить по собственному желанию, как бы сильно ни хотел и какой бы мощью не обладал.

— Может и так! Да только плевать мне на ваше происхождение, понятно? Уж прости за грубость, но сейчас сила на нашей с Игорем стороне! И мы теперь будем решать, что имеет значение, а что нет! А вам с недобитыми остатками Ордена останется или согласиться, или смириться с полным исчезновением.

Да, я сейчас веду себя грубо и жестоко, но не надо даже думать нехорошее в сторону моего ребенка! Или я за себя не отвечаю.

— Яна, Антон никогда не согласится отпустить вас. Это просто невозможно. Если ты немного подумаешь без эмоций, ты и сама поймешь почему.

— Хочешь сказать, что он в самом деле решиться на открытую войну с сыном? — внутри тягуче и противно заныло от такой перспективы.

— Первым он не начнет. Но и со своих позиций не сойдет ни на шаг. И дело совсем не в упрямстве, а в том, что в этом вопросе не может быть компромисса, — Амалия не давила, просто ставила перед фактом.

— Значит, придется его найти. Потому что мы тоже не намерены отступать! — я резко поставила стакан с забытым соком, и он расплескался по антикварному столику.

— Ты не намерена.

— Что, прости?

— Думаешь, я не понимаю, что любое действие Игоря теперь продиктовано желанием не просто угодить тебе, а сделать максимально счастливой? А зная твое изначальное неприятие самих идей и устоев Ордена, могу догадаться, что ты по-прежнему грезишь о некой гипотетически возможной свободе. И видишь ее в том, чтобы вы все трое держались как можно дальше от Ордена. А значит, Игорь пренебрежет всеми доводами логики и разума, но сделает всё, чтобы добиться того чего хочешь. И для него не будет иметь значения, какой катастрофой это может обернуться. Сейчас он слушает и слышит только тебя.

— Ерунда какая! Тебя послушать, так я какой-то некромант, а Рамзин мой послушный зомби. Я всё, конечно, понимаю, и признаю — Игорь увлечен мною, но у него своя голова на плечах. А уж убедить его в чём-то — легче пристрелить!

— Не понимаешь, — печально покачала головой Амалия. — Не увлечен, Яна. Живет тобой. И тебе не надо его убеждать, стоит просто захотеть и дать ему понять. И он себя положит лишь на то, чтобы увидеть одобрение в твоих глазах. И эту твою пресловутую свободу он будет добывать тебе любыми возможными средствами. Но правда в том, что вам не справиться самим. Твой ребенок настолько особенный, что нужны будут все силы, какие есть у Ордена, чтобы вырастить его правильно.

— Что за ерунда? Во всем мире как-то родители умудряются вырастить детей нормально, просто окружая их любовью! Так что, я думаю, мы прекрасно обойдемся без вашего чуткого руководства. И не считай меня наивной дурой, которая может проглотить сказочку о том, что Антона вдруг стала волновать судьба ребенка. Я скорее уж поверю, что в его гениальном расчетливом мозгу сформировалась идея, как можно будет его использовать, если уж угробить не удалось! Но только я не позволю этого. И думать забудьте. Даже если Рамзин вдруг пойдет на попятную и решит, что хочет вернуться под тёплое отцовское крылышко, то я не сдамся никогда!

— Игорь никогда не поступит так! Неужели ты еще не поняла, что теперь он пойдет за тобой куда угодно, совершит любой самоубийственный поступок, ввергнет без раздумий весь мир в хаос, если это будет нужно для того, чтобы ты была его и оставалась счастлива! Малыш… Игорь очень близок мне, как никто из ныне живущих, и поэтому я пришла не просто убедить тебя, а умолять если понадобиться. Если он хоть немного тебе дорог скажи ему что хочешь восстановления Ордена в прежнем виде и желаешь вашего общего возвращения в его состав.

Я аж воздухом поперхнулась от возмущения. Еще и «малыш» этот опять! Совсем достать меня захотела!

— Да это даже не смешно, Амалия! Я не собираюсь этого делать, потому что не хочу и не захочу никогда в этой жизни.

Женщина порывисто вскочила и заметалась по гостиной, как по клетке. Она двигалась так быстро, что ее белоснежное платье полоскалось, как знамя отчаяния в ветреный день.

— Яна, пойми! Ты носишь в утробе существо с самой чистейшей драконьей кровью из всех известных истории! Силы его могут быть просто не поддающимися осознанию. Причём, судя по тому, что мы уже видим, они проявляются даже до его появления на свет, — я сжала зубы, вспоминая Романа добрыми словами. Все разболтал наверняка, мерзавец. — А ведь впереди детство и юношество. Именно поэтому вы с Игорем будете нуждаться в любой возможной помощи, а сила малыша — в контроле и верном управлении каждую минуту времени, пока он не станет достаточно зрелым. До того времени, пока он не осознает, что сила — это прежде всего ответственность, нас ждут годы и годы ежедневного и ежечасного труда, а вы с Игорем…

Она застыла, явно подыскивая тактичные слова, и этим взбесила меня.

— Что? Давай договаривай, раз уж начала! Мы с ним эгоистичные, не сдержанные, безответственные? Я не желаю проникаться идеями всемирного альтруизма и самопожертвования, а Игорь решил отказаться от вашего чертова Ордена ради того, чтобы быть со мной, и поэтому мы не можем быть достаточно хорошими родителями для своего ребёнка? Ребёнка, Амалия, а не существа с пугающими вас до усрачки способностями, как вы его все воспринимаете! Знаешь, что? А не пошла бы и ты, и все остальные куда подальше! Это мой ребенок и мой мужчина, и мы сами разберемся во всем без вашей проклятой помощи и грёбаного контроля!

— Яна! — Амалия рявкнула так, что меня аж на месте подбросило. — Прекрати тут орать и истерить! Очнись. «Я, я, мой ребенок, мой мужчина, моё счастье, моя свобода!» Какая свобода в вечном бегстве от себя и своей сущности? Какое счастье в осознании, что из-за твоих амбиций и неумения трезво взглянуть на ситуацию будут искалечены судьбы любимых? И не только их, а многих знакомых, незнакомых, совсем чужих людей! Пойми, на тебе сейчас лежит ответственность за то, как дальше будут развиваться события и к каким последствиям это приведет. На что ты толкнешь СВОЕГО мужчину? Заставишь разжечь вражду с самыми близкими? Он это сделает, если ты станешь настаивать на своем, даже не сомневайся! Ты стала для него самым главным, той, ради кого он пожертвует чем угодно, всё положит к твоим ногам. Но неужели ты нисколько не любишь его, если не хочешь оставить ему в жизни ещё хоть что-то? Идеи, устремления, ответственность за нечто важное для НЕГО? Разве не понимаешь, что такому, как Игорь, это необходимо? Он откажется от всего, если ты так захочешь, но без этого будет разрушен! И после этого ты не эгоистична?

Слова Амалии растравили внутри то, что я и так знала. Как бы радужно мне ни рисовалось в воображении, но жизнь не может проходить в некоем замкнутом хрустальном шаре и не станет подчиняться моим хотениям. Но было то, в чём я не пойду на уступки. Никогда!

— Я не отдам своего ребенка Ордену! — отчеканила я, поднимаясь.

— Так и не отдавай! — с яростным чувством ответила женщина. — Ни дитя, ни мужчину! Не к этому я тебя призываю! Все как раз наоборот! Я прошу тебя только перестать прятаться и пытаться решить все очередным бегством. Придите в Орден и измените его! Вы с Игорем единственная молодая кровь, поколение, способное видеть и мыслить по-другому и, используя, но не разрушая окончательно старый фундамент, создать нечто совсем новое. Над вами не довлеют годы и века правил и устоев самого Ордена и того общества, в котором мы все были рождены. Вы не подчиняетесь, не принимаете на веру ничьих истин. Даже разрушая, вы сумеете создать.

— Знаешь, за исключением отношения к Рамзину, ты, Амалия, прямо сыплешь цитатами из лекций Романа, — только и нашлась я, приходя в себя от ее сумасшедшего предложения.

— Роман ищет прежде всего власти для себя и поэтому усматривает во всех орудия и марионеток. Я же тебе говорю о том, что вам с Игорем следует перестать быть и чужими шахматными фигурами, и беглецами. Орден нуждается в вас, а значит, пришло ваше время.

— Да не хочу я этого ничего! — хотелось рухнуть на спину, накрыть голову подушкой и еще и одеялом накрыться, отгораживаясь, как в детстве, от всего реального. — Не хочу, понимаешь?

— Я не хотела оставлять своего мужа, дом и моих двух крошек, уходить в неизвестность с чужими грубыми людьми и начинать новую пугающую жизнь. Но у меня не было выбора. У тебя есть такая роскошь. Что ты выберешь — свой страх стать, наконец, взрослой и ответственной за других и себя, или же безопасность, счастье и, возможно, даже саму жизнь для тех, кто тебя любит и не может без тебя выжить?

— Это несправедливо и нечестно ставить меня перед таким выбором! — я глотала подступавшие слезы, но голос выдавал меня.

— Но ведь у других-то и его нет, — печально пожала плечами женщина.

Я вскочила и понеслась к задней двери, ведущей на пляж.

— Располагайся, где хочешь, но на мою кампанию не рассчитывай! — бросила через плечо, уже вылетая наружу.

32

Рамзин.

Я отказался выбирать для встречи любое место которое находилось бы в более чем часе пути от виллы, которую мы снимали с Яной. Потребность находиться неподалеку было просто непреодолимой, да обладая силовым козырем я мог себе позволить подобный диктат. К тому же отец даже не стал возражать. Въехав на территорию старого поместья, позволил автомобилю медленно катиться по усыпанному гравием огромному двору, скользя безразличным взглядом по сверкающим белизной стенам бывшего плантаторского дома. Эта недвижимость, как и прилегающие акры земли, уже лет сорок принадлежала Ордену, с того момента, как прежние владельцы — потомки обнищавшего благородного семейства решили, что содержать этот гигантский памятник колониальной архитектуры слишком дорого для них во всех отношениях. Хранить и гордо нести память о прежнем величии рода, нажитом потом и кровью невольников, стало не только дурным тоном, но чрезвычайно обременительно по деньгам. В другое время я бы может и заинтересовался этим архитектурным строением, которое каждой своей линией было призвано подчеркнуть превосходство его владельцев над окружающими. Но сейчас плевать на это монументальное подтверждение чужих нездоровых амбиций. Встреча назначена в старом бараке для рабов за хозяйским домом. Да уж мой родитель в своем репертуаре. Даже соглашаясь на мои условия он умудряется придать всему оттенок символичности и театральной драмы. Но вникать в смысл этого посыла я не собирался.

Ухоженная аллея вела от дома, туда, где в метрах ста от дома и серело большое прямоугольное уродливое здание — свидетель чужих унижений и разрушенных жизней. Жизней в рабстве, бездарно растраченных на то, чтобы кто-то другой просто мог себе позволить еще большую роскошь. Впрочем, столь же бесполезную и никчемную. Я усмехнулся, выходя из машины и скользнув взглядом по двум столбам для экзекуций. Орден, как и прежние владельцы, оставил все тут без изменений, и на позорных столбах все еще болтались кандалы, а на самом солнцепеке посреди двора располагался ряд массивных колодок, в которых иногда сутками без воды и еды держали особо строптивых. Пожалуй, я догадываюсь, почему отец выбрал это место. В качестве демонстрации того, что все мы рабы и подневольные люди в той или иной мере. Что же, не могу не согласиться. Любой из нас находится в неволе ответственности, собственных принципов и амбиций, заблуждений, чувств или низменных инстинктов. Но все же теперь предпочитаю самостоятельно выбрать свои оковы и носить их добровольно. Моя тяга к Яне… нет, не тяга, неизлечимая зависимость — вот мои цепи, и теперь, когда я ношу их совершенно добровольно, они нисколько не тянут. А вот любую попытку навесить на меня новые или вернуть старые я терпеть не собираюсь. И намерен сказать об этом отцу прямо. И плевать на все его символичные декорации.

Я был и так уже изрядно заведен разговором с Вожаком по дороге сюда. Это краткое общение поставило меня перед фактом: от мааскохии нужно избавляться. И как можно быстрее. Вожак буквально стал источать яд, когда я потребовал ответа за его появление рядом с Яной в отеле.

— Эта самка опасна! — прошипел он. — Она сама и потомство, что она носит!

Все его призрачное тело разразилось такой суматошной пульсацией цветов, что мне пришлось прищуриться, чтобы просто не заработать морскую болезнь, наблюдая эту взбешенную радугу. Очень хотелось удавить его за каждое произнесенное в адрес Яны и ребенка слово. Но он еще будет нужен мне какое-то время, да и тратить энергию на борьбу с ним прямо сейчас, перед встречей с отцом непрактично. Ведь защищая свою жизнь, Вожак наверняка станет драться отчаянно.

— Она моя… женщина, моя жена, — сказал я, понимая, что в языке этих паразитов нет аналогов этих слов, и вряд ли ему это что-то скажет. — Поэтому неприкосновенна! Ты не смеешь приближаться к ней! Ни сам, ни заставлять никого из своих соплеменников! Больше никогда!

Отдавая приказ, я вдруг четко осознал, что он почти бесполезен. Ублюдок все равно постарается его обойти. Он буквально закусил на Яну. Это ощущалось хотя бы потому, что он позволил себе столь бурно реагировать, забыв о своем обычно сдержанном язвительном шипении.

— Человек двух душ, чем ты так ослеплен в этой конкретной самке, что не видишь очевидного — у нее есть сила уничтожить тебя! А на фоне той мощи, что я чую в вынашиваемом ею существе, твои собственные способности смехотворны! Никто в своем уме на станет оставлять в живых тех, кто абсолютно точно может убить тебя, или по крайней мере лишить величия! Это самоубийство! Ты мне казался более умным и расчетливым, человек двух душ. Я был впечатлен твоей силой и жесткостью, когда ты без колебания отринул все прежние привязанности и повел нас за собой. Но теперь я начинаю думать, что, возможно, стоит сменить хозяина?

Я, придя в бешенство, стянул ментальный ошейник Вожака и продержал достаточно долго, так что он наверняка ощутил настоящее силовое удушье и вспомнил, кто здесь главный. Я совершил ошибку, уединившись с Яной на эти дни и предоставив Вожака и остальных самим себе. Но нам обоим так нужны были эти дни покоя и взаимного неспешного изучения, что вспоминать о всем мире с его угрозами просто не было сил. Моя ошибка.

— Не забыл ли ты, в чьих руках здесь поводок, Вожак? — произнес я, как можно глубже пряча вспышку ярости. Нельзя подпитывать эмоциями таких, как этот паразит. Стоит позволить ему только зацепиться, и он рано или поздно вползет внутрь.

— Тебе не понять, но я объясню только один раз — мы устроены не так, как вы. У нас есть понятие семьи. Мы не уничтожаем своих женщин и детей, даже если они обладают большей силой, чем мы сами. Сила твоей женщины и твоего потомства — это твоя сила тоже. Мы объединяемся вместо того, чтобы убить.

Волна презрительного недоверия, пришедшая от Вожака, была слишком очевидна.

— Так это именно потому, что вы, люди, имеете свойство объединяться, ты сейчас едешь к твоему родителю с аурой чернее ночи? — насмешливо прошелестел он. — Как думаешь, через сколько лет сам окажешься в том же положении? В лучшем случае просто побежденным, униженным и вынужденным идти на любые условия, дабы сохранить хоть то, что имеешь?

Стыд снова поднял свою голову в моей душе, но я быстро затолкнул его обратно. Наши отношения с отцом — это совсем другое. И я не в той ситуации, чтобы испытывать угрызения совести. На это еще будет время, когда добьюсь всего, чего хотим мы с Яной. Вот тогда на досуге и можно будет предаться терзаниям в спокойной обстановке. Сейчас же надо гнать их прочь!

— Как я уже и сказал сначала, тебе не понять всей глубины и сложности человеческих отношений и связей, — равнодушно ответил Вожаку, полностью отгораживаясь от него. — Поэтому все, что тебе нужно уяснить — я тот, кто по-прежнему отдает приказы, которые и ты, и твои сородичи обязаны беспрекословно выполнять, и так останется еще очень долго. А я приказываю НИКОГДА не сметь приближаться к моей женщине и ребенку. Уяснил?

— Конечно, — с едва уловимой ноткой насмешки протянул Вожак, и мне снова ой как не понравилось эта двусмысленность звучания. — Ты ведь тут Хозяин, человек двух душ. Хочу лишь донести до тебя пару вещей. В того брата, из которого твой отпрыск выжег нашего соплеменника, обратно никого подселить не удалось. Все наши усилия оказались тщетны. Запаяны все каналы входа, и вполне возможно, что это сделала твоя женщина. Позже.

Я напрягся, стараясь никак не выдать этого.

— И что с того?

— А то, что она с легкостью лишает тебя сторонников, плодя при этом непримиримых противников. Тебя все еще это не беспокоит, человек двух душ? Все еще веришь, что она рядом с тобой, чтобы увеличить твою мощь, а не разрушить ее по капле?

Я не собирался растолковывать Вожаку, что мне не нужна сила в виде подконтрольного орденского братства навечно. Это было временное средство, как и сами мааскохии. Поэтому меня нисколько не волновало сказанное. Все равно — как только я добьюсь от отца желаемого, то избавлюсь от этой обузы. Но пока озвучивать это и давать Вожаку время для какого-нибудь подлого маневра я не намерен. Хотя в глубине души и грызла мысль, что он и так достаточно четко все представляет. А возможность того, что присутствие Яны рядом не более чем хитрый стратегический ход того же Романа… да, она оставалась. Я по-прежнему мог только догадываться, насколько велика степень его влияния на мою женщину. Но каковы бы ни были причины изначально, я видел, что ее чувства ко мне очень менялись с каждым проведенным вместе днем. Может, моя борьба за ее преданность находится в начале длинного пути, но ведь и останавливаться я не собирался, как и выбирать средства в достижении нужной цели.

— Ничего не ответишь на это, человек двух душ? — напомнил о себе главный мааскохии.

— Нет. Это не волнует меня. И тебя тем более не должно волновать. Моя женщина — моя проблема.

— Ну раз так, то подумай о том, что с потерей союзников сам становишься слабее, Хозяин, — последнее слово буквально сочилось сарказмом. — А значит, в любой момент может оказаться, что поводок-то ты удержать будешь не в силах, и он станет твоей собственной удавкой.

— Смеешь угрожать мне, Вожак? — я снова сдавил его достаточно, чтобы дать ощутить, в чьих руках контроль.

— Нет, что ты. Лишь напоминаю, что подчиняются только по-настоящему сильным. Остальных ждет поражение и необходимость либо умереть, либо смириться с неизбежностью чужой воли.

— Подумаю об этом на досуге. Но это не отменяет никак моего приказа — моя женщина неприкосновенна. В следующий раз, если посмеешь приблизиться к ней, я убью тебя не раздумывая, и плевать, найду кого-то на твое место! — Переливы Вожака выдали его раздражение.

— Она и тот, кого она носит, опасны для тебя! — сделал последнюю попытку паразит.

— Для меня или для тебя, Вожак? Боишься, что тебя живьем отправят на погребальный костер? Так не смей соваться и останешься цел.

Но на самом деле в тот момент я уже понял, что в любом случае в живых его не оставлю. Что-то в его ауре дало мне понять, что Вожак никогда не согласится с моим решением вернуть их в родной слой бытия и наверняка попытается напасть. Поэтому, как только в мааскохии отпадет прямая надобность как в силовом механизме, я его уничтожу, а остальных — пока не оклемаются и не выстроят новую иерархию — вышвырну из нашего мира и попрошу помощи Амалии в том, чтобы запечатать проход намертво. Как бы она ни осуждала меня за содеянное, в помощи никогда не откажет. Все. Конец истории.

Перекошенные двери барака были открыты настежь. Шагнув внутрь, я увидел в передней части длинный деревянный стол и такие же скамьи по обеим сторонам. Дальше было просто пустое пространство пола с остатками почти истлевшей от времени соломы и тряпья, больше похожее на обычную труху. Все, что сохранилось от самодельных спальных мест, которые рабы когда-то сами мастерили для себя, чтобы не спать прямо на земляном полу. Вот уж правда: чем богаче люди, тем жаднее. Мне случалось бывать и в других сохранившихся до наших дней рабовладельческих поместьях. Во многих, гораздо более скромных, чем это, владельцы озадачивались хотя бы тем, чтобы у их живой собственности была грубо сколоченные многоярусные подобия кроватей.

Он сидел спиной ко мне за этим пыльным старым столом, с привычно идеально прямой спиной и уставившись в дальний угол барака на мусор, служивший постелью сотням безвестных людей. Его поза казалась привычно уверенной, выражение лица нечитаемое, но что-то в его сцепленных руках, которые он положил перед собой на белесую от времени столешницу, выдавало подавляемые эмоции. Солнечные лучи просачивались сквозь рассохшиеся доски, из которых был построен барак, и делили все его внутреннее пространство на перемежающиеся большие зоны тени и узкие света. Обойдя и встав напротив, я заметил, что одна из этих полосок света легла на правую половину его лица, словно деля на равные части. Глаза его были прикрыты.

— Здравствуй, сын, — сказал он, не открывая их.

— Здравствуй. Последний раз сыном, а не братом Игорем ты называл меня перед тем, как отправить на год в инфернальный слой. А до этого даже и не припомню когда, — сухо ответил я.

— Да. Так и есть, — просто кивнул отец и открыл глаза.

Пробежался по мне привычным придирчивым строгим взглядом, словно выискивая слабости и изъяны. Впрочем, никогда по-другому он и не смотрел. Я опустился на лавку напротив и обвел помещение глазами.

— Милое местечко ты выбрал для судьбоносных переговоров о восстановлении величия Ордена! — усмехнулся, собираясь с мыслями, чтобы перейти к главному.

— Я здесь сегодня не как Глава, Игорь. И пришел не для переговоров. На это еще будет время. Сейчас я просто отец, желающий быть услышанным своим сыном.

— Надо же. Неожиданное для тебя амплуа, — сорвалось у меня желчное замечание, но никакой реакции не последовало. Может, заявленная роль и новая, но исполняется в прежней актерской манере. Как обычно, ни единый дрогнувший мускул не выдает его чувств, сводя на нет весь смысл произнесенных слов.

— Это место более чем подходит для переосмысления ошибок, — просто продолжил он. — Как, впрочем, и любое другое, если к этому готов.

— Предлагаешь мне сходу начать каяться в грехах? — усмехнулся я, сцепившись с ним взглядом.

— Для этого еще будет время, и не мне его выбирать. Я здесь, чтобы признать свои ошибки и сказать об этом честно, — глаз он не отвел, но и ответного вызова и обычной властности в них нет. Просто смотрит на меня. Просто смотрит. Так, как будто наконец-то действительно видит все как есть, а не пытается отыскать желаемые качества. Это непонятным образом обезоруживает меня, лишая злости и сбивая с боевого настроя. Но я жестко одергиваю себя, напоминая, с кем говорю, и что любое слово, жест и взгляд скорее всего тщательно просчитаны, взвешены сидящим напротив мужчиной. Каждое из них — это его оружие, которым он владеет в совершенстве. И поэтому я только молчу и выжидательно смотрю на него, давая возможность и дальше вести эту игру.

— Я был тебе не слишком хорошим отцом, ведь так? — неожиданно в лоб спрашивает он, и мои брови невольно поднимаются в изумлении.

— Ты что, всерьез намерен это сейчас обсудить? Разве у нас нет более насущных и жизненно важных вопросов?

— На данный момент нет, — отрезает он. — Просто ответь. Насколько плох я был в роли твоего отца?

— Во имя вечности, мне 39! Не припозднился ли ты с этим вопросом?

— И все же.

Настаивает, с моей точки зрения, на совершенно никчемной сейчас правде? Да пожалуйста!

— Понятия я не имею, каким ты был родителем. И откуда бы мне знать, если до 12 лет я знал, что ты есть только из рассказов бабушки! А после, когда ты забрал меня к себе, все наше общение сводилось к твоим сухим замечаниям о моей слабости и несовершенстве и бесконечным лекциям об ответственности, возложенной самим фактом происхождения. В то время, когда мои сверстники носились, играя с утра до ночи, я зубрил малопонятную историю Ордена и его выдающихся братьев, тренировался до жуткой боли в теле и черноты в глазах, находился в окружении совершено чужих людей, большинство из которых целенаправленно отказывались общаться со мной. Или если и говорили, то от них отвратительно разило лицемерием и бесконечными оглядками на то, кто мой отец. И если бы не искренняя забота Амалии я бы в один распрекрасный день загнулся в каком-то закоулке орденского дома, а ты, пожалуй, и не сразу и заметил.

Я поморщился от отвращения к самому себе, потому что последняя фраза прозвучала подозрительно жалко.

— Ты должен был понять с самого детства, что твоя жизнь никогда не будет такой, как у твоих сверстников. Не важно — удостоился бы ты драконьей благодати или нет, но жить как все тебе никогда бы не пришлось.

— О, да. Уж об этом ты говорил мне столько раз, что забыть было не вариант. И если честно, тогда я беззаветно верил твоим словам и жилы рвал, чтобы ты хоть раз похвалил меня.

Кстати, ни разу этого так и не дождался, но говорить об этом и опять скатываться к озвучиванию детских обид не собирался.

— Значит, моё лишенное эмоций отношение причиняло тебе боль? — в голосе не любопытство или сочувствие, а просто желание внести ясность.

Я, не сдержавшись, коротко рассмеялся.

— Поверить не могу, что мы говорим об этом и именно сейчас. Зачем?

— Затем, что я собираюсь объяснить, почему вел себя так.

— Я пришел сюда не за твоими откровениями, — как ни старался, но сдержать раздражение не смог. Впрочем, стоит ли вообще заморачиваться? Сколь бы я ни старался, на фоне ледяной невозмутимости отца все равно всегда казался себе истеричным дерганным мальчишкой. Указывать на что он мне не забывал никогда. — Мне давно плевать почему, знаю только, что со своим ребенком таким не буду. И поэтому я здесь, а не потому, что желаю сеанс семейной психотерапии с тобой.

— И тем не менее, думаю, тебя не слишком затруднит выслушать меня, — как обычно, тон не подразумевает отказа.

Я, резко выдохнув, посмотрел на щелястую стену за его спиной и дернул головой, предлагая делать, что хочет.

— Я так вел себя потому, что эгоистично защищал свое сердце от возможной скорой потери.

Я едва сдержался, чтобы снова не рассмеяться. Слово «сердце» мой отец мог бы употреблять только в качестве обозначения органа, перекачивающего кровь, но никак не в связи с какими-то чувствами.

— Думаю, ты уже давно знаешь, что до тебя у меня уже были пятеро сыновей и две дочери, — хмыкнув, я кивнул. Это не был никакой секрет в Ордене. — Ни один из мальчиков не удостоился драконьей благодати. И мои дочери так же не явили способностей Дарующих. Поэтому все они, прожив отведенный обычным людям срок, умерли один за другим.

В этот момент голос отца дрогнул, впервые выдавая хоть какие-то эмоции. Моё нутро против воли сжалось в сочувствии. Я еще даже не стал сам отцом, но не желал даже впускать в разум мысль о том, каково это — пережить собственного ребенка. И не одного. А всех. Да, я был слишком молод по меркам Ордена и до встречи с Яной вообще не думал о детях. Да и назвать осмысленным мое поведение, когда я трахал ее без защиты под давлением безумия дракона, язык не повернется. А ведь это обычная практика для братьев Ордена — видеть, как их дети рождаются, живут и умирают, оставляя их жить дальше.

— Поэтому, когда я встретил твою мать, я эгоистично и совершенно осмысленно пошел на преступление против законов и устоев Ордена в надежде все же оставить после себя хоть одного потомка, одаренного благодатью, — монотонным голосом произнес отец, все так же глядя прямо на меня.

— Ты? — ошарашенно я уставился через стол. — Хочешь, чтобы я поверил, что ты — образец непогрешимости мог нарушить хоть один из своих обожаемых законов и догм? Не-е-ет, скорее уж небо упадет на землю.

— Это не вопрос твоего доверия, а свершившийся факт, результатом которого явилось твое рождение, — слова врезались в мой мозг так, словно были брошенными камнями.

— Твоя мать была потенциальной Дарующей. И я это смог распознать практически сразу. Как и то, что к моменту нашей встречи искра ее жизни уже едва теплилась, отсчитывая последние месяцы. Я совершенно осмысленно не стал ей открывать, кто она, соблазнил ее и убедил родить ребенка, дабы оставить после себя хоть какой-то след в мире.

— Что, прости? — шок стремительно рос, и просто захотелось услышать собственный голос, чтобы понять, что все реально, а не какая-то нездоровая фантазия.

— Я говорю, что намеренно утаил факт существования возможной Дарующей от Ордена и сделал ей ребенка. Тебя. В моем отношении не было и капли любви и никакой неожиданно вспыхнувшей страсти, о которой тебе наверняка говорила бабка, потому что я ей это внушил. Я все делал с холодной головой, потому что желание получить потомка, на которого снизойдет, наконец, благодать, и он не уйдет в вечность, заставив меня еще раз переживать потерю, оказалось сильнее всех моих принципов и преданности Ордену.

Воздух словно затвердел между нами, обращаясь в идеально прозрачную линзу, сквозь которую я шокировано рассматривал мужчину напротив. Да, отец и раньше был для меня закрытым и загадочным существом, но его поступки и решения всегда были образцом дотошного и почти маниакального следования устоям Ордена. Никогда никаких поблажек и отступлений, ни для себя, ни для друзей и близких. Ни малейших. И сейчас он мне говорит такое. Не дожидаясь, пока я выйду из ступора, отец продолжил:

— Как ты знаешь, твоя мать не пережила твоего рождения. И я честно скажу — я не хотел видеть тебя маленького, не хотел привязываться, учитывая, что и эта попытка могла оказаться провальной.

Попытка, вот я кто, оказывается.

— Но совсем избегать общения не было возможности. Ведь в случае удачи я хотел вложить в тебя весь свой опыт, все лучшее, что постиг, и помочь добиться гораздо большего чем сумел сам. Я находился в постоянном напряжении, разрываясь между тем, чтобы вырастить из тебя сильную личность, разделяющую мои взгляды и идеи, способную нести моё наследие в случае удачи. И при этом соблюсти дистанцию, не привязаться настолько, чтобы при поражении твой уход не разрушил меня на долгие годы. А может даже окончательно. Ведь даже то, что ты был рожден от потенциальной Дарующей, не давало мне гарантию того, что дракон выберет тебя однажды.

— Что же, с последней задачей ты справился на отлично. С остальным, похоже, полный провал… отец, — внутри кипело и перемешивалось множество эмоций, но с первым шоком я уже справился. — Итак, зная тебя, предполагаю, что весь разговор не просто так и именно сейчас.

— Не просто. Я пришел сказать, что виновен во всем. Но больше всего в том, что заставил тебя платить за собственные ошибки. Я совершил преступление. Я, а не ты. Мои амбиции и отвратительный поступок много лет назад — причина и начало всего. Но моя слепота и нежелание признать довели до того, что мы имеем сейчас. И за это у тебя есть все права меня ненавидеть.

— Не понимаю, какое отношение давно всеми забытый факт моего зачатия и рождения имеет ко всей этой ситуации.

— Самое прямое, Игорь! Это я породил Принца хаоса. Я, а не ты главная причина разрушения всего. Поэтому пришло время мне просто уйти. А твой ребенок — спаситель, тот, кто несет в себе новую чистую кровь, способный все вернуть к истокам, к прежнему величию. Он очистит Орден от вековых заблуждений, которыми он оброс из-за несовершенства и человеческих слабостей прежних Глав. Но чтобы он смог это сделать, ты должен взять на себя управление Орденом, пока он не достигнет зрелости.

Ярость и разочарование, которые я душил весь разговор, проломили себе дорогу в мой мозг, едва он упомянул нашего с Яной малыша.

— Да ты в своем уме, отец? Или рассудок покинул тебя вместе с контролем над любимым Орденом? Только что ты сообщил мне, что я с самого зачатия был для тебя не более, чем вместилищем твоих нездоровых амбиций, но этого тебе мало! Ты уже и на моего нерожденного ребенка замахнулся! Он еще и свет не увидел, а ты определил ему роль и место в твоем прекрасном Ордене! Еще не забыл, что желал уничтожить его вместе с женщиной, без которой я не могу жить?

— Я признал, что ошибался! — взорвался отец в ответ. — И тот факт, как и почему ты появился на свет, совсем не меняет того, что я люблю тебя! Ты моя гордость, мое самое ценное и великое творение, венец моей жизни, сын. И даже то, что ты отвернулся от всего, во что я верил и что создавал всю жизнь, не изменят моего отношения к тебе. Я сегодня здесь, чтобы сказать, что никогда не буду твоим врагом. Никогда. Я не войну объявить пришел. А предложить помощь и искать искупления, если оно возможно.

Я резко поднялся и глубоко вдохнул скрывая замешательство прорастающее сквозь гнев. Сказать что, подобные слова от отца, а более них еще и те эмоции что он сейчас проявлял были неожиданными не значит ничего. Я был настолько к этому не готов что единственной реакцией стало острое желание уйти и все переварить в одиночестве. Но выработанное годами его же воспитания привычка никогда не уклоняться от любого конфликта или немедленного решения проблемы противилась этому желанию. Но все мои колебания были сметены в единое мгновенье мощнейшим призывом который без всякого предупреждения врезался в меня в прямом смысле сбивая с ног. Это не было похоже на что-то чему есть объяснение в человеческом понимании. Дикий коктейль отчаянья, страха, нужды ворвался в мое сознание сразу гигантским потоком, одномоментно, без всякого постепенного нарастания. Так же не было никакого сомнения что исходит он от Яны и адресован именно мне. Сознание замутилось и я похоже что то рал срывая голос отвечая моей женщине, наплевав на то что она не может услышать. Дракон рванулся от меня отвечая всем существом на этот призыв. В мгновение для него не осталось в мире ничего кроме него. Но сильные руки отца легли мне на плечи и сжали возвращая частично в реальность.

— Не смей отпускать его, сын! — жестко при казал он. — Поодиночке вы будете бессильны. Именно этого они и добиваются! Держи дракона!

Схватив меня отец бегом поволок меня к машине. И неожиданно этот тесный контакт придал мне сил и вернул ясность и контроль. Я потянул огрызающегося дракона назад убеждая проявить немного терпения и собрать все силы. И пока я справлялся со своим драконом отец уже вез нас выжимая из дорогого авто все на что оно было способно.

33

Я шагала по пляжу так быстро, что даже в боку кололо, позволяла ярости уже свободно изливаться в окружающее пространство. Даже не пыталась сейчас о чем-то думать, а просто топала босиком по песку и размахивала руками, подвывая и бормоча. Не хочу, не хочу! Почему так, почему я, почему нельзя просто открыть некую заветную дверь и выйти вон из этого затянувшегося психоделического кошмара в обычную, самую заурядную человеческую жизнь? Что за лабиринт какой-то гадского, мля, Минотавра, из которого нет ни одного по-настоящему хорошего и окончательного выхода? И самое главное, кто в этом виноват? Ведь должен быть хоть кто-то крайний, потому как мне жизненно необходимо прямо сейчас сконцентрировать на ком-то конкретном все кипящие внутри эмоции. Найти чертову мишень для своей злости, обиды и отчаяния. И спалить на хрен, разорвать, развеять по ветру, пусть даже только в своем воображении. И наплевать сейчас, что разумом я осознаю четко, как никто, что за силища заложена в моем малыше. И понимаю, что не знаю, как с ней справляться и укрощать ее. Но ведь мы еще в самом начале пути. И теперь у нас с малышом есть папашка Рамзин, а он, как бы там ни было, дорогого стоит, об этом моя интуиция не просто шептала — орала в голос. Так неужели же мы не справимся? Зачем нам весь этот караван-сарай в виде целого Ордена и всех его членов? Нет, не хочу, чтобы они и близко были! Если Амалия права, и не может Рамзин жить без того, чтобы вершить великие дела — так флаг ему в руки, барабан на шею! Пусть себе и дальше играет в супермена. А прибегать к помощи Ордена в воспитании нашего ребенка я не позволю! Пусть хоть что со мной делает! Потому как это будет гребаный кредит, который придется потом вернуть сторицей. Причем возьмем его мы с Игорем, а возвращать придется моему сыну, отдавая всю свою жизнь на служение этой братии шовинистических маразматиков. А если Рамзин будет со мной не согласен… то и не нужен мне такой Рамзин! Боль в груди из ноющей стала невыносимо острой. Ничто во мне, ни единая моя клетка и частичка сознания не хотели с этим соглашаться. Наши дни покоя пронеслись чередой блаженных картин. Неужели они будут первыми и последними? А дальше что? Отчего меня сейчас так гнет тяжестью к земле? От страха, что слова Амалии, все до последнего, чистая правда, и мне придется смириться или обречь всех на несчастье? Или от паники, что это решение Рамзин, как всегда, примет без меня и этим разрушит все, что только зарождается между нами, и навсегда станет моим уже настоящим врагом? Почему так невыносимо тяжело и муторно внутри? От того ли, что я все же сомневаюсь, что Игорь, находясь вдали, не изменит своего решения относительно нас или как раз от того, что понимаю, что менять его нужно и именно за мной должна быть инициатива? Этот чертов гигантский клубок обстоятельств, противоречий, собственных эмоций, который я беспечно запинала в дальний угол сознания, давая себе отдых, за эти несколько дней окончательно разросся, став настолько огромным и неподъемным, что грозился прикончить меня своей тяжестью.

— Что же мне делать-то? — выкрикнула я в никуда и положила руку на живот. — Что делать с тобой? С отцом твоим?

При упоминании Рамзина от малыша повеяло теплом и абсолютным доверием. Вот именно так. Похоже, у нашего крохи не было в отношении его родителя ни тени сомнений в отличии от меня. Вот просто так и никак по-другому. Но как же я уже запуталась в этой нарочитой простоте! Такое чувство, что все всегда знали и знают, как нужно и что правильно, и только одна бестолочь Яна все мечется и варится в своих сомнениях и упрямстве, мешая всем достичь идеальной картины бытия! И кругом одни святые, жертвующие всем (в том числе и ради меня), а я пребываю в пучине собственного эгоизма и недоверия. Но ведь я тоже хочу как лучше, так неужели, если мой взгляд не совпадает с общим, то он обязательно приведет к катастрофе?

Огромная фигура Александра возникла передо мной и преградила мне дорогу, прерывая мой истерический марш в никуда.

— Госпожа Крамер, дальше нельзя, — мягко, но решительно сказал он.

Он смотрел на меня дружелюбно и с сочувствием, но четко давая понять, что на этом мое путешествие окончено.

— Что, Рамзин установил границы, в которых я должна передвигаться? Шаг в сторону является побегом? — закричала я на ни в чем не повинного парня. Не на него же я в самом деле злилась, да даже и не на Игоря.

— Нет, — его взгляд стал откровенно сочувственным. — Просто у вас кровь, и это может быть небезопасно.

И он кивком указал на мои босые ноги. Я моргнула, пытаясь вынырнуть из водоворота собственных переживаний, и опустила глаза. Действительно, правая нога была в крови, да и на левой виднелись буроватые подсыхающие капли. Очевидно, я вышагивая тут, погруженная в пучину сожалений и ярости по поводу несправедливости судьбы, порезала ногу об какой-нибудь острый осколок раковины и даже не заметила этого. И только сейчас, увидев кровь, ощутила, как боль стремительно настигает меня. И именно она оказалась освежающей и успокоительной волной, смывшей и осадившей на дно все кипевшие на поверхности разума гнев и отрицания.

— Вот ведь, черт, неуклюжая зараза! — пробормотала я, поднимая ногу и пытаясь рассмотреть повреждения.

— Ничего страшного, — шагнул ближе Александр и позволяя опереться на него. — Такое случается. Иногда.

— Я, очевидно, отношусь к той категории, с кем случается всегда, — досадливо скривилась я и уже полностью привалилась к охраннику, чтобы не балансировать на одной ноге. — В моем случае можно быть уверенной: все, что будет вокруг происходить хренового, обязательно каким-то боком меня зацепит.

— Наверное, все так о себе думают, — ответил он и неожиданно легко подхватил на руки, как ничего не весящего котенка, и понес к дому. — Ведь у нас нет возможности оказаться на чужом месте и сравнить. Восприятие наше очень субъективно, а собственные обстоятельства и страдания кажутся намного значительней, чем у окружающих.

— Это что, минутка философии в твоем исполнении? — ляпнула я и тут же почувствовала стыд, увидев, как вспыхнули красные пятна на скулах Александра, выдавая его смущение. Очень захотелось двинуть себя так, чтобы прикусить ядовитый язык.

— Прошу прощения, госпожа Крамер, — пробормотал Александр и прибавил шагу.

— Нет уж. Это ты меня извини. Я просто вечно говорю, не подумавши. Я не хотела тебя обидеть, сказать, что считаю ограниченным… и все такое, — пробурчала себе под нос. Ага, в извинениях я ас!

— Я знаю, — едва заметно улыбнулся охранник. — Вы не злая, просто… эмоциональная.

— Как тактично с твоей стороны, — фыркнула себе под нос, и буквально в следующее мгновение нас атаковали.

Само собой, присутствие угрозы первым делом ощутила не я и даже не тренированный Александр. Он слишком сконцентрировался на транспортировке меня, за что и поплатился. Мой отважный кроха среагировал так стремительно, жестко окружив меня сплошным огненным коконом, что я и понять ничего не успела. Вот только Александр несет меня к дому, и тут же я ощутимо прикладываюсь об песок задницей, а охранник катается рядом, сбивая с себя пламя. Едва мелькнула молниеносная мысль о том, что же за угроза привела моего ребенка из состояния покоя сразу в боевое настроение и как мне жаль, что Александр попал под раздачу, как увидела бегущую от дома с криком Амалию: волосы растрепаны и платье изодрано, будто она прорывалась с боем. Буквально по пятам ее преследовали двое крупных мужчин, окруженных призрачным ореолом паразитов. Вот ведь как все вовремя и к месту!

— Яна, беги! — донесло до меня ее крик, и я судорожно оглянулась сквозь огненную завесу, но бежать было, собственно, некуда.

Десятки мужчин с присосавшимися пиявками появились как из воздуха и медленно приближались, отрезая все возможные пути. Один вид их усиливал и так убийственный жар внутри и снаружи меня. Мой маленький защитник уверенно сдвигал в сторону мамин контроль, желая выйти поиграть. Его эмоции были сродни нарастающему голодному возбуждению азарта. Вот только он еще не понимал, что игра в таком положении станет для нас обоих последней. Черт, их много, слишком много, чтобы рассчитывать на молниеносную победу! Я, к сожалению, не могу себе позволить повторение подвигов камикадзе. Подпустить их ближе и спалить одним махом не вариант. Рамзина нет, охрана, очевидно, обезврежена, а кто сказал, что те, кого я вижу, это все? Если и останутся у меня крохи сил после эффектного фаер-шоу, в чем при количестве мишеней сомневаюсь, то кто прикроет меня на момент восстановления, пока буду почти в коме? Амалия сама в полной заднице, да и не боец она. Нужно срочно тормозить безбашенную малявку и придумывать другой способ обороны, не имеющий ничего общего с самоубийством. Но, не прислушиваясь ни к одному из доводов разума, сила малыша разворачивалась внутри, словно разминающая мускулы чудовищная рептилия. Она хищно и жадно облизывалась, видя перед собой только мишени и жертвы, совершенно не желая осознавать убийственных последствий для себя. Для нас. Она жаждала охоты, и мои слабые потуги обуздать убеждением ни к чему не приводили, словно утратив полностью способность общаться на одном языке. Мой добрый, кроткий, нежно любящий малыш в единое мгновение утратил всю человечность и обратился в ужасающую стихию, жесточайшую и неумолимую, сейчас даже не способную понять, что она в состоянии уничтожить даже собственный исток. Паника пришла, ослепляя, и тут же отхлынула. Для нее сейчас не самый подходящий момент! Непонятно откуда пришло знание, что время — это то единственное, что спасет нас с малышом. Я обвела почти отстраненно спокойным взглядом и противников, и несущуюся ко мне Амалию, и жутко обожженного Александра, который, несмотря на повреждения, пытался подползти, вместо того чтобы убраться подальше. Неужели в нем инстинкт самосохранения не побеждает чувство долга? Ведь только слепец не увидит, что за кошмар сейчас мы с малышом собой представляем.

— Не надо! — я не узнала свой голос. — Ты сейчас только помеха! Убирайся подальше и прости за боль!

Но упорный парень не собирался нарушать приказ командира. Идиот! Чем он мог мне помочь? Только раздражает и отвлекает своей болью! Новая волна ужаса нахлынула на меня, когда я поняла, что это не мои эмоции! Я искренне сочувствовала Александру, а вот для малыша он был никто, чужак. Не враг, но досадное недоразумение, чье присутствие было только источником дополнительного раздражения, отвлечением внимания хищника, желающего начать игру.

— Убирайся! — закричала, пятясь от парня дальше, ощущая, что с каждым метром приближения зараженных паразитами братьев теряю контроль над яростью сына.

Мир стремительно терял краски, утопая во все более насыщенном красном, а живые объекты виделись одинаковыми сгустками враждебной жизни. Лишь Амалия отличалась от остальных, словно прореживая багровые сумерки, в которые меня затягивало. Зажмурив глаза, которыми мое дитя уже взирало на окружающих, выбирая мишень, я собрала остатки воли и стала мысленно создавать как раньше сферу вокруг моего маленького, любимого, защищающего, но все же монстра. Волна обиды и возмущения от него разбила вдребезги мою первую осторожную ментальную конструкцию. Прекрасно, теперь мое чадо гневается еще и на меня за попытку его обуздать и спасти нам обоим жизнь. Я распахнула глаза и закричала, усиливая напор. Я строила крепчайшую преграду между внешним миром и моим ребенком и звала моего проклятого невыносимого мужчину, костеря последними словами за то, что его сейчас нет здесь! Сама не знаю почему, но будто одно только его имя придавало мне сил или, может, сминало сопротивление нашего разбушевавшегося чада. Но все равно меня трясло от напряжения, и я чувствовала, что силы уходят с безумной скоростью. И еще было дико больно от осознания, что борюсь с самым близким существом на свете и получаю в ответ море разочарования и упрека. Будто предаю его, загоняя в ловушку эту темную его сторону. Прости, родной, но мама знает, как лучше! Твоё время сражаться еще не пришло!

В этот момент Амалия, поразив меня, отшвырнула со своего пути ближайшего брата с паразитом, как кеглю, и рванула к нам. Она буквально врезалась в меня, словно и не было огненного кокона вокруг моего тела.

— Бери у меня! — крикнула она, вцепляясь мне в руки, которые я, сама не осознавая, прижимала к животу. — Бери, сколько надо!

Мощный поток чужой, но при этом дружественной энергии хлынул именно в меня, избирательно подпитывая мои силы, но отказывая в поддержке малышу. Хотя очень сомневаюсь, что он в ней вообще нуждался или когда-то будет нуждаться. Вложив в мысленный образ зеленой сияющей сферы все силы, я, наконец, замкнула ее. Огонь вокруг погас мгновенно, хотя я каждой клеткой ощущала, как он гудит и беснуется в плену. Открыв глаза, увидела, что мир вернул привычные краски, хоть и казался каким-то выцветшим после красного безумия. Амалия рухнула передо мной на колени, бледная и обессиленная, продолжая держать меня за руки уже скорее для опоры, но при этом продолжая отдавать последние крохи силы. Я резко разорвала наш контакт, позволяя ей осесть на песок окончательно, и огляделась. Наша сцена с Амалией, очевидно, заставила остановиться братьев-марионеток, и теперь их пиявки нервно пульсировали и мерцали, как будто были в замешательстве.

— Твой ребенок невообразимо силен, — пробормотала еле слышно Амалия у моих ног. — Это не удержит его надолго. Но помощь близка.

Я посмотрела на нее — еще недавно такую сверкающую здоровьем и безупречностью, а сейчас едва живую, посеревшую и будто разом сильно постаревшую, сидящую в бессильной позе на песке, и озадачилась, какую такую помощь она имеет в виду.

— Немного времени, Яна. Получи его! — словно отозвалась на мои мысли Амалия, подтверждая мои собственные интуитивные предчувствия, но не давая нисколько ясности.

Мужчины, словно очнувшись, снова стали приближаться, сжимая вокруг нас кольцо. Прекрасно. И что же мы имеем? Обожженного почти насмерть телохранителя, Дарующую, полумертвую от истощения сил, и меня, трясущуюся от напряжения и сконцентрированную лишь на том, чтобы не дать своему ребенку рвануть сверхновой и хоть и дорого продать наши жизни, но в итоге потерпеть поражение, потому что после такого никому не выжить.

— Стоять, где стоите! — рявкнула я подползающим гадам. Ну или хотела рявкнуть, потому что вышло нечто вроде скрипучего карканья.

— Или что, самка? — шелестящий шепот явно не исходил ни от одного из приближающихся.

Я заозиралась, увидела на приличном расстоянии еще целую толпу мужиков и могла бы поклясться, что отчетливый голос у меня в голове исходит от них. Точнее от того, кто смутно маячил за их спинами, скрываясь от прямого взгляда. При чем так искусно, что я не могла утверждать наверняка, что он там точно был. Примерно так же, как тогда в отеле.

— Или мой муж так покарает вас, что смерть покажется избавлением! — ляпнула я где-то услышанную эффектную фразу. Ну что делать, мне как-то не до остроумия! — Он приказал вам не приближаться ко мне! И вы обязаны ему подчиняться!

Противный звук, очевидно, аналог смеха зашуршал в моем сознании.

— Среди тех, кто идет за тобой, нет никого, над кем был бы властен твой мужчина, — последовал насмешливый ответ.

Я, не выдавая растерянности, уставилась на ближайших атакующих чертовый зомби на дистанционном управлении. И тут поняла, что не вижу среди мужчин ни единого сколь-нибудь знакомого лица. Это точно не были орденские братья.

— Твой мужчина так рвался к тебе, что забыл закрыть прорыв в наш мир. Поэтому мне не составило труда привести сюда тех мааскохии, на ком нет ошейников. И они не члены моего народа, а просто свободные изгои, так что я не приказывал им. Но заключил прекрасную сделку.

Судя по голосу, говорящий со мной гад был чрезвычайно собой доволен.

— Это все риторика. Приказывал или нет, но если они нападут на меня, Рамзин прикончит тебя, — ответила, и тут же ощутила, как от единичного укола паники сфера малыша дала крошечную трещину.

— Ну, ты этого уже не узнаешь. Хотя жаль. Я бы, конечно, предпочел заполучить сильнейшего, а твой мужчина лишь второй после того, кого ты носишь в себе. Но его явно нельзя подчинить, значит, нужно избавиться, пока можно.

Атакующие двинулись быстрее, а вместе с этим и возросло давление рвущегося наружу пламени. Я резко выдохнула, понимая, что стремительно теряю с таким трудом выстроенную защиту.

— Еще немного, Яна! — прохрипела Амалия, с трудом поднимаясь и становясь рядом. Будто и правда сейчас она могла мне хоть чем-то помочь. Она вертела головой, пристально всматриваясь куда-то за спины окружающих нас мужиков, как будто ждала в любой момент прилета долбаного супермена, который всех спасет.

— Стоп! А если я дам слово, что мы не опасны для вас? — что же, торговаться — это тоже способ тянуть время.

— Ты солжешь. В любом случае не в моих правилах сохранять жизнь тому, кто будет сильнее меня.

Очевидно, переговорщик я никакой. А и хрен с ним!

— Ублюдочная клякса! Да Рамзин тебя наизнанку вывернет и заставит подыхать долго и мучительно! — заорала, потому что ярость сына, наплевав на крепость преграды, все же начала прорываться в мою кровь.

— Прежде чем он успеет это сделать, я заберу у него контроль и не верну никогда!

— Хрена с два ты с ним справишься!

— Ты даже не представляешь, самка, каким уязвимым сделает его твоя потеря! Он будет уничтожен, узнав, что лишился тебя и потомства, а шанса опомниться я ему не дам! Ну же, ты так и будешь стоять и позволишь просто удавить себя и тех, кто с тобой, как простых жалких смертных?

Кольцо мужских тел вокруг нас сжималось, а я по-прежнему не узнавала никого. А это значило, что ко мне приближаются обычные люди с подсаженными паразитами, и если тут рванет, у них не будет шанса выжить. Шепелявый упырина послал их, как пушечное мясо, чтобы вынудить меня к полной потере энергии, очевидно, приберегая зараженных братишек на потом. Ну да, они-то ему позже пригодятся, в отличии от этих случайных жертв.

— Эй, как тебя там! А ты сказал своим наемникам, что они сейчас однозначно сдохнут? И не будет у них возможности погулять по новому миру и пожрать вкусных людишек. Просто пуффф! — и от твоих пиявок даже пыли не останется, — я прямо посмотрела на ближайшего мужчину.

— Самка лжёт! — зашепелявил призрачный говнюк. — Погибнут лишь носители, как всегда. Вы в безопасности!

— А ты иди, покажи на личном примере! — зарычала уже ломающимся голосом.

— Ну наконец-то! — выдохнула радостно Амалия и рухнула на колени, а я буквально каждой клеткой кожи ощутила присутствие Рамзина.

Ближайших нападающих просто смело, как опавшие листья невидимым ураганом. Точнее уж будет сказать, ураганов было два. Игорь и Антон обрушились озверевшей дикой мощью, настолько быстрой и сокрушительной, что все вокруг по сравнению с ними казались статичными фигурами. И смотреть на них в действии было ужасающе и восхитительно одновременно. Я, широко распахнув глаза, впервые наблюдала, как выглядят Защитники в боевой ипостаси. И это совершенно невозможно было передать привычными человеку образами или сравнениями. Бледный отпечаток чего-то подобного я видела на маминой картине. Но вживую поражало в миллион раз мощнее, выглядя при этом абсолютно естественно и… гармонично? Этот сплав движений и обликов двух мужчин и призрачных, но абсолютно реальных окружающих их монстров… Не поддающееся описанию перетекание одного в другого так, будто, оставаясь отдельными, они все же были единым грозным организмом. Были людьми и древними чудовищами невообразимой силы, в один и тот же момент времени существовали, жили, дышали в двух разных реальностях или даже временных плоскостях. Не было у меня слов, чтобы описать даже самой себе это ощущение одномоментной обычной человечности и при этом космической по своим размерам силы, что излучалась от них, завораживая и пугая первобытным неистовством. Они сливались, смазывались и при этом ослепляли убийственной красотой своей смертоносности. Были самым совершенным из всего, что я только видела или могла бы хоть когда-то вообразить.

34

В считанные секунды весь пляж вокруг нас оказался усеян телами бесчувственных людей. При виде них всеобъемлющая печаль будто омыла меня, словно я могла слышать отзвук боли тех, кому их потеря нанесет удар в самое сердце. Но это ощущение было сдвинуто в сторону резко нахлынувшей волной мощного дискомфорта, будто ударившего меня в спину. Взгляд соскользнул к Амалии, и я поняла, что она неотрывно смотрит куда-то за меня с выражением огромного облегчения на измученном лице. Обернувшись, в полном офигении увидела, как в нашу сторону уверенным шагом движется нечто вроде массовой гламурной тусовки. Десятки шикарно одетых эффектных молодых женщин решительно вышагивали по песку, утопая в нем каблуками, словно здесь проходили съемки Fashion TV на «натуре», а не сражение насмерть. Возглавляли это сюрреалистичное пляжное дефиле Роман и тот самый брат, из которого мы с малышом недавно выжгли паразита. И, похоже, «наконец-то» Амалии относилось именно к этому показу мод от кутюр, а вовсе не к появлению Игоря и Антона. У меня успела промелькнуть мысль о натуральном идиотизме общей картины со стороны. По нарастающему чувству очень специфичного раздражения я уже поняла, что имею неудовольствие наблюдать Дарующих Ордена в полном составе. Вот только за каким чертом Роман притащил их сюда, когда Рамзин с отцом уже справились и всех спасли, я не понимала. Понятно же, что остались мелочи — Рамзин накостыляет оборзевшим и вышедшим из повиновения пиявкам, пнет их под зад (или что там у них) из нашего мира, и настанет всем счастье. И я даже не собиралась упрекать его за нынешнюю ситуацию и вопить: «Я же тебе говорила!». Хрен с ним, все хорошо, что хорошо закончилось. Правда, оставался момент наших взаимоотношений с Орденом… но это все потом. Сейчас я уже вовсю готовилась расслабиться и даже стала мысленно увещевать малыша снизить градус гнева.

А в следующий миг раздался нечеловеческий рёв, и я увидела, как Игорь падает на песок и бьется в жутких конвульсиях, царапая свое горло, как при удушье. Его же дракон замер то ли в замешательстве, то ли совершенно равнодушный к происходящему. Будто страдания Игоря не имели для него особого значения или были чем-то обязательным или вполне ожидаемым, что ли. Антон с его эфемерным зверем так же оставался наблюдателем, и не думая сделать хоть что-то. А вот малыш стал рваться наружу с удесятеренной силой. Гнев вскипел во мне, в нас, желая покарать всех за бездействие. Ярость достигла просто космических масштабов, и я ощущала, что прорыв — это теперь дело считанных мгновений. Судорожно оглянулась вокруг, особенно на лежащих на песке людей. Если они не были еще мертвы, то, когда мы тут зажжем, шансов у них точно не останется.

Амалия снова вцепилась в меня и с силой дернула, переключая на секунду внимание на себя, сжимая кисти так, будто собиралась раздробить мне все кости в них.

— Держись, Яна, — прохрипела она. — Сейчас уже все кончится.

Да какое, к черту, кончится если мой мужчина умирает у меня на глазах от удушья! Я оттолкнула чокнутую женщину и кинулась к Игорю. На подлете на моем пути встал Антон, причем один. Его призрачный монстр посторонился при моем приближении. Даже не понимая, что делаю, я просто отшвырнула его со своего пути и буквально упала на Рамзина, как будто могла закрыть его собой от этой невидимой атаки. Но руки Игоря вдруг сомкнулись на моей шее, а через долю секунды я была выдрана из его хватки Антоном до того, как даже успела хоть что-то понять или почувствовать.

— В сторону, Яна! — рявкнул Глава Ордена на меня. — Дай ему справиться самостоятельно, это только его сражение.

— Ты проиграл, человек двух душ, просто сдайся! Вы все! — фоном сквозь грохочущую кровь в моей голове шипел скрытный призрачный ублюдок. — Вам не выстоять! Вы все обречены! Четверо против сотен! Просто признайте поражение! Обещаю, для большинства больно будет совсем недолго!

При этом орденские братья так и продолжали недвижимо стоять в отдалении с безразличными лицами, будто живая изгородь, за которой все еще успешно прятался главный кукловод.

— А считать ты не умеешь, мразь! — раздался как всегда насмешливо спокойный голос Романа у меня за спиной. — Твои сотни быстро превратятся в ничто! Это ты в меньшинстве!

— Ты привел сражаться толпу самок, глупец? — очевидно, что этого предводителя пиявок слышали теперь все.

— Совершенно верно! — в голосе Романа звучало совершенно необоснованное, на мой взгляд, торжество. Но сейчас мне не было дела до причин его поведения, потому что я не могла отвести глаз от искаженного в жуткой гримасе лица любимого мужчины. Рамзин, как будто продираясь через жуткий ураган, медленно, дергаными неестественными движениями встал на четвереньки и на секунду вперил в меня жуткий убийственный взгляд. Совершенно чужой, в котором не было и тени того человека, которого я успела узнать за это короткое время. Узнать и полюбить. Ужас возможной потери врезался в меня, как удар молнии. На меня взирало нечто совершенно чуждое и абсолютно враждебное. Но потом выражение его глаз на секунду поменялось, и он опустил голову с таким усилием, будто рвал собственные мышцы, и так и остался стоять. Содрогаясь всем телом, сжимая кулаки с песком, изо всех сил удерживая себя на месте. До предела напряженные мышцы бугрились под одеждой на спине и руках. Пот буквально лился со лба на песок. Его страдания как будто перетекали в меня, врезаясь с сокрушительной силой и почти перемалывая все мое нутро. Мне нужно было прикоснуться к нему, сделать хоть что-то, чтобы это прекратилось.

Я попыталась сбросить с себя хватку Антона, но попытка провалилась. Глава явно учел свой неверный расчет моей панической силы в прошлый раз и теперь держал крепко, совершенно не задумываясь о том, что делает мне больно.

— Яна, прекрати! — рыкнул почти в самое ухо мне подошедший Роман. — Игорь должен справиться сам!

— Да пошли вы! Что, будете стоять и смотреть, как он умирает? — заорала я.

— Никто не может разрушить ту связь, что создал он сам. Эту удавку он сотворил, ему и рвать! — жестко ответил Антон, сжимая меня еще крепче. — Верь в него, как верю я!

— Но вы же ничем ему не помогаете!

— Наша задача сейчас — это ты и ребенок, — жестко отрезал Роман, словно подводя окончательную черту. — Если Игорь не справится, мы должны будем остановить его.

— Остановить? Что, мать твою, это значит?

— Ты понимаешь. И это был его выбор! — ответил за моей спиной Антон.

Они теперь с Романом поют на два голоса, но мне эта песня не в тему.

— Но я этого ни черта не выбирала! Рамзин, скотина! — заорала я, извиваясь. — Даже не вздумай умереть или позволить кому-то тебя убить! Только посмей теперь исчезнуть из нашей жизни! Я тебя разыщу в этой вашей гребанной вечности и стану твоим бесконечным кошмаром!

— Яна! — властно рыкнул Роман. — Опомнись! Мы столько говорили с тобой о том, как все может случиться…

— Да отвали от меня! — злобно огрызнулась я на Романа, и его покачнуло. Но в этот раз он был готов и поэтому остался на месте. — Мне плевать на все твои доводы! Я отказываюсь выбирать! Мне нужно все! И мой ребенок, и мой мужчина! Так и никак иначе!

— Они у тебя будут. Просто верь в Игоря и дай ему пространство для победы! — увещевал Антон.

— Своей истерикой ты его отвлекаешь, а не помогаешь! — влез Роман, но я не была в состоянии их слушать, когда каждая болезненная конвульсия Рамзина рвала меня на части созвучной мукой.

— Ублюдки! Сделайте хоть что-то!

— Уже делаем! — обычная маска невозмутимости Романа почти слетела, и он обернулся к разноцветной стайке красоток: — Дамы, настоятельно рекомендую ускориться!

Его приказ наконец привлек мое внимание к прибывшим с ним Дарующим. Но это не принесло лично мне никакого особого облегчения, потому что те просто неторопливо растянулись в цепь и замерли, вперившись взглядом в стоящих так же в отдалении подконтрольных паразитам Проводников. В окружающем пространстве, нарастая, гудела энергия, но на этом, собственно, все, больше ничего не происходило. Ни-че-го! Мой мужчина, отец моего ребенка в муках умирает на этом гребаном песке, а они тут все просто играют в проклятые гляделки!

— Отпусти, или, клянусь, я, на хрен, тебя уничтожу! — построенная при помощи Амалии сфера пошла трещинами, взбешённое гневное пламя начало просачиваться в мою кровь, и я уже не препятствовала ему. Просто не могла!

— А ну, прекратить истерику! — Роман встал прямо передо мною, закрывая вид на Игоря. — Все идёт, как надо, и скоро закончится!

Я оказалась опять зажатой, стиснутой двумя чужеродными энергиями, но, что поразительно, в этот раз это подействовало на гнев малыша если не успокаивающе, то хотя бы сдерживающе. Вокруг меня будто замкнулось какое-то кольцо, и оно совершенно точно утихомиривало гудящее пламя внутри. Словно кто-то прикручивал напор питающего огонь топлива. Чего обо мне не скажешь!

— Да пошли вы на хрен, бесчувственные заносчивые куски древнего драконьего дерьма! — бесновалась я, пытаясь хотя бы взглянуть на Игоря. — Какого… вы стоите тут, справляясь со мной, когда должны идти и сражаться! Долбаные трусы! Нашли мишень себе по силам!

— Яна! Все сражаются! Каждый на своем месте! — обрушил на меня Роман весь пресс своего прежнего убеждения. — Очнись и посмотри по сторонам! Я тебе сто раз говорил, что не все битвы выглядят так, как ты их себе привыкла представлять!

Но я не желала его слушать сейчас. Какого черта он несет вообще! Я ругалась и билась, заключенная в ловушку между двумя властными мужиками, борясь с ними, тогда как все мы должны сейчас броситься на помощь Игорю и передушить проклятых тварей голыми руками, уничтожить, сжечь и утопить пепел в море! Игнорируя мои вопли и оскорбления, Антон, удерживающий меня, развернул в сторону Дарующих, а Роман стал так, что я по-прежнему не могла видеть Рамзина.

— Заткнись и смотри! — приказал он.

Я была вынуждена уставиться опять на Дарующих. Картина, вроде, оставалась прежней, они все так же стояли разномастной шеренгой, но при этом все совершенно поменялось. Больше не было той статичности. Все пространство вокруг них буквально кипело присутствием множества призрачных драконов. Они находились в непрерывном движении. Один за другим подлетали к женщинам, обвивались, ревниво толкаясь, терлись об них, как соскучившиеся гигантские коты о своих хозяек, а затем, явно подчиняясь их приказам, нехотя устремлялись в сторону толпы орденских братьев.

— Как я тебе сейчас завидую, — пробормотал Антон. — Ты ведь видишь все, тогда как я могу лишь ощущать их энергию.

И до этого безупречный строй орденцев разрушился. Стоявшие истуканами братья пришли в движение, как и паразиты, которые теперь прямо-таки сводили меня с ума безумной пульсацией. Секунда, и все смешалось для меня в смазанную фантастичную картину. Вламываясь в гущу людей, драконы вышибали паразитов из своих проводников, а потом одни мужчины атаковали других, поддерживаемые своими монстрами. Вторые защищались яростно и отчаянно.

— Что это? Что происходит? — пробормотала я, не в силах оторвать взгляда от бушующей неподалеку трагедии.

— Дарующие восстанавливают связь, — лаконично ответил над моим ухом Антон. — Указывают драконам обратный путь. Возвращают правильный порядок вещей!

Не могло не бросаться в глаза, что те братья, что оставались под контролем паразитов, атаковали уже освободившихся в разы жестче и агрессивнее при этом было понятно, что пришедшие в себя, в свою очередь, щадили еще зараженных, сознавая, что наносят удары своим же.

— Они проигрывают! — снова задергалась я. — Сейчас их сомнут!

— Возвращение сил не может быть мгновенным, Яна, — все так же невозмутимо ответил Роман, хотя я видела, как мрачнеет его лицо с каждым упавшим на песок.

— Ну так идите и помогите им!

— Мы там, где надо! — ответил Антон. Вот же спелись, две старые ящерицы!

Я снова заизвивалась в руках Главы, желая хоть взглянуть на Игоря, от которого теперь не было слышно ни звука. На самом деле я уже была на грани самого настоящего отчаяния. Моего терпения не было и в самом начале этого столкновения, а сейчас я и не помнила, что вообще должно значит это слово. И думать о том, что мое еще недавно бушевавшее чадо замерло сейчас, то ли выжидая, то ли прислушиваясь ко всему происходящему, я тоже не могла. Лишь только краем сознания отметила, что его злость частично перетекла в нечто подобное изумлению или недоумению, хотя меньше от этого не стала.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — уже наплевав на все, взмолилась я. — Я нужна ему.

Ответом мне было около минуты молчания, а затем железная хватка Антона разомкнулась так резко, что я едва не рухнула на землю.

— Тебе лучше отойти подальше от моей женщины… брат Роман, — раздался жутко хриплый голос Игоря. Последние два слова он практически выплюнул, как будто они противно обожгли его язык. — Не стой к ней так близко дольше, чем требуется!

— Ну надо же, наше юное дарование вернулось, но, похоже, с головой и контролем у него по-прежнему не особо хорошо, — в голосе Романа, наверное, при всем желании не могло быть больше ледяного сарказма, но я его уже почти не видела и не слышала, полностью сфокусировавшись на Рамзине.

— Думаю, теперь мы можем размяться. А ты, брат Игорь, уж постарайся не облажаться… опять! — Роман шагнул в сторону, наконец давая мне увидеть моего мужчину. Антон присоединился к нему, и они не спеша направились в сторону места странного сражения, теперь даже не оглядываясь на нас. Типа, выполнили очень важную миссию и отправились вершить великие дела дальше. К слову сказать, никаких активных движений там больше не наблюдалось. Похоже, все и правда кончилось. Сразу и одномоментно.

Игорь стоял, слегка согнувшись, бледный, потный и выглядел так, словно его многократно переехал грузовик. Было совершенно очевидно, что даже простое вертикальное положение тела дается ему невероятно тяжело, а его дракон все еще пребывал в отстраненном выжидательном состоянии.

— Жестокий, бессердечный, чешуйчатый ублюдок! — пробормотала я и, несмотря на то, что сама еле держалась на ногах, подошла к Игорю и обхватила его так, чтобы он мог на меня опереться.

Естественно, упертый Рамзин и не подумал использовать меня в качестве опоры. Но зато он притиснул меня к себе, так что мои кости взвыли от давления, и уткнулся лицом в волосы. И только в этот момент его долбанный ящер будто влился в его тело, заполняя все пространство вокруг нас силой. А на меня обрушилось такое неимоверное облегчение, что в единый миг как по щелчку расслабилось все, что до этого было напряжено до невыносимого предела. Я прямо-таки слышала, как с грохотом лопнули оковы малыша, и нас охватило пламя. Оно ликующе рвануло на волю, желая наконец получить свою добычу. Но Игорь положил свою большую ладонь мне на живот.

— Тшшш, родной! — сипло пробормотал он. — Еще не твое время. Все уже кончилось. Успокойся и дай успокоиться маме. Наступит день, и ты станешь главным надирателем задниц во Вселенной. Но сейчас еще нет.

Он что-то еще говорил и говорил о нём, обо мне, о нас троих, о будущем, о счастье и бесконечном количестве дней и событий, что нас ждут, и наш кроха медленно стихал, словно плавное течение голоса Игоря его завораживало. Огонь угасал, становясь просто ласковым теплом. Ярость опять обращалась любовью. Голодный охотничий азарт — спокойствием. Обида и агрессия — доверием и трепетом. Эта трансформация была поразительна и почти необъяснима с точки зрения человеческих эмоций, но, очевидно, мне нужно привыкать, что большинство реакций моего чада не будут подчиняться законам людской психики и логики. Однако в том, что между отцом и сыном была поразительная гармония и созвучность, сомневаться не приходилось. Я и сама чувствовала, что плыву за голосом Игоря, волшебным образом вплетаясь своими чувствами, мыслями всем существом в эту картину идеального грядущего, что создавал сейчас мой мужчина. Поразительная тишина и вакуум воцарились вокруг нас в этот момент. Я обхватила Игоря за шею, врастая в него всем телом, и потянулась мысленно к малышу, позволяя этой связи обрести своё логическое завершение. Может, мы и сотворили с моим мужчиной монстра, но это был наш родной монстр. Безумно любимый, свет наших несовершенных душ, бесценное наше сокровище. Дракон окутал нас троих своей сущностью, давая нам свою клятву, завершая единение, и все стало совершенно правильным, абсолютно неопровержимым. Этому есть только одно определение у людей — мы стали семьей, единым организмом окончательно и бесповоротно, и этого теперь не могли изменить никакие катаклизмы и обстоятельства. Плевать, что нашу семью можно было назвать, мягко говоря, странной. Не имеет значения, сколько мы совершили ошибок или еще совершим. Мы стоим вначале новой незнакомой дороги, но, когда ты больше не одинок, идти вперед не страшно. А потом дракон будто отступил, увлекая за собой сознание нашего сына, и мы остались с Игорем наедине. И при всей моей уже просто маниакальной любви к нашему чаду это сейчас казалось самой необходимой вещью в мире. Мы неимоверно нуждались в этом замкнутом лишь на нас двоих пространстве после того, как ощутили возможность утраты друг друга. Мне уж точно было это нужно больше чего бы то ни было. Опять ощутить каждой клеткой тела, что у меня есть этот невыносимый мужчина, и что он по-прежнему мой для всего, чего только могу от него захотеть. А хотела я все! Споров, секса, противостояний, мучительной ласки, острой нежности, взаимной заботы, бесконечный дней и ночей, недолгих расставаний, тоски друг по другу и наполненных зверским голодом встреч. Всего! Обхватив лицо Игоря, я облизала губы своего мужчины, умоляя принять насовсем. И как всегда получила чисто рамзинский ответ. Он вторгся в ответ, не просто принимая предложенное, но и захватывая гораздо больше, забирая все без остатка. Его губы, как всегда, не давали выбора быть ближе или отступить. Лишь только дышать им или погибнуть без кислорода, которым он стал для меня. Но теперь во мне уже и не было ни единой частицы, что хотела бы существовать без него. И поэтому я отвечала на его вторжение равноценным присвоением.

Движение вокруг выдернуло нас из невесомости. Очевидно, сражение действительно закончилось. Да уж, к тому, что битвы могут быть такими, я и правда не привыкла. Дарующие рассредоточились и оказывали помощь всем пострадавшим. Один за другим с песка поднимались мужчины, постанывая и шокировано озираясь по сторонам. И несмотря на то, что все мои чувства были сейчас сосредоточены в одной точке Вселенной, я не могла искренне не порадоваться, что никто не заплатил своей жизнью в этом противостоянии. Вскоре все постепенно подтянулись ближе к нам. Все: и мужчины, и женщины выглядели усталыми, но удивительно спокойными.

К нам практически доковыляла Амалия и схватилась для опоры за плечо Игоря.

— Знаешь, малыш, я тебя очень люблю, и в этой ситуации была на твоей стороне, но посмеешь устроить еще что-то подобное — надеру твою задницу так, что задымится, — сказала она. — И никаких тебе больше оправданий не будет.

— Сами виноваты! — огрызнулась я вместо виновато молчащего Рамзина. — Нечего было к нам лезть и пытаться подстроить под ваши дряхлые правила и законы! Мы бы и сами разобрались… со временем.

— Учить тебя еще и учить! — послышался из толпы голос Романа, и грудь Игоря завибрировала от глухого угрожающего рыка. — Обоих учить! Никакого уважения к свершениям предков и опыту старших!

Я погладила Игоря по груди, успокаивая, а на Романа кинула угрожающий взгляд. Он ухмыльнулся мне в ответ, давая понять, что дразнить Рамзина прекращать не намерен. Вот же неугомонный засранец! Вечно ведет какие-то игры и явно считает, что воспитывает Игоря, испытывая его терпение.

— Ну, нам тоже, очевидно, придется многому научиться! — вздохнув, вмешался Антон. — Потому что эта ситуация — показатель того, что наш опыт оказался, мягко говоря, малоэффективным.

— Да неужели? — Роман как всегда в своем репертуаре. В голосе идеальная смесь сарказма и почтения.

— Да, — решительно кивнул Глава. — Хватит следовать правилам, не задаваясь вопросами и не задумываясь, подходят ли они для новых обстоятельств и поколений. Моя ошибка. Не единственная. Очевидно, пророчества существуют не для того, чтобы мы всеми силами препятствовали их свершению, а для того, чтобы были готовы к последствиям.

— А я все время это и пытался донести до уважаемого Главы и Совета. Но разве кто собирался ко мне прислушиваться? — в голосе Романа прямо-таки плескалось торжество.

— Значит, вы были недостаточно убедительны! — вмешался в разговор еще один мужик, которого я припоминала по своему эпичному посещению Совета.

Оживились и другие, и, похоже, несмотря на изможденное состояние и совершенно не подходящую обстановку, тут назревал серьезный спор.

Все это время Рамзин хранил молчание и просто обнимал меня, хотя и чувствовала, что он настороженно ждет моего следующего шага. Оставляет за мной право принять сейчас любое решение и выбрать направление, не собираясь влиять ни единым словом. И то, как нелегко ему отпускать контроль на моё усмотрение, я ощущала всем своим существом. Он только что не искрил, как высоковольтный провод.

— Знаешь что? — сказала я и ощутила, как Игорь напрягся еще больше, словно ожидал приговора. — Я устала, как собака, и жутко голодна. И вообще! После такого нам точно нужен как минимум месяц отпуска.

— Отпуск? — удивленно пробормотал Рамзин.

— Да, знаешь, время, когда мы будем есть, гулять, где хотим, и трахаться, сколько вздумается. А потом уже сможем вернуться и разобраться, что делать со всей этой Орденской хренью, — сама себе не верю, что говорю такое, но чего уж там…

— Ты хочешь… — сглотнув, пробормотал Игорь.

— Ну а что прикажешь делать? Не бросать же этих старых маразматических ящериц. Они же без нас так никуда и не сдвинутся, погрязнут в спорах и попытках манипулировать, — постаралась я изобразить непринужденную улыбку. Даже лицевые мышцы сводило от усталости, так что наверняка то еще зрелище.

А еще, как в старой поговорке, друзей надо держать близко, а врагов еще ближе. Учитывая, что я до конца не знаю, есть ли у меня друзья, кроме Рамзина, беззаботно оставлять всех за спиной не стоило. Если кто-то сегодня сражался на твоей стороне, то это может значить лишь то, что сейчас ты самый выгодный союзник. Уж это я из уроков Романа усвоила четко.

— Ты уверена, что хочешь этого? — Игорь обхватил мой затылок, вынуждая посмотреть прямо в глаза.

— Ни в чем я не уверена. И не жди от меня многого сразу… может, вообще никогда, — не стала притворяться и делать вид, что перспектива меня радует.

— Единственное, чего я жду, это того, что ты дашь мне знать, как сделать тебя счастливой, — еле слышно пробормотал Игорь и потерся об мои губы своими.

Мой желудок непристойно громко заявил о себе, и он отстранился.

— Задача номер один. Накормить тебя, — улыбнулся и увлек в сторону дома.

— Дурацкое сопливое выражение, — буркнула я, когда мы медленно зашагали с пляжа, оставляя спорящих членов Ордена за спиной.

— Какое?

— Сделать счастливой! Глупость какая-то!

— По-моему, прекрасное выражение! — Рамзин выглядел каким-то непривычно беззаботным.

Я и сама чувствовала, что напряжение улетучивается, растворяется в воздухе. Нет, мы оба не были наивными и понимали, что неприятности не закончились, скорее уж наоборот, но то, что противостоять им мы будет теперь вместе, делало будущее не таким уж мрачным.

— Оно какое-то миленькое и вообще тебе не подходит! Ничего миленькое тебе в принципе не подходит. Ты же у меня Рамзин — великий, брутальный и всемогущий, — из чистого упрямства настаивала я.

— Так и есть. А еще я самая счастливая самовлюбленная скотина на свете.

— Еще бы ты был не счастлив. Тебе досталась лучшая женщина мира!

— Согласен. Хоть ты та еще заноза, но я не жалуюсь. И, кстати, я слышал каждое твое слово, когда ты пообещала быть со мной до конца времен, — сжав мои плечи, потерся на ходу носом об висок.

— Когда это такое было? — притормозила я. Не то чтобы мне позволили.

— А как же клятва прийти за мной даже в вечность и остаться навсегда?

— Это была угроза! Сказанная в состоянии аффекта! — возмутилась я, давя рвущуюся улыбку.

— Без разницы! Я считаю это брачной клятвой, произнесенной при свидетелях, а формальности и печати это уже несущественные мелочи! — напыщенным официальным тоном отчеканил Рамзин.

— Ха! Ты пронырливый хитрозадый засранец! — не смогла сдержать смеха я.

— Я бизнесмен, дорогая! А еще я твой пронырливый хитрозадый засранец. Личный. Персональный. Цени это!

— О господи! Повезло же мне!

— Мне несоразмерно больше, — прошептал он, целуя висок.

Эпилог

— Итак, учитывая все выше озвученные обвинения, я считаю, что брат Игорь должен понести более чем строгое наказание, нежели чисто формальное порицание и необходимость принести устные извинения. На самом деле его проступок — это вообще нечто неслыханное, и я считаю, что прощения ему нет.

Худой мужчина с желчным лицом замер в театральной позе перед длинным столом на постаменте в большом орденском зале собраний. Он явно ожидал реакции от членов Совета, игнорируя перешептывания остальных присутствующих членов Ордена. Но они сидели со скучающими лицами, а Глава вообще был занят внимательным рассматриванием собственных коленей под столом.

— Брат Деклан, вы поднимаете это вопрос уже в какой? Третий? Четвертый раз? И каждый раз Совет выносит решение о помиловании. Вам еще не надоело? — равнодушным тоном, так и не поднимая глаз, ответил Глава. — Если вам так станет легче, выносите вопрос на голосование еще раз, и еще раз получите прежний результат.

— Это возмутительно! — подскочил в общей массе полноватый кучерявый, смуглый мужчина. Вслед за ним в зале поднялись еще несколько братьев. — Если бы брат Игорь не был вашим сыном, то давно бы гнил в подземелье, а не выгуливал в саду эту женщину… Кстати, каков ее статус? Она так и не была представлена Совету, как полноценная Дарующая, и из-за ее ребенка весь Орден оказался теперь в практически осадном положении!

— Вот именно! — поддержал первого голубоглазый блондин. — Мало того, что существование Ордена больше не тайна, так теперь мы должны выдерживать нападки чокнутых фанатиков и сектантов, считающих это чадо будущим Антихристом! И это при том, что мы и сами не знаем, кем будет то, что произведет на свет эта женщина!

— Тот, кого произведет на свет эта женщина, будет в первую очередь моим внуком! — Глава наконец соизволил сконцентрировать свой взгляд на стоящих посреди зала оппонентах, которых стало еще больше. — И к тому же носителем самой чистой драконьей крови за все времена существования Ордена.

— Это запрещено законами! Прямое нарушение! — почти сорвался на визг Деклан. — Брат Роман, вы ведь как никто вникли в летописи, поддержите меня в этом вопросе!

Роман, все это время балансировавший с пятки на носок за спиной у Главы и подглядывающий за тем, что, очевидно, было расположено на коленях Главы, удивленно вскинул брови.

— В законах Ордена мною не найдено упоминаний о запретах оказывать своим потомкам всяческую поддержку и защищать их ценою даже своей жизни! — ровным тоном ответил он.

— Я спросил совсем не об этом! Но в любом случае интересы Ордена прежде всего! Так было всегда, сколько я помню. Дети были у нас у всех и всегда! Но никто и никогда не ставил их превыше братьев!

— Может, напрасно? — насмешливо пожал плечами Роман. — Потому что, во-первых, документов, дающих определение подобному… ммм… конфликту интересов, не существует, брат Деклан. Так что это личный выбор каждого: что предпочесть — защиту близких или дела Ордена. И во-вторых, как ни крути, брат Игорь тоже член Ордена, его женщина — Дарующая, а их будущий ребенок, на мой взгляд, самое большое сокровище, которого мы только могли удостоиться в подарок от наших драконов.

Деклан злобно прищурился.

— Очевидно, мы перестали понимать друг друга, брат Роман.

— Печально, но, видимо, да, — сухо ответил Роман.

— В таком случае я и братья, поддерживающие меня, вынуждены объявить, что брат Антон больше не достоин занимать пост Главы. — Деклан повысил голос, явно пытаясь придать ему трагическую глубину.

— Что же, — безразлично пожал плечами Глава и снова уткнулся взглядом куда-то в район своих колен. — Если я потерял ваше доверие, то готов уступить свой пост. И даже выйду из состава Совета.

Брат Деклан злорадно оскалился, а члены Совета встревоженно заозирались.

— Но не думайте, что мое смещение даст вам, братья, добраться каким-либо образом до моих близких! Каждый, кто несет для них угрозу, становится моим личным врагом! Более того, если им тут будет некомфортно, мы покинем Орден и начнем автономное существование.

— Это немыслимо! — взвился Деклан. — Никто не покидает Орден! Это непреложное правило!

— Значит, пора менять правила. Можете объявлять меня таким же нарушителем, как и мой сын! Итак, вы выносите вопрос о моем смещении с поста, брат Деклан, или нет? Потому как у меня есть чем заняться, вместо того чтобы бесконечно лить воду в спорах ни о чем!

Деклан открыл рот, но был прерван холодным голосом Романа.

— Если Глава и брат Игорь с женой покинут Орден, я последую за ними.

— Мы также присоединимся к Антону. Он единственный достойный доверия, — закивали за столом несколько членов Совета.

Поднялся шум и ужасный галдеж. Кажется, все присутствующие разделились две противоборствующие группировки, которые яростно спорили. И вдруг весь этот гвалт прорезал звонкий женский голос.

— Мы отказываемся признавать любого другого Главу, кроме брата Антона!

Мужчины мгновенно смолкли и уставились на поднявшуюся высокую темнокожую женщину. Изящные, почти скульптурные линии ее лица отражали решимость. Она смело смотрела на окружающих мужчин, бросая им открытый вызов. Подрагивание тонких ноздрей и слегка расширенные зрачки выдавали волнение, но вся поза ясно давала понять, что уступать она не намерена.

— Вы что-то сказали, Дарующая Манифа? — голос Деклана являл собой смесь изумления и насмешки.

— Она сказала, что Дарующие отказываются принять в качестве Главы Ордена кого-то другого, кроме брата Антона, — рядом с темнокожей женщиной поднялась Амалия.

— Ну, в вашем-то случае все понятно, Дарующая Амалия, но вы, Манифа… Возможно, мне стоит напомнить, что вы на данном собрании не имеете права голоса и присутствуете просто в качестве слушателей…

— В свете последних событий, думаю, и нам стоит сделать официальное заявление, — гордо вздернула подбородок Манифа. — Первое. Нас не устраивает прежнее положение дел в связке Дарующая — Проводники. Причем всё в нем, начиная с принудительного изъятия претенденток из семей и обычного круга, невозможность отказаться от Восхождения и самостоятельно выбрать свою судьбу, а также отсутствие свободы общаться во время подготовки к обряду со всеми братьями, а не только с одобренными Советом. Второе…

— Дарующая Манифа, вы забываетесь! — рявкнул сидящий за столом член Совета и нервно застучал по деревянной поверхности унизанными перстнями пальцами.

— Отнюдь! — с еще большим вызовом ответила женщина. — Последние события ясно показали всем, и нам в том числе, насколько вы, хм… уважаемые Проводники, беспомощны без нас. Какой бы силой вас ни наделяли драконы, без связи, которую обеспечиваем только мы, она бесполезна.

— Да что себе позволяет это женщина! — зарычал стоящий в центре зала Деклан. — Глава, мы что, станем терпеть подобное поведение от наших собственных… Дарующих? Это просто прямое оскорбление!

— Не вижу ничего оскорбительного в том, чтобы услышать от кого-то правду. И какого пола говорящий — не имеет никакого значения, — спокойно ответил Антон.

— С вашего позволения, брат Деклан, я все же закончу, — повысила голос Манифа.

— Я не давал вам такого позволения! — рыкнул мужчина.

— Тогда мы обойдемся и без него. Итак, второе. Если брат Антон будет смещен и покинет Орден, мы намерены последовать за ним, — в зале тут же загудели возмущенные мужские голоса, и последнюю фразу ей пришлось почти кричать. — И последнее. Любой, посягнувший на жизнь и здоровье будущего драконьего наследника, что включает в себя разлуку с отцом или дурное обращение с его матерью, будет наказан нами.

— Что?!!! Да вы в своем уме ли? — взревели вокруг, и женщина вздрогнула под напором мужской агрессии. — Чертовы бабы забыли свое место!

— А ну молчать! — перекрыл все голос Антона. — Никто не будет здесь, пользуясь силой, откровенно оскорблять женщин! Достаточно эти стены видели принуждений и сломанной чужой воли!

— Это все влияние той неуправляемой девицы! — вякнул Деклан. — Все несчастья Ордена начались с ее появления.

— Позвольте не согласиться, брат. Все несчастья Ордена начались за сотни лет до рождения этой девушки. В те времена, когда огрехи своего управления и ошибки в суждениях верхушка Ордена стала искусно прикрывать все новыми законами и правилами, которых не было изначально и которые раз за разом все дальше уводили нас от первичных и правильных взаимоотношений между Дарующими и Проводниками.

— Ах оставьте, брат Роман. Опять вы с вашим бредом, вычитанным в старых летописях. Всех вполне устраивает все как есть.

— Только не нас! Брат Деклан, мы отказываемся сотрудничать, если не являемся равноправными участниками процесса.

— Вот! Вот до чего дошло! Мало того, что теперь об Ордене не судачит только ленивый, так еще и Дарующие решили права качать!

— На самом деле всю нынешнюю ситуацию спровоцировали именно вы, мужчины! — грациозно поднялась со своего места потрясающей красоты Дарующая с ярко-рыжими волосами и фарфорово-белой кожей. — Изначально любая женщина бы поняла, что нельзя разлучать брата Игоря и его женщину. И тем более обманывать его, не упомянув о разной скорости хронопотоков! Именно то злополучное решение Совета довело брата Игоря до отчаяния и толкнуло на столь опрометчивые действия!

— Ребекка! И ты туда же! — возмущенно взмахнул унизанными кольцами пальцами Родерик.

— Мы все абсолютно единодушны! — гордо кивнула рыжая.

— Но в том решении вины и Главы, и брата Романа ничуть не меньше, в таком случае, Дарующая Ребекка! — язвительно отозвался Деклан.

— А я и не снимаю с себя ни грамма вины за это, — ответил Антон и посмотрел выжидательно на Романа.

— Кхм… не то чтобы я считаю все свои действия ошибочными. В тех обстоятельствах они были… — Глава нарочито громко прочистил горло. — Ладно. Да, я также признаю, что моя неверная оценка ситуации явилась источником проблем. Но меня оправдывает то, что я считал и считаю до сих пор брата Игоря слишком незрелым и импульсивным для того, чтобы иметь влияния и прямое воздействие на существо такой силы, каким является его будущий ребенок!

— Ничто, никакие цели не оправдывают попытку оторвать родителя от своего дитя! — гневно ответила Амалия.

— Вы правы, Дарующая Амалия, — скрывая раздражение, поклонился Роман. — Но я осознал свою ошибку, хоть это и непросто, и готов теперь всеми силами защищать интересы и ребенка, и его… хм… слишком импульсивных родителей.

— Да это балаган какой-то! — окончательно взбесился Деклан. — С каких таких пор мы даем отчет в своих действиях девк… женщинам! Дарующим!

— С тех самых, как эти ваши действия, мужчины, шаг за шагом превратили Орден из совершенного механизма поддержания равновесия бытия в сборище властных, раздутых от самомнения индюков, только и делающих, что следящих, дабы не были нарушены их драгоценные надуманные правила. И при этом плюющих на свободную волю, настоящую доброту и боль, что они не задумываясь причиняют чувствам окружающих, — снова вступила в разговор темнокожая Манифа.

— Вы смеете говорить, что мы не следуем идеям всеобщего добра и блага, Дарующая? — гневно зашипел вскочивший из-за стола Родерик. — Может, еще обвините всех в том, что мы перешли на сторону хаоса?

— Нет. Никаких обвинений нет и не может быть, пока мы единая команда. Я лишь пытаюсь сказать, что, прикрываясь постоянно общими фразами о глобальном благе, вы стали забывать о том, что оно складывается из благополучия и счастья отдельных конкретных людей! Вы не перешли на темную сторону, а лишь почти полностью утратили человечность. Посчитали, что снисхождение на вас драконьей благодати возвысило вас над остальными людьми.

— А вы считаете, что мы ошибаемся, — натянуто хохотнул один из братьев и осмотрелся в поисках поддержки. — По-вашему, нас можно поставить в один ряд с обычными людьми.

— Более чем, учитывая то, что вы оказались уязвимы для паразитов так же, как и простые люди. Думаю, это должно послужить хорошим противоядием против вашей гордыни, а то, что ваши драконы вернулись помочь вам только с нашей подачи — показателем, что это было вполне заслуженным уроком. — Манифа позволила проявиться в голосе лишь крошечной доле язвительности, но и это привело к тому, что зал просто взорвался гневными возгласами и спорами.

Едва они немного стихли, Деклан, который теперь выглядел злым и озадаченным, а не самоуверенным, как прежде, обратился к женщине.

— Что вы пытаетесь сказать нам, леди?

Манифа чуть приподняла бровь, будто с ее губ был сорваться насмешливый вопрос «неужто теперь его интересует их мнение?», но ответила без тени сарказма.

— Мы все уверены, что Орден уже столетия движется в неверном направлении, и ваши драконы устали ждать, когда вы перестанете барахтаться в своих заблуждениях. И зачатие и будущее явление свету драконьего наследника тому подтверждение. Думаю, он послан нам, как знак, что мы все должны или полностью измениться сами и изменить свою отношение к миру или уйти в прошлое. Он — первая ласточка нового поколения Защитников, ибо прежние перестали понимать истинный смысл своего предназначения! — последние слова женщина произносила в полной тишине, и они отразились от стен древнего зала, обретая силу пророчества.

— Предлагаю вам всем и каждому хорошо обдумать каждое слово, сказанное здесь сегодня. И желательно, чтобы вы были честны с собой в своих размышлениях, — веско подвел итог Глава. — Мы соберемся снова, когда все вы будете действительно готовы принять решение о дальнейшей судьбе Ордена. Не смею более никого задерживать, братья!

В полном безмолвии братья стали покидать зал один за другим. Последними ушли члены Совета. Они поглядывали на Главу, словно ожидая, что он их задержит и скажет еще что-то. Но было похоже, что Антон совершенно потерял интерес к действу.

Едва мужчины покинули зал, Дарующие приблизились к столу Совета, окружив ее пестрой птичьей стаей.

— Легко не будет, — сказал Глава оглядывая женщин. — Они наверняка попытаются давить на вас поодиночке. Вы к этому готовы?

— О, поверьте, Глава, после того как я чуть не умерла от страха переча перед всем Орденом члену Совета, я уже готова ко всему, — рассмеялась темнокожая Манифа. Ее глаза дерзко сверкали.

— Точно. После этого дня мы больше не будем прежними, — женщины выглядели еще прекрасней от решимости и нового агрессивного блеска, появившегося в их глазах.

— Ох, как бы нам об этом не пожалеть однажды, Антон, — хмыкнул Роман, по-прежнему стоящий за спинкой кресла Антона. — Кажется, мы выпустили на свободу прекрасных монстров гораздо более опасных, чем наши ящеры.

— Будущее покажет, насколько мы правы, — отмахнулся Глава в совершенно не свойственной ему почти легкомысленной манере и вытащил из-под стола планшет, что все это время покоился у него на коленях, и обвел женщин взглядом. — Дамы, у нас тут с братом Романом вышел принципиальный спор, и мне нужно авторитетное мнение более опытных в этих вопросах лиц.

— Каков же предмет спора? — спросила Ребекка, и все женщины подались ближе. Амалия же закатила глаза и вымученно вздохнула.

— Роды в воду! — торжественно произнес Глава и обвел взглядом пораженных женщин. — Учитывая склонность к случайным поджогам будущего дракочада, это более чем актуально!

Content

Чередий Галина
ИНЬ VS ЯНЬ. КНИГА 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Эпилог