Галина Чередий

КОШКА ЗИМЫ

Да, молодость пощады не дает,

когда она не хочет слышать правды.

(Еврипид)

Глава 1

— Да-а-а-а, райончик шикардос прям, — кисло протянул Кир, презрительно осматривая двор между четырьмя пятиэтажками, как только мы вылезли из такси. Сплюнул под ноги, пнул пакет от семечек и зло зыркнул на меня.

— Нормальный район. Скажи спасибо, что вообще не на улице оказались, — огрызнулась, отказываясь в очередной принимать его эгоистичные упреки на свой счет. Тут моей вины нет.

На самом деле у меня и у самой аж зубы сводило от злости и обиды. Мама, как же ты могла с нами так? Из-за мужика!

— Спасибо огромное! — брат поклонился мне в пояс, кривясь. — Всю жизнь же я мечтал из элитной хаты в новостройке в жопу мира на окраине переехать. Красота, чё!

— Не мечтал, так и обрядился бы в их балахоны и ехал бы с ними мантры распевать и дзен постигать!

Достало меня все! Как будто это он один тут пострадавший. Ведет себя как капризный детсадовец.

— Может, и поехал бы, если бы ты в хлам не разосралась!

И, пнув одну из коробок, которые выгружали рабочие, он потопал в подъезд. Псих малолетний. Будто здесь и правда чисто моя вина и я не сражалась за наше прежнее жилье с этим сектантским уродом и сбрендившей матерью до последнего.

Господи, что я только не пыталась сделать! Взывала к разуму и логике у нее, плакала, умоляла опомниться, ругалась, вышвыривая к чертям их кришнаитское барахло и вонючие благовония на помойку, устраивая отвратительные сцены этому гаду Паше, что свернул мозг матери набекрень своей дурью про отъезд в Индию. С кулаками на него бросалась, выгоняя из квартиры. Под конец дошло совсем до мерзости — я вызывала то милицию, выдумывая поводы, без стыда оговаривая, то психиатрическую неотложку, сочиняя симптомы шизы. Даже взятку дать им пыталась, упрашивая забрать мать и признать какой-нибудь временно помешавшейся. Вот после этого мы и стали, похоже, окончательно чужими и даже врагами. И главное, все бесполезно. Мать объявила, что с нее хватит нас. Нас, ее родных детей! Что мы оба с Киром совершеннолетние, а квартира, оставшаяся после папиной гибели, принадлежит ей, и ее право делать с ней, что она пожелает. А желала она ее продать и свалить со своим Пашенькой в бесконечное паломничество, дабы просветляться, чего-то там постигать и наслаждаться обоюдным счастьем. А раз мы этому враги, то и знать она нас больше не желает, пока мы тоже мозгами не просветлеем.

Простите-прощайте, детки, и будьте безмерно благодарны, что они с Пашенькой жертвуют нам с барского плеча двушку, оставшуюся ему от бабки. Типа он ее сдавал последние лет десять, но не оставлять же нас на улице, так что берите, и досвидос. Живите, радуйтесь, не вякайте и больше не отсвечивайте.

— С пустыми руками чего пошел?! — вяло возмутилась я в удаляющуюся сутулую спину брата, но, естественно, он на меня не среагировал, скрывшись за обшарпанной дверью.

Я с тоской оглянулась. Бывают, конечно, старые дворы очень даже приличные. Лавочки в свежей краске, цветы-кусты, детская площадка там. Но точно не здесь. Щербатый асфальт с глубокими мутными лужами после вчерашнего ливня, перевернутая урна перед подъездом, мусор повсюду, сломанные доски на косых лавках с заметными следами грязных ног. Ладно, может, внутри веселее. Прорвемся как-нибудь.

Увлеченная своими безрадостными переживаниями, я наклонилась за коробкой и тут же получила смачный шлепок по ягодице. Взвизгнув, я аж взлетела над землей, отпрыгивая.

— Это что за жопа тут зачетная? Чего я ее не узнаю? — раздался хрипловатый голос сзади и дружный ржач.

Не думая, что делаю, я с развороту врезала ладонью… ну… по чему попала. А попала по твердому, как деревяшка, плечу верзилы, оказавшегося за моей спиной. Вот это рост! Нормальному-то человеку как раз бы по щеке от меня прилетело, но не этому громиле. Кисть пронзило острой болью, и я зашипела, хватаясь за нее непострадавшей рукой.

— Эй, потише, кошка, я телкам позволяю руками только в постели махать, — прищурил на меня голубые наглые зенки незнакомец и без малейшего стыда уставился еще и на мою грудь. — Сиськи маловаты, но сойдет. Беру!

И действительно потянулся под еще более громкий смех своих прихлебателей. Прямиком к той части моего тела, о которой только что отозвался столь уничижительно. И это при моей уверенной троечке. Да, не пятый, но для моего роста то, что надо!

— Да что ты себе позволяешь, щенок! — выпалила я, хлопнув его по здоровенной лапе, и отскочила подальше, оглянувшись в поисках грузчиков. Как назло, никого, все уже ушли внутрь.

Шлепнувший меня наглец так и остался стоять с протянутой рукой. Одна его бровь приподнялась, глаза прищурились и наконец поднялись к моему лицу. Молодой, ровесник мой, если не младше. Прическа по нынешней моде: виски и затылок выбриты почти под ноль и только на макушке торчащие волосы пару сантиметров длины. Прямые широкие брови с заметным шрамом под правой. Пронзительный взгляд ярко-голубых глаз с длинными, густыми, прям девчачьими ресницами. Явно ломаный нос с крупными ноздрями. Впалые щеки. Губы будто навечно изогнутые в прилипшей к ним едкой ухмылке. Черная футболка без рукавов с изображением рок-группы, выставляющая напоказ его накаченные руки, забитые татухами. Широченные штаны, в карманы которых он сейчас и сунул кулаки, бесцеремонно продолжая меня оглядывать. Пристально, цинично, будто кусок мяса на рынке. За его спиной топтались еще трое приятелей-качков, пялящихся на меня с не меньшей наглостью. Натуральная гопота.

— Ты кто такая? — спросил меня засранец номер один. — Новенькая на районе?

— Не твое дело! — огрызнулась я. — Кто ты такой, чтобы перед тобой отчитываться? Идите, куда шли!

— А ты не попутала ли… — зло начал один из его прихлебателей, но этот гопник цыкнул зубом, не оборачиваясь, и он захлопнулся.

— Слышь, кошка, звать как? — спросил он, чуть покачнувшись на пятках и явно нарочно напрягая мышцы на ручищах.

Пугает, демонстрируя превосходство в живой массе? Или рисуется? Собственно, плевать. Мне с этими быдловылупками говорить не о чем. Поэтому многозначительно фыркнув, я задрала подбородок и последовала примеру брата, потопав к подъезду. Во-первых, надо сразу показать, что ловить со мной таким босякам нечего. А во-вторых, инстинкт самосохранения никто не отменял. Вон они какие здоровые. Тем более как раз показались грузчики, вернувшиеся за следующей партией коробок, и я почувствовала себя вроде как под защитой. Напрасно. Стоило только шагнуть в сумрак, вдохнув вонь кошачьей мочи и еще черт-те чего, как на моем локте сжались пальцы, больше похожие на железные прутья. Рывок, и я оказалась прижата к измалеванной, замызганной стене с облупившейся краской.

— Слышь, кошка, если я спрашиваю, то мне отвечать надо, процедил громила, нависнув надо мной. Шумно задышал, не стесняясь понюхав мои волосы.

Совершенно инстинктивно я тоже рвано вдохнула, ловя его запах. Ожидая пивной и сигаретной вони, но ничего такого. От него пахло потом или, скорее уж, испариной на чистом сильном теле, чем-то парфюмерным, горьковато-терпким и… еще… не собираюсь анализировать!

— С какой стати? — На самом деле мне резко стало не до шуток и не до глупой отваги, но не показывать же этого сходу.

— С такой, что я хочу знать. — Мерзавец опустил голову и ткнулся носом теперь мне в висок. Снова глубоко вдохнул.

— А, стало быть, ты получаешь все, что хочешь?

Я встрепенулась под ним, силясь выскользнуть, но ничего не вышло. Вот теперь становилось действительно страшно. Как это вообще? Белый день на дворе, люди вокруг. А меня зажал какой-то ушлепок малолетний, страх совсем потерявший.

— Без вариантов. Мужик у тебя есть?

— Что? — обалдела я от резкой смены темы.

— Трахарь есть, спрашиваю? ебет тебя такую борзую кто?

— Да ты совсем рехнулся, что ли, мальчик? А ну лапы убрал и отвалил! Я милицию сейчас…

— Ага, милицию. Значит, мужика нет, — шокировал он меня в очередной раз, и не подумав отступить. Наоборот, привалился сильнее, вжав в стену, и плавно, но мощно двинул бедрами, дав ощутить животом степень того, как рады новенькой на районе. И еще раз, и еще.

— Я закричу, — взвизгнула, чувствуя, как с перепугу колени подогнулись. Не зажимал бы — точно бы упала.

— А то, — легко согласился он и отступил все же, потому как в дверях появился рабочий транспортной компании с коробкой в руках. — Короч, увидимся, кошка. Забегу по-соседски на палку чая.

— Только посмей! — ляпнула уже ему в спину, осознавая, что всю аж потряхивает. Конечно от страха.

Пошла по лестнице, невольно потирая место на животе, где твердая выпуклость в его штанах будто выжгла клеймо сквозь ткань.

Ненавижу с ходу этот район! Мама, вот за что ты так с нами?

Глава 2

— Слышь, Зима, а чё это такое только что было? — гоготнул Крапива. Антон Крапивин.

Отчего-то аж чуток шатнуло, когда по глазам, перед которыми еще маячила офигевшая женская мордаха, в полутьме резануло косым солнечным лучом. Крапива уставился в упор, цепко и настороженно, хоть и скалился для вида. Он мой друг с младых соплей, знает как облупленного, вот и пялился, когда я, хмурясь, вынырнул обратно из вонючего подъезда, где за каким-то хером подзажал это белобрысое мелкое борзое недоразумение. Ему ли не быть в курсе, что скакать козлом за бабой, хватать и тискать насильно не мое совсем. На кой? Сами вокруг трутся постоянно.

Больше никто рта не раскрыл, только глянув на мою и до этого мрачную рожу, это только Крапива такой смелый. Его родаки переехали в наш район, когда нам обоим было по пять. А первый же день на детской площадке мы с ним сцепились, уж черт знает почему — кто ж сейчас вспомнит. Мутузили друг друга самозабвенно, валяя в песке, пока нас не растянули бабульки, выгуливавшие поблизости внучат. Он мне расквасил нос, я ему выбил два зуба, благо, что тогда еще молочные. По сути, фигня, но кровищи было! Держали нас, пока дергались, и принудительно заставили помириться. А потом как-то само собой и повелось, что мы стали не разлей вода. Крапива признал еще тогда, что я сильнее и с тормозами у меня беда, и больше не бодался. Ничего не может сдружить пацанов быстрее и надежнее, чем хороший вступительный мордобойчик, что четко определяет, кто есть кто в иерархии.

— Ни хера особенного, — огрызнулся я. — Приветствовал по-соседски.

— Ну да, — фыркнул Крапива, и я скривился, отворачиваясь, и попер куда и шли — на стрелку, забитую у гаражей охуевшим вкрай носатым барыгой, решившим, что мой запрет толкать дурь на районе на него не распространяется. Ничего, сейчас быстро достучимся до его одной извилины и поведаем, что такое хорошо, что такое плохо и кто здесь решает все.

Если честно, я и сам не соображу, как так вышло, что зацепился с этой овечкой беленькой пушистой, что на самом деле кошкой наглой оказалась. Была такая у соседки нашей чудаковатой. Белая, пушистая, один глаз голубой, другой зеленый. Смотришь — ну чисто облачко небесное, рука тянется потрогать — красота ведь. А эта тварь вечно меня по рукам когтями херачила, да и по морде даже пару раз попадала, глаза чуть не лишила. Лежит посреди дороги, спит вроде, но только тронь — и как бес в нее вселялся. Вот и эта… королевишна, нос задравшая, что по нему сразу показательно щелкнуть приспичило.

Нет, я, что ли, виноват, что она прям посреди дороги в позу бегущего оленя встать решила, именно когда мимо шел? И жопку, такую круглую вкусную, как специально отклячила. Натуральная картина маслом «Засади ты мне с разбегу, засади». Я бы ее без этого и не заметил. Не, то есть взглядом сразу выцепил ее фигурку около газели с логотипом транспортной компании — любые движняки на моей территории мимо не проходят. Но мелкие телки — это не мое. При моих габаритах предпочитаю девах повыше и покрепче, повместительнее. Чтобы по швам не разошлась, когда натяну основательно. Потому как миндальничать я не привык. Ебать бабу нужно в кайф, причем обоим, а не бояться засадить от души. Я же не садюга какой, мне надо, чтобы визжали подо мной не от боли. Но и осторожничать со всякими там «так хорошо? — не слишком? — потише?» нах оно надо? Это разве трах и расслабуха, когда сам себе яйца зажимаешь и крадешься, как по минному полю?

Ну дернулась рука сама собой. А у кого бы не дернулась по такой красоте хлопнуть? Чего сразу драться-то кидаться? Себя же только покалечила вон. Мне-то, бугаю, что щекотка. Глянуть хотел же, что с рукой, так нет, давай опять за свое. Еще и вытянулась вся в струну, ишь, осанка прям аристократическая. Глазищами зеленющими засверкала, шкатулка малахитовая драгоценная. Нос задрала, ноздрями тонкими породистыми заиграла, ну ни дать ни взять — кобылка тонкокожая чистых горячих кровей. Губешки игрушечные, аккуратненькие, не вареники пухлые совсем по моде нынешней уебищной скривила. Будто я мусор какой, дерьма кусок, в который она ненароком вляпалась. Нафырчала на меня и поперла в подъезд, вертя тем самым задом, что мою лапу-то и притянул. Охренела, засранка?

Ломанулся следом, под восхищенное «ябвдул» Крапивы. Вдую тут для начала я. Бля буду, но вдую. Обуздаю сучку и объезжу так, что ноги потом не сойдутся неделю! Чтобы знала, на кого фыркать можно, а с кем и глазки в пол опускать, овечка кучерявая. Вот реально овечка. Весу в ней небось тридцать кило, и макушкой как раз под мышку мне влетит, если обнять. И волосы пушистые, в миллионе мелких-мелких завитков, почти белые, совсем чуток на солнце блеснули золотистым. И пахучие. Вдохнул, зажав у стенки, и черепушка вдруг опустела. Аж до звона. Тресни сейчас — и на весь район будет слышно наверняка. Как и звон в за секунду окаменевших яйцах. И перед зенками заливать все красным стало. Я прижал ее, а прижало на самом деле меня. Да так внезапно и невдолбенно, что тереться членом внаглую об нее прям там стал и чё нес, где лапал — хер вспомню. Только основное — без обиняков сообщил наглой кошке, что я ее поимею, без вариантов. И что не трахнул на месте только потому, что помешали.

— Они, видно, в харитоновскую бывшую хату въезжают, — не унимался Крапива, поравнявшись со мной, пока я пер вперед, одновременно приказывая члену лечь. По делам идем, а этот змей одноглазый ожил, смотри. Попозже навестим королевишну. Куда денется. Она.

Я промолчал, выглядывая впереди уебка Самвела и его шакалят. Один не придет, ясно же. Эти носатые всегда толпы собирают. Толпой же оно не так ссыкотно, да? В одиночку они только и умеют телок прессовать и то из тех, кто попугливее, или малолеток.

— Окна напротив. — Бля, ты чё такой доебистый-то? Я сам не знаю, что ли. — Судьба, Зима, прям судьба.

Смотрю, кто-то в себе Петросяна отрыл.

— Тебе зубы жмут? Или все целые кости организм напрягают? — затормозив, развернулся я к придурку говорливому. — Чё выпрашиваешь?

— Эй, тормози, Зима, — заржал он примирительно, но по глазам я просек — дружбан уловил, что почти напросился. — Я ж просто так… Ну свежее мясцо на районе нарисовалось. Ничо такое. Типа кто первый…

— Отвали, бля! Нашелся тут ебарь-тероррист! Первый всегда я. Если захочу. А до меня все мимо ходят, ясно?

Костян и Самсон мигом закивали, зная мою натуру. А вот Крапива… чё-то мне его пристальный взгляд, что он не отвел, не понравился. Прищурился, бровь поднял, губой верхней дергает. Уж не скалиться ты на меня собрался, дебил? Из-за телки, что мельком увидал?

— Зима, братишка, как поживаешь, дарагой? — загнусавил за спиной Самвел.

— Хуй моржовый тебе брат, — с ходу не стал миндальничать я, разворачиваясь.

Ну так и есть, десяток чернявых, кто с битами, кто с цепями. И зная их поганую натуру, не факт, что за углом еще столько же не сныкалось. Похуй, мразоты. Копытами козлиными вон в землю бьют, плюются демонстративно, шеями, типа разминаясь, поводят. Ну мы сейчас вас разомнем — хер кто обратно соберет. А с кошкой белобрысой и оборзением внезапным Крапивы потом разберусь.

Глава 3

— Если ты думаешь, что я буду постоянно убирать весь твой бардак и терпеть вот это возлежание с пивом, то черта с два!

Вот уже два дня, как я отдраивала это пристанище многолетнего срача, пока Кир продолжал корчить из себя несчастного принца крови в изгнании. Валялся на продавленном диване, сосал пиво прямо с горла, зажевывая чипсами, и пялился в потолок. Он даже курить прямо в квартире попробовал для начала, но, схлопотав мокрой тряпкой, стал выходить на захламленный балкон. Он и вставал-то только покурить, смотаться слить пиво в санузел и за новой партией до ближайшего ларька. При этом бутылки и пакеты от чипсов за собой собирать не утруждался.

— Отвали, Варька! — огрызнулся он, даже не глянув на меня. — Типа от твоего мельтешения с тряпками этот свинарник как-то поменялся.

К сожалению, его правда. Квартира была натуральной помойкой. Господи, даже не представляю, кто в ней мог жить, тем более снимать за деньги. Бомжам и то я бы приплачивала, чтобы они тут согласились остаться. Сантехника, трубы — сплошная ржавчина, сырость, потеки и плесень. Из обоев на стенах — только пузырящиеся клочья. Линолеум весь в трещинах, местами пропален. В зале лежал ковер, цвета и рисунка неопределимого, потому как был просто каким-то сплошным куском грязи. Зато в спальне, которую я сразу объявила своей, будто все стены, матрас на древней скрипучей кровати и остальная мебель пропитались запахами аптеки. Открытые настежь окна мало спасали. У меня даже глаза слезиться от этого амбре начинали, и голова трещала. Меры тут нужны радикальные.

Короче, первоочередной задачей явно было избавление от провонявшего черт-те чем хлама. Его-то я и стаскивала в прихожую, в которой уже было не проступить. Пока кое-то корчил из себя чертова Обломова.

— А если пиво хлестать и лежать пластом, все, конечно же, само собой лучше станет! — пропыхтела, оттянув-таки свернутый рулоном мерзопалас. Никаких шансов, что я эту тяжесть дотяну до помойки. — На какие шиши, кстати? Ничего, что нам кучу всего нужно закупить, да еще питаться на что-то.

— Похрен!

— Кир, хорош бесить меня! Вставай и давай перетаскивай хлам из прихожей на мусорку!

— Тебе надо — ты и таскай.

— Ну какой же ты гад! — не выдержав, взорвалась я. — По-твоему, это я во всем виновата? Я, что ли, матери этого Пашу нашла? Я делала что могла, чтобы…

Горло перехватило, и я позорно разревелась. Кир подорвался с дивана.

— Варьк, ну ты чего? — он обнял меня за плечи, утыкая носом в свою впалую грудь. — Ну я ж не хотел… бесит просто все это.

— А ме… меня, думаешь, нет? Но я делаю, что могу. Хоть что-то. А ты еще и нервы мне на кулак мотаешь.

— Ну прости… сеструх, мне бы пообвыкнуть…

— Нечего к грязи привыкать.

— Ладно, права-права. Вытащу я сейчас твой мусор.

— Он не мой.

Он отпустил меня, бубня что-то нецензурное под нос, и пошаркал-таки в прихожую.

— Блин, я это заманаюсь носить, — проныл брат. — Может, хоть что полегче сама, а?

— Ну какой же ты… — закатила я глаза. — Ну ладно, только в порядок себя приведу.

— О, начнется счаз, — буркнул брат, и через секунду хлопнула входная дверь.

А я потопала в ванную. Умываться и краситься. Потому что никогда, вот вообще никогда не позволяла себе выйти за дверь в а-ля натюрель виде. И, думаю, каждая натуральная блондинка меня поймет. Мало того, что сейчас, после рева, у меня нос красный и опухший. С моей бледнопоганковой кожей это на раз. Так еще и зрелище моих светлых, почти белых ресниц-бровей и бесцветных обычно губ не для слабонервных. Вот ненавижу за это нашу породу дурацкую, хотя мама и говорила, что в нее именно вот такую отец без памяти влюбился с первого взгляда прям на улице. И у Кира все то, что мне у себя видится уродским, выглядит симпотно.

А я, так, немочь бледная. Еще и роста бог не дал. Вечно все смотрят свысока. Вот как тот хам трамвайный, что зажимал у стены. Надо было извернуться и ему по яйцам врезать. Надо! И почему смелые гениальные идеи всегда посещают уже постфактум? Но, с другой стороны, я здесь теперь живу. Сегодня врежешь такому, а завтра он тебя подстережет в темном углу и… врежет в лучшем случае. Что в худшем — я и думать не хотела. А еще больше не хотела думать о том, какого черта мысли об этом «в худшем» вытворяли какую-то безумную фигню с моим либидо. Тут же я начинала снова ощущать, как наяву, немаленький такой твердый горячий бугор, вжимающийся в мой живот, и вокруг начинал витать еле уловимый запах сильного, слегка вспотевшего мужского тела. Боже, Варька, потный оборзевший гопник, спросивший в лоб, есть ли у тебя… э-эм-м-м любовник. Фу, вот фу на такое заводиться! Это ни в какие во…

Дверь за спиной скрипнула, когда я только собралась накрасить второй глаз.

— Ну, привет, кошка. Заждалась?

Глава 4

Пару дней после групповой свиданки с Самвелом и Ко мне было не до всяких кошачьих концертов. Хотя бы потому, что засранец Крапива угодил после нее в травму. Видно, ему это в тот день по-любому светило. Не от меня, так от этих гондонов словил битой по башке. Все же пятнадцать голов против нас четверых — немало. Затоптали мы их, конечно, в итоге, но сотряс и сломанная ключица Крапиве обломились. И остальным по мелочи. Я основательно словил цепью по ребрам и вдоль хребта. Короче, пришлось денек отлежаться, а потом самому заниматься со своими группами и с подопечными Крапивы. Бабская группа самообороны — это, я скажу вам, та еще жесть. Правильно, что я себе девок не набирал. Мало того, что виснут и тупят по-жесткому, так еще и грызло, глядя на них, что-то… Ну, типа вина. Вот девок учу, как вломить, если кто зажмет, а сам… хорош. Кошек на сухую трахаю в темных углах, согласия не спрося. Типа гребаный стыд. Правда, это никак не помешало, намацавшись бабских сисек и жоп в обучающих целях, вздрочнуть на воспоминание, как она ощущалась почти размазанная подо мной у той поганой стенки. Смотрела как… борзо, отчаянно скрывая страх. Горячо, сдохнуть просто как. Мелкая, косточки тонкие, скулки острые, губки ебаным бантом. Именно эти губки я в своей дрочильной фантазии и имел. Толкнул кошку на колени, прям там в подъезде, волосенки пуховые сжал, голову запрокинул и принять заставил. Да-а-а, чтобы аж подавилась, и слезы ручьем по щекам, и смотрела чтобы, будто я ее хуев повелитель… Повелитель хуя, что ее ебет!

Вот только с этой заразой даже передернуть не вышло по-моему. Сука, вот никак оно не кончалось на нее такую… вот так. Нереально было ее, какая есть, в вонючем подъезде, на грязном, заплеванном полу… даже представить. Даже глаза зажмурив до искр и рези. Мой, сука, долбанувшийся мозг упрямо сменял картинку. На сраные белые роскошные простыни, где она бы лежала как хреново сокровище. Такое, к которому на коленках только подползать. И, мать его ети, но кончил я, когда в моей проклятущей фантазии это самое долбаное сокровище просто развело для меня приглашающе ноги. Сверкнула, ослепляя розовым, мягким, влажным, и я, как пацан, ссыкун, живой голой бабы не видавший, закончал себя до самого подбородка.

В ум типа слегка пришел и решил, что к новой соседке схожу. Поговорить нормально. Посмотреть еще раз поближе. Вдруг там и не на что. Причудилось что. Извинюсь опять же. Слегка. Ну не скот же я совсем.

Оказалось, скот. Еще, бля, какой.

Белобрысый дрыщ попался мне на глаза внезапно, и именно его дурацкие по-девчачьи кучерявые патлы сбили меня с прежнего курса. Дурацкие у этого задрота, но так вставившие мне у его сестры. И да, я уже пробил обоих. Мою кошку звали Добролюбова Варвара. Двадцать два. А меня еще мальчиком звала. Студентка какого-то там понтового музыкального ВУЗа или училища, хер проссышь, чё у них там. Небось на скрипочке пиликает или по клавишам тарахтит, а наверняка вокруг нее пасутся стада разномастных мажористых придурков, мечтающих ее на этом рояле и разложить. Живописно так. Я даже представил. На таком белом-белом. Голую. Глаза закрыты, губы искусаны, одна рука кружит на бледно-розовом сморщенном соске, вторая между ног… Откуда в моей топорной башке такое?

И перед этими петухами гамбургскими поди она свой нос породистый не задирает, да? Болт я на это клал, ага. На меня тоже смотреть научу по-другому.

Короче, вышел из дома смотаться за жрачкой, а тут он. Задрот белобрысый. Кривится, матерно бухтит, прет какой-то хлам.

— Эй, не подскажете, мусорка тут где? — крикнул он пацанве на великах, и те указали ему направление.

Он поплелся на помойку, а я только и осознал, что сменил курс, когда стал подниматься по лестнице. Увидел этого, и прижало глянуть в зеленючие зенки его сестрицы. Вотпрямсчаз.

Придурок даже дверь не захлопнул, и та приглашающе распахнулась, только я раз стукнул костяшками. В прихожей — гора хлама, в квартире тихо, и только в ванной возня какая-то. Конечно, я должен был стучать нормально. Конечно, стоило крикнуть. Конечно, ни хера не правильно запираться в чужую квартиру без приглашения. Но чует мое седалище, что приглашения я хер дождусь. Да и в принципе только открыл дверь в ванную и увидел мою кошку, в коротком домашнем халатике, стоящую на одной босой ноге, поджав вторую, все стало глубочайше похуй. Потому что эта зараза опять стояла, отклянчив свою круглую жопку, гримасничая перед зеркалом. Блядь, ну вот напрашивается сучка! Откровенно. А когда девушка так упорно просит, как я могу отказать?

На мое вполне себе вежливое приветствие она взвизгнула, разворачиваясь на месте. Глаза вытаращила, рот раскрыла, задницей вжалась в раковину. Не, мне как было, больше нравилось.

— Ты! Какого черта ты делаешь в моей квартире?! — От ее вопля в маленькой ванной я чуть не оглох. — Пошел вон!

И нет бы стояла на месте и орала, так нет же, давай в меня швырять чем ни попадя. А потом и рванула, видно надеясь прорваться. Куда, бля, в этом проеме дверном и мне-то самому тесно.

— Сука-а-а-а! — зашипел, когда она впоролась своим острым плечом точнехонько в то место на ребрах, где до нее отметились цепи.

Шагнул неловко, перехватывая засранку, и тут под ногу попалась одна из тех бабских хернюшек, которыми она в меня швырялась. Срань эта оказалась, как назло, крепкой и круглой, кошка брыкалась отчаянно, вот я и рухнул на спину, роняя и ее на себя. Не остановившись и на секунду, бешеная девка рванулась опять, за малым не вмазав мне коленом в пах.

— Да, блядь, достала! — рявкнул я, переворачиваясь и подминая ее под себя. — А ну лежать!

— Отвали-и-и-и! Тварь-скот-животное! Пусти-и-и-и!

Да ну ебжетвоюмать, сейчас сюда полрайона сбежится.

— Да заткнись же ты! Я ни хера тебе…

— А-а-а-а-а-а!

Накрыл ее рот ладонью, затыкая.

Да что за дура истеричная! Слова сказать не дает. Но с другой стороны, когда между твоих дрыгающихся ног внезапно лежит здоровенный мужик, чей железобетонный стояк уперся тебе в живот, то на беседы не тянет. Но, бля, нах же так ерзать? У меня же и так перед глазами опять за один вдох красно, и в башке все похотью на раз вымело. Трется об конец мне жаришкой своей, сиськами об грудь, ручонками колотит, а у меня уже яйца поджались, еще чуть — и спущу. Давай, Зима, сползай, пока не опозорился.

— Не ори больше! Поняла? Не насилую я баб. Нах не надо. Сама дашь, куда денешься.

Толкнулся бедрами последний разок… и еще, ну слишком охуительно. Ну все, подъем. И тут она меня укусила. Со всей дури, пронзая прямым свирепым взглядом, будто бросая вызов.

Глава 5

— Ах ты ж-ж-ж-ж! — зашипел придавивший меня к полу мерзавец и отдернул руку от моего рта.

Я снова бесполезно рванулась, хватнула воздуха под его неподъемным весом и завизжала. Прямиком в его заткнувший меня рот. Крик стал мычанием, и, взъярившись, я цапнула его за губу. Точнее, клацнула зубами, потому что гад опередил меня, резко отстранившись за мгновение.

— Только укуси — я тебя прямо тут выебу, — прошипел он, тяжело дыша мне в губы и сжигая зверским взглядом.

— Скот, отпусти меня немедленно! — ответила я ему тоже рычанием и напряглась, силясь сдвинуть этого слона хоть немного. Как бы не так, он только сильнее вжался в меня, распластывая по полу. От давления его твердого члена на мой лобок у меня в глазах цветные пятна поплыли. Самое унизительное, что моему идиотскому телу нравилось все это. И вес его неподъемный, и железная твердость мышц, и ощущение бессилия, почти обездвиженности, и дыхание рваное у моих запылавших от контакта с его губ. И, провались он в бездну адову, болезненное давление немаленькой такой мужской плоти, пульсацию в которой я, кажется, улавливала даже сквозь разделявшую нас ткань. Или это у меня все так пульсирует? Как это вообще? Как! Как испуг и ярость вспышкой обратились в похоть?!

— Отпущу, орать не станешь? Я поговорить хочу.

— Пошел к черту! Мне с насильником не о чем разговаривать! — Я треснула по его плечу.

— А я тебя насилую? — Он, как и не заметив моего удара, шумно дыша, провел носом по моей скуле и поймал губами мочку уха. Касание иррационально нежное, полная противоположность его общей грубости. Меня от него от макушки до враз позорно поджавшихся пальцев ног прострелило. И я задергалась, заизвивалась еще отчаяннее, задохнувшись от стыда.

— Бля, да не ерзай же так, ну это же пиздец какой-то! — прохрипел он, и бедра его легко двинулись. Крошечное, по сути, движение, а у меня низ живота свело микросудорогами. — Сама же нарываешься. Я железный, думаешь?

— Слезь, сволочь! — Мой голос сломался, наверняка выдавая меня с потрохами, и, не в силах выносить этот позор, я заорала снова: — Слезь-слезь-пусти-и-и!

Крик оборвался новым затыкающим поцелуем. В этот раз действительно поцелуем, потому что на обычном зажимательстве он не остановился, втолкнув нагло язык между моих зубов и властно огладив мой. Одновременно бедра его заработали в интенсивном темпе, больше без остановок, натирая в таком чувствительном месте, что меня затрясло. Он, как тяжелая волна, накатывался на меня и отступал, вырубая остатки разума и подчиняя. Мое мычание стало протяжным стоном, и, вместо того чтобы укусить подлеца, я дала ему больший доступ. Конечно, я хотела вытолкнуть его хамский язык своим. Хотела… хотела… но это влажное трение, настойчивое, безапелляционное, но при этом безумно нежное, окончательно сожгло мои благие намерения. Ни черта я его не выталкивала. Со злостью вцепилась в короткие волосы на макушке, вгоняя ногти в кожу наверняка до крови, и подалась навстречу, практически начав съедать его заживо. Лизала, кусала, борясь с нахалом за право вести в этом поцелуе. В ушах загрохотало, грудь, которую он расплющивал своей, мучительно заболела. Между ног разлился болезненный жар. Кожа вспыхнула, как в лихорадке.

— Кошка… бешеная… — пробормотал гопник, оторвавшись и ловя каждый мой выдох. Лизнул подбородок, как натуральное животное, и я откинула голову, подставляясь. — Овечка сладкая… сожру тебя…

И принялся воплощать угрозу в реальность. Жесткие поцелуи, почти укусы, от которых меня простреливало новыми волнами жара, посыпались бесконечным потоком на щеки, шею, ключицы. Огромная ладонь грубо стиснула мою грудь, и засранец зарычал, как зверюга, в мою распаленную им кожу.

— Изомну заразу… сука… какая же ты… порву нах! — рванул ворот вместе с лифчиком. Ткань испуганно треснула, и мой сосок обожгло сначала прохладой, а потом я вскрикнула и засучила под ним ногами от того, каким же горячим показался его жадный рот на твердой вершинке.

— Сожру с потрохами… — хрипел он, то втягивая мою плоть в рот алчно, царапая зубами, то резко отпуская, чтобы тут же броситься терзать снова.

Жесткие пальцы скользнули по животу и надавили на насквозь промокшую промежность через хлопок трусов. С жалобным стоном я задергалась, только ухудшая все.

— Ах ты… мокрая ведь… горячая… хочешь… хочешь… М?.. Хо-о-о-очеш-ш-ш-шь…

Он оттолкнул трикотаж со своего пути и вогнал в меня сразу два пальца, замычав в мою грудь, как от боли. А я снова забилась, насаживаясь сильнее.

— Вот… так… да-а-а-а… малыш… сладкая… сожми меня… — бормотал он, задыхаясь, а мои глаза уже закатились, в голове взрывалось раз за разом, унося все мощнее от каждого властного с пошлым влажным чавканьем толчка его руки в меня. А он не жалел, вгонял, вкручивал пальцы по самые костяшки. Задевая внутри некую точку, красную кнопку, провоцирующую во мне микровзрывы. Выдыхая в момент полного погружения резко, с фырканьем, будто это он сам получал удары под дых.

Я не соображала, за что цепляюсь, елозила пятками по полу, взбрыкивая навстречу, раскрываясь шире. Напряжение стало просто запредельным, я замотала головой, жалобно выстанывая, выпрашивая освобождения от этого сладкого ада.

— Тш-шш… сейчас… потерпи секунду… — Он поднялся надо мной, и зашуршала ткань. — Сейчас… все будет… кошка моя… Хорошо будет… сейчас…

Освободившись от его тяжести и жара огромного тела, я распахнула глаза, пьяно уставившись на незнакомца. И это секундное промедление сработало как жесткое отрезвление. Будто меня из огня швырнуло в прорубь. Влепили оплеуху, приводя в ум. Что я творю? Огромный быдлогопник, хам и грубиян прямо сейчас раскатывает по своему здоровенному члену презерватив, чтобы поиметь меня, как какую-то дешевку, шлюху. Прямо на полу моей же квартиры, в которую он ввалился, наплевав на все законы. И я перед ним развалилась, приглашающе раздвинув ноги, как шалава конченая, что дает каждому встречному.

— Не-е-е-ет! — завизжала что есть сил и оттолкнулась пятками, выезжая из под него.

Взлетела на ноги, как подстреленная, ломанувшись прочь. Но заревев «Куда, бля!», ублюдок схватил меня за щиколотку и дернул, роняя на кучу хлама лицом вперед. Я лягнула его, но без толку. Он навалился на спину, матерясь на чем свет стоит, и раздвинул мои ноги своими бедрами, безошибочно пристраиваясь. Массивная головка надавила на мои позорно мокрые складки, неумолимо начав проталкиваться внутрь.

— Это что за херня?! — гневный выкрик брата остановил этот ужас. — Убью, блядь, урод!

Глава 6

Ебаный стыд! Позорище. Конченое. Это же пиздец космического, мать его, масштаба. Меня, Зиму, того, кто в асфальт столько раз вколачивал каждого мудака, на кого наши девчонки жаловались даже за попытку поприжать. Того, на кого девки сами чуть не с разбега прыгали, меня поймали со спущенными штанами и гондоном на члене, который я почти засунул в женщину насильно. В проклятущую кошку, что мне башню своротила, похоже, начисто! Это как вообще так? Ведь только что вся гнулась подо мной, текла на руку, пальцы в себе сжимала, что я чуть не ослеп, на нее глядя, такую охуительно горячую, и зубы не стер от каждого ее обнимающего сжатия. Тугая, меня как в лихорадку лютую кидало от одного только предвкушения, как натягивать ее на себя буду. А потом… Стыдобища! Сам бы себя по яйцам отпинал за такое! Она же кричала «Нет!» Даже убежать пыталась. Но разум цивилизованный уже отрубился, остался только голый ревущий инстинкт, велящий догнать, подмять, присвоить. Хотя сейчас, как накрыло отходняком от чистой ярости в первый момент, мои шары и так свело безбожно, хоть вой. Но тогда… говорю же — пиздец эпичнейший, и, скорее всего, без вариантов что-то исправить. Уж не после того, как я чуть не удавил у стены брательника гребаной занозы-овечки. Он врезал мне вдоль спины чем-то. Вроде шваброй, которая тут же об мою хребтину и переломилась. В чувство не приводя. С точностью наоборот. Окончательно заливая все в башке багровым. Смертник встал между мной и тем, что я в ту секунду хотел получить до безумия. Как никогда, ничего, никого. Дрыщ колотил меня куда попало, лягался, пока я вжимал его в дверь, ухватив за хлипкую шею и оторвав от пола. Как не убил… бог отвел, не иначе. Хотя с чего бы богу помогать такому уебку, каким я, оказывается, являюсь.

Опамятовался только от того, что кошка, визжа истошно, запрыгнула мне на спину и принялась колошматить жалкими кулачками по голове, а потом и укусила, чуть не оттяпав ухо. Поделом мне. И шваброй, и кулаками, и зубами. Вот как можно так ебнуться за считанные минуты? Маньяк во мне таился, что ли, и вылез только сейчас. Серийный, мать его за ногу, насильник. Только какой-то придолбнуто серийный. Потому как каждая серия про одну и ту же девку. Вот как вижу — и на тебе, новый, блядь, эпизод. И следующий хуевей предыдущего. Что, не приведи господи, в третий случится? Сука, надо на все выходные в загул. Так, чтобы член из бабы только поссать сходить вынимать! Чтоб по лобок нах стерся.

Хер тебе, Зима, а не загул. Иди, бля, сухари с барахлом собирай. Уже, небось, едут по твою душу пропащую дядьки с мигалками. И опять же так мне, мудаку тупому, и надо. Вот только… раз уже все равно светит небо в клеточку и сам себя дерьмом считаю, лучше бы оттрахал подставу эту кучерявую. Хоть знал бы, как это — засадить такой бабе, от которой у тебя мозги в хлам и инстинкты ревут как никогда в жизни. Ведь даже того, как она ощущалась на пальцах, мне хватает, чтобы опять в башке плыло. Стоял, уткнувшись лбом в стену на кухне в своей квартире, куда хер вспомню как дошел, пыхтел, как паровоз, все не в состоянии справиться с собой. Потому что… это же что за уебищная засада, а? Я же уже почти в ней был. Членом. Сраная резинка нисколько не умаляла ее жара. Она горела. Для меня. Да, бежала. Ну потому что сам я дебил. Надо было еще поласкать. Надо было утащить куда-нибудь в спальню. И дала бы. Дала. Да не появись этот задрот, и там дала бы. Да, рвалась. Но я бы все исправил. Зацеловал, нагладил. Кончила бы подо мной и забыла бы. Простила. Девки, они добреют, хорошо оттраханные. А я бы уж ее так драл, что дар речи оба потеряли бы.

— Да, сука, кончай это, дебил! — прошипел я члену, что и так-то не опал, а от мыслей этих снова стал тяжелеть.

Стукнул ладонью в стену у своего лица. Больно, но легче не стало. А все потому, что, глубоко вдохнув, я осознал, что все мои пальцы в ее запахе. Те самые, которыми я трахал ее, готовя под свой член.

— Да ну еб же твою мать! — долбанулся я уже несколько раз лбом. — Что же за напасть такая?

Вышел на нетвердых ногах на лестничную площадку, затарабанил в соседскую дверь.

— Закурить дай! — потребовал у соседа Лехи, и он протянул пачку, изумленно глядя на меня. Ну еще бы! Меня с сигаретой еще с сыкунячьего возраста никто не видал. Как бросил еще в учебке в армии, так и все.

Сел на ступеньки, закуривая. Какая нах разница, где ментов дожидаться.

Но в тот день так никто за моей задницей и не приехал. И на следующий, после бессонной ночи, пока меня попеременно то крючило от стыда, то снова припирало похотью. Хоть подрочить на нее. Стиснуть хуй той самой рукой, пальцы которой в ней побывали… Запрещал себе. Наказывал, бля. Но даже курил левой. Чтобы вонь дешевая табака не перебила этот аромат ее. Никогда бабам нос между ног не совал. Чуял, как пахнут, когда текут, да. Ну не без обоняния же. А тут. Я то и дело сглатывал, потому как слюной чуть не давился. Нюхал снова и снова, матеря себя. И так и уснул потом, положив на морду ладонь в ее аромате. И снилась она мне снова. Гадина. Овечка белобрысая кучерявая. Кошка драная проклятущая. Ноги покорно разводила, дразнила меня опять, слепя блеском скользкой влаги на розовой мягкости. Манила, пытала. Гнулась, сосками острыми глаза выжигала. А я пер к ней, пер… Жилы рвал, тянулся. Вот сейчас уже дотянусь, схвачу… Но нет! Как и наяву, эта дрянь только обещала, изводила, но в руки не давалась. Словно я в невидимое стекло упирался, что не прошибешь, как ни бейся.

— Зима, чё у тебя двери настежь?

Голосу Крапивы не хер делать в том месте, где моя кошка голая! Как и ему самому.

Открыл опухшие зенки и уставился на друга, что стоял в ногах моей кровати. Под обоими глазами фингалы налило, рука со стороны поломанной ключицы в фиксации.

— Хера ты из больницы выперся? Выглядишь как говно.

— Хочу тебя порадовать: у тебя видок не лучше моего. Ты чё, бухал? Подрался еще с кем? И чё так табачищем несет?

— Крапива, мне потрахаться нужно. Вот прям пиздец как срочно. — Вот я дожил. Ага, помощи прошу, чтобы раздобыть бабу в постель. А все потому, что хрен доверяю себе. Выйду — и опять очнусь под дверью этой заразы. Как под дурью я, собой не владею. — И чтобы без заморочек.

Он поморгал, недоуменно пялясь на меня.

— Чё случилось-то, Зима?

Да случилось такое, что я подавлюсь словами рассказать тебе, дружище. Даже если бы вдруг захотел. А откровенничать — по жизни не мое. Сам потом узнаешь, Крапива, когда слухи по району пойдут.

— Бухло и телки, Крапива. Сейчас.

— Ну хер с ним, — помотал башкой друг, поняв видно, что не добьется из-под меня ни черта. — Есть безотказный вариант.

Глава 7

— Ме… ментам звони, — прохрипел Кир, которого я дотащила до дивана, как только вломившийся ублюдок отпустил его и ураганом унесся за дверь. Правда, перед этим он уставился на меня в упор, будто поверить во что-то не мог, помотал головой и только потом ломанулся, громко матерясь.

— Нельзя, — всхлипывая, я растирала его распухающее на глазах горло левой рукой, потому что правая тоже наливалась адской болью. Ведь я колотила моего почти насильника, не жалея себя, а этот гад был как из дерева вырезан.

— Какого черта?

— Кир, он местный, и у него тут дружки. Заявим, и они нас потом… нельзя.

— Дура, он же тебя…

— Нет-нет, не успел…

— А будешь ждать, когда успеет? — вскинулся на диване брат, сверкая на меня злым взглядом. — Не сдашь его ментам, он вообще обнаглеет. Я таких знаю! Откуда ты знаешь-то его? У вас с ним, что ли…

— Нет же! Я с ним в первый раз тут перед подъездом столкнулась в день переезда.

— Так чего он тогда?

— Не знаю я, Кир!

— Ты, блин, не ребенок! Чего бы он он на тебя средь бела дня прям в квартире полез, если не мутили вы, а? Потому и сдавать не хочешь?

— Что такое несешь?! — захлебнулась я снова стыдом и, бросив его, метнулась в ванную.

Закрылась, согнулась над раковиной, уставившись на себя в зеркало. Зрелище то еще. Глаза безумные, под тем, что успела накрасить, потеки, зрачки огромные. Волосы растрепаны, халат еле держится на груди, скрывая, что лифчик порван. И самое жуткое — в трусах мокро насквозь. Это что же за чертовщина такая? Что тут происходило? До того, как стало ужасом, что это было? Я почти отдалась какому-то босяку-гопнику, который заперся в нашу квартиру. Да. Так и есть. Не соврешь себе. Если бы он не замешкался с презервативом, то мой брат застал бы совсем иную картину. Как его сестра занимается диким сексом прямо на полу с парнем, имени которого даже не знает. А то, что он был бы диким, таким, какого у меня и в помине еще не было, я почему-то не сомневалась. Внезапно будто снова ощутила таранящие меня жестко его длинные большие пальцы, и следом то, как распирало между ног от одного только обещания его вторжения, и ноги затряслись, и на голову будто кипятка плеснули, окатывая до ступней огнем.

— Варьк, ну прости, — просипел Кир под дверью. — Я же за тебя испугался. Если у тебя что с этим… блин, Варьк, на кой тебе такой бычара психованный нужен? Он же тебя переломает всю. Я его глаза бешеные видел. Он совсем неадекват. Не связывайся с таким, Варьк.

— Да ни с кем я не связывалась! — огрызнулась. — Просто понимаю, что заявим — и его дружки нас со свету сживут. Сам мозгами пошевели. Не полезет он больше!

— С чего решила?

«Вот так… малыш… сладкая… сожми… сожми меня…»

Как, как я буду смотреть в глаза какому-нибудь участковому и рассказывать про это? Про то, что в какой-то момент сама начала его целовать. Про то, что не дралась до последнего, не орала на весь дом «помогите», а извивалась, как шалава какая-то, и на пальцы его насаживалась, скуля и выпрашивая большего.

— Кир, давай замнем! — крикнула, содрала халат и белье и залезла в пустую ванну.

— Ну как знаешь.

Знаю. Знаю, чувствую, что на этом все еще не закончилось. Но я взрослая женщина и положу конец идиотским домогательствам этого охамевшего вкрай придурка. Совсем, видно, у кого-то сперма на мозг надавила. Неспроста мне показалось, что он моложе меня. Небось, лет восемнадцать лосю. Мои ровесники уже повменяемей, одним членом не думают. По крайней мере парни из моего окружения. А этот… Господи, Варька, он-то молодой, а ты? С Семеном мы расстались полгода назад, так неужто это я так по сексу оголодала за шесть месяцев? Никогда же, никогда ни с кем из моих бывших у меня таких помутнений не случалось. Вот и не верь потом Натахе, которая утверждает, что сексом надо заниматься регулярно ради душевного равновесия и хорошего настроения. Даже если парня и отношений нет.

«Себя надо любить, Варька, себя. Любить и баловать. В том числе и в постели. А то мхом все там порастет, пока очередной принц найдется».

Села на дно ванны и принялась поливать себя из душевой лейки холодной водой, пока вся не окоченела. А потом вытерлась и ушла в спальню, не глядя на мрачно пялящегося в стену брата. Упала на кровать, чувствуя себя выжатой до предела, и уснула мертвым сном.

Проснулась уже утром. Чуть не полсуток, выходит, проспала.

— Ай! — случайно оперлась, вставая, на правую руку, и тут же прострелило болью. — Вот же гаденыш! Чтоб тебе икалось и не стоял пять лет. Не будешь тогда лезть… к дурам всяким озабоченным вроде меня!

Баюкая руку, сходила в удобства. Кира дома не было. Записки тоже. Ну хоть бардака за собой не оставил, и то радует. Чуть не облилась кофе, машинально опять потянувшись пострадавшей от тупой башки гопника рукой.

— Блин, похоже, без визита в травмпункт не обойтись, — прошипела сама себе, кривясь от боли.

Одеваться, пользуясь одной рукой, — та еще задачка. Краситься левой — вообще жесть. Чуть без глаз себя не оставила, поминая «хорошими» словами виновника моих неудобств.

— Да что ж ты в самом деле, Варя! — топнула ногой, злясь на себя. — Этот мерзавец стоит, что ли, того, чтобы с языка у тебя не сходить?!

Вот ляпнула, и тут же в жар кинуло, от того как это прозвучало в тишине ванной. И его вкус проклятущий вспыхнул на языке, и властные движения, влажное порочное скольжение вспомнилось, как наяву. И тут же в низ живота кто как кулаком надавил. Мягко, но властно и настойчиво. Игнорировать невозможно. Ну прямо как саму причину всего этого бардака. У-у-у-у, ненавижу тебя, гад безымянный!

Снимок показал, что никаких трещин и переломов у меня нет, но ткани распухли от серьезного ушиба.

— Как же вас так удариться угораздило? — судя по взгляду молодого доктора в район моей груди, интерес его был не простым, а с умыслом. Но рыжие коренастые крепыши не в моем вкусе.

— Не удариться, а ударить. Причем во множественном числе, — ворчливо ответила я, глядя на то, как он упаковывает в бинт мою кисть.

Он зыркнул на меня изумленно. Ага, я такая. Руки распускаю запросто, держись подальше. Еще и кусаюсь.

Из травмпункта я решила пойти в гости к Ирке. Благо она буквально в трех кварталах оттуда жила. И, к счастью, оказалась дома.

— Варька, заходи! — полезла с ходу обниматься она. — Ой, ё-ё-ё! Что с рукой-то?

— Кофе дашь — расскажу. Поржешь с меня от души.

— Ого, вот прям заинтриговала, — потащила она меня на кухню.

— Вот такие вот дела, — закончила я свой рассказ об обоих происшествиях. Естественно, отредактированный. Никаких упоминаний о внезапных протеканиях моего мозгового вещества и между ног. Хватит мне и того, что сама ощущаю себя какой-то извращенкой, умудрившейся возбудиться (и продолжать возбуждаться) от насильственных домогательств. Чем больше думаю об этом, тем четче понимаю, что… ну ни в какие ворота нормальности это не лезет.

— Дела твои небезнадежны, Варюха. — Голос Радомира, Иркиного брата, заставил подпрыгнуть нас обеих.

— Да ты вообще, что ли! — завопила подруга и швырнула в него сушкой. — Чужие разговоры не подслушивать не учили?!

Радомир зашел на кухню босой и в одних джинсах и, поймав на лету запущенный в него съедобный снаряд, закинул тот в рот и полез в холодильник за соком. Сложен он был… Хорошо сложен, и прекрасно об этом осведомлен. В том числе и от меня в свое время. Было у нас кратковременное… эм-м… близкое взаимодействие. Пара недель, пока я не поняла, что одной мной этот красавчик ограничиваться не намерен. За сим я все и прекратила, попросив ни о чем Ирке не распространяться. Было и было.

— Если хотели секретничать, то двери могли бы хоть закрыть, — огрызнулся Радомир и стал пить сок прямо из пакета, пристально глядя мне в глаза.

Хм… вот красивый же. За эти три года, что мы не пересекались, стал еще красивее. Подкачался вон, заматерел. Заводил же когда-то не на шутку. А сейчас смотрю — и ничего. То есть вижу, что суперский парень, и помню, что в постели был не эгоист, но больше не волнует.

— Ты мог бы не подкрадываться! — возразила Ирка.

— Привет, — кивнула я ему. — Не знала, что ты в городе. Родных навещаешь?

— Не-а. Он насовсем вернулся. Ждали его прям, — закатила глаза подруга. — Слышишь, позорище бестыжее, иди рубашку надень! Нечего тут телесами голыми мне Варьку смущать.

— Я смущаю тебя, а, Варюха? — подмигнул мне Радомир и, вместо того чтобы убраться, сел напротив. — Я, кстати, серьезно. Давай я твои проблемы разрулю.

— Это как? — удивилась я.

— Поизображаю парня твоего. До дома подвозить стану, глаза мозолить, типа букеты-конфеты носить, в квартире торчать допоздна. Отвалит твой босяк, вот увидишь. Такие, как он, смелые только когда видят, что девушка без защиты. Типа ничья, и можно подзажать. А только мужика рядом засекут — и мигом вся борзость пройдет.

— А мысль, между прочим, — поддержала Ирка.

— Не поймет по-хорошему, так я ему физическое внушение сделаю.

— Ты не понимаешь. Он здоровый, как жеребец, ей-богу, — вздохнула я, вспомнив, какой мой агрессор действительно здоровенный. Вот же лосиная порода, видно. — И дружки у него такие же.

— Ну так и я не хиляк вроде и могу друзей привлечь, — фыркнул Радомир легкомысленно и как бы невзначай напряг грудные мышцы. Да, павлинизмом он и раньше грешил, а теперь все, видимо, усугубилось. Хорошо, что у меня уже стойкий иммунитет.

— А тебе-то в это встревать зачем?

— Пф-ф-ф, ну ты даешь! Я же тебя черт-те сколько знаю, ты у нас почти член семьи. И что, позволю тебя какой-то быдлоте зажимать?

— Рад, ну, это же время, у тебя жизнь своя…

Вот черт знает почему, но мне его участия не хотелось.

— Для друзей никакого времени не жалко, — снова подмигнул мне, и теперь его взгляд ясно дал понять, что он, похоже, совсем не против реанимировать то, что между нами было.

Вот же посыпались на мою голову! Мне бы к новым жизненным реалиям привыкнуть, а не в самцах в состоянии брачного гона разбираться. Но, тут, как говорится, будем выбирать меньшее зло. Уж Рада я всегда запросто отошью.

— Ладно, давай попробуем, — вздохнув, согласилась я.

— Рад, ты гад и заноза в заднице, конечно, но иногда можешь быть и нормальным человеком, — подорвавшись, Ирка чмокнула его в щеку.

Глава 8

Проснулся я мордой вниз. Хотелось пить и поссать адски. Только попытался поднять башку, и чуть не взвыл. Пиздец, вот это я вчера накидался! Или даже позавчера? Утро? Вечер опять? Хер знает. Темно, рядом кто-то храпит, добавляя боли в мою дурную черепушку. Сцепив зубы, все же приподнялся на локте. Рядом на спине дрыхла девка. Света вроде. Или Таня. Хер знает. Крапива притащил их, пузырь вина и три бутылки водяры по моему требованию. Две обесцвеченные блондинки. Ярко размалеванные, юбчонки едва лобки прикрывают, из глубоких вырезов чуть не вываливалось все добро. И с четкой надписью «дам» в выражении лиц. Сначала жеманничали и корчили из себя порядочных, не пьющих крепкого, но, высосав вино, с легкостью согласились уже на беленькую и зазывно засверкали хмельными густо подведенными глазками. То, что надо в моем состоянии. Вот только лежащая рядом Таня-Света была при всем своем барахле, да и мой шмот весь на месте. Ага, даже ширинка не расстегнута. Сомневаюсь, что меня после перепиха посетил приступ стыдливости и я оделся обратно сам и девке велел это сделать.

Ну поздравляю, Зима, ты просто совершенствуешься в позорище. Мало было той кошки геморной, так еще и это. Притащить на хату давалок и уснуть, нажравшись и так и никого не трахнув. Что дальше?

Постанывая матерно, я сполз с кровати. Девка даже не проснулась. Поплелся на кухню. Ну и раскардаж, плюс еще и вонища, мама дорогая! Да уж, если бы родоки сейчас нагрянули, то охренели с сыночка. Присосался к крану, распахнул окно и пошаркал в сортир. В башке все еще плыло, и меня шатало. Вот до чего бабы эти доводят же!

Сунулся в зал и тут же прикрыл дверь от представшего на диване зрелища. Ну хоть кто-то вчера не оплошал и оттянулся.

— Крапива, подъем! — грохнул кулаком по двери и поморщился от того, как звук отдался в больной башке. — Харэ дрыхнуть, надо срачельник убирать.

Спустя час мы с ним вдвоем сидели на кухне, посасывая из бутылок холоднющее пиво. Девок спровадили, кухню привели в божеский вид. Я периодически прикладывал бутылку ко лбу, чуть не подвывая от облегчения. Кайф, куда там сексу до этого облегчения!

— Слышь, Зима, а чё это вчера было-то?

Я покосился на друга и облегченно про себя вздохнул. Раз пытает, то, значит, вчера я спьяну не устроил тут разговор по душам. А то вообще пиздец позорный был бы.

— Ничего.

— Не трынди. Ты когда последний раз бухал? На Новый год? И то до такой синевы не набирался. А с сигаретой я вообще не помню, когда тебя видел. Чё происходит? У нас неприятности какие? Наезжает кто?

— Я бы напиваться стал, если бы кто наехал? — фыркнул я. Засовывать башку в задницу не мой способ решать проблемы. С точностью до наоборот. Я обычно источникам этих проблем бошки разбиваю.

— Ну а что тогда?

Да что ты прикопался? Бля, может, сядем и, как подружки задушевные, ногти друг другу накрасим, пока секретничать будем.

— Отвали. Нет у нас никаких проблем. Нигде. — Они чисто мои личные. И то… хорош. Хватит с меня этого зоопарка с кошкоовцами. Мозг прополоскал от этой заразы водярой — и как новенький. — Просто мозги расслабил, и все.

— А, ну лады. Как скажешь, — насупился Крапива. Ничё, не барышня небось дуться, перетопчется. Я перед ним грязным исподним трясти добровольно не собир…

— О, прикол. А соседка-то новая у нас с хахалем, — сменил тему торчавший у окна друг.

— Что?

— Ну эта, борзая кучеряшка блонди, за которой ты…

Я вскочил, отпихивая его плечом, и чуть не вывалился в окно, высматривая кошку блядскую.

— Прям картина маслом, прикинь. На белом мерсе чертила. Мечта бабская. Зима, ты куда?!

Только раз цепанув взглядом гадюку Варьку, к лицу которой какой-то гондон присосался, шаря загребушими грабарками по телу, перед подъездом, я будто по башне словил бревном, отчего она тут же и ушуршала. Как был, босиком и в одних спортивках ломанулся на выход. Перед глазами все багровое с огненными всполохами на периферии. Убью, убью всех нах!

Глава 9

— Как вообще поживаешь, Варюха? — Радомир вел машину, явно рисуясь, одной рукой, небрежно растопырив на руле кисть с длинными красивыми пальцами в перстнях и сверкая дорогими часами на запястье.

Выпендрежник. А как нравился же мне! В том числе и этими повадками павлина. То есть сейчас-то я их воспринимаю нарочитыми и почти комичными, а раньше…

— Вообще — нормально, — еле сдержала язвительность в тоне.

Что, черт возьми, за идиотский вопрос? Ты уже в курсе, что моя мать сбрендила, выкинула нас с братом в какой-то старый отстой из хорошей квартиры в центре, лишила всякой финансовой поддержки. Знаешь, что меня какой-то гопник по углам зажимает и чуть брата не задушил. Как, по-твоему, я поживаю, а?

— Знаешь, а я часто вспоминал о нас. Постоянно.

— Да неужели?

— Ага. Думаю, нам стоит попробовать еще раз. Оба стали старше, и все такое.

— Какое, Рад?

— Ну, в смысле у нас было время сравнить и осознать, что вместе было хорошо.

Говори за себя. Я тебя как-то на пьедестал эталона мужчины не возводила, чтобы сравнивать остальных с тобой. Но лучше промолчу. Он мне помогает так-то. Нечего выделываться.

— Варюха?

— А?

— Молчишь-то что?

— Не знаю, что и сказать, — дернула я плечом. Нелегко все же прикидываться тормозящей и придерживать язык за зубами.

— Просто скажи, как относишься к идее начать все заново.

— Эм-мм… это как-то внезапно, — изобразила смущение, нарочито потупившись.

Ну да, я как будто не видела твоих косых говорящих взглядов с момента выезда.

— Понимаю. Ты подумай.

— Обязательно.

— Да, район и правда… хм… — Рад зарулил на мою новую улицу, глядя по сторонам и презрительно кривясь.

— Поднимешься? — Нет, не надо, пожалуйста, откажись.

— Давай не сегодня. — Ну само собой, скажи я, что на все сразу согласна, бегом бы по ступенькам побежал. А так чего вечер пятницы терять. У красавца Рада всегда найдутся более сговорчивые варианты. — Пойдем до подъезда провожу.

На крыльце, прямо под тусклой лампочкой, он притормозил меня за локоть.

— Постой, давай все же по плану. Я типа твой парень. Пока типа.

А у него, похоже, и сомнений нет, что соглашусь. Хотя чего нет-то? Теперь, зная, какой он без прикрас, можно и попробовать. По-взрослому, без всяких иллюзий.

Рад очень нежно обхватил мое лицо и прикоснулся своими мягкими губами к моим. Слишком мягкими. Без грамма напора. Погладил языком, предлагая открыться, но я не стала. Ну не хотелось, хоть разбейся. Так и стояла не размыкая зубов, пока Рад елозил по ним языком, раздвигая мои губы и возбужденно сопя. Не противно, просто… никак. Я всего лишь ждала, когда он закончит.

Внезапно Радомира отбросило от меня в темноту.

Пошатнувшись на каблуках от неожиданности, я ошеломленно уставилась на силуэты двух мужчин, покинувших освещенный пятачок под лампочкой. Один явно Рад, а второй… Гопник проклятущий!

Он ударил Рада в лицо раз. И еще. Молча, не издавая вообще ни звука. Стало просто жутко. По-настоящему жутко. Как никогда в жизни. От этого мертвого молчания особенно. От глухих тяжелых «бум» о плоть. Рядом, вот прямо за этими окнами, люди ужинают, музыка играет, телевизоры бубнят, а тут, под их окнами творится такое… И у меня аж легкие перехватило, крикнуть не могу.

Третий удар мерзавца добил Рада, и он рухнул на асфальт как подкошенный. И настала моя очередь на расправу. Но за что?

Громила шумно задышал, разворачиваясь в мою сторону. Я ведь и дыхания его не слышала в момент нападения на Радомира, словно и не дышал он вовсе. Амбал двинулся на меня, а я торчала столбом, как дура, ноги будто в бетон крыльца вросли. Ступил на освещенное пятно, и мне совсем поплохело. Он и человеком сейчас не выглядел. Оскал звериный, глаза — как угли тлеющие, так и чудится, что сквозь черноту багровое сверкает. Шагнул ближе, схватил лапищей за горло и толкнул к стене, наклоняясь к лицу. Продолжая скалиться, большим пальцем второй руки провел по моим губам. С нажимом, больно, как если бы стирал с них что-то, видимое ему одному. А я все еще и пикнуть не могла. И, видно, уже и не смогу. Конец тебе, Варька.

— Чтобы никогда… — прохрипел он страшно. — Никогда… поняла? Убью на хуй… любого… Довела… овца…

Вдруг еще одна массивная фигура выскочила из окружающей темноты. Врезалась в плечо моего мучителя, отбрасывая от меня. От мгновенного облегчения у меня в глазах потемнело, и я только и могла секунд тридцать, что слушать какую-то возню и сдавленные ругательства. «Кончай… кончай, Зима… Чего творишь…» Потом все стихло, осталось только чье-то тяжелое дыхание. Опомнившись наконец, я кинулась к лежащему на асфальте Раду, чувствуя, как начинают душить рыдания от вида темной крови на его лице.

— Господи, скорую вызовите! — в отчаянии закричала непонятно кому, ощупывая голову парня.

— Отошла! — хрипло рыкнул напавший гад, снова появляясь из мрака, где ему самое место.

— Что, добивать будешь?

— Отойди, сказал, не доводи!

— Делай, что говорит, — появился и второй громила. Я его вспомнила. Видела в тот первый несчастный день.

— Отвалите от нас! — закричала им. — Сволочи! Оставьте нас в покое! Ему помощь нужна медицинская!

— Ему нужно никогда больше около тебя не появляться. — Гопник подхватил Рада под мышки и потащил к его же машине.

— Куда? Отпусти! Помогите!

— Да тихо ты! — шикнул на меня второй. — В больницу отвезем его. Когда еще скорая приедет.

— Я вам не верю! Вы его…

— А мне пох! — рявкнул агрессор, укладывая бесчувственного Рада на заднее сиденье. — Домой пошла!

— Я с ним поеду!

— Ах ты кошка драная! — зарычал мерзавец, опять начав наступать на меня. — Все из-за тебя, сучка белобрысая…

— Тормози, Зима! — схватил его за плечо дружок. — Девушка, домой идите от греха подальше. Не провоцируйте сильнее, хорош на сегодня.

— Это я его провоцирую? Да я его знать не знаю и видеть не хочу! Отвали от меня, подонок! Отвали и близко не подходи! Чтобы ты сдох вообще!

Не обращая внимания на мои вопли, этот урод Зима уселся за руль. Его дружок плюхнулся рядом, и они укатили, оставляя меня стоять на крыльце.

Нет, хватит с меня! Я этого так не оставлю!

Глава 10

— Зима, э…

— Отвали, — отрезал я. — Никаких, мать их, вопросов про эту…

— Да про нее чё там уже спрашивать, — отмахнулся друг и покосился на застонавшее тело на заднем сиденьи. — У меня вопрос: с этим организмом как разрулим все?

— Я разберусь.

— Угу. Ты уже. До хера наразбирался.

— Захлопнись.

— Да я чё… — Крапива поерзал, косясь на меня, и таки его подорвало: — Блядь, Зима, ну как так-то? С хера? Когда успел вообще?

Когда? Да, выходит, сразу, как только, развернувшись, на меня зенками злыми зыркнула. И это я себе типа льщу. Не признаваться же, что в ее круглую задницу первым делом вписался, да в ней же и застрял. Никто не вмазывается в задницу. Так, чтобы моментально стать без руля в башке. Отстой. Так что да, прям в глаза, с психу сверкающие, и впороло. А с хера ли или как так… это… ну… типа вопросы риторические. Хуй его знает — универсальный ответ на них. Другого по-любому нет. И не будет, чует моя жопа.

— Вы кто? — ебаный целовальник-суицидник сел сзади, морщась и схватившись за голову.

— Добрые, бля, самаритяне, — мрачно заявил Крапива. — Вот решили сделать богоугодное дело и довезти тебя, бедолагу, до больницы. А то башкой об асфальт долбиться ни хера не полезно для здоровья.

И супер, что он взял на себя это, сука, общение. Потому как у меня так и дергало мышцы на руке впороть ему с локтя в нос. Чтобы опять юшкой кровавой умылся и захлопнулся.

Смазливый чмошник с размазанными буро-красными потеками на морде хмурился, явно припоминая все подробности, а потом уставился на меня.

— Ты… — прищурился он зло.

— Ага, я. Но главный вопрос: кто тут ты, чертила. Спишь с Варькой? А?

— Охуел, сучо…

— Еще как. Не прочувствовал еще? Не догнало? — зыркнул с весельем приговоренного смертника. Хули рефлексировать, коли понятно — пиздец мне.

— Ты совсем ебнутый?

— Совсем. Спишь с ней? Отвечай!

— Да пошел т…

— Не стоит так! — рыкнул «вежливо» Крапива, оборачиваясь. — Тебе задали конкретный вопрос, состоишь ли ты в интимных отношениях с дамой. Ответ ожидается такой же конкретный.

— Да что вы себе…

— Вот, бля, начни еще эти бабские «дакаквысмеети-и-и-и, чёсебепозволяети-и-и-и» вопли и руки заламывать примись! — одернул долбоклюя друг, придержав уже начавшего разворачиваться меня за плечо. — Четко давай и по факту: ебешь или не ебешь.

Уебок булькнул, встречаясь взглядом со мной в зеркале заднего вида.

— Мы были… вместе, — дрогнувшим голосом проблеял он. — И я планировал…

— Больше нет! — отрезал я. — Ваще взял и пропал с радара. Усек? Просить или повторять не буду. Внятно говорю?

— Да ты кто такой вообще…

— Тот, кто реально потеряет тебя насовсем, если долго доходить будет.

— Беспредельщик долбанутый! Ты чего к ней пристал, а? Мужиком себя чувствуешь, бедную девчонку прессуя и запугивая? Думаешь, на тебя и твою борзость не найдется управы? Сядешь, а на зоне с такими, как ты, разговор корот…

Один короткий тычок локтя Крапивы оборвал оратора и борца за права зажимаемых баб. Он схватился за лицо, взвыв.

— Мрази! Да я вас…

— Пасть захлопни! — велел я, тормознув перед приемным покоем больницы. — Повторю последний раз. К Варьке больше и близко не подходи. Не дай боже, я еще хоть раз увижу, что ты ее грабарками своими трогаешь. Даже если за локоток поддержать. Пиздец тебе.

— Дебил, пиздец тут тебе! Что, зацепила девочка за нутро твое поганое? А хрен ты ее получишь, ясно? Кто ты, бля, такой? Шваль, гопник быдловатый? За душой у тебя что? Дыра в кармане? Чем ты такую, как она, зацепить сможешь, а?

— А я ее за шлюху не держу, чтобы баблом цеплять.

— А чем? Страхом? Насиловать станешь?

— Хавальник завали!

— Никаких шансов у тебя, урод. Никаких, понял? Варька в вашей жопе случайно оказалась и надолго не задержится. Думаешь, меня, еще кого от нее отгонишь — и типа победил? Вокруг мужики не слепые. Уведут в момент. А потом маши кулаками сколько влезет. Хоть об стену убейся, придурок. Сама она за такого, как ты, в жизни держаться не станет. Она тебе страха никогда не простит.

Глава 11

— Девушка, ну вы чего от меня хотите-то? Чуда? — Дежурный в ближайшем отделении, куда я мигом долетела на эмоциях, ни разу даже ногу не подвернув на корявом асфальте, явно не имел ни малейшего желания хоть попытаться помочь мне. Господи, да судя по тому, как он кривился, едва не зевая, он и слушать меня не хотел.

— Я хочу, чтобы вы делали то, что является вашими прямыми должностными обязанностями, а не чудеса творили! — повысила голос я.

— Ты меня тут на горло не бери! — мгновенно озлился этот жиртрест усатый. — Ишь ты, орать на меня каждая истеричка будет.

— Не «тыкайте» мне! Права у вас такого нет! Заявление примете или нет? — хлопнула я по разделяющей нас перегородке ладонями и тут же брезгливо их отдернула. Мало ли кто тут все лапал или отирался.

— Нет.

— Эй, угомони эту визглявую, Степаныч! — хрипло и невнятно проорал кто-то из соседнего помещения. — Хули спать не дает.

— Я тебя сейчас угомоню, алкашня, — гаркнул грозно в ответ представитель власти.

— С какой стати? — не думала я сдаваться. — Вы обязаны!

— Ты мне еще тут порассказывай, чё я кому должен и обязан. Тебя ограбили?

— Нет, но…

— Изнасиловали?

— Нет…

— На избитую ты тоже что-то не похожа. Так какого черта отнимаешь у занятых людей время?

— Чем занятых? Этим? — Я ткнула пальцем в газету с кроссвордом, что он разгадывал.

— Девушка, будете хамить, я вас до утра в обезьянник засуну.

А то есть так мы «тыкаем», а как угрожаем, так опять на «вы»? Типа это должно больше меня устрашать? Ха-ха!

— Куда? — не сразу сообразила я, кипя от злости. — За что? Я вам русским языком говорю, что на моего друга напал бешеный уголовник Зима, избил до потери пульса. А потом они с другим громилой затащили Рада в его же машину и увезли в неизвестном направлении. Может, убивают его прямо сейчас!

— А второго звали как? — откровенно насмешливо фыркнул жирдяй в форме. — Весна? Лето?

— Да… да как вы смеете! — задохнулась от возмущения. — Я чокнутая, по-вашему, или мне больше делать нечего, чтобы торчать здесь в такое время, сочиняя призванные развеять вашу скуку небылицы?

— Девушка, вы знаете, сколько к нам сюда является тех, кому и правда делать нечего? А со всякой ересью и пьяным бредом? А насчет времени… шли бы вы уже домой, а то зажмут где действительно, а нам потом разбирайся.

— Да в чем вы способны разобраться? Я говорю, на человека напали, а вы…

— Ну и где этот ваш пострадавший? — лениво откинувшись на спинку стула, он демонстративно сокрушенно возвел свои заплывшие зенки в гору. Так страдает от навязчивости глупой девки, так страдает! Ну не сволочь ли?

— В машине, вы что, не слышите? Эти подонки сказали, что повезут его в больницу…

— В больницу, значит, да? Те самые гопники, что напали и избили, — он сделал прямо-таки театральную паузу, которая, похоже, что-то была призвана до меня донести. Но не донесла. — Причем совершенно ни за что и на пустом месте?

— Да! — подтвердила я, радуясь, что хоть что-то до него дошло. Напрасно.

— Знаете, что я думаю? Вы, видно, любительница покрутить хвостом. То перед одним, то перед другим, вот парни и сцепились. Вечно от вас, баб, мужикам одни проблемы. Одним по мордасам, других в кутузку, а она вся из себя ни в чем не виноватая дальше пойдет хвостом крутить.

— Да как вы… Что вы себе… Он ко мне приставал! В квартиру вломился! Целовал!

— Который? Тот, что избитый, или второй?

— Оба… — выпалила сначала, но сразу поняла, как это прозвучало. — То есть… прекратите меня путать и валить в одну кучу! Это не одно и то же, а совершенно разное.

— Да неужели?

— Безусловно. Рад целовал, потому что я его помочь попросила. Ну, в смысле, это было по плану, чтобы как раз Зиму этого и отвадить. А как раз Зима этот без разрешения все!

Дежурный снова закатил глаза, тоскливо вздохнул и, грюкнув ящиком стола, положил на стойку передо мной лист бумаги и ручку.

— Валяйте, излагайте подробно весь этот свой бред, — велел он. — Про то, с кем добровольно, с кем по плану, а кто случайно под руку подвернулся, и кто кого избил.

Прозвучало так, будто я какая-то… аж слезы подступили.

— Но вы ведь… вы ведь не станете ничего… — Он смотрел на меня прямо и насмешливо, не скрывая, что догадалась я верно. — Вы же помогать людям должны. Защищать слабых! А он огромный. И хамит. А еще и на брата моего напал. Чуть не задушил!

— И где же ваш пострадавший брат с заявлением, — он даже зад оторвал от стула, издевательски внимательно осмотрев помещение. — Нет? Как и второго якобы пострадавшего?

— Да идите вы! — швырнула я ручку. — Вот потому у нас и бардак такой в стране! Когда он меня изнасилует или убьет, зашевелитесь?

— Ага, — ехидно фыркнул гад при погонах. — Как только, так сразу и приходите. А еще лучше прекращайте пацанам мозги компостировать. Одного выбери и не бегай туда-сюда. А то выгадывают все. — Я, громко цокая каблуками, потопала на выход, пока он бормотал вслед: — И рыбку им, сучкам, съесть, и косточкой не подавиться.

Вот по дороге домой как раз и собрала все чудом пропущенные колдобины и трещины в асфальте, несколько раз чуть не пропахав носом. Ну не разуваться же. Здесь какой только мерзости не валяется! До подъезда доковыляла, чувствуя себя измотанной и откровенно несчастной. Господи, Ирка же меня возненавидит за то, что из-за меня брата ее… И я даже не знаю, где он сейчас и что с ним. Может, надо было не на заявления время убивать зря, а по больницам искать Рада. Вот что мне делать? По лестнице поднималась, еле ноги волоча.

— Ну и где ты шаталась в такое время? — Ненавистный гопник появился как из ниоткуда на лестничной площадке. В тусклом свете лампочки я его, сидящего на подоконнике, просто не заметила. — Замену этому чмошнику подбирала?

Взвизгнув, я шагнула назад, оступилась и уже полетела вниз. Но он молниеносно поймал меня за руку и рванул на себя. Врезавшись в его твердую грудь своей, я моментально оказалась опутана-захвачена его ручищами. Задергалась, вырываясь.

— Да уймись ты, Варька! — Он опустил голову, задышав жадно у моего виска. — Ну кончай ты дергаться и шарахаться от меня. Дай мне хоть две минуты поговорить с тобой нормально.

— Нормально? — зашипела я, упершись в его грудь что было сил. — А ну отпустил меня, животное!

Глава 12

Нет, ну что за девка! Вот как с такой кошкой бешеной договориться, когда она только и делает, что шипит, колотит меня и при этом по члену ерзает, провоцируя рот с языком ядовитым своим заткнуть, задрать юбку и засадить, чтобы шипела и орала уже хоть по делу.

Я ведь осознал, что опять лажанул. Взорвало мне мозги. Потому что не хер давать свое лицо и губы облизывать всяким… И потащился извиняться. Я! Опять. Перед овечкой кучерявой. Перед девкой в принципе. Первая, последняя и единственная особь женского пола, перед которой я извинялся, была моя мама. В смысле делал это добровольно и осознанно, потому что было правда стыдно за мой трехдневный загул без предупреждения в шестнадцать. Никакое обещание пиздюлей во взгляде отца не подействовало так, как красные, заплаканные глаза мамы и то, как она метнулась ко мне, уже тогда здоровому лосю, и прижалась, цепляясь и рыдая. Я и сам тогда чуть носом не зашмыгал.

И вот сегодня… Ну, бля, не прав я был, напугав ее снова. По-умному надо было. Спокойно. Как в поединке. Дождаться, пока Варька уйдет, а уж тогда разборки чинить. Не бабское это дело — на такое смотреть. И как ни бесил этот чмошник на белом мерсе, но в одном был прав: запугивать женщину, которую внезапно хочешь до охренения, — это пиздец какая неверная тактика. Вот только мыслить связно и логично у меня выходило ровно до того момента, как мои лапы не касались кошки этой злющей. А потом все, случалась неуправляемая детонация.

— Зима, ну его нах, не усугубляй, — скривился Крапива в нашем дворе, поняв, что направляюсь я совсем не в свой подъезд. — Давай завтра на свежую голову ты пойдешь с ней базарить.

— Нет, — отрезал я, глянув на темные окна.

— Да она спит небось уже.

— Час прошел. Ты бы уснул после такого?

— Я не баба, хер знает, как у них мозги работают. Ладно, не хочешь, смотрю… ну давай я хоть с тобой, придержу, если чё…

— Крапива, не лезь ко мне. Хорошего сейчас не выйдет из этого, — честно предупредил его.

— Да и так уже вышло… куда уж хуевей. Вот напишет этот мудень холеный заяву, и чё делать будешь?

— Разберусь.

— Да заебал ты уже! — огрызнулся Крапива и свалил в темноту.

А я поперся с повинной. Долго звонил в дверь, за которой ни звука. Прислушивался до звона в ушах. Реально уснула, да еще так крепко, или нарочно прячется, не открывает? Охереть ты красавец все же, Зима. Довел девчонку. Так и вовсе на улицу показываться не станет. Урод, бля.

Надо бы домой свалить. Крапива прав: утром оно умнее будет. Но я какого-то хрена не ушел. Уселся на подоконнике на лестничной площадке и что-то аж приуныл. В смысле на душе так погано-муторно опять стало. Я же всегда с девками по-нормальному. И насмешить, и обаять, и угостить мог. Не совсем же какой-то дуболом, что прет вперед с одним только «да-а-ай!».

Но у меня ведь и не было до сих пор, чтобы без взаимного интереса чего затевать. Если видел, что без вариантов, не стоит и заморачиваться, то всегда как-то и пох становилось. Нет, так нет — мир большой, народу много. Не то, чтобы я легких путей искал по жизни, но реально на кой навязываться, если телке ты не по вкусу? Чё за дичь?

А тут… такая жопа. Глобальная, бля. Девка мне с ходу «на хер пошел», а мой хер этот самый на нее стоит, только что еще дым не валит, как из, мать его, трубы. Вот как такая херня с людьми приключается? С чего? На пустом месте!

За этими тоскливыми размышлениями меня и застал стук женских каблуков по ступенькам. И, сука, у меня мигом в паху тяжелеть стало. Будто мой дурной агрегат мог ее узнавать уже и по этому звуку. Я — нет, а он — запросто. Да с чего ты взял, что это она, полено тупое?!

Знал, гад. Варька появилась, поднимаясь медленно, и совсем, по ходу, меня не замечая. Вот где шлялась, а? На улице почти полночь, а она… Приключений на задницу искала? Так нашла! Ну и где в тот момент оказались моя логика и добрые намерения? Само собой, там, где как раз в рифму. В том самом жарком, медово-сладком местечке, куда меня тянет, как ебнутого.

Схватил только и понял: вот никак мне ее не отпустить. Не вариант. Вообще. Пусть что хочет орет и вырывается. Я только запаха ее полными легкими хапнул, прижал к себе — и все. По-ле-те-ли мы, кошка. Верха-низа-земли под ногами кто вокруг не-знаю-не-чую-не-помню-не-слышу. Одну ее. Ощущаю. Впитываю. Вдыхаю. Хочу. Хочу. Сил нет как. И чем больше шипит и дергается, извивается в моих лапищах, тем все хуже. Сказать же хотел чего… Извиниться… Но… все… нет…

Сгреб волосы пятерней. Какие же мягкие, пушистые, пиздец. Натянул, подставляя ее губы, выкрикивающие хер его знает что, под свой оголодавший рот. Впился, облизывая, стирая оттуда чужой любой след. Мое это.

Варька замычала, цапнула за губу, черканула ногтями по щеке. Больно, в башке аж потемнело, но от этого только хуже стало. Снесло меня окончательно. Я оттеснил ее, зажав между собой и подоконником, натянул волосы сильнее, выгибая дугой, открывая ее шею. Чуть не вгрызся в ее кожу, целуя, вылизывая, прикусывая, пачкая, помечая примитивно своей же пущенной ею кровью. Она еще боролась. Совсем чуть. Недолго. Но отчаянно. Царапалась, толкала, лягнуть меня неловко пыталась, рвалась, но я усадил ее на подоконник, ввинчиваясь между ее ног, вынуждая держать их широко раздвинутыми для меня. Сука-сука-сука-ка-а-а-айф, какая же она там горячая! И все это время она шипела и рычала, но не кричала. Не звала на помощь. Твердила мне без конца гневным шепотом «нет-нет-нет-отвали-скот-урод-ненавижу», но не кричала. И я рванул ворот ее платья, добираясь до груди сначала через кружево, обдалбываясь ее ароматом окончательно. Присосался к соску. Варька охнула, дернулась, но совсем уже по-другому.

Я почуял, как хищник чует, когда добыча уже его, уже готова сдаться. Торкнуло. Все. Обратной дороги нет. Мне. Отпустил волосы, ловя ее губы своими и втягивая нас в поцелуй. И да, блядь, да, она опять отвечала мне, как тогда на полу. Зло, неистово, жадно, с ходу начав бороться за право вести в этом безумии, но полноценно. Не как подчинившаяся силе жертва, а как взбеленившийся агрессор, как и я. Съездила мне по уху забинтованной рукой, силясь вцепиться в кожу, как и второй рукой.

— Прости! — рыкнул я, зашипев от того, как она полоснула ногтями здоровой руки по шее, явно мстя за дискомфорт.

Заслужил, кошка, и даже от этого кайфую.

— Провались ты в ад! — так же с грозной вибрацией прозвучало мне в ответ, и снова наши рты сошлись, убивая на хрен все разумное. Оставляя только жадность и жажду. Не утолить такое — смертельно. Не живут люди после такого. И в этот раз я не позволю. Не позволю лишить обоих…

Сунул обе лапы под юбку, безжалостно, схватившись за резинку, прям в клочья разодрал ее трусы, освобождая себе дорогу.

— Скотина… — прошипела Варька. — Хоть знаешь, сколько стоят…

Вот так шипи, да, это, блядь, до смерти готов слушать.

— Похуй. Сотню куплю и стану рвать, когда хочу.

Бесцеремонно сдвинул на самый край, потрогал лишь раз мягкие скользкие складочки, убеждаясь, что промокла, аж течет, и без предупреждения вогнал два пальца.

Варька задохнулась, разорвав поцелуй и ударившись затылком о стекло позади себя, а я зажмурился до искр, заскрипел зубами, чтобы не взвыть. Мне в нее надо! Надо охуеть как. Не пальцами. Сейчас же. Потому что я кончу, кончу, просто глядя на нее такую, ощущая, какая она тугая, отзывчивая на моих пальцах, как в башку прицельно шарашит ее запахом.

Варька еще не опомнилась, а я уже рванул ремень и молнию, выпуская гудящий, как хренов джедайский меч, член наружу. И сразу, без реверансов и прелюдий вдавил головкой в ее скользкий охуительный жар. Ревел зверем на бесконечном выдохе, входя в нее по самые яйца.

Под конец Варька взвилась, тоненько взвизгнув, и укусила меня за плечо.

— Потише, бешеная скотина!

Но я не мог… я ничем не управлял. Знаю, что это позор для мужика. Быть вот таким животным. Обезумевшей хищной тварью, одержимой тупо жаждой спариться. Но только… по-о-о-охе-е-ер…. Даже знай сейчас, что моя Варька — самка, сука, богомола и откусит мою тупую башку, как только кончим, я бы и тогда не остановился. Жизнь и башка взамен на раз ей вдуть… да, считай, задаром!

Глава 13

Я себя потеряла. Снова. Вот только полыхала, задыхалась от жгущих ненависти и ярости, и вот они уже стали ничуть не меньшей по интенсивности похотью. Да-да, грязной, животной похотью, потому что чувственным желанием такое не назвать. Люди, желающие друг друга, не кусаются и не царапаются, словно обезумевшие звери. Не хватают до боли, до синяков. Это я еще успела осознать, хоть и не в силах была уже все остановить. Остановить себя. Но остатки моего агонизирующего разума, сообщающего мне о внезапной собственной низости, вышибло вторжением Зимы.

Ничего подобного прежде я не переживала. И в первый момент почудилось, что не выдержу. Никогда, даже в мой первый раз, присутствие в моем теле мужчины не ощущалось так запредельно интенсивно. Настолько, что я почти начала вырываться, стремясь хоть чуть-чуть унять эту распирающую боль внутри, но уже секунду спустя, как только он сам сдал назад, отступая, инстинктивно вцепилась в него, обвивая еще и ногами, потому что потерять эту болезненную наполненность показалось страшнее, чем терпеть ее. А потом «терпеть» почти мгновенно превратилось в «еще, немедленно». И вот тут я больше уже ничего не понимала и не пыталась, став просто обнаженными чувствами. От каждого свирепого, казалось, еще более глубокого, чем предыдущий, толчка Зимы меня швыряло в пространстве чистого огня. Как бы я ни цеплялась в него ногтями, ни впивалась зубами, ни обвивала до судорог в мышцах ногами, это ни капли не помогало. Я барахталась в диком урагане, испытывая небывалое, и валилась-валилась или взлетала. До тех пор, пока воздуха совсем не стало, тело завибрировало, затрясло, выгнуло, в голове полыхнуло под его гортанное «да-да, давай, кошка моя… не могу больше».

И уже отстраненно воспринимала, как он подхватил меня с подоконника, вжал в стену спиной и начал вколачиваться с такой силой, будто хотел разрушить. Несколько секунд — и мое плечо обожгло болью от его укуса, сквозь который он стонал и рычал совсем не по-человечески в мою кожу. Он и так меня разрушил. Зверь в человеческом облике, непонятно как добравшийся до низменного, животного во мне, принудительно вытащивший его на свет божий и им воспользовавшийся в свое удовольствие.

Отрезвление наступало стремительно. А с ним и прежняя ярость с ненавистью и отвращением в придачу. К нему. К проклятому Зиме, что теперь обнимал меня так… что я опять начала задыхаться. Но уже по-другому. От омерзения. Даже к тому, как он дышал сейчас. Как касался без остановки губами моего мокрого от пота виска. И шептал какую-то ересь. «Варька-Варька-Варька… девочка моя хорошая… кошка моя сладкая… овечка нежная… чуть не сдох ведь…»

К себе, за то, что позволила… вот такое. Что сдалась. Не сражалась за свое человеческое достоинство до последнего. Дала отыметь себя, как последнюю потаскушку, прямо на лестничной площадке. По сути, где поймал, там и…

Его сперма стекала по моему бедру, быстро охлаждаясь, и меня передернуло.

— Отвали! — Непонятно и откуда силы такие взялись, чтобы оттолкнуть его здоровенную тушу. Да так, что он чуть не рухнул на спину в своих все еще спущенных штанах и едва успел неловко ухватиться за перила.

— Сдурела?

— Урод! Да как ты посмел? — Я шагнула и скривилась от липкости и скользкости между бедер. Ну хоть капля мозгов у этого козла есть, и в меня он не кончил. — Подонок! Подходить больше ко мне не смей! Никогда!

— Варька, да какого ты опять… — Он рванулся ко мне, я от него вверх по лестнице.

— Пошел к черту! Насильник проклятый!

— Да чего несешь? Ты же сама… — Он замешкался, застегиваясь, и это дало мне фору.

— Нет! Ни за что! — я вопила уже чуть не истошно, несясь от него прочь по лестнице. — Я тебя посажу! Тварь! Ублюдок!

Он почти схватил меня, но я успела захлопнуть дверь перед его носом.

— Варька, да кончай ты психовать! — грохнул он кулачищем в хлипковатую дверь. Не факт, что устоит, начни он колотить всерьез. — Я же правда хочу все всерьез с тобой! Давай по-людски все. Ты мне… тянет меня к тебе, короче.

— А меня от тебя тошнит!

— Брехня! Я, по-твоему, тупой или не понимаю, когда баба… когда ей… открывай! Какого хера мы тут весь подъезд развлекаем.

Господи, а ведь и правда. И до этого наверняка кто-то мог услышать. Ну вот, теперь все будут в курсе, что в дом вселилась шлюха, что дает каждому, кто схватит, прямо на лестничной площадке. Спасибо тебе за это, скотина!

— Убирайся! Катись в ад! Иди к черту! Не подходи никогда! Сдохни вообще, тварь! Ненавижу тебя!

— Чокнутая! — грохнул он еще раз в дверь. — Ты сама разберись, чего хочешь. Сама ведь…

— Нет! С тобой — ни за что! Лучше умереть. Ты меня изнасиловал!

— Варьк, ну ведь неправда это.

— Проваливай!

— Ну и пошла ты! Дура! Я свое получил. И ты тоже. Как готова будешь это признать — дом напротив, квартира восемь. А хорьков своих сюда водить и не пытайся. Будет что и с этим, поняла?

— Да как ты смеешь?!

Но ответом мне были только удалявшиеся шаги.

Я уткнулась лбом в дверь, осознавая, что вся трясусь как от холода. Ноги подгибались, легкие горели, резко затошнило.

Я проковыляла в ванную, радуясь, что хоть брата нет и он не стал свидетелем моего позора, и еще больше, что он снова не пострадал, столкнувшись с этим психованным. Включила воду и провела по бедру пальцами, собирая размазанную там сперму. Уставилась на поблескивающую влагу, кусая губы. Ведь даже не заплачешь теперь. Этот гад Зима же прав. Я ему сдалась, потому что сама этого хотела. Неосознанно. Хотела, чтобы меня зажал и поимел на лестнице отморозок, что недавно избил чуть не до полусмерти моего друга? Что не так с моей головой? Как я могла хотеть этого? Еще и испытать оргазм. Да какой! В животе тянуло от небывалой глубины недавних грубых проникновений, между ног саднило слегка, но при этом по всему телу будто пролегли все еще поющие в отголосках пережитой горькой эйфории струны. Никогда, даже в лучшие чувственные моменты моей жизни, не случалось такого. Нежеланное удовольствие плескалось в теле, как вода в замкнутом сосуде, омывая-облизывая его стенки и все содержимое, и совсем не стремилось утихать.

Садясь в ванную, я зашипела от легкого жжения и скрипнула в гневе зубами. Ведь за первым дискомфортом опять изнутри лизнуло отзвуком ощущений. Даже волоски на коже встали дыбом.

— Ненавижу тебя! Ненавижу тебя, гад! — прошипела я, начав нещадно натирать кожу мочалкой. Задела грубой тканью сосок и чуть затылок не отшибла, так дернуло всю. — Ненавижу-у-у-у! Тебя, дура похотливая, ненормальная Варька, ненавижу!

Вот так и становятся настоящими шлюхами, да? Не такими, что ради денег. Что ради удовольствия вешаются на кого попало, сами к мужикам пристают. Те же наркоманки, только их наркотик — секс. И им вот так же все равно, где их… Кто. Даже если это такой, как этот Зима. Зажал, взял, что хотел, ушел. Ладно, я прогнала. Потому что клянусь, не прогнала бы — и он продолжил бы как ни в чем не бывало. Серьезно он хотел. Гопник чертов. По-серьезному у таких, как ты, — это как? Являться и пользовать когда вздумается?

Зажала рот от нового приступа тошноты.

Нет! Я такой быть не хочу! И не позволю ему больше… ничего. Подойдет — убью, клянусь!

Глава 14

Несколько часов я как полоумный наматывал круги по району. Никак не мог остановиться и на минуту. Метался туда-сюда и все одно чувствовал себя зверем, на цепь посаженным, потому что ноги сами собой выносили меня раз за разом к дому этой заразы Варьки. И тут же снова начинало всего колбасить, аж до лязганья зубов.

— Да что ж ты, бля, за дрянь такая ядовитая, а? — шипел сквозь зубы и тряс башкой тупой, в которой, как поставленное на повтор, появлялось видение, как лезу по балконам в ее квартиру.

— Охуительная идея, Зима! Поздравляю, ты дебил просто стопудовый. Сам не наебнешься, так она тебя ментам сдаст, потому что это уже совсем финиш будет. Апофеоз, мать его, твоего долбоебизма.

Будто и того, что уже случилось, было мало. Нет уж, сука, ты большой мальчик, бери на себя всю ответственность. Не «случилось». Ты это сотворил. Своими лапами, ртом голодным до этой гадины, на которой будто свет клином сошелся. Членом, что мозг заменил, стоило ее сграбастать. И что самое в этом херовое? Да то, что мне мало. МА-ЛО! Ее мало. И колбасит совсем не от чувства вины за то, что практически силой девку взял. Не от страха, что реально сдаст ментам. От того, что мало. Я еще хочу. Хочу ее тела, что буду снова мять лапами бесстыжими. Рот ее хочу. Жадный, наглый, вкусный до одурения. Кожу ее, что на языке как жженый сахар с каплей соли. Пальцев ее хочу царапучих, чьи следы еще горят на шее, затылке, плечах моих. И следов этих красных росчерков хочу. Везде. Членом, гудящим опять так, что и ходить больно, в нее хочу. В жаркую, тесную, мокрую. Засадил — думал и сам сдохну, и ее порву.

Ну что за баба ты, Варька? Секс с тобой и не секс был, а, блядь, будто первый раз в открытый космос. И дышать нечем, и весь как в огне, и кайф, что хоть криком ори до хрипоты. За такое мужики душу, небось, раньше дьяволу продавали. Лишь бы еще. Где этот ебаный дьявол? Я готов!

Как ты только смогла все это пересрать, сучка драная, кошка бесноватая, а? Как после такого можно остановиться и проорать свое проклятое «никогда»?

Да, я признаю, что башкой не думал. Не остановился. Разрешения не получил от нее. Но срал я на это разрешение. Ясно же, что его не будет. Эта гадость скорее онемеет добровольно, чем признает, что меня хотела. Хотела ведь. Да, бесилась из-за этого Ромео, мною отрихтованного слегка. А не хер было приводить. Я тут прав? Прав. Такое между мужиками чисто. Не хер ртом своим лезть куда не положено и культяпки распускать. Распустил — выхватывай или же бей сам. Женщину получает победитель. Похуй мне, насколько это по-средневековому или вообще из каменного века. Потому что женщина в итоге мне досталась. И ОНА МЕНЯ ХОТЕЛА! Брехливая овечка. Да я это всем нутром почуял. И концом своим, на котором она вся сокращалась, как доила, как только вытащить нашел в себе силы. Кончал, как, сука фонтан какой. От мысли, что ее бедра все были в мою сперму уделаны, член неумолимо потяжелел и стал наливаться, требуя продолжения. И я снова замотал башкой, изгоняя Варьку оттуда. Да только хрен она уходила, стервозина.

— Хорош, домой, — велел сам себе. — Что расшатало-то, как истеричку. Ну куда она теперь с члена моего соскочит? Попсихует, поговорим наконец нормально, и срастется все. Так? Ага, так, долбоящер. Дожил до отрезвляющих бесед сам на сам.

Я поплелся домой, всего раз глянув на темные Варькины окна. Что делает? Спит уже? Плачет? Проклинает меня? Вспоминает, как было?

Перед глазами, как наяву, вспыхнуло ее бледное в темноте подъезда запрокинутое лицо, рот, приоткрытый во вскрике, горло, открытое для моих нападок…

— Да ну мать твою ети, Зима, — прошипел сквозь зубы, ощутив, как опять потянуло болезненно в паху. — Отрава ты, Варька, самая натуральная.

Ввалившись в квартиру, я пошел в ванную, но так и замер перед зеркалом. Видок — пиздец. Глаза горят бешено, что те прожекторы. Шея, щека, плечо правое расцарапаны. Не симметрично, бля. Вторая-то рука у Варьки в бинтах. Моя вина.

— Заживет — испишешь меня равномерно, а, кошка моя психованная? — пробормотал и хотел умыться, да так и застыл, вспомнив о побывавших по самые костяшки в моей заразе пальцах.

Как завороженный поднес их к носу, ловя отзвуки не выветрившегося аромата ее влаги.

— Су-у-ука-а-а-а! — зашипел, чуть не упав на как подрубленные колени.

Наказанием за глоток этого запаха стал просто жесточайший стояк. Аж яйца поджались, будто их кто в кулаке стиснул. Почудилось, что спущу сейчас без рук.

— Ну, бля, за что? Ведьма гадская! Пытаешь меня за то, что тронуть тебя посмел, да? — прорычал, чуть не раздирая ширинку и выпуская рехнувшийся вместе с хозяином агрегат. — А плевал я, ясно? — сплюнул на ладонь и обхватил себя, начал накачивать член жесткими рывками. — Трогал и еще буду, поняла? Еще-еще-еще!

От осознания, что сжимаю член теми пальцами, что купались недавно в ее влаге, таранили ее обжигающую тесноту, я кончил секунд через тридцать. С хрипом чуть не предсмертным, темнотой перед глазами и удушьем. Почти как с ней, с кошкой дьявольской, которая мне не то что дорогу перебежала, а, по ходу, на мозгах от души потопталась.

— Ничего, исправим. Отбегалась, овечка.

Глава 15

Черт знает как я и уснула. Но вышло это почти мгновенно, как только добралась до подушки.

Правда, сны были хуже не придумаешь. Потому что ничего придумывать и не надо. Достаточно было и флешбэков из уже произошедшего. И каждый раз в этом больном сонном бреде я ничем не управляла. Просто лежала в разных позах и принимала бессильно все, что со мной делал гад гопник.

То на спине, с до предела раздвинутыми ногами. Прямо до болезненных судорог в мышцах, силясь раздвинуть их еще шире для его невыносимо глубокого проникновения. А он снова врезался в меня, будто намеревался пропахать мое тело… э-э-эм-м-м… своим достоинством, как плугом, оставив навечно там борозду.

То с прогнутой дугой спиной на четвереньках. С ним такого я не испытывала и сомневаюсь, что смогла бы принять его так… Там же… чертов плуг он и есть… орудие пытки и смерти, ей-богу. Да, Варька, о чем ты тут…

Но не это самый ужас. Вот видение в полудреме, как он… ну, выражаясь со всей похабной честностью, пользуется моим ртом, как…

Да с чего вообще такое может мне…

Я же такое в порно только и видела. Я не какая-то… что позволяет… Чтобы вскидываться от почти реальной боли в горле, удушья от неимоверной наполненности, слез от чрезмерности проникновения, фантомного ощущения грубого вторжения туда, где никого до него не бывало… Не-е-е-е-ет!

Откуда такие картинки в голове? Там должно быть только то, как бы мне этого урода Зиму засадить. Но реально как? Что за безумие в моем больном сознании? Нормальные женщины подобного хотеть не могут. Что за разруха случилась с моим разумом? Как это исправить? С таким надо бороться неистово, ибо во что в итоге превращусь? В чокнутую подстилку, угождающую чужим низменным хотелкам? Не будет этого.

Утром Кира дома так и не обнаружилось. Ну и где тебя носит, брат?

Было сильное желание никуда не выходить. Еще и окна наглухо занавесить.

Еще и лечь, с головой укрыться и тихо скулить, оплакивая судьбу свою горемычную.

Нет, ну за что? Ясное дело, что мы с Киром сидели вроде как на шее у матери.

Условно. Я-то в курсе, что отец оставил нам более чем достаточно денег. Их и на учебу мою и Киру хватить должно было, и на прожить, чтобы не морочиться, на что есть-пить-жить. Но все, халява кончилась, благодаря маминому окучивателю средства семьи отныне недоступны. Папа, знал бы ты.

Но тебя больше нет. А мне, хочешь не хочешь, надо искать работу. Что-то на объявление о репетиторстве на дому по классу фортепьяно пока ни единого звонка. Видно, никому не сдалась музыка, если людям кушать не на что.

* * *

— Так, вы, — хозяин заведения, крупный такой мужик в спортивном дорогом костюме и кучей перстней на толстых пальцах, ткнул на четырех почти одинаковых обесцвеченных блондинок, выстроившихся справа от меня, — приняты. Ты, кучеряшка, свободна!

— Что? Почему? — опешила я, а девицы, одарив меня презрительными усмешками, уцокали из кабинета. — Вы же даже не посмо…

— Таким, как ты, тут делать нечего, — отмахнулся он, глядя при этом так, что меня всю передернуло. — Один гемор будет и жалобы от посетителей.

— С чего вы взяли?

— Я что, слепой? У тебя же на лбу написано — хорошая девочка. Тебя если клиент за жопу прихватит, ты рыдать кинешься или в обморок хлопнешься в лучшем случае. В худшем еще и драться кинешься. А мне это надо?

— Но почему кто-то должен меня… трогать? В объявлении речь шла о танцах, ничего такого…

— Ты совсем наивная, что ли? Я этим, — он ткнул пальцем с массивным перстнем вслед скрывшимся девицам, — по-твоему, за то, что они чисто вихляться будут на сцене, платить столько собираюсь? Блондя, тут у нас весь спектр услуг, любая прихоть клиента, если он башляет. Поняла?

— Но ведь это… это проституция! — сжав кулаки, выпалила ему.

— Это способ для сговорчивых смазливых девах безбедно жить и зарабатывать нехило в наши поганые времена под надежной крышей. А ты же явно не из таких, да?

Он резко встал и подошел ко мне. Схватил пальцами за подбородок и поднял лицо. Ухмыльнулся неприятно, и я отшатнулась.

— Слышь, как там тебя, блондя? Натуральная же, да?

— Что? — обалдела я.

— Натуральная, видно же. Хочешь, я тебя себе чисто возьму, а?

— Вы в своем уме? — Я стала пятиться к двери, проклиная уже вообще идею прийти сюда.

— Да ты не ссы, я нежный. Девочкам таким кто ж грубить будет. — Он наступал, пугая меня окончательно. — Хату сниму, обувать-одевать буду, как куклу. Цацки там, тачку куплю. Здесь, в клубешнике у меня, каждый день тусить сможешь. В шоколаде будешь. Но только чтобы про других баб мне рот не раскрывала даже, и на сторону только глянешь — убью.

— Не нужно мне ничего такого! — выкрикнула, кидаясь к двери. — Мне нужна нормальная работа.

Выскочила в коридор и понеслась прочь.

— Да кто тебя такую сейчас возьмет куда, если тебя на хую повертеть нельзя даже! — неслось вслед. — Дворы вон только мести и сортиры мыть. Ишь, принцесса, бля!

Домой я пошла пешком, стремясь хоть долгой ходьбой распустить тугой слезливый узел в груди. Это было уже третье место, куда я пыталась пристроиться на работу сегодня. Первым был вполне себе приличный ресторан, где мне отказали без объяснения причин после того, как я грозно глянула на скользкого какого-то администратора, что, не скрываясь, попытался заглянуть в декольте моей блузки. Потом провонявшее старым жиром кафе. Меня там хозяйка развернула чуть не с порога, разок окинув почему-то злым взглядом с головы до ног. Теперь это.

Я устала. Мне было обидно. Я жутко хотела есть. А дома ничего готового. Даже если Кир и появился, то мечтать о том, что он хоть макароны сварит — из области фантастики. И я злилась. Чем дальше, тем больше. Потому что внутри все еще ощущала легкую болезненность от того, что там побывал мерзавец. Насильник. И эта проклятая болезненность нравилась моему телу, судя по мягким потягиваниям интимных мышц, стоило хоть чуть-чуть перестать себя жестко контролировать. Телу было совершенно плевать на моральные терзания разума. На то, что подобное удовольствие — чистой воды унижение.

— Варь! — Проклятый виновник моего раздрая заступил мне дорогу на подходе к подъезду. — Только орать не начинай сразу, а. И не беги, дай хоть слово нормально сказать.

Мне пришлось голову запрокинуть, чтобы ему в лицо посмотреть. Вот если не знать, какой же он гад, то можно даже привлекательным его назвать. Не для меня уж точно, но наверняка хватает дур, по нему вздыхающих. Чего ко мне-то прицепился? Только пересеклась с ним — и жизнь наперекосяк вся. Точно проклял меня кто. Он!

— А не побегу. Мне тоже есть что тебе сказать. — Я демонстративно отшагнула назад, презрительно стрельнув глазами на его руку, которой он потянулся взять меня за локоть.

— Варьк…

— Для вас, гражданин насильник, не Варьк, а Добролюбова Варвара Егоровна, — отчеканила я, в бешенстве прищуриваясь.

— То есть так, да? — Его взгляд стал острым, а рот скривился. — Бесишься. Слушай, я знаю, что там на лестнице косяк мой, но… — он явно нервно схватился за переносицу и гулко сглотнул, — не хотел я. Не так чтобы. Варь… ну, прет меня от тебя… Штырит жестоко… совсем крыша едет, понимаешь? Ты только добро дай — и я тебя на руках…

— Прошу прощения, языком гопников и подонков не владею и обучаться ему в моих планах не стоит, — едко процедила, обрывая эту чушь. — Общаться хоть как-то с моральным деградантом, избивающим ни в чем не повинных людей заведомо слабее себя и насилующим женщин, считаю омерзительным. Впредь требую не приближаться ко мне. Выслушивать какой-то смехотворный бред о чувствах я не собираюсь. Еще раз заговорите со мной — и я обращусь в милицию.

Господи, ну не смешна ли тут ты, Варя? Обратилась уже, ага. Да там уже должно лежать заявление о насилии. А ты «еще раз». Практически напрашиваешься, да?

— Смехотворный бред, блядь? — зарычал Зима, наклоняясь к моему лицу.

Я чуть наутек не кинулась. Глаза безумные у него совершенно. Звериные. Адские бездны полыхающие, куда запросто можно провалиться и сгореть.

— Омерзительно общаться, да? — понизил он голос, и стало еще страшнее. — Да пошла ты, сучка! Думаешь, пизда у тебя золотая, что я ради нее позволю тебе ноги об меня вытирать? Хер! Я к тебе нормально, а ты меня мордой в говно? Возомнила о себе, овца кучерявая! Клал я на тебя!

Сплюнув под ноги, Зима развернулся и стремительно зашагал прочь. А я, только увидев его широкую спину, смогла вдохнуть. И натолкнулась ошалевшим взглядом на его дружка, что наблюдал за нами с другой стороны улицы. Заставила себя спокойно зайти в подъезд, а не кинуться бегом. Закрылась в ванной и разревелась. Ну что за день! Что за жизнь вообще!

Глава 16

— Зима! Зима, эй! — Голос Крапивы едва пробивался в мои взорвавшиеся мозги из-за сплошной багровой пелены, что застлала зенки.

Ах ты дрянь заносчивая! Гадюка ядовитая! Я полдня терся тут во дворе, боясь ее пропустить. Куда, бля, деть себя не знал. Небось все соседи срисовали меня, топчущегося перед подъездом, что тот жеребец в стойле. В башке чё только не перебрал. Что, как скажу этой… Чтобы послушала, чтобы дошло, осознала хоть чуть, что вытворяет со мной, только рядом оказывается. Это же пиздец просто полный, как вмазало меня в нее. С ходу и на пустом почти месте. А после вчерашнего… Засыпал и все нервы как под током, дрочи не дрочи — не отпускает. В нее хочу опять, и хоть убейся. И проснулся таким же. Член под простыней дергается, будто его кто разрядами шарашит. До головки дотронуться страшно, всего тут же сгибает, зубы крошатся, как челюсти сжимал, чтобы не заорать. Короче, не жизнь стала — ад адский. Видал я пацанов, что на бабах прям поворачиваются жестко, но чтобы самого так прикрутило!

А эта, сука, кобра бешеная! Словами в меня прямо как плевалась. Губы свои блядские сладкие кривила. Смотрела на меня как на кусок коровьего дерьма на асфальте. Я, как лох тупой, увидел, как идет она, и язык в первый момент в жопу эмигрировал вместе с мозгами. Все, что напридумывал, забыл к херам. Идет такая, мелкая, платье на ней белое, в черный горох, юбчонка на ветру полощется, волосы эти кучерявые вокруг головешки, точно как этот… на иконах. Нимб. Каблучками цокает, смотрит потерянно. Уставшая, видно, аж синяки под глазами. Руки зачесались взять и между ладонями спрятать, что ту птичку мелкую. И расстроенная чем-то. Может, и про меня, мудака такого, думает. Материт про себя. Хотя… я не могу почему-то представить, как она даже про себя и в лютом гневе ругнется. Мне бы при ней тоже фильтровать базар, да пока никак. Мозги-то ею отшибает, и все фильтры тоже вылетают.

Стоял, блеял. Нет, не она тут овца. Я баран натуральный!

Вперся в девку с какого хуя-то так? Размазался прям. Да что в ней такого вообще?

— Зима, да, бля, куда несешься ты? — Крапива неожиданно схватил меня за плечо, тормозя, и чуть тут же не словил в морду. — Ого, да у тебя зрачки как у обдолбыша! Мужик, ну чё такое? Покурить хочешь? А тяпнуть?

— М-м-м… — мотнул я головой, сам еще не соображая, чего хочу.

Стерву эту кучерявую придушить хочу. Это точно. Вернуться, дверь ее сопливую вынести и…

Что, блядь, и? Опять насиловать? Не опять, да, но толку-то? Этой кошке бешеной явно же хуем мозги не вправляются. Ишь ты, мерзко ей от меня.

Как там? «Смехотворный бред». Про чувства? Я тебе, коза драная, душу чуть не вывернул. Честно признался: дураком меня делаешь, ума лишаешь, хочу быть с тобой. Так хочу, что готов под ноги стелиться. Я же тебя бы заласкал — себя бы забыла. А тебе не надо. Гопник, да? Моральный деградант? И гори ты, овца бессердечная! Сроду перед бабами не ломал себя и больше не буду. Ебись ты с кем хочешь, раз я тебе не такой. Но только попробуй на глаза мне с кем попадись… захерачу… его. Кто бы ни был.

Вот где сегодня весь день болталась? К этому целовальнику отпизженному бегала, а? Пожалела бедолажку? А что драл я тебя в подъезде, рассказать не забыла? А что кончала так, что чуть член мне не сломала судорогами там внутри, упомянула? Целовала его, тварь, этими губами, которыми меня вчера чуть не сжирала?

— Зима, да скажи ты хоть чё членораздельное, — докапывался друг. — Чё, послала тебя девка?

— Отвали!

— Слушай, да не грузись. По ней же видно, что она о себе мнит до хрена. Было бы с чего.

Начавшая уже чуть просветляться пелена перед глазами опять полыхнула багровым.

— Чего тебе видно, а? — цепанул я его за грудки и дернул к себе. — Не хер об нее свои бельма натирать, понял?

— Да сдалась она мне. — Крапива дергаться и руки мои отпихивать не стал. Почуял, видимо, что меня, дурака, этим только спровоцирует. — На что там…

— Крапива, ты меня за дебила-то не держи! Я слепой, что ли? Да ты на нее пялишься так, будто уже трахаешь.

— Да опамятуйся ты! — Друг, сильно рискуя, схватил меня за плечи и тряхнул. — Мозги включи! Ты мне друг. Я хоть когда тебе с телками дорогу перебегал? Мало их, что ли? Мне за тебя реально ссыкотно. Ты же сам не свой. Всегда был психом, тронуть тебя — суицидником надо быть, но не без повода же ты на людей кидался. Мне уже твои подопечные вчера в зале жаловались, что ты не слышишь никого. Как не в себе. Мы не девки, друг другу плакаться, но ты мне конкретно озвучь — отчего мне тебя прикрывать, если что.

Я мотнул башкой, принуждая себя начать дышать и соображать спокойно.

— От себя самого меня, бля, прикрой, — выдавил через силу. — От себя, Антох. Я уже и так понатворил… сказать стыдно. И боюсь, может совсем подорвать, если я ее с кем опять… Короче, надо что-то с моим этим клином в башке делать. Плохо будет. Так, что потом ничем не исправим.

— Тёмыч, а может, ты к родокам в деревню? Хоть на недельку. Дух переведешь. Отпустит вдруг.

Не верю я, что отпустит. Вот стою здесь, кошусь на окна змеи этой и не верю. Но ведь жизнь — такая штука, что все проходит, да? И правда свалить?

— Куда я сейчас поеду. Ты еще не полностью в строю, рука еле поднимается.

— Ой, да первый раз, что ли? — отмахнулся друг. — Потяну. А ты поезжай. Молочка парного попей, на плантации у маман раком постой, девку какую деревенскую в сене поваляй. Вернешься как новенький. А то и эта, может, одумается. Они же бабы какие: бегаем мы за ними с протянутым сердцем и хуем, так они рожу воротят. А как видят, что забили на них, так и сами прискачут.

Не прискачет. Не эта кобыла брыкастая породистая тонкокожая. Не ко мне. Подонку, ага.

— Зима! — из-за угла дома вылетел Костян. Красный, запыхавшийся, глаза по кулаку. — Я к тебе. Мужики, там зал наш падла какая-то подожгла.

Глава 17

Повернув за угол, я пристально оглядела все пространство между домами. Мамаша с коляской, две бабульки беседуют, поставив рядом на асфальт свои объемные сумки. Пацаны лет десяти-двенадцати гоняют на великах. Никакого Зимы или его прихвостней амбалистых. Что же, значит, сегодня я дойду до дома без приключений и неприятных встреч. Удачный день, выходит. Во-первых, я нашла-таки работу ночного продавца в круглосуточном ларьке, причем буквально в трех кварталах отсюда. Нет, в торговле я не работала, но не думаю, что это великая наука. Да и ночью много ли может быть желающих отовариться? Невеликая зарплата, говорливый улыбчивый хозяин, явно откуда-то с юга страны, сказал, что это пока я на испытательном сроке две недели. Потом получше. В смысле в два раза больше и проценты. Но в любом случае это уже что-то. С чего-то же люди начинают. Классическую-то музыку все сейчас реально в гробу видали. Какой Бетховен и Григ, если на хлебушек заработать бы.

И, во-вторых, пошли уже третьи сутки, как я не видела гадкого гопника и его компанию. Дошло наконец-то, что я знать его не хочу? Хотелось бы, конечно, льстить себе этой версией, но ближе к реальности была другая. Он парень. Он поимел меня. Гештальт закрыт. Все. Для них это в порядке вещей. Попробовал, понял, что я не хочу продолжения и что негативные последствия не светят, пошел дальше. А может, он тогда и подходил со своими нелепыми предложениями быть вместе, потому что боялся, что заявлю? Ведь ясно, что даже самый хамовитый гопник должен иметь хоть зачатки представлений, как следует ухаживать за девушкой. Хотел бы действительно этого… ну, не знаю, цветочек бы принес. Я всенепременно швырнула бы ему эту флору в наглую рожу, но так хоть правдоподобность какая-то была бы. Впрочем, что-то никак у меня не вязались в голове образ бешеного Зимы и сам глагол «бояться».

И вообще, Варя, прекращай! Нет его — и слава богу! Не будет и дальше — просто великолепно! Ведь так? Так?

Хватает мне и чертовых снов, полных концентрированных непристойностей. Прости господи, жила столько лет и знать о себе не знала, какая внутри таилась озабоченная самка. А еще и эти периодические вспышки паники, когда неожиданно накрывало мыслями, во что в таком районе может превратиться моя жизнь, если он разболтает о том, что сделал со мной. И что тогда? Мне прохода не будет от всякой гопоты, желающей попытать счастья повторить его «подвиг» с новенькой на районе.

Прошмыгнув в подъезд, я старательно вытягивала шею, высматривая, не ждет ли меня засада на лестничной площадке. Никого. Хорошо.

Только успел закипеть чайник, как входная дверь хлопнула. Я же запирала? Даже проверяла. Он же не мог… Вот ведь скотина! До чего довел. Трясусь в собственной квартире.

— Сеструха, ты дома?

Фух. Кирилл. Судя по голосу — навеселе. Опять.

— На кухне, — отозвалась я.

Он ввалился с двумя огромными пакетами и водрузил их на стол.

— Давай, принимай, систер, — гордо заявил он. — У нас сегодня гулянка.

— Что? На какие, Кир… — Я пораженно потрясла банкой с черной икрой. В пакетах — шампанское, фрукты, дорогие конфеты, куча прочих вкуснях.

— На такие! Мужик я у тебя или нет? Работу нормальную нашел!

Брата аж раздувало от гордости. О, я сразу и не заметила, у него и одежда вся новая.

— Что за работа-то такая?

— Что надо, тебе знать не надо. Не девчачье это дело.

— Кир, ты мне голову не морочь! — бросила я ковыряться в пакетах и уперлась ладонями в стол, глядя на него снизу вверх. Вот же «повезло» с ростом, даже на младшего брата голову задирать надо. Как тут выглядеть строгой старшей сестрой? — Нам неприятности не нужны!

— Варька, никаких неприятностей, клянусь! Все нормально будет. Я сейчас чуть поднимусь, и мы из этой жопы мира вообще свалим.

— Боже, ну что ты выдумываешь. Куда?

— Туда, где вокруг тебя всякие психи увиваться не будут. Не место нам в такой говноотстойной дыре.

— Кир, нормально жить везде можно, если ты сам человек нормальный.

— Ой, вот только взрослую тетю мне тут не включай! — отмахнулся он, откупоривая шампанское. — Блин, бокалов нет, ну фиг с ним, давай кружки, систер. Обмоем новую будущую жизнь.

— А я тоже нашла работу, — решила и я похвастаться.

— Да? И какую же? — Мне послышалось явное пренебрежение в голосе младшего.

— Ночным продавцом в круглосут…

— Ты рехнулась?! Даже не думай! — заорал он так, что я чуть кружку не выронила. — Еще моя сестра за прилавком не стояла, как лохушка какая-нибудь! Ты бы еще какой-нибудь стремной принеси-подайкой нанялась!

— Кир…

— Даже не заикайся! Не позорь меня, Варька!

— Кир! Да как ты смеешь? С какой стати ты себе позволяешь так со мной разговаривать и отзываться о работе людей? Что за снобизм махровый? Я же не говорю, что попрошайничать или себя продавать пойду.

— Да уж поверь, сестренка, сейчас к элитной шкуре больше уважения, чем к какой-то продавайке.

— Что несешь? — Я аж опешила. Ну вот такого я еще не слыхала от брата. — Это у кого же такие критерии уважения, а?

— Да какая разница! — Он почти швырнул полную кружку в раковину. — Все, настроение пересралось. Спать пойду. И я серьезно, Варька. Пойдешь в ларек позориться — я тебя больше не знаю. Мне от парней подколки терпеть потом на хер не надо! Хватит и этой хаты отстойной, куда и позвать никого нельзя.

— Придурок малолетний, — крикнула ему вслед. — И друзья у тебя такие же!

Нет, да что все вокруг сговорились нервы мне выматывать-то? Мало мне этого переезда, Зимы чертового, что то проходу не давал, то пропал пропадом, так еще и у Кира мозги прохудились. Что за замашки? Чувствуя, как обидные слезы потекли по щекам, я отвернулась к окну от заваленного деликатесами стола. Чтобы нарваться на пристальный взгляд не к ночи упомянутого Зимы в окне точно напротив. Он там живет?

Он прищурился, буквально вцепившись физически в меня своими злыми зенками, будто обездвиживая. И мое сердце заколотилось в панике, словно он внезапно стоял прямо передо мной, удерживая своими нахальными лапищами. Я и запах его ощутила, и от этого кожа пошла мурашками, а в животе предательски потянуло.

— Кто? — отчетливо произнес он, указав себе на щеку, и оскалился. Конечно, я не могла слышать его голос, но это хриплое зверское рычание прозвучало прямиком в моей голове.

О чем он? А, о слезах. Глазастый.

— Не твое дело! — так же отчетливо, чуть не гримасничая, ответила ему. И задернула занавеску на кухне. Вот так!

Не успела и переправить все угощения Кира в холодильник, как в дверь настойчиво позвонили, а потом и затарабанили.

— Не надо открыв… — с опозданием рванулась я в прихожую, где брат как раз распахивал дверь с раздраженным «какого хрена».

Глава 18

— Это кто же на тебя с Крапивиным так ополчился, чтобы поджигать, а, Зимин? — Почесал сквозь форменную рубашку свое пивное брюхо Иван Степаныч, дежурный из нашего отделения, как только пожарка, смотав шланги и закончив оформление бумаг, отъехала от здания.

Вообще-то, ему и делать тут нечего. В обязанности дежурных не входит мотаться по району. Не иначе, как за зрелищем явился.

— Не знаю, Степаныч, — огрызнулся я, и стал спускаться вслед за Крапивой в еще залитый водой подвал, чтобы оценить навскидку ущерб.

Хотя почти на сто пудов культяпки кривые к этому Самвеловские прихвостни приложили. Сам-то он еще в больничке отдыхает, и это надолго.

— Уж не та ли мелкая блондиночка, чьего хахаля ты отоварил на днях? — не отстал от меня мент, но голос заметно понизил. Не его она! Но. Плевать. — Артем, ты бы поаккуратнее чуток, а? Ладно глаза закрываем на то, что вы этих барыг всех мастей щемите. По-другому на них и управы, на пидоров таких, нет сейчас. Вон на той неделе сразу трое малолеток обдолбанных с крыши шагнули. А кто крайний? Никого. Твари. Тут, короче, только «за». Но из-за девки парня бить и ее саму зажимать… Пацан, с таким завязывай. Я и так, считай, на должностное нарушение пошел, заяву у нее не приняв. И вообще, у меня две дочери, Артем. Хоть какая там девка стерва или вертихвостка или что там еще, но силком… Короче, тормози ты. Не по-мужски это.

Крапива зыркнул через плечо. Да, друган. Я ведь сказал, что со мной все пиздец как все запущено. Что, все еще готов такого гондона прикрывать и руку ему подавать?

— Я понял, Степаныч. Постараюсь.

Что, бля, постараюсь? Не трогать тех смертников, которых эта кошка на хвосте притащить может? Брехня. Тут без вариантов. По крайней мере пока.

Так что тогда? Зажимать ее не стану? Вот тут реально буду над собой работать. Только, сука, как? Руки-ноги себе свяжу? Башкой в стену побьюсь, авось выскочит клин? Смешно, но ни хера не действенно.

— Да уж постарайся, парень. Хорошо, в этот раз приходила она, считай, без свидетелей с заявой, алкашня в обезьяннике не в счет. Но если бы кто еще из наших был бы… сам не дурак, понимаешь. Особенно если бы на Карпова нарвалась. Она девка смазливая, а он до таких охочий. Вот и было бы…

Был бы пиздец твоему Карпову.

— Понимаю.

— Ну тогда бывай, Зимин. А то дышать тут у вас нечем.

Хлопнув меня по плечу, Степаныч пошел обратно по лестнице, сипя от одышки. Крапива покосился на меня снова, уже явно с осуждением.

— А ты думал как? — оскалился я и пнул ближайший мат.

— Прорвемся, — буркнул он.

Мы пахали двое суток, как роботы, вытаскивая все испоганенное пожаром и водой оборудование, снимая доски с пола, которым уже кирдык. Отдраивали закопченные стены. Сушили тепловыми пушками. Башка была как чугунная от вони горелой, горло драло. Удрачивались до нестояния, несмотря на помощь других парней. Домой я приходил никакой. Только в душ и отрубиться. И, похоже, нашел-таки противоядие от отравы змеюки кучерявой. Потому как спал без снов. Так, под утро мелькала она, зараза неистребимая, манила опять. Кучеряшками трясла, губы свои чертовы кусала. Жалела, что послала меня. Угу, во сне. Сучка.

А днями было не до страдашек. Надо было все восстанавливать в темпе. Пока народ не психанул и не понес свои бабки в другие залы. Не то чтобы была у нас суперконкуренция, но мир не стоит на месте. Хочешь жрать и развиваться — шевели булками.

Пришлось вывернуть карманы, поднапрячься с покупкой стройматериалов. С ремонтом тренажеров. К счастью, до самых дорогих огонь не добрался, так что мы их только перебрали и вычистили. Руки благо не из жопы. А примитивному железу и вовсе от огня никакого ущерба. Короче, обошлось малой кровью. Для нас. Даже от открытия магазина спорттоваров не пришлось отказываться, только отложили на пару недель. А вот во сколько поломанных костей и пробитых голов эта борзость обойдется зверькам Самвела, мы еще выясним.

Но вся моя, мать ее, реабилитация от отравления Варькой полетела к херам собачьим, стоило мне вечером увидеть ее в окне кухни напротив. Меня аж к стеклу шатнуло, будто кто ногой между лопаток припечатал. Нервы за вдох в струну звенящую. Телу мигом похуй на усталость. Как адреналином ширнулся. Сердце в глотке. Перекрыло — не вздохнуть. Член ширинку распер, чисто шланг блядский под давлением хреналион атмосфер. Тронь — прорвет. Яйца — что те камни. Ага, полудрагоценные, сука, поделочные, синего цвета. Красота невдолбенная. Смотрел, как сидит на кухне, ко мне спиной, и все ныло, от зубов до кончиков пальцев. Сейчас подойти бы сзади, загрести это кучерявое светлое облако полной горстью. Потянуть, заставляя откинуть голову. Наклониться и сожрать рот ее. Вылизать его, прям языком вглубь. Губы, что кривились на меня презрительно, искусать. Чтобы солоно. Чтобы сладко. Чтобы как с ней, с гадиной этой, одной.

И тут Варька встала и повернулась лицом, дерганно вытирая блестящие от слез щеки. Слез.

Какая мразь посмела? Я же закопаю. Кишки вымотаю, руки-ноги вырву, если кто…

Кто? Ну?

Но эта зараза только нос задрала и занавески задернула. Ладно. Я старался, гадючка. Я старался быть ебаным хорошим парнем и держаться подальше. Но ты, сучка, сама же внаглую нарываешься!

Как пролетел через двор — и не вспомню. Звонок вдавил, одновременно затарабанив кулаком. Открывай, бля, если тебе еще эта дверь нужна.

Но открыла не Варька, а брательник-дрыщ, тут же уставившийся на меня с ненавистью. Вцепился тощими культяпками в косяк, перекрывая мне вход.

— Какого хера тебе тут опять надо, Зима? — зыркнул зло.

Что, уже в курсе, кто я?

— Отошел! — скомандовал я, не глядя на него даже. Только на Варьку, что выскочила в прихожую с перепуганным лицом.

— Пошел на хуй отсюда! — повысил голос белобрысый чмошник. — Отъебись от нее, понял?

— Кир! — вскрикнула кошка предостерегающе.

Да не буду я трогать твоего брата. Я и тогда не собирался. Перемкнуло.

— Варька, сюда иди, — велел я, глядя через голову наглого задохлика. Вот, посмотри, я даже не ломлюсь сам. Зацени мою, бля, выдержку, овечка, и выходи по-хорошему. Потому что надолго меня не хватит.

— Не варькай ей! А ты ушла отсюда! Ну!

Я наконец зыркнул на борзоту эту белобрысую и натолкнулся на до хера смелый взгляд. Смелый и явно пьяный. Ясно, откуда отвага-то берется.

— Кир, прекрати! — нахмурилась Варька, а мне все надоело, и я слегка пихнул живое препятствие в грудь, заваливая на вешалку со шмотьем. Резко шагнул внутрь, схватил Варьку за локоть и выволок на площадку.

Захлопнул дверь перед носом ломанувшегося за нами братца и уперся в нее ладонями, замыкая мою болячку мозговую руками и своим телом, как клеткой. Вот же мука адова: не вжаться еще в нее, не трогать и пальцем, даже в волосы мордой не уткнуться. Потому что иначе все… Не тормозну.

— Я спросил — кто, — поднес пальцы к ее щеке, но не коснулся. Нельзя-нельзя-нельзя.

Глава 19

Я вжалась спиной в нашу хлипкую дверь, в которую с той стороны ломился Кир, выкрикивая сплошь почти состоящие из мата оскорбления моему захватчику. Господи, да замолчи уже, брат, не нарывайся на этого зверюгу. Хватит уже, что я, судя по всему, нарвалась по полной. Я съежилась, стремясь получить хоть чуть больше дистанции с бешеным гопником. Варя, ну что же ты за дура такая, а? Вот ведь почти сознательно его спровоцировала. Уже должно мозгов хватить, чтобы понять: этому психу же только повод подай. И подала. Ну а что я могла, с другой стороны? Раскланиваться там с ним у того окна и пантомиму с «никто меня не обижал» разыгрывать? Какого черта он вообще ко мне лезет? Опять! Будто у него право есть.

— Ты, мразь, уебок поганый, Зима! — орал лупивший в дверь Кир. У меня было такое чувство, что он попадает мне прямо между лопаток, сотрясая мою опору. Как будто мало того, что я и сама готова трястись перед нависающим громилой. — Ты что, сука, о себе возомнил? Авторитета из себя корчишь, бля, псина сутулая?

— Отойди от меня, — процедила сквозь зубы, стараясь не дышать глубоко. Потому что не надо мне снова этого его запаха. Хотя сейчас от него разило гарью. Но это мало что меняло. Под этой вонью мой нос с неизбежной безошибочностью ловил аромат его тела. Сильного. Способного вытворять ужасные вещи с моим. Ужасные. Потому что сопротивляться им невозможно.

— Я тебе вопрос задал, кошка. — А он тоже, похоже, дышал через раз. Звучал, по крайней мере, так, словно ему в горле что-то мешало.

— Не смей называть меня так! — нахмурилась я, утыкаясь взглядом в его широкую грудь. Плохо. Лучше вовсе глаза зажмурить. Ведь на нем та самая майка, к которой прижималась лицом, когда… — И приходить не смей! И приближаться! Я же тебе все четко сказала!

— А я болт на твое «сказала» забил, поняла? — Он чуть колени согнул, пытаясь все же перехватить мой взгляд. Но я избегала его упорно. Как и на рот его смотреть. И на судорожно дергавшийся кадык. Не хочу его видеть. Не хочу. Тем более так близко!

— Думаешь, на тебя, скота борзого, никого обломать не найдется?! — продолжал надрываться брат. — Отвали от Варьки, или тебе пиздец! Я таким людям скажу, что они твою жопу поганую на немецкий крест порвут! Опустят, как шавку поганую, чтобы клешни не тянул к кому не положено!

— Пасть захлопни! Тебя не только я слышу, дебила бухого кусок, — огрызнулся Зима, но почти беззлобно, словно просто отмахиваясь от назойливого комара. — Варьк, тебя если обидел кто…

— Да никто меня не обижал! — От его близости мне было все труднее дышать и колени будто размягчались, и это бесило. Бесило так, что хотелось отхлестать его хотя бы словами. Ну почему он стоит и не уходит? Почему лезет ко мне снова? — Я девушка, у меня чертов ПМС или просто дурное настроение, но тебя это ни черта в любом случае не касается! Не касается, уясни уже! Тебя! Неужели у тебя какая-то проблема с тем, чтобы раз и навсегда отвалить от меня? Что ты липнешь ко мне, как дурацкая пиявка, а? Ты что, другого способа не знаешь получить девушку, как только доставать, зажимать ее постоянно или ходить с протянутой рукой, выпрашивая дать тебе? Или насилуешь, или клянчишь, да?

Зима выдохнул с посвистом и качнулся, как если бы его в грудь саданула, и я рванулась в надежде вырваться из-под него. Но не тут-то было. Он дернул меня за локоть назад и теперь навалился по-настоящему.

— Ах ты кобра ядовитая, — прошипел он мне в самое ухо, буквально размазывая своим весом по дверному полотну. Мне окончательно стало не вздохнуть. И не столько от того, что он весил, как чертов рояль, а еще потому, что ощущался этот проклятый рояль с абсолютно твердым, давящим мне от лобка и до пупка членом невыносимо… Просто невыносимо! — Прилипала я, да, сучка ты заносчивая? Насильник? А ты тогда кто? А? Видеть меня не хочешь? Не хочешь видеть, а трахаться хочешь? Отвечай, зараза брехливая! Отвечай, или мне руку тебе в трусы сунуть?

— Отпусти, скот! — заизвивалась я, практически ослепнув от накрывающей паники. И была она совсем не следствием страха перед этим гадом. А от того, что я едва держалась, чтобы не вцепиться в него и не…

От моих ерзаний Зиму тряхнуло, и он захрипел, как астматик:

— Кто ты, а, Варька? — по его огромному телу как волна прокатилась, и он рвано простонал сквозь зубы, утыкаясь мне в макушку: — Тварь пахучая… Кто ты, кошка бешеная? Кто ты после того, как кончила прямо тут на лестнице с насильником, а? Тащишься от такого, выходит? Ломаешься, цену себе набиваешь, а сама только и ждешь, чтобы поймал и засадил, а?

Теперь меня душило еще и стыдом. Пусть он и хрипел прямо мне в ухо, но наверняка Кир за дверью мог все слышать. Да как я ему в глаза-то посмотрю?

— Отпусти, отвали, гад! Как ты смеешь, урода кусок! — взбеленившись, я стала колотить Зиму куда придется.

— А ну замри, дура, себя же только калечишь! — рявкнул он и отстранился наконец, а я едва не врезалась лицом в его грудь, потому что в голове плыло и ноги не держали.

— А может, ты за деньги сговорчивая становишься, а, Варька? — ядовито процедил мерзавец, поймав все же мой взгляд, и ухмыльнулся. — Задаром понятия не позволяют с таким, как я? Так ты скажи, сколько за ночь. Я ужмусь, поэкономлю и, глядишь, буду наскребать на раз в неде…

Я врезала ему по щеке. По другой. Зима даже не думал прикрываться или уклониться.

— Да что за хуета у нас выходит, овечка? — пробормотал он, совсем отступая. — Что ж мы друг друга так… Варьк?

— Ты мразь. Никогда. Ко. Мне. Не. Подходи!!!

Я это проорала уже что есть сил, так что горло перехватило и я закашлялась.

— Ну и хер с ним, кошка. — Зима отступил еще на шаг, начав задом спускаться по ступенькам. — Сама придешь. Если не дура полная. Придешь. Вот как брехать сама себе перестанешь, так и придешь.

В этот момент только притихший Кир снова долбанул в дверь, которую больше не удерживал лапищами гопник, и я чуть не растянулась на полу.

— Варька! — поймал меня за руку брат и ошалело огляделся.

Зима развернулся и пошел вниз.

— Вот и проваливай, дерьма кусок! Еще раз ее тронешь — я найду, кто тебя закопает! — Кир потащил меня в квартиру.

Сначала всю ощупал, убеждаясь, что цела, толкнул на диван и принялся орать, что я сама виновата. Что раз таскается, значит, повод дала. Приманила. Спровоцировала. Что все мы бабы такие, что башкой надо думать, прежде чем хвостом…

Я зажала уши и, разревевшись, умчалась в спальню. Упала лицом на кровать и накрылась подушкой, чтобы больше не слышать ни его, ни вообще никого. Даже своих проклятых мыслей, что жужжали, как взбешенные осы, всверливая в мозг понимание, в чем и насколько гадский Зима был прав насчет меня.

Кир пришел некоторое время спустя. Потрогал за плечо.

— Варька, херня все. Прорвемся, слышишь? Увезу тебя из этого гадюшника, и все закончится. Погоди уж немного.

И погладив еще раз, он ушел. Через пару минут хлопнула входная дверь.

А спустя десять дней, вернувшись утром домой после ночной смены в ларьке, я нашла брата избитым до неузнаваемости, лежащим в луже собственной крови на диване.

Глава 20

— Артем… Артем… стоп… остановись… — Да заебали вы все меня останавливать!

Девчонка… как там бишь ее? А пох, как звать, главное, что она вцепилась в мои запястья, пытаясь остановить лапы, которые я запустил ей под юбку.

— Ты слишком торопишься, — пробормотала она и возмущенно засопела, завозившись подо мной.

— Да? Ну ладно. — Я запросто убрал руки и из-под ее юбки, и вовсе от нее. Вообще никаких с этим трудностей. Даже у бухого. Вот и какого хера с гадской овечкой это не работало и по-трезвому?

— Я не против… в принципе, — проблеяла девушка, на которую я уже и не смотрел. Я на нее вообще почти не смотрел. Козлина. Просто было похер. Притащил Крапива баб, обозначил, какую себе берет, и ладно. Мне сойдет и что осталось. Какая, к херам, разница. Как там? Если есть пизда и рот — значит, баба не урод.

— Ты мне на самом деле очень нравишься, — продолжила мямлить… да как же ее зовут-то?

— М?

Я ведь и не спрашивал даже. Сидел сам, надирался на кухне, безразлично поглядывая, как друган доводит до кондиции телок, бодро подливая им и тарахтя затасканные до дыр тосты.

— Это правда. Я давно хотела с тобой… познакомиться, знаешь?

— Да? — А вот кобра белобрысая не хотела. Знакомиться. Трахаться вот хотела, всеми кишкам чуял, а знакомиться — нет. Хуевый я ей.

— Да, я сама Антона просила… — Да что она бубнит?

— Слушай, раз просила, то хули теперь выделываешься? — грубо оборвал я ее и уставился-таки в офигевшее лицо. Вон как вытаращилась, воздух ловит. Красивая, кстати. А я козел. Вот как есть козел. Но не могу. Не могу сейчас комедии ломать.

Я схватил девчонку, как только засек краем глаза фигурку моей кошки чертовой на ее кухне. Свет зажгла, вплыла, зараза. Расфуфыренная. Собралась куда на ночь глядя, змея? Еще кому мозги набекрень сворачивать? И в мое окно уставилась. На улице темно, занавесок у меня нет, так что вся наша квасящая компашка как на витрине. Меня аж дернуло, будто в позвоночник ткнули шокером, а в паху судорогой свело. Чего ты пялишься, сучка бессердечная, а? На хер я тебе не сдался, прилипала, насильник, урода кусок, животина поганая, так чего уставилась, словно я тебе в окно дерьмом бросил. Ну раз смотришь, то хорошо смотри, я тебе покажу. Что другим я очень даже всем хорош и носом они не воротят. Я дернул мою сегодняшнюю пассию себе на колени и присосался к ее губам. Похуй, что поцелуй на вкус как пепел. Похуй, что встал не на нее. Похуй, что вообще не то. Не тот вкус, запах, даже, мать ее, температура или хер его знает что. Но не то. Покорно открывшийся рот, слишком мягкие губы, все невнятное. Вместо яростного ответа — размазанное принятие. Делай что хочешь. А я не хочу. Не так. Подхватил деваху и поволок к себе в комнату под одобряющий гогот Крапивы. И вот теперь…

— Я думала… мне казалось, ты другой! На занятиях вежливый, а сейчас…

На занятиях? То есть она из группы Крапивы? Вот это лажа, мужик. Даже крохи нездорового возбуждения пропали.

— А сейчас я какой?

— Грубый! Я думала, у нас что-то сложится, что мы встречаться станем серьезно…

— И поэтому согласилась пойти бухать прямиком на хату к мужику на ночь глядя? — фыркнул я и устало потер глаза. — Слушай, давай без вот этой вот херни, а? Трахаться хочешь — раздевайся. Нет — пошли дальше зенки заливать, и мозг никто никому не засирает.

— Это… так нельзя! — топнула девушка ногой. — Это отвратительно! Я тебе не какая-то…

— Кончай. Я тебя не оскорбить пытаюсь. Просто достало все. Честно все хочу. Ты мне не интересна. Я даже имени твоего не запомнил. И по-другому не будет. Ну не будет, и все. Не потому что не уважаю конкретно тебя. Все так, как есть.

— Я домой хочу, — девушка всхлипнула и обхватила себя за плечи, будто мерзла.

— Собирайся. Провожу.

* * *

— Все, Крапива, хорош, — сказал наутро другу, что выполз на кухню, почесывая голое пузо. — Не надо больше никого. Достало. Сбухаюсь так, а надо впахивать.

Да и не работает ни хера. Я никогда башку в жопу от проблем не совал, и сейчас надо во всем себе честно признаваться. Другими бабами и бухлом овечка адова из башки не выводится. И принимать меня она однозначно ни под каким соусом не собирается. Оно же видно. Мало того, что только вижу ее, так становлюсь одним сплошным косяком безмозглым со стояком наперевес, так еще и она, похоже, твердо себе в головешку кучерявую вколотила — «не то». И все на этом. И тягачом не сдвинуть. Но если ты не сдох, то должен же как-то начать выздоравливать. Если ты руку сломал, ты же не ломаешь вторую, чтобы перестать думать о первой. Типа того. Просто ждешь, когда срастется. Буду ждать. Что не умерло, то заживет. Криво-косо, со шрамами, но заживет.

Дверной звонок зачирикал какой-то бесконечной трелью, и Крапива озадаченно посмотрел на меня, кривясь от въедливого писка. Я пожал плечами, с утра пораньше гостей не жду, у родителей свои ключи. Неужто наконец по мою душу за косяки с овечкой и ее умордованным недохахалем пришли?

Но нет, оказывается, пришла сама овечка. Да как пришла!

Едва я открыл дверь, она ввалилась, целясь мне прямо в лицо здоровенным кухонным ножом с истошным «своло-о-о-о-очь!» Я легко увернулся, успевая притормозить и ее, но дурища умудрилась-таки наткнуться острием на стену. Естественно, нож не удержала, скрежетнув о гладкую поверхность, тот проскользнул в ее наверняка потной руке. Тонкие пальцы оказались на лезвии, хлынула кровища. У меня аж в брюхе потянуло, и я схватил ее за запястье, сжимая сильно. Потянул в сторону кухни, собираясь помощь оказать, но эта психичка принялась упираться, колошматила здоровой рукой, пнула меня по голени, орала что-то безумное. Потеряла равновесие, завалилась на меня и тут же укусила за бицепс. До крови, чуть шмат мяса не вырвала.

— Да что за на хер?! — зарычал я, ухватив ее за ворот платья и тряхнув. — Ты совсем ебнулась?

— Тварь-урод-палач! Ты его уби-и-и-ил! — заверещала она, и у вывалившегося в коридор Крапивы чуть глаза от удивления не выскочили.

— Кого, чокнутая?

Друг сориентировался мгновенно.

— Тащи сюда! — велел мне и помчался вперед нас на кухню. — Лед нужен, кровотечение остановить, пока скорая приедет.

— За что-о-о? — продолжая дергаться, вопила Варька, заливаясь слезами. — За что ты его? Мстишь?

— Да кого, бля?

— Кира-а-а-а!

Несмотря на брыкания, я дотащил ее до раковины, и Крапива крутанул кран. Варька завизжала и обвисла, теряя силы.

Глава 21

Ничего не помню. Ни как нож хватала. Ни как через двор бежала. Помню только, что внутри все просто полыхало от ослепительной ярости и отчаянного страха за брата. И только сейчас, когда проклятый гопник держал мою кровоточащую руку под струей ледяной воды, меня осенило. Какого черта я побежала сюда? Не к ближайшему рабочему телефону-автомату, а к нему? Что я за сестра, если гнев перекрыл во мне заботу о здоровье родного человека?

— Отпусти! — рванулась я от Зимы, но он только сильнее стиснул мое запястье, обхватывая и вокруг талии.

— Кончай дергаться и нормально все объясняй давай! — приказал он.

— Да отвали ты! — Я буквально задыхалась от злости и стыда. Всегда так, стоит ему оказаться рядом. — У меня там Кир один! Будто ты и так не знаешь, что сотворил с ним.

Дружок Зимы уставился на него.

— Не-не, — мотнул гад головой над моей макушкой. — Я его и пальцем не трогал. Да вообще никого! Нах?

— Ты врешь! Ты его избил так жутко, потому что мстишь мне! За то, что отказала. Ненавижу тебя!

— Да примолкни ты хоть на секунду, — тряхнул меня слегка мерзавец снова. — Я говорю, не трогал я твоего братца-опарыша! Еще я бабам не мстил. Ты за кого меня принимаешь?

— За мерзавца, что преследовал меня и изнасиловал.

— Кхм… — кашлянул, подавившись воздухом, гопник номер два. Такой же голый по пояс, как и сволочь Зима. И это, то есть то, что он прижимается ко мне обнаженным торсом, я осознала только что, и мгновенно бросило в жар, отчего я опять задергалась.

— Крапива, свали, — буркнул мой мучитель и вытащил руку из-под струи, где она уже почти онемела. — Стой, бля, спокойно. Гляну, что там у тебя.

— Не надо мне! Мне к брату нужно. Он, может… ему плохо совсем, может.

— Так это он тебе сказал, что я его бил? — не обращая внимания на мое сопротивление, на которое, впрочем, у меня и сил почти не осталось, Зима потащил меня куда-то, прихватив из шкафчика аптечку.

Мы очутились в его спальне, похоже, и он подтолкнул меня к кровати. Это сюда он ту девицу заволок, лицо которой только что не сожрал на кухне? Меня всю ночь на работе от этой гадкой картинки передергивало. И в груди жгло. Ненавижу.

— Сядь, хоть замотаю. Не глубоко хоть, слава яйцам.

— Да не трожь ты меня! И не буду я сидеть там, где ты девок своих валяешь!

Я попыталась его обойти, но он схватил меня за локоть и усадил насильно. Сам опустился на корточки.

— Тебе-то какое дело, где и кого я валяю? — пробурчал кобелина приставучий и плеснул перекисью мне на пальцы.

Я зашипела, и снова полились слезы. А он наклонился и стал дуть.

— Изверг! — Я в сердцах пихнула его здоровой рукой в лоб. — И плевала я на твоих баб. Хоть утаскайся весь. Лишь бы ко мне и брату не лез.

— А я к твоему дрыщу белобрысому и не лез никогда. Я бы его и в первый раз не тронул. Сам кинулся, а я тогда соображал хреново. А все потому, что кое-кто — хреново динамо.

— Динамо — это когда обещают что-то, а я тебе с первого дня…

— Ага, помню. Что с первого. Так тебе брат сказал, что я его отметелил? — Он оторвал зубами край бинта и завязал, и я тут же сдвинулась по кровати вбок и вскочила, начав обходить его.

— Ничего Кир не сказал. Он без сознания. Но у нас нет врагов. Кроме тебя.

— Вот с хера ли я тебе враг? — Зима снова вцепился в мой локоть. — Пошли разбираться с твоим братцем.

— Не над…

— Надо, бля! — рявкнул так, что я сжалась. — Я поклепов галимых терпеть не собираюсь.

— Да отпусти! Отпусти!

— Прекрати дергаться! — велел гопник и подхватил меня, упирающуюся, на руки. — Кровь опять пойдет.

— Это все ты виноват!

Мне так хотелось ему врезать. Но бить здоровой рукой, что была у его голой груди, неудобно, а больной — глупо. Я уже не настолько психую, чтобы продолжать себя калечить.

— Естественно! — фыркнул он, легко сбегая вниз по лестнице. — Надо было рожей нож словить? Ты б меня одноглазого хотела?

— Я… — наткнулась взглядом на кровоточащий след собственного укуса. Господи, Варька, ты как животное! А еще его обзывала. Но не извиняться же. Не буду!

— Так, что тут у нас? — спросил Зима, вваливаясь в квартиру через брошенную мной открытой дверь. — О, надо же, а трупешник-то ходит!

— Кир! — Я вывернулась, соскальзывая на пол, и ринулась к стоящему, держась за стену, брату. Он успел умыться и теперь выглядел не так ужасно. Нос распух, под глазами наливались синяки, губы расквашены, и какая-то странная рана, похожая на причудливое клеймо на скуле. Но не то кровавое, почти неживое месиво, каким мне показался в первый момент. И смотрел вполне осмысленно и со злостью.

— Этот какого тут делает? — рыкнул Кир на меня, и я сразу поняла, что он нетрезв.

— Да меня вот сестра твоя обвинила, что тебя отоварил.

— Я… — вякнула, ощущая, что, судя по всему, сделала что-то сильно неправильное.

— Ты дура совсем? — Кир явно был прямо-таки в ярости. — Нах его сюда притащила?!

— Эй, брателло, ты потише! А то я тебе добавлю, если будешь так с Варькой разговаривать, — мигом набычился Зима. Сдалось мне его вмешательство. Это мой брат, моя семья, и нечего к нам всяким…

— Это мое дело, как с сестрой говорить. Свалил отсюда!

— Кир…

— Хрен ты угадал. — Тон Зимы стал каким-то жутковатым. — Я никуда не пойду, пока не узнаю, по чьей вине чуть ножом в рожу не словил и у нее теперь рука распанахана.

— Да пошел ты…

— А в рыло? — Зима двинулся на Кира, а я, вскрикнув, встала между ними.

— Уходи! — только и успела пискнуть, как он стремительно обхватил мой затылок и властно уткнул лицом себе в грудь, исключая из беседы.

— Уймись! Ну! — набычился наглец, нависнув над Киром. — Добавить для разговорчивости? Ты думаешь, я не знаю, чьей печатки след у тебя на харе? Что, сученыш, наркотой барыжить для них взялся, да облажался?

Я извернулась, желая видеть брата и стараясь игнорировать тот факт, что мои губы походя мазнули по плоскому коричневому соску и Зима от этого вздрогнул. Он вздрогнул, а у меня в животе случился тянущий спазм. Словно эхо. Вот зачем это все сейчас?

— Что? Да как ты… — Прямо на моих глазах только что настроенный агрессивно брат стал съеживаться. Его взгляд панически заметался. — Кир! Скажи ему! Ты бы никогда… Зима, он не стал бы! Нет!

— Ага, — желчно ответил гопник, глядя на брата все более презрительно.

— Варьк… я хотел заработать чуток, — забормотал Кир, — подняться. Забрать тебя отсюда. Чтобы этот не доставал. Но товар потерял. Менты приняли и забрали. И теперь…

— И теперь ты должен семейке Самвела до хера баблишка, так? И его не ебет, где ты его возьмешь. Поздравляю, опарыш, ты дебил. От меня ты ее забрать хотел? Да ты, блядь, говна тупого кусок, знаешь, что они с Варькой сделать могут, когда ты им вовремя бабло не принесешь? А ты ведь не принесешь.

— Кир, — всхлипнула я и глянула снизу вверх на Зиму. — Что же делать?

Он молчал с минуту. Уставился на меня, почти запрокинувшую голову, чтобы смотреть на него. Шарил глазами по лицу, словно что-то искал или решал.

— Что делать, овечка? Меня слушать. И больше не выебываться.

Глава 22

Я конченый ублюдок. И гореть мне, бля, в аду, если он существует. Где-то там и потом. Уж в том, что здесь я поблизости от него потоптался благодаря моей кошке злющей, сомневаться не приходится. Поэтому да, я ублюдок и гореть, но срать мне. Я могу и буду пользоваться подвернувшейся возможностью затащить Варьку под себя. Ее братец, урод тупой, буквально мне ее в лапы вручил. Еще бы бант на шею повязал. Но я и сам справлюсь. Собой так постараюсь связать, что хрен вырвется. Заебало меня мучиться. Хочу ее. И получу. Пусть так вот, по-скотски. Но раз других шансов ты мне, овечка, не даешь, значит, терпи.

— Чё стоим, благородное семейство? — ухмыльнулся я. Быть тварью, так по полной. Чего деликатничать. — Быстро оба пошли собирать себе барахло на первое время.

— Что? Зачем? — опешила Варька.

— Переезжаете вы.

— Куда?

— Кто куда. Слышь, опарыш, тебе в армию, небось, уже осенью?

— Да, но я не собираюсь, как долбо…

— Теперь собираешься, ясно? — заткнул я его. — Два месяца поживешь у моих родаков в деревне, потрудишься на свежем воздухе, загоришь. А потом вперед, на два годика долг родине отдавать. Авось и мужик из тебя нормальный выйдет. А за это время по-любому самвелова кодла на тебя или забьет и забудет, или сгинут все. С такой трудовой деятельностью, которую ты и на себя померил, продолжительность жизни бывает совсем небольшая.

— Ему учиться надо! — возмутилась Варька.

— Мертвым знания ни к чему, — фыркнул я, давя вроде вскинувшегося возмущенно дрыща взглядом. Ты заткнись теперь и рта не раскрывай. Стой и осознавай, какую подставу сестре организовал.

— А ты, красота моя борзая, ко мне переселяешься.

О да, выражение ее лица надо было видеть. Вон как ротик раскрыла, напрашивается прямо на всякую похабщину. Глазами своими нервомотскими захлопала. А как ты хотела? Ты ж во мне уебка с самого начала только и видела. Обзывала по-всякому. Считай, демона и вызвала. Сама. За что боролась, как говорится. Употреблять теперь будешь во всех видах и позах. Хотя больше я тебя, конечно.

— Зачем?

— Ну, во-первых, к кому, как ты думаешь, придут шакалята самвеловские поинтересоваться, где твой братишка с их бабками? Правильно, к тебе, кошка. И придут, и способ отработать придумают. Сказать как? С подробностями. Интимными. Они ребята с фантазией.

Урод. Я урод моральный. И смотреть мне на ее испуг больно. Но почему-то, сука, и кайфово. Потому что каждая капля ее испуга все ближе толкает Варьку ко мне. Так что я урод и извращуга, что наслаждается женским страхом. Да и хуй с ним. Вон до животного и насильника докатился, хер ли теряться и дальше.

— Не… не надо, — прошептала Варька.

— Ну, раз не надо, то пошли оба собираться и проникаться ко мне благодарностью. Особенно ты, кошка. Такой благодарностью, какую я пощупать смогу, — я плотоядно прошелся по ее телу взглядом и ухмыльнулся пошло, четко давая понять, что собираюсь щупать. — Потому что, во-вторых, у нас то, что за просто так я в это впрягаться не собираюсь.

Варька вспыхнула, глаза забегали, будто ища выход. А нет его. Попятилась, вызывая прямо-таки зверское желание кинуться на нее сейчас же. Член заныл, наливаясь, и яйца мигом окаменели. Терпение. Уже почти…

— Почему я вообще должен верить, что ты меня не прикопаешь где-то за городом? — не вовремя и не к месту решил еще трепыхнуться дебил белобрысый. — Думаешь, я не знаю, что про тебя, Зима, говорят? Ты всех, кого ловишь на распространении, мочишь.

— Так уж и мочу? Руки, ноги, бывает, ломаю. Бошки тупые тоже иногда пробиваю. Но покойников на мне нет. В отличие от вас, тварей. Никогда себя не спрашивал, сколько народу от дури вашей загибается? А сколько других людей калечат и даже убивают, чтобы на нее бабла раздобыть?

— Да я… только легкое…

— Ну так ты ж у нас начинающий был.

— А может, мы уедем, Кир?

— Куда, бля? — вызверился на мою овечку брат, беся меня. — Без денег? Бомжевать будем?

— Но ведь люди живут…

— Отстань!

— А ну тон сбавил, гаденыш! Единственный, кто тут обосрался эпично, — это ты. И тебе сестре бы руки целовать за то, что она есть у тебя и я на нее повелся.

— Охуительная честь и удача! А тебе, Зима, не взападло будет Варьку с собой спать заставлять? Ей же на тебя и так-то смотреть противно, а теперь вовсе тошнить будет.

Не выдержав, овечка моя развернулась и ломанулась в комнату. Вот ткнуть бы в зубы этому говнюку, но нельзя. Еще реально откинется. А он мне живой нужен. В качестве залога.

— Ничего. Мы потерпим. И я, и она. А тебя это ебать никак не должно. Шевелись!

Думать сейчас, что будет, когда все закончится… и чем. Не буду. Не сейчас. Ух ты, Зима, а ты официально сейчас суешь голову в жопу. Впервые в жизни, пожалуй. И все ради нее. Ради волшебной золотой пизды кошкиной, выходит. Да и хер с ним.

— Стой тут, я скоро, — велел я опарышу у подъезда. Перекинул Варькин баул через плечо и взял ее за руку. — Пойдем сначала тебя определю.

— Нет, я с вами поеду, я должна…

— Замолчать и делать теперь так, как я тебе говорю, — жестко перебил ее. Хватит, вытанцовывать не буду, привыкай.

— Но я же знать должна, что Кир в безопа…

— Варька, слушай его, — неожиданно встал на мою сторону дрыщ. — Нормально все со мной будет.

— Кир… — она всхлипнула и потянулась его обнять. Но козленыш отступил, отворачиваясь.

Скотина. Мог бы и обнять сестру, не доводить совсем.

— Крапива, за тачкой сгоняй в гараж, — кинул я ключи с тумбочки в прихожей только раскрывшему рот что-то спросить другу.

— Чё происходит? — буркнул он, обуваясь.

— Вот, девушка у меня теперь. Знакомься, Варей зовут. Варьк, это друган мой лучший. Антон. Пошли покажу, где жить будем.

Глаза у Антохи стали по кулаку, и, мотнув башкой, он выскочил из квартиры.

Мягко подталкивая в поясницу мою добычу, что переставляла ноги так, будто ей к ним гири привязали, я направил девушку в мою спальню. Кинул на постель ее сумку. Развернул к себе, сгреб буйные кучеряшки жадной пригоршней, запрокинул Варьке голову. Подхватив под задницу, приподнял так, что ее беззащитно открытое горло оказалось перед моим лицом. Только раз, Зима. Пригубить, еще не жрать. Ты добыл себе эту овечку, волчара. Все будет. Чуток терпения. Проведя носом по коже, я втянул ее запах, что делал меня бухим дураком с полувдоха. Да-а-а-а, мое. Присосался к ее шее кратко, лизнул, снова присосался, кайфуя и пуская в ход и зубы. Совсем малость, но и этого оказалось достаточно, чтобы Варьку тряхнуло и ее тело, крепко прижатое ко мне, стало совсем другим. Нет, еще не покорность, не капитуляция, но намек на нее. Я получу что хочу. Все получу.

Отпустил ее. Не скрываясь, поправил стояк.

— Располагайся. Руку береги.

И, развернувшись, ушел. Пусть дойдет. Сама себя доведет. А то приторможу еще хоть на полминуты — и дойду сам.

Глава 23

Я сидела и бездумно пялилась в закрывшуюся за Зимой дверь. Мой мозг отказывался принять всю последнюю информацию и события. Что произошло? Я теперь вроде как… черт знает… секс-рабыни у этого гопника? Существо без права на отказ? Игрушка, по сути? Подстилка, говоря совсем уж прямо.

Нет, начинать-то не с этого надо. С Кира. Мой брат торговал наркотиками.

Вот тут мой разум сразу буксовал. Заходился в долгом «не-е-е-ет, невозможно-о-о-о!».

Это же мой Кир. Мой сопливый мерзавец, гулять с которым меня отправляли в обязаловку, когда сама еще была совсем мелкой. Тот самый Кир, которого я как-то просто забыла спящим в коляске на детской площадке. Заигралась с девчонками и умотала прыгать в классики в соседний двор, потом домой, и только там осознала, что бросила его бог знает где. Прибежала с бешеными глазами, а он спит. Никто и не заметил, похоже. С ним никогда не было проблем. Нет, мы, без сомнения, ругались. Особенно с того момента, как он из мальчика стал подростком, у которых вечно есть свое «единственно правильное» мнение обо всем на свете, а потом и парнем, считающим себя чуть ли не главой семьи. И в последнее адское время, конечно же. Но, черт! С ним же действительно никогда не было настоящих проблем. Он добрый. Он не подлый. Он не мог… не мог продавать отраву. Не он!

Но ведь Кир и не отрицал, когда гад Зима его обвинил прямо в лоб. Он вообще под конец практически встал на его сторону. «Слушай его». По сути, отдал меня гопнику сам. Тут же передернуло от воспоминания, как он орал мне, что работа продажной девки лучше, чем простой продавщицы. И вот я теперь вообще в роли безвольного залога. Так? Буду платить собой Зиме за то, что он прикроет облажавшегося братца. Вот за что мне это? Наказание, что ли, за гордыню.

В дверь негромко стукнули, и она приоткрылась. Тот самый дружок Зимы, которого он звал Крапивой, появился в поле моего зрения, глядя угрюмо. А меня опять вдруг дернуло. А что, если… если мой вроде как временный владелец не ограничится… в смысле… недостаточно ему покажется самому меня… и он дружкам своим позволит… Или уже… Зачем этот пришел…

— Слышь, Варя, ты уверена, что в больничку не надо? — и он кивнул на мои руки.

— Что?

— Рука, говорю, как? Может, зашить надо бы?

— Не… не надо.

— Угу.

Он потоптался в дверях, зыркая на меня исподлобья.

— Чай хочешь? Или поесть чего?

— Нет. — Но мой желудок предательски заурчал.

Я ведь сразу с работы, потом вот это все, и крошки во рту с прошлого вечера не было.

— У нас ничего такого, но бутер слепить смогу, — усмехнулся парень.

— Спасибо.

— Тебе сюда, или на кухню пойдем?

— А ты тоже здесь живешь?

— Я? Нет. Это Зимы… в смысле Артема ха… квартира. Мы с ним тут просто зависаем… зависали, так понимаю теперь, — усмехнулся он. — Я в соседнем подъезде живу.

Артем, значит. Еще одно подтверждение того, что моя жизнь превратилась в нечто безумное. У меня был секс с мужчиной, имя которого я узнала только что. И что еще меня ждет?

Я поднялась, давая понять, что есть собираюсь на кухне, но Антон не спешил уходить с дороги. Прищурился, вглядываясь в меня, и снова стало неловко. Я прекрасно могла распознать чисто мужской интерес в его взгляде. Пристальное изучение. Будто он что-то выяснял для себя.

— Он оставил тебя надзирать за мной? — вырвалось у меня раздраженное.

— Чего?

— Присматривать. Чтобы не сбежала или с собой ничего не сделала?

— Бля, я херею в вашем дурдоме, — мотнул он головой и, развернувшись, пошел по коридору, явно предлагая следовать за собой. — Один какого-то хера с цепи сорвался, другая то с ножом кидается, то надзирателей выдумывает. Не хочешь мне нормально объяснить, чё за фигня происходит? Куда Зима брата твоего повез? И тебя прям бегом с вещами к себе припер на кой?

То есть Зима ему ничего не рассказал? Стоит ли тогда мне болтать? С одной стороны, подмывало ткнуть ему в лицо, кто его дружок. Урод, принуждающий меня к сожительству в обмен на безопасность. А с другой… что поделать, век рыцарства бескорыстного прошел. Даже Рад брался мне помогать не просто так. Так что ничего, кроме дополнительного унижения для себя, я этим откровением не добьюсь. От необходимости отвечать меня избавило появление полуодетой заспанной девушки на кухне.

— Анто-о-о-ош, — позвала она и нахмурилась, уставившись на меня недовольно. — А это кто?

— А это Варя. Новая… эм… в смысле… девушка Артема.

— Вот, значит, как, — поджала незнакомка губы недовольно и окинула меня стервозным взглядом с головы до ног. — Мог бы сказать, что у него девушка есть. Чего же он тогда вчера Вальке голову морочил и зажимал ее?

И зыркнула с торжеством, явно в ожидании моей реакции.

— Ну, допустим, Зима никому голову не морочил. — Антон, покосившись на меня, принялся нарезать хлеб. — Да и не было у них с твоей Валькой ничего.

— Да как же… — начала девица, но парень стукнул ножом по доске.

— Слышь, Надюха, тебе домой не пора уже?

— Ты меня выгоняешь, что ли? — повысила голос она. — Попользовался, и все?

— Бля, не начинай. Я чё, обещал чего или в любви клялся? Давай, одевайся иди.

Надя выскочила, грохнув кухонной дверью.

— Дура, — буркнул Антон ей вслед. — Варя, ты ее не слушай. Зима ничего с этой…

— Я видела их вчера, — оборвала я этого защитника, — но мне все равно.

Антон, хмурясь, смотрел на меня с минуту, но потом махнул рукой.

— Долбануться с вами можно. Реально.

Он продолжил пристально меня разглядывать, пока я ела. На сытый желудок, после рабочей ночи и утренней нервотрепки глаза стали слипаться. Я поблагодарила и, не имея никаких альтернатив, вернулась в спальню Зимы. Сумку разбирать не стала, как и раздеваться. Умостилась с краю на постели, запретив себе и думать, сколько тут до меня перебывало, и уснула почти моментально.

Глава 24

— Ты это… Зима… — пробурчал, как только выехали за город, разукрашенный опарыш. — Варьку не обижай.

Вообще-то, мне хотелось послать его на хуй. Тупой чмошник обосрался сам. Эпично подставил мою кошку. И как вытекающее сейчас я впрягаюсь в лютый зашквар. Если станет известно, что я решил прикрыть барыгу, вместо того чтобы еще и добавить ему… Вряд ли меня станут свои же после такого уважать. Короче, как ни смешно прозвучит, но репутации Зимы — борца со всем этим ядовитым дерьмом — конец. И хрен когда ее обратно восстановишь. На самом деле, я все еще себя спрашиваю, на кой решил впрячься. Еще и родителей вмешиваю. Из-за телки, что на меня и взглянуть не хочет без «ты презренный кусок говна» выражения? Хотя как поняла, в какую их брательник засунул жопу, смотрела совсем по-другому. Не долго, конечно, как же она опять овцу упертую не включила бы, но смотрела. Как утопающий на спасательный круг.

— И в планах не было, — буркнул, проглотив все резкие слова. Что толку этому долбаку сейчас лекции читать? Каждый своими мозгами жить должен. И если в твоих масла не хватает, чтобы сообразить, насколько херовой идеей было связаться с Самвелом, то чужого тут не добавишь.

— Ты учти, что я вернусь однажды, и если что… — зыркнул он типа грозно.

— Что? — ухмыльнулся я. Ты смотри, еще и грозить рвется. — Еще раз сестру под отморозков подставишь?

— Да я…

— Заткнись. Втащу. У меня с Варькой серьезно, не просто потягать и бросить. Так что расслабься.

— Не выйдет, — насупился опарыш. — Варька и ты — как вода с маслом…

— Завали! — рявкнул я. А то сам не понимаю. — Сказал же — втащу.

— Да и похер! — огрызнулся сученыш. — Типа напугал после такого! Не срастется у вас ни хера, причем это ты увязнешь и станешь ее мучить!

Увяз уже.

— Тебе лет, бля, сколько, великий знаток? Что ты понимаешь в жизни?

— Ну ты-то, видать, тоже не до хрена, если в сестру мою влип, а как нормально подкатить — не соображаешь. Варька… она у меня по романтике загоняется. За ней ухаживать нормально надо, цветы дарить, побрякушки там всякие, а не заломать кидаться.

Ну, нормально у нас как-то сразу не пошло, а в нынешних обстоятельствах и вовсе почти без вариантов.

— Разберусь. А ты смотри, из деревни никуда до осени, понял? Ни с кем связаться тоже и не пытайся.

— Я не дебил.

— Да неужели?

— Кончай, Зима!

— Учти, ты, бля, сюда не на курорт приехал, а на исправительные, мать их, работы. Всосал? — Белобрысый гемор скривился. — Родители мои тебе не прислуга. Чтобы делал все, что скажут. И учти, отец у меня без церемоний. Будешь пиздеть или пырхаться — выхватишь.

— Угу, у вас это семейное.

— Хорошо, что у вас с Варькой долбоебство не семейное. И смотри, чтобы вообще никому и никогда не вякнул про то, что с самвеловским дерьмом связался.

— Ага, тогда тебе меня прикрывать не комильфо типа.

— Я тебя, дебила, и не прикрываю. Сказал сразу прямо — если бы не мой интерес к твоей сестре, то хоть на куски они тебя порежь — мне глубоко похуй. Уяснил?

Задерживаться у своих не стал. Сдал Кира с рук на руки. Мать заохала и захлопотала, только рожу его живописную увидела. Отцу в общих чертах сказал, что пацан попал под раздачу и надо ему перекантоваться до призыва подальше от города и прежних знакомств. Батя — мужик конкретный и лишних вопросов не задавал. Мама, само собой, не отпустила, не накормив и не насовав в тачку продуктов и закруток.

Интересно, Варька как готовит? Хотя из нее, пока рука не заживет, какая повариха? Да и боюсь, как дорвусь до нее — и до кухни мы будем только набегами добираться.

У меня внутри будто грелка какая врубилась, только домой выехал. От мысли, что там, в моей квартире, ждет Варька, жарой и мозги, и тело накрывало. Периодически я аж башкой тряс, марево это горячечное разгоняя. Чтобы хоть доехать.

— Зима… — встретил меня хмурый Крапива, но я отмахнулся. Мне уже и дышать невмоготу.

— Плакала? — уточнил, пихнув его плечом с пути.

— Нет вроде. Слушай, я думаю…

— Крапива, домой иди, — велел я. Мне сейчас свидетели ни к чему.

— Зима, да ты…

— Потом. Серьезно, — я кивнул ему в сторону двери, взглядом давая понять, что ни тормозить, ни бычить на меня не позволю. Не сейчас, дружище.

— Хер с тобой!

Он хлопнул дверью, уходя. А я сунулся в спальню и примерз к месту, увидев мою овечку кучерявую спящей. Легла на самом краю, как не падает. Без подушки, ладошки под щекой. Не укрылась, ноги поджала почти к животу. Хмурится и сопит. Она сопит, а я каждым вдохом давлюсь над ней. Пальцы крючит, и зубы сводит. Перед глазами уже совсем сплошь багрово и она одна по центру. Единственное четкое изображение, впечатанное мне прям в мозги посреди этого полыхающего марева. Хочу!

Опустился на колени возле кровати, наклонился к самому ее виску. Нюхал свою неожиданную добычу, четко осознавая, что вставляет меня окончательно. И кто кого еще добыл, да, кошка? Кто к кому пристегнут, на цепь посажен? Кто в натуральной, блядь, западне? Чем больше тебя в нее стану загонять, тем крепче сам увязну. Да и похер!

Устала небось, но и я терпеть больше не в состоянии. Провел носом по ее щеке. Лизнул шею. Уже от этой ничтожной херни в паху свело адски. Чуть сдвинул ткань ворота, обнажая плечо, потерся о светлую кожу щекой. Варька медленно открыла глаза. Я застыл, готовясь к чему угодно. К тому, что шарахнется, в истерику впадет, лягнет даже. Это же моя психованная кошка. Но вместо этого она просто перевернулась, вытягиваясь на спине.

— Одежду не рви только, — безразличным тоном хрипло со сна сказала она, уставившись в потолок. — Мешает если, давай сама разденусь.

Это что? Типа на, получи бревно в постели, Зима? Типа тебе плевать, и ничем не прошибешь. Ну-ну. Неверная тактика.

Стянув с себя футболку, я обошел кровать и плюхнулся рядом на спину.

— Ну раз так, то давай раздевайся, кошка. Только медленно и красиво. — Она злобно искоса зыркнула на меня. И куда сразу это у нас покорная девочка-буратино испарилась? — Умеешь?

Глава 25

Мерзавец! Все же мои наихудшие предположения насчет отношения ко мне Зимы сбывались. Он намерен всласть поглумиться надо мной, пройтись по моей гордости, отпинать человеческое достоинство. На мгновение обожгло обидой и даже паникой. Разве я вывезу такое стерпеть от парня? Почему вообще должна? Ведь именно я-то ни в чем не виновата. Посетила секундная мысль сбежать. Вот бросить все, включая непутевого брата с его долгами преступными, учебу, квартиру эту проклятущую. Собрать вещи, сколько увезу, и уехать. Как в кино прямо: взять на вокзале билет все равно куда, сесть в поезд, и вперед в другую жизнь. А потом… ну выживают же как-то люди в чужих городах, чужих странах. Неужто я такая слабачка? Неужто быть подстилкой для Зимы лучше, чем это?

Но второй эмоцией была злость. Обижаться и бежать разве не позиция жертвы? Унижение станет твоим, только если ты позволишь себе принять его на условиях унижающего. А я не стану. Еще посмотрим, кто кого унизит и заставит ползать в ногах, Зима! Крыша у тебя едет, говоришь, как меня видишь? Ну-ну. Мне секс с тобой тоже ничего так показался. Так что, Артем, будешь моей секс-игрушкой? Не я твоей рабыней, а ты моим средством для получения удовольствия.

Мысленно ухмыльнувшись коварно, я поднялась с постели и повернулась, уставившись на нахала, с появлением которого моя жизнь стала бардаком. Зима вальяжно развалился на кровати явно в ожидании шоу. Предвкушает процесс моего унижения? Все же, опуская всю ненависть к нему и то, какой же он гад, приходится признать, что хорош. Вот реально хорош. Скотина. Животное. Безумно сексуальное животное. Уж насколько в свое время мне нравился Рад, а этот мужской образчик на порядок получше будет. Крупнее. Рельефнее. Натуральнее. Опаснее. Вот даже просто так лежит, внешне расслабленно, а каждая мышца под гладкой загорелой кожей прослеживается отчетливо. Будто он только что после силовой тренировки. Как кошак затаившийся. Так и чудится, что сейчас лежит, жмурясь коварно, ухмыляясь довольно, а через мгновение опрокинет тебя, и только за ним будет выбор: прикончить или заставить кончить. Так, хватит раздумывать и разглядывать. Не плевать ли, какой он. Скользнула еще раз глазами по его телу, натыкаясь на внушительный бугор в районе ширинки.

— Ты уверен, что тебе нужно медленно и красиво, а не «как можно быстрее, пожалуйста?» — язвительно спросила, покрутив пуговицу на лифе платья.

Голубые зенки буквально вцепились в мои пальцы на одежде, и Зима криво оскалился.

— А мне с тобой надо по-всякому. И так и эдак попробуем, — отбил мою подколку наглец и вдохнул шумно, чуть задирая подбородок, словно со своего места пытался дотянуться до моего запаха. — Но чуток ускориться бы стоило, а то еще к месту примерзнешь.

Гад! Не примерзну, а ты смотри, чтобы тебя самопроизвольное возгорание не посетило. Нет, я, само собой, никогда целенаправленно эротических танцев не исполняла и такому не обучалась. Но танцевать в принципе нас учили, и даже несколько раз были задания изобразить страсть и соблазнение, и я с ними неплохо справлялась. Да и на вечеринках, слегка подвыпив, случалось почудить, я же не монашка и даже не слишком-то и паинька. Как заставить на себя смотреть парней, знаю. Тут главное настроение поймать, перестать думать о том, что ты это делаешь для кого-то кроме себя. Забыть, кто именно на меня смотрит и с какой целью это происходит. Ну еще и «включить» музыку в своей голове. Справившись с последней задачей, поймав плавную чувственную мелодию в своем сознании, я принялась двигаться под нее, покачивая бедрами и проходясь туда-сюда перед кроватью. От одежды избавляться приходилось практически одной левой рукой, но ведь кое-кто сам хотел медленно. На Зиму я целенаправленно не смотрела, но в тишине спальни о его состоянии мне прекрасно вещали ритм и интенсивность его дыхания. И вот эта музыка в его исполнении внезапно захватила меня, вытеснив плавное звучание моего воображения и сменив на тяжелый, наполненный похотливым голодом бит. Начав заводить с такой силой, что голова закружилась и низ живота свело в мучительных сладких потягиваниях. Поясницу невольно прогибало сильнее, наверняка придавая моим движениям сходство с извивами загулявшей кошки или откровенно предлагающей себя шлюхи. И тут же я осознала, что промокла. Прямо как давшая течь лодка, что вроде только что плыла по мелким спокойным водам, где все под контролем, и вмиг очутилась в плену нешуточных океанских волн. А у лодки этой глупой ни руля, ни весел, ни средства течь законопатить. И, похоже, светит ей пойти на дно, если сейчас же не…

Скрипнула кровать, и додумать я не успела. Сильная ладонь Зимы очутилась на моем уже обнаженном животе, а он сам вжался в меня сзади. Тряхнуло, вдох прервался.

Он выдохнул со стоном в изгиб шеи, бесцеремонно сгребая второй жадной ладонью грудь. И тут же, не давая времени на реакцию, проскользнул пальцами под трикотаж трусиков, естественно находя меня насквозь мокрой. Не медля ни секунды, рыкнул, совсем как зверь, и втолкнул их в меня.

— Вот так теперь танцуй, кошка моя, — процедил он сквозь зубы. — Сука, мокрая какая! Коза брехливая!

Я охнула, взвившись на цыпочки, но он стиснул меня вокруг груди, насаживая опять на свои пальцы, и сразу толкнулся напрягшимся членом мне в поясницу, кусая в районе ключицы. Я попыталась вцепиться в его запястье, но поврежденную ладонь прошило режущей болью. Вогнала ногти второй руки в его кисть, тискавшую грудь. Зима будто поощрением это воспринял, усиливая нажим до искр в моих глазах. И я смирилась, поддаваясь навязанному им ритму. Жесткое сжатие на отяжелевшей груди. Импульс-ожог по нервам. Толчок бедер сзади, насаживающий сильнее на пальцы. Острая судорога удовольствия, пронзающая от того, что они задевали что-то дико чувствительное во мне, вышибающая мой вскрик. И венчающее, умножающее все это надрывное зверское матерное ворчание сквозь рваные выдохи.

— Вот так… так? Блядь… так, кошка? Да… охуительно жмешь… сучка упрямая… жадная… Я тебя сутками с хуя спускать не буду… поняла? Поняла? Хочешь? Хоче-е-ешь? Да-а-а-а!

Внутри все зашлось в спазмах накатывающего оргазма, но Зима рявкнул: «Нет! Смотреть хочу!»

Выдернув из меня пальцы, стремительно развернул нас и швырнул меня на спину на постель. Тут же накрыл собой. Стиснул волосы на макушке, натягивая и подставляя мой рот под варварское нападение своего. Втолкнул язык между моих зубов и, одновременно отпихнув в сторону белье, всадил в меня член с такой силой, что наверняка разорвал бы все там, не будь я уже настолько мокрой и готовой. Я закричала в его рот, забившись под ним, снова мгновенно подходя к краю. И Зима отправил меня за грань мощными, вбивающими в матрас ударами своих бедер. Оторвался от моих губ, приподнявшись и пережидая мой оргазм.

— Мне… теперь мне, кошка. Терпи! — проскрежетал он, утыкаясь лбом в постель над моим плечом. Прикусил, ослепляя новой вспышкой боли, и замолотил бешено. И если я думала, что до этого он имел меня жестко, то стоило ему сорваться в погоню за собственным кайфом, и я познала абсолютно новый уровень жесткости. Как и наслаждения.

Глава 26

Как сил хватило или хотя бы в башке что-то щелкнуло, что нужно вытащить — хер его знает. Каким-то последним, не сгоревшим куском мозга сообразил, что кончи я сейчас в Варьку — и это будет пиздец суперский повод для нее начать меня ненавидеть еще сильнее. Выдернул член, хотя поясницу сводило, чуть не ломало от животной потребности, наоборот, засадить ей, только еще поглубже, и оставить все в ней до последней, сука, капли. А потом добавить. И еще. И еще.

Залил-закончал ей все скомканное на талии платье, уделал весь живот и кружево трусов. От души так прорвало. А потом, как перестало по-жесткому шарашить, размазало прям по ней. Реально поплыл весь, как усвинячившийся в жопу. Кости как в пыль, мышцы — тряпки, расплылся на ней, потому как приспичило прилипнуть еще ближе. Херней какой-то сопливой тут же накрыло. Ну как бухого в самом деле. Язык еле ворочается, но так и тянет начать нести… нежности, бля. И зацеловать, облизать всю. Вот сил вроде нет, а все равно плющит от того, как этого хочется. Поползать по ней, нос, язык везде засунуть, изнюхать, истрогать, испробовать. Послушать всласть, как дышать станет, заводясь по новой, и стонать начнет, по первости потихоньку, из чистой вредности, а потом и в голос. Потому что я из нее всю душу выну, как она из меня.

Да только тут же вспомнились и взгляды ее пренебрежительные, и все эти «насильник-деградант-прилипала», и мигом внутри скисло-увяло. Вот гадость ты, Варька! Ну ведь все во мне хорошее сама душишь. Ясное дело, изначально мой косяк. И да, по здравому размышлению, у меня нет никакого права требовать от тебя полной взаимности. Требовать этого — вообще не по-людски. Но вот, блядь, где все нормальное и где мои мозги и цивилизованность рядом с тобой. Точно не в верхней башке. И болт я забил на твои права, ведь как только доходит до секса, то у нас все просто космос. И я не настолько самонадеянная и бесчувственная скотина, чтобы выдумать, что так чисто для меня.

— Если ты закончил на сегодня со взиманием платы за свою защиту, то, может, слезешь с меня и я смогу помыться?

Вот, бля, о чем я. Зачем так? Сразу весь кайф в пепел превратила. И сопли в моей душе замерзли, раз — и в ледышки, искушая ими же в ответ резануть.

— Закончил? Мне двадцать пять, кошка, а не сорок, чтобы я одним разом ограничивался, — фыркнул я, скатываясь с заразы. — Мы, по сути, еще и не начинали, я ведь тебя еще и голой полностью не видел.

И я бы готов был пожалеть о том, что вырвалось. Было бы так просто опять перекатиться на нее, зацеловать, защекотать, обратить в шутку. Просто с кем угодно, но не с моей волчицей в пушистой овечьей шубке, что полоснула по мне злобным прищуренным взглядом и поднялась, демонстративно не прикрываясь. Эдакое «на, козлина, подавись. Бери сколько хочешь, ведь все равно по факту ничего не получаешь». Ее не получаю. Ну хоть бы капля уязвимости в зенках этих зеленых. Взгляни Варька наедине на меня хоть раз так, как тогда в ее с братом квартире… Я же… хуй его знает, что тогда сделаю… Все, бля. Хоть призраком поманила бы, что может во мне нуждаться. Не для этого «дашь на дашь». Я жопу брату прикрыл и ее заодно, а за это доступ к телу получил. Тошно.

Не скрывая брезгливой гримасы, Варька стянула с себя уделанное мною в сперму платье, а следом и последний клочок белых кружев со своей задницы. Даже не подумала хоть краем глаза мазнуть, интересуясь моей реакцией. Сучка. А мне ведь опять вдруг воздуха мало стало.

— Ванной могу воспользоваться?

— Ты здесь теперь живешь, так что всем можешь пользоваться. Включая меня.

Конечно, я пошел с ней в ванную. А как она мыться одной левой собралась? Пустил воду набираться и принялся не спеша стягивать штаны, давая понять, что в покое не оставлю и тут. Варька стояла отвернувшись к зеркалу, и я знал, что ей меня прекрасно видно. Но встреченный в отражающей поверхности взгляд был все таким же: злым, насмешливым, но холодным. Типа врешь — не прошибешь. Прошибу, кошка. Раз ты только на члене моем мягкая и податливая да честная, им-то прошибать и буду.

Усаживая на себя в наполненной ванной, я уложил ее раненую ладонь на свою макушку, велев там и оставлять. Заграбастал полной горстью пушистое золотистое богатство волос, сталкивая наши рты. Отвел душу, нацеловав ее губы вдоволь, пока Варька не поплыла по мне, как масло, начав отвечать так же неистово, как и всегда. Сучка! Вампирша чертова! Целует — как душу мою досуха выпивает. Только отрывается — и пусто мне, в груди горит, будто вот-вот полыхнет. Наигрался, сколько мог сам терпеть, с ее сиськами, превратив соски из бледно-розовых в пылающе красные, наставил еще кучу следов, кайфуя от каждого. Варька уже стонала, вскрикивала, ерзая по моему стояку. Запрокидывала голову, выгибалась навстречу моим тисканьям и поцелуям. Лепи под себя как хочешь. Ну почему только сейчас такая, а? Мозги опять заволокло багровым от похоти и досады, и, не жалея, насадил на себя, поймав ртом ее крик. И пил их один за другим, натягивая ее, послушную, тесную, жаркую, на свой член, пока Варьку не затрясло, не замотало. Сжала меня, доила, высасывала будто, и снова только чудом не кончил в нее. Сдернул с члена, схватил за левую руку, заставив обхватить ствол, и догнался, считай, самостоятельно, двигая и сжимая ее пальцы. Но все равно, колбасило так, что чуть затылок себе не расхреначил о край ванны.

— Спать хочу, — вяло пробормотала Варька, выбравшись из воды.

— Угу. — Я проследил за ней, уходящей, не бросившей на меня, разбитого оргазмом в хлам, даже взгляда.

Кошка — она кошка и есть. Хвостом махнула и пошла восвояси. С ходу из кайфа в злость с ней.

Из расслабухи в теплой воде меня вытащил звонок в дверь.

Явился Крапива напомнить мне, что надо бы и совесть иметь и жизнь, сука, — боль и дана не только для того, чтобы трахать без остановки захапанную наконец кошку.

— Еще помнишь, что у тебя сегодня группа на шесть, или на работу тебе внезапно похуй? — проворчал он, как сварливый дед.

— Все я помню, — ухмыльнулся его недовольной роже.

— Полшестого.

— Сейчас выходим.

Нырнув за шмотками в спальню, я застал Варьку крепко спящей. На животе, уткнувшись лицом в подушку. Полшестого, да? Как у кого. У меня так точно ровно на двенадцать. Постоял над ней с полминуты, сглатывая слюну. Но не выдержал и сунул-таки башку под одеяло. Облизал ее задницу, заставив заерзать. Перевернул на спину и сунул нос, как псина похотливая, ей между ног. Вдохнул, набирая полные легкие, что тот нарик дыма с дурью. И понял: не отползу сейчас же — и ждать меня и Крапива, и ученики будут долго. Ну ничего, сегодня суббота и группа одна всего. В десять я уже буду дома.

— Высыпайся, кошка моя, — буркнул спящей. — Вернусь — хрен ты у меня поспишь.

— Бля, ну и рожа у тебя весь вечер, Зима, — хохотнул надо мной Антоха, едва поспевая, когда я несся из зала домой. — Тебе, может, лимончика сожрать, а то так и гляди, треснет от довольства.

— Завали, Крапива. Надо уметь завидовать молча.

— Ну-ну.

Я, махнув ему проваливать сразу к себе, потому как нах мне сейчас посиделки, влетел в квартиру. В башке уже гудело, ширинку расперло. Метнулся в спальню, но Варьки там не нашел. Промчался по всей квартире. Нет ее. Ну и кто тебе разрешал уходить, зараза ты?

Глава 27

— Что? Какая недостача? — ошалело уставилась я на Тиграна, моего работодателя и владельца ларька. — Не может такого быть!

— Э-э-э-э, слюшай, моя товар, мне лучше знать, эсть или нэт! Обворовать меня надумала, девка глупая? За такое знаэшь, что сделаю с тобой?

Я уставилась на него, обалдевая от стремительной метаморфозы из милого улыбчивого гнома-пузана, говорящего вежливо и практически без акцента, в грубое чудище, пялящееся на меня с явной угрозой и нарочито каверкающего слова.

Тигран заявился прямо с утра вместо моей сменщицы и устроил самую настоящую ревизию. И тут-то и выяснилось, что, по его мнению, у меня не хватает какого-то черта двух ящиков водки, трех коробок импортной жвачки и еще чего-то по мелочи.

— А я говорю, нет у меня никакой недостачи и быть не может! Я записываю каждую продажу! — Я схватила из-под прилавка блокнот со своими записями и продемонстрировала ему. Я нарочно завела его. Ведь в торговле прежде мне работать не случалось. Так что вести строгий учет своим действиям посчитала обязательным, не надеясь все держать исключительно в голове.

— Э-э-э-э, да плевал я на твои бумажки! — Тигран выхватил блокнот у меня из рук, разодрал, швырнул под ноги и потоптался для надежности. — Я сказал — недостача! Я что, в своем магазине все не знаю? Думаешь, мне не сказали уже, что ты сумками домой таскаешь мое добро? Такая девушка приличная вроде! А на самом деле воровка! Крыса позорная!

— Да как вы смеете! — опешила я. — Я в жизни никогда и ничего…

— Заткнись, сучка тупая! Сейчас вон крикну родню и соседей, они тебе за воровство такое устроят! — Он, выставив вперед свое объемное пузо, стал наступать на меня, оттесняя в глухой угол ларька.

— Я ничего не крала! — выкрикнула, заозиравшись уже панически.

— А я говорю — крала, — ухмыльнулся он мне в лицо уже откровенно нагло. — А если я говорю, то так и есть. А ты кто? Никто! Никакой тебе зарплаты, поняла?

— Ах вот, значит, как? Нарочно это придумали, чтобы не заплатить?

— Язык свой поганый прикуси! Обокрала и еще корчишь из себя обиженку? Да я тебе рот порву, шалава конченая! Ты мне все до копейки вернешь!

— Я ничего не брала! Вызывайте милицию, раз не верите, и будем разбираться! — Я еще упорно пыталась держаться гордо и уверенно, но моя решимость утекала стремительно.

— Да ты совсем рамсы попутала, коза драная? Ты со мной разбираться собралась? Да я сейчас братков вызову, они тебе через все дырки мозги вправят, чтобы знала, на кого рот разевать! Хочешь?

— Не смейте меня запугивать! Я ни в чем не виновата.

— Я решаю, виновата или нет, — понизил он голос, зажав меня окончательно в углу. — Договориться хочешь? Отработать?

Я заморгала, еще не понимая, но тут он, не скрываясь, поправил свое хозяйство через ткань свободных спортивных штанов.

— Совсем, что ли? Что себе позволяешь? — прошипела я змеей.

— Э-э-э, да не ломайся ты, Варя-персик. Я ласковый буду. Девочек послушных сговорчивых знаешь, как люблю. Щедрым буду, знаешь? Подарки-шмадарки, тряпки-шмяпки. Давай, тебе понравится.

Схватив мою руку, он попытался прижать ладонь к своей ширинке, забормотав похотливо вообще нечто мерзко неразборчивое. Захлебнувшись воздухом от отвращения, я схватила что первое попалось под руку и стукнула его по голове. Оказалось это банкой пива. Отскочив от башки завизжавшего и упавшего на колени Тиграна, она врезалась в угол ближайшего ящика, грохнулась на пол и завертелась, начав разбрызгивать фонтаном во все стороны вонючий пенный напиток. Я же перемахнула через скорчившегося хозяина ларька, поскользнулась, чуть не упав на задницу, и ломанулась на выход. Вслед мне понеслись многоэтажный мат и угрозы.

Я бежала сломя голову несколько кварталов, пока не заболело адски в боку и легкие не запылали. Очутилась в сквере, где перешла сначала на шаг, а потом и остановилась, окончательно выбившись из сил. Господи, да за что все это мне? Мало было переезда в эту задницу, Кира с его дуростью, Зимы с его унизительными сексуальными играми, так еще и это! Я поняла, что никто за мной не гонится, и плюхнулась на ближайшую облезлую лавку, прижав ладонь к боку и чувствуя, что просто не могу больше. Платье промокло от пива, даже волосы на челке слиплись. Я за последние сутки пережила безумный страх за брата, осознание, во что он нас втравил, смирилась с последствиями этого. Плюс дважды был добровольно-принудительный секс с Зимой, что само по себе то еще испытание. Поспала всего ничего перед работой, потом еще эта показушная ревизия часа два, сверх обычных ночных часов, хотя и так уже глаза слипались. Я ничего не ела, уходя из квартиры Артема, целую ночь, как и предыдущую. По сути, за почти двое суток у меня в желудке побывал всего один бутерброд, сделанный Антоном. Все это время крутила и накручивала слой за слоем невеселую картину моего будущего сосуществования бок о бок с Зимой. Я ощущала себя измотанной, несчастной, несправедливо обвиненной и откровенно обворованной. И совершенно бессильной сделать хоть что-то с этим. Вдобавок еще и поднялся ветер, я продрогла мигом, осознав, что сбежала без своего кардигана и сумочки. В глазах защипало адски, горло перехватывало. Я поднялась и поплелась домой, волоча ноги, как древняя старуха. Чувствовала себя точно так. К ногам как гири привязаны, спину прямо держать едва выходило, еще и внизу живота тянуло и побаливало. Чертов Зима со своим чертовым членом, что измочалил меня изнутри, похоже.

Войдя во двор, я чисто машинально пошла в свой подъезд. По лестнице вверх уже еле тащилась. Хотелось упасть и сдохнуть. А перед дверью квартиры опять вспомнила, что у меня ни сумки, ни ключей. Уперлась лбом в дверь и чуть не растянулась, успев схватиться за косяк. Замок был выломан с мясом. Да ну сколько же можно! Зайдясь во всхлипах, я помчалась в ванную, даже не подумав как-то подпереть дверь. Содрала уделанную в пиво одежду, встала под душ, смывая слезы. Прекратить это, Варя! Ты не слабачка выть белугой!

За пределами ванной что-то грюкнуло, и вот тут у меня слезы действительно мигом высохли с перепугу. А когда через секунду дверь распахнулась и ввалился оскаленный, как бешеный зверюга, Зима, и вовсе внутри полыхнуло злостью. Во всем он виноват! Во всем! Он! Урод! Как же ненавижу!

— Пошел вон! — завизжала на него, прикрываясь руками.

Только черта с два его это остановило.

— Ты где была, кошка драная? — зарычал он и буквально выдернул меня из ванны. Толкнул к стене и навис сверху, уставившись так, будто расчленить собрался. — Где, блядь, была? К своему уебку отпизженному бегала? Утешала его?

Он жестко схватил меня за подбородок и запрокинул мою голову. Наклонился и принялся шарить по лицу глазами. Его ноздри дергались, словно он еще и унюхать что пытался.

— Кто разрешал уйти тебе, а?

— С каких пор я разрешения из дому выйти должна спрашивать? — огрызнулась я.

— С тех, как моей стала!

— Я тебе не вещь!

— Я спросил, где была! — Зима чуть отстранился, и его лихорадочно обыскивающие глаза прошлись теперь по моей шее, плечам, груди.

— Не твое дело!

— Если дала ему… — прорычал он совсем уж жутко, а меня как взорвало от ярости.

— А хоть бы и дала, тебе что, придурок? Я тебе жена? Девушка? Просто тело, что платит за услугу! Где бываю и что и с кем делаю — не твое…

— Ах ты сучка! — Он сгреб волосы на моем затылке и натянул, вынуждая взвиться на цыпочки. — Не мое? Не. Мое? Все мое, поняла? — зашипел угрожающе, наклоняясь к самым губам. — Целовала его, а? Целовала, дрянь? — Его большой палец прошелся по моим губам, надавливая и причиняя легкую боль и доводя меня еще сильнее. — Этим, блядь, ртом целовала? Целовала, гадина?

Наверное, будь я сейчас в более адекватном состоянии, то ни за что не стала бы его бесить еще больше. Потому как выглядел он и так совсем безумным. Но чаша моего терпения уже была безнадежно переполнена, и повернуть вспять детонацию стало невозможно.

— Да! Да, целовала! — заорала ему в лицо. — Целовала и буду целовать!

— Вот, значит, как, кошка? — голос Зимы упал, и его тон стал совершенно жутким, а глаза прямо-таки почернели от расширившихся до предела зрачков. — В таком случае, овечка, в следующий раз передашь его рту привет от моего члена!

Я дернулась, силясь освободиться, но ублюдок, и не подумав отпустить мои волосы, уперся свободной рукой в плечо, принуждая встать на колени.

— Ну же, давай, бодрее, кошка, ротик свой ядовитый открой! — приказал он, жестоко ухмыльнувшись.

Глава 28

Осознание того, какую непростительно мерзкую хрень творю, пришло с опозданием в долю секунды. То есть бесконечно уже поздно. Потому как бывают в жизни моменты наступления полного пиздеца, и если ты не остановил это в фазе зарождения, то назад уже не отыграешь.

Я провел адскую ночку. Сам факт того, что Варька свалила, не оставив даже записки, завел сходу. Но я себя поначалу притормаживал. Ну мало ли… в старую квартиру зачем-то пошла. В десять вечера. Зная, что за братом должок перед барыгами. Дура, чё. Но ведь баба. Да и не особо в теме. Может, не догоняет пока, в какой жопе оказалась благодаря родственничку. Причем я как раз не часть этой жопы, сколько бы она так ни думала, судя по зырканью злобному. Гадость кучерявая. Только на члене сладкая да мягкая. Глаза такие кайфово-пьяные, что в них смотришь — и сам моментом вдрызг, до невменоза похотью упиваешься.

Не ломанулся даже сразу за ней. Потоптался на кухне, что тот жеребец в стойле, зыркая на ее окна напротив. Темные, между прочим. Спать легла? Укатал я ее? Так вроде еще и не начинал по-настоящему. И почему не у меня? Из чистой вредности? Эта может. Овечка упертая. Брыкается. Ну-ну.

Надолго меня не хватило, поперся за ней.

— Зима, ты куда? — окликнул меня Крапива, что, оказывается, с парнями на площадке между домами застрял потрепаться.

— Надо мне, — буркнул, огрызаясь.

Позвонил. Тишина. Постучал. Реально не сильно, но сучья хлипкая дверь возьми и сломайся. Что за замок: плюнь — и разлетелся. Надо и дверь сменить ей. На стальную. И замок. Чтобы, сука, как в сейфе. И ключи чтобы только у меня.

— Варька! — позвал, уже понимая, что нет ее дома, и заводясь от этого еще сильнее.

Где тебя носит, а? На ночь глядя. Жучка гулящая.

Прикрыл дверь поплотнее, вернулся во двор.

— Чё случилось? — нахмурился Антоха.

— Вы давно тут? — спросил у пацанов, с которыми он зацепился языком.

— Да часа два.

— Девушку не видели? Блондинка. Вот такая, — показал себе по грудь. — Кучерявая. Моя.

— Ого, Зима, ты с этой новенькой телкой замутил уже? — гоготнул Полторашка. — Быстро ты ее… Ну и как?

Срисовали, значит. Ну такую как пропустишь. Бельмами своими ее уже, небось, пооблизали.

— Телок пастухи в поле гоняют, понял? А она моя девушка! — рявкнул я, нависая над этим коротышкой.

— Ну… извини, — съежился умник. — Я же не знал.

— Теперь знаешь. Видели или нет?

— Не-а.

— А самвеловских гнид поблизости не крутилось?

— Сегодня не видели.

Я кивнул и пошел обратно в квартиру.

— Зима, да что происходит-то? — увязался, само собой, за мной Крапивин. — Варька ушла?

— Угу, — ответил, не останавливаясь.

— И чё, ни записки, ни…

— Нет ничего! — огрызнулся через плечо.

Зашел в спальню. Сумка с ее барахлом стоит неразобранная. Но хотя бы стоит. Не забрала. Не с концами ушла.

— Может, к подружке? — сделал предположение Крапива.

Ну да. Подружка. Бабье же тоже любит потусить друг с другом, как и мы. И что? Пошла пожаловаться кому на меня, засранца озабоченного? Хер с ним, пусть жалуется, лишь бы вернулась. А то у девок вечно всякая дурь в башке. Присоветуют ей какой-нибудь хуйни. Типа как не возвращаться ко мне.

Я молча вернулся на кухню, поставил чайник, нарубал бутеров себе и Антохе. В глотку не лезло, но хоть отвлекало от постоянного отслеживания минутной стрелки на часах. Десять сорок. Ясное дело, время детское. Но, сука, все равно я ей задницу раскрашу… Шляется по темноте. Мало всяких уебков, голодных до мелких блондинок, по району шастает, что ли?

Вернется — посажу, и будет писать все, бля, пароли-явки. Всех подружаек своих, адреса-телефоны, где тусить любит. Хотя без меня теперь нигде. С хера одной болтаться, мудаков всяких завлекать.

— Бля, Зима, у меня от твоих метаний уже в глазах мельтешит! — возмутился друг. — Ну чего ты психуешь? У тебя аж рожа все время перекошенная. Все ж нормально было вот только.

— Угу. Было.

Еще через час в квартире я уже сидеть не мог. Выперся во двор, где и уматывал себя до жгучего пота и судорог в мышцах какое-то время на турниках под неодобрительным взглядом Крапивы. Он смотрел, сопел, но молчал. Знает, что меня такого трогать опасно.

Еще через час я стал наматывать круги по району, чувствуя, что реально зверею. Упертый Антоха таскался следом. Все так же молча. Я его посылал раз пятьдесят, да ему похер. К двум часам ночи я выловил у одного из баров на окраине района парочку самвеловских шавок и отвел на них душу, разъебашив в кашу хари и заодно устроив допрос с пристрастием. Те умывались соплями и кровавыми слезами, плевались зубами, но божились, что никаких девок никто не трогал и не собирался.

Выдохшись, я потащился домой. Завалился на постель, уткнувшись мордой в подушки, от которых пахло гадиной кошкой так, что меня мигом вставило и от усталости и следа не осталось. Так и лежал в темноте, пялясь в потолок, а перед пекущими уже, как от кислоты, зенками картинки одна хуевей другой. То Варька вся избитая, растерзанная в лапах какой-нибудь пьяной мразоты, глумящейся над нею беззащитной. А я тут дома, крючит всего, сердце ребра крушит, но ничего, ничего, бля не могу сделать! То она голая, потная, с прилипшими к шее кудряшками, скачущая на смазливом уебке. Стонущая для него так же, как для меня. Это мое! Заткнись, змея! Не смей! Для меня!

В моменты прояснений я со всей беспощадной четкостью осознавал, до какой степени ненормально это все. Вообще днище! Пробой его сквозной! Такое в башке может твориться только у полного психа. А я не такой. Не был таким. До нее. До проклятой Варьки. Я же нормальный. Нормальный! Не маньяк какой. Ну были у меня проблемы с тем, чтобы с яростью справляться, но над этим работал. Знал за собой и старался контролировать. Так почему с первого же, первого, бля, ее появления у меня крышняк перекосило? Ведь так и было, или какого бы хера я за ней тогда в подъезд козлом поскакал. Чуть приходил в себя, остывать начинал, велел себе даже заснуть.

А потом опять в накатившей дреме вспыхивали видения одно поганей другого, и меня аж подкидывало. Проваливался в кипяток снова, варясь заживо в этом дерьме. И так до тех пор, пока, шарахаясь упырем неупокоенным по квартире, не заметил гадскую кошку, нырнувшую в свой подъезд. И все.

Следующая отчетливая картинка, отрезвившая безнадежно поздно, — Варька на коленях передо мной, голая, мокрая, с горящими ненавистью зелеными глазищами, которой я ткнул своим ебаным членом в лицо. Прямо в эти припухшие, потрескавшиеся от моих недавних безумных поцелуев губы. Которыми нажраться никак не мог. И прежде чем успел опамятоваться и шарахнуться, она, не сводя с меня полного бесконечного презрения взгляда, насадилась ртом на него. Разом, глубоко, с силой, будто нарочно причиняла боль себе, но карала при этом меня. Выплевывала этим затуманившимся разом от слез, но все таким же кромсающим на части взглядом свое «насильник»!

А я… меня повело. Вдарило в бошку с такой дурью, что врезался плечом в стену, не в состоянии устоять. Отвращением к самому себе, что раскаленными крючьями наизнанку вывернуло, но и кайфом неописуемым. Вот так и становятся настоящими подонками, да? Когда все осознаешь… все… но ни хрена уже не повернуть вспять. И даже вот так охуительно хорошо. Как ни разу в жизни. Тварь! Я конченая тварь!

Глава 29

Ненависть и презрение не должны ощущаться вот так! Я не должна была делать этого! Я должна была зубами впиться в его проклятый член, вместо того чтобы вытворить такую гадость. Глядя в глаза этой сволочи, взять его в рот. Практически ткнуть им себе в горло до боли, желая при этом сжечь заживо глазами. На, смотри, ублюдок! И после этого ты не насильник? Не урод моральный? Не животное мерзкое? Увидь уже это и с этим же и живи, пока не сдохнешь!

Слезы хлынули ручьем, размывая четкую картинку омерзительного действа. Горло конвульсивно сжалось, выталкивая инородное. Вкус… соленый… кусачий… пряный… По горлу потек как жгучий алкоголь. А слух обжег стон. Мой мучитель издал такой звук, от которого у меня в разуме словно граната рванула. Разнося его, сжигая к чертям, вышибая все. Так могло прозвучать отчаянное страдание. Или запредельное наслаждение. Или дичайший коктейль из того и другого. Точно такой же, какой рванул по моим венам. Ярость, ненависть, презрение обратились в ничто. Похоть, тяжелая, неподъемная, неодолимая, навалилась на меня. Слезы, полившиеся градом, ослепили. Остались только ощущения и эти убийственные звуки. Удушье, все больше солено-жгучего на языке, боль в горле. Все то, что должно было ощущаться гадким, быть наказанием, укором, довести степень моей ненависти до окончательной, бесповоротной отметки… сработало с точностью до наоборот. Потому что… потому что на самом деле это ощутилось как власть. Моя власть наделять наслаждением и причинять боль. Ему. Этому гаду, поставившему меня на колени. На полу с членом во рту перед ним я, но ни черта при этом он ничем не управляет. Это было… было так похоже на чистый кайф. Это он и есть. И все осознание за считанные мгновения.

А потом Зима отшатнулся, освобождая мой рот, все еще не видимый четко через пелену моих слез, и с глухим стуком грюкнулся на колени. Я со свистом втянула воздух, которого, оказывается, не хватало, и все повернулось вспять, ударив в меня болью, обидой, унижением в сто раз сильнее изначального.

Зима схватил меня за плечи, вжал в себя, пеленая собой всю. А я завопила сипло, вывернула из плена руки, начав колотить его куда попало кулаками. Извиваться что есть сил, вырываясь из его едва не ломающего мне ребра захвата.

— Варьк-Варьк-Варьк… — рвано бормотал он, только стискивая меня сильнее, тыкаясь слепо лицом мне в волосы. — Ну что ж творим… Что же так… Нельзя же так… Это ж пиздец… — Дыхание рваное, словно он силился хватать воздух, но не получал его. — Я ж тебя… Варька… кошка моя бешеная… — Он дернул меня выше, его губы теперь были у моего виска, добираясь до скулы, горстью он загреб мои пряди, не давая отвернуться, уклониться. — Нельзя-нельзя-нельзя… ебнусь же… и тебя угроблю… сломаю… Ну как так… зараза… Варька же-е-е!

Я устала бороться, обвисла, захлебнулась уже совсем другими слезами. Горькими, болезненными, жгущими кожу. А чертов Зима не унимался. Как ополоумевший, принялся слизывать эти горючие потоки с моих щек, губ, будто стремясь избавить от их токсичного действия на меня, будто мог знать о нем как-то. Терся об меня, буквально размазывал по себе, продолжая бормотать свое бесконечное «нельзя-нельзя-нельзя» и остальную дикую околесицу. Я из последних сил дернулась, попыталась мотнуть головой, отвернуться. Он сжал волосы сильнее, не позволяя, по-прежнему лихорадочно шаря по моей коже ртом. Я укусила его за губу, и к вкусу соли добавился еще и металл. Артем и не подумал прекратить. Наоборот, словно окончательно обезумел, сорвался, начав чуть не пожирать меня заживо. Захватил своим ртом мой, ловя момент, когда из меня рвалось очередное рыдание, вталкивал язык между моих зубов, наплевав на то, что наверняка ранился ими. Он вел себя как зверь, ни капли не по-людски вылизывал, а не целовал. Поглощал, вымаливал чего-то, совсем не ласкал. Вторгался глубоко, заставляя открыться так, что было больно моим челюстям. И стонал, мычал, порыкивал между этими поцелуями-пожираниями и лихорадочным бредом, который нес тоже совсем не по-человечески.

— Сволочь! — завертела я головой, силясь отказать ему в этом ненормальном контакте. Контакте, от которого сама валилась в такое же безумие. — Какая же ты сволочь! За что?

Почему, почему мне не может быть просто противно от каждого его касания? Почему не стошнит от этих… не поцелуев, нет. Вжираний каких-то. Почему не просто? Почему меня швыряет, как тряпку на ветру, и ветер этот то жаркий, пряный, разреженный, то окатывающий холодом, сковывающий, душащий неподъемной густотой и тяжестью. Почему не раздираю его ногтями, карая, гонясь за его болью, а вгоняю их в его затылок, как если бы нуждалась в том, чтобы удержать, сделать ближе.

— Варьк… Не так все… Не так хочу… Не так… — Зима упорно ловил мои губы, целуя уже не озверело, нежнее. Не пытаясь сломить, а взывая к похоти. И как бы мне это ни было ненавистно, но она отзывалась, и это ранило. Бесило.

— Плевала я, что ты хочешь! Отпусти! За что-о-о-о?!

— За тебя… все ты… ты… кошка бешеная, — продолжал он нести свою чокнутую ересь.

Я? Я в этом всем еще и виновата?

— Отпусти!

— Нет! — вместо этого Зима стал валить меня на пол.

— Не смей! Ненавижу! — выгнулась я дугой под ним, едва спину обожгло прохладой кафеля. — Отпусти-и-и-и!

— Нет-нет, Варьк… не трону… не трону больше… но не пущу… смирись.

Смириться? С таким?

— Не буду! Достали все! — взбрыкнула я снова, и внезапно Зима завалился на бок, и стремительно перекатился на спину, взгромождая меня поверх себя так, что его лицо очутилось как раз напротив моей обнаженной груди. И сразу же принялся ее целовать и вылизывать с тем же алчным неистовством, как только что мое лицо и рот. Я упиралась в его плечи, отталкиваясь, но бесполезно. Пара секунд — и уже сама прогибалась, теряла равновесие, практически вталкиваясь в его рот собственной плотью.

— Не… ненавижу… — всхлипывала от его жадных посасываний на коже и сосках. — Ты тварь! Не останусь… ни за… а-а-а-ах!

— Останешься!

Зима схватив до боли за бедра, рванул меня еще вверх и неуклюже плюхнул животом себе на лицо. Мои колени просто разъехались, я завалилась вперед, упершись ладонями в кафель и чуть не встретившись с ним лбом. И рот Зимы вдруг впился в меня… ТАМ! В разуме полыхнуло. Позвоночник прострелило, он вспыхнул и стал жидкостью. Легкие сжались конвульсивно, выталкивая сначала вопль шока и изумления, а следом рваный стон. Панически ища опоры в небывалом происходящем, я рванулась вверх, уперлась одной рукой в пол, другой вцепилась в его короткие волосы. А Зима внезапно стиснул своими лапами мои ягодицы и вжал самым центром бесстыдства в свой рот. Творя такую же дикость с пожиранием заживо, что и с моим ртом.

Дальше… это не было оргазмом. Оргазмы не такие. В меня ударило дикой силы током, замотав на чокнутом мучителе.

Взорвало.

Все.

Глава 30

Я едва успел выставить руку, не позволяя Варьке врезаться лбом в кафельный пол. Протянул ее по себе вниз, и ее бессильно обвисшее, потное, мокрое тело скользнуло по моему такому же. Гудящий, как колокол, по которому со всей дури треснули, член уткнулся в ее влагу и жар. В башку врезало, ягодицы, поясницу, бедра свело аж до судорог от ревущего инстинкта толкнуться в нее. Хоть самую малость, головкой. Мне сейчас до хрена и по самый корень и не надо. Только в горячее и тесное и теперь уже знакомое на вкус — и кончу. Прикрыл глаза, переживая трясучку в теле от неимоверного желания. Не заслужил, блядь. Наказан, сучонок. Я. Что сам сделал бы с мудаком, что вытворил бы с девкой что-то такое, как я с Варькой? Да кровью харкать бы заставил, мразь! Похуй, что остановился. Поздно! Не умеешь держать себя в руках — дрочи, а к бабам не суйся. Как раз научишься. Но ведь самый пиздец — это не то, что я к ней за сексом насильно полез. Ведь на колени поставил и в лицо членом ткнул не потому, что трахнуть так прижало. Да, я ее хочу так, что просто свет туши и святых выноси. Постоянно хочу. Но в тот момент я ее унизить пытался. Сломать. Изгадить, что ли. В грязи извалять и самому в нее по уши залезть. Зачем? Чтобы вот такая, грязная, униженная только мне и нужна была, со мной оставалась. Или через нее типа соперника опустить? На, сука, облизывай то, куда я спускал. А это не просто край и дно. Это вообще хуй знает как и назвать. И уж точно не прощать себе надо и поощрять сексом. Потому что яйца как камни и все тело как под напряжением. Терпи, урод! Как докатился до такого? Какая ревность, злость, похоть подобное оправдает? В моих глазах кого оправдало, да? Хоть что? Ни-хе-ра!

Шипя сквозь зубы, которые чуть в пыль не стирал, перекатился на бок и стал подниматься с пола вместе с все еще бессильно всхлипывающей Варькой. Нижний уебок стоял насмерть. Каждое касание к головке, которых никак было не избежать, хреначило мне по нервам, провоцируя красные вспышки в глазах. А я почти кайфовал извращенно от этого мучения. Точно как те психованные фанатики, что сами себя в кровь хлещут, чтобы прощения грехам вымолить. И при этом языком елозил по губам своим, собирая остатки вкуса. Я до Варьки баб там не пробовал. И ее почему — не знаю. Компенсацией какой-то, мать его, что ли, это почудилось долбанутой. Я ее вот так, а она пусть меня. Око за око. Дебил, бля. Не вышло никакой компенсации. Вместо нее дикая херота какая-то. Потому что я теперь точно знаю, что еще хочу. Вот так же. Чтобы ртом. Туда. Языком. Чтобы текла по нему. Кончала. А у меня башню отрывало. От вкуса. От мокрого, скользкого по всей морде. От того, как там все сжимается. Пахнет. Пиздец просто как. Возбужденная женщина всегда пахнет так, что в мозги шибает. Но Варька… ее где ни нюхай — сам не свой становлюсь. С первого дня меня носом к ней прямо притягивало. А теперь все. Конец мне. А ведь как ржал с Крапивы, когда случалось вместе порнуху смотреть еще до армии. Его, бедолагу, аж подглючивало и примораживало, когда там мужики бабам лезли пилотки ртом полировать. Я сам и еще пацаны дурные, что с нами зависали, тогда сразу фукать начинали и рожи брезгливые кривить. И вот самого с первого раза-то как приморозило, хер уже когда отморожусь, по ходу.

Я стряхнул с ног болтавшиеся на лодыжках спортивки и понес Варьку в спальню. Уложил к стене. Прекрасно осознавая, что продолжаю себя натурально пытать, лег с ней рядом. Она глаза тут же открыла и села резко. Я за плечо схватил, укладывая обратно.

— Тихо, нормально все.

Ни хрена у нас не нормально. Но жить как-то дальше надо. Вместе.

— Пусти! — дернулась она, но вяло.

— Уже, сказал, Варьк. Хорош.

— Ты… — полоснула она по мне глазищами зелеными вроде гневно, а в них все равно еще поволока кайфа.

Хоть как ты бесись, хоть как я себя гондоном последним костери, а было это охуительно. Я невольно опять губы облизал и зубами скрипнул, потому что промежность прострелило.

— Знаю, — перебил ее, враз осипнув, — скотина, мразь, насильник и как его там? Деградант. Только все равно ложись и не рыпайся.

— Я не буду с тобой… не хочу!

— Хочешь. Но я не полезу, Варька. Сама.

— Черта с два!

Посмотрим.

— Кто я, по-твоему, чтобы после такого…

По-моему? Раньше таких, как ты, небось, ведьмами звали. Или там какой-нибудь погибелью сладкой. Вот ты она моя и есть.

— Так поступать с людьми нельзя! — не унималась она и лежа.

— Нельзя.

— И я не виновата в том, что ты такой!

Не виновата, конечно. Не виновата, что меня на тебе клинануло намертво. Не виновата, что такая — мне не вздохнуть, когда смотрю. А как не могу видеть, так словно кто меня к тебе за нервы вместе с кишками тянет. Как так случилось — уже и думать задолбался. Чтобы толком-то и знать не знаешь человека, а без него и не жив как будто. Необъяснимая фатальная хуйня.

— Нет, но это ни хрена не меняет. Бегай — не бегай, ты со мной застряла.

— Иначе брата моего этим мерзавцам сдашь?

— Иначе заебашу любого, кому рядом тереться позволишь.

Не пугаю. Правду говорю, как есть. Так чувствую.

— Ненавижу мат!

А я так-то обычно базар легко фильтрую. И себя контролирую. На женщин не бросаюсь. Языком им между ног не лезу. От стояка непроходящего не загибаюсь. Всегда, когда тебя рядом нет.

— Учту. Но факта не меняет. Будешь гулять мне назло — тебя трогать больше не буду, но любому твоему е… любовнику конец. Смирись.

— Да ни к кому я не ходила, идиот! — повернулась она ко мне, выдохнув гневно прямо в губы. Пытаешь? Хер с ним, давай, стерплю. — Я на работе была! Мало мне этого козла Тиграна, так еще и ты! Ненавижу всех мужиков! Ненавижу-ненавижу!

— Тш-ш-ш! — рыкнул я, поднимаясь на локте, чтобы хоть чуть дистанцию создать. Потому что уже почти вшторило опять. Слов ее почти не слышу, в черепушке только и горит, как переворачиваю Варьку на спину и под себя подминаю. — Тормозни ненавидеть и внятно давай. Какой такой Тигран и что на хер за работа по ночам?

— Обычная! В ларьке! Мне жить на что-то надо.

— Варька, ты ебнутая, скажи? Тебя брат под таких пидоров подставил, а ты на ночную работу в ларек поперлась? Да я за эту ночь у себя в мозгах тебя уже раз десять похоронил, дуру безмозглую! Во всех видах мертвую представил!

А еще трахающуюся со всякими… Вот же овца ты, гадость белобрысая!

Глава 31

— Не смей орать на меня! — огрызнулась я вяло. Хотелось гордо и давая понять всем видом, какое он похотливое ничтожество, недостойное прощения, но выходило как-то не то. Сложно корчить из себя несгибаемую «ты мне не ровня и вообще примитивное животное» стерву, когда лежишь голышом практически полностью под ним, нависающим так, будто только повод дай — и снова жрать, творить непотребства кинется. Про то, как тяжело отыскать в себе мнимое ребро жесткости после оргазма, каких у меня в жизни не бывало, я просто и думать не стану. И про то, что мягкие, постепенно затухающие потягивания внутри отправляли по моим телу и сознанию волны сладости, в которых я тонула. Какие уж тут эффектные позы и возражения. Особенно выступления про примитивных похотливых животных. Так-то единственной получившей удовольствие была сейчас по факту я. Господи, как опять так у нас, мягко скажем, причудливо-то вышло? С чего все началось и куда в итоге заехало. И как мне к этому относиться? Стоит мне считать себя эгоистичной, потому что мне уже хорошо, а Зима-то до сих пор ни с чем?

— Да я тебя, заразу, придушу однажды. — Даже в шепоте Артема то и дело пробивались звериные порыкивания. Вот только сейчас, когда он терся носом о мой висок, шумно вдыхая, больше походило на интенсивное мурлыканье, а не на угрожающий рык. — Доведешь до греха. Придушу и сяду. Нет, ты реально не сечешь, как подставиться могла?

— Что? — Я моргнула, внезапно осознав, что его голос и ритм дыхания вгоняют меня в странное состояние. Расслабляют. Выключают способность злиться. Хотя, может, дело опять же в пережитой только что эйфории. Навязанной этим мерзавцем. Но от этого бешеным удовольствием она переставать ощущаться никак не хотела. Односторонним.

— Блин… хорошо, для ду… личностей, жестко тупящ… незнакомых со всеми обстоятельствами и не всасы… не улавливающих возможных осложнений, объясняю: твой брат облажался эпично, просрав товар на весьма серьезную сумму, и владельцами которого являются очень-очень-очень, вот прямо, сука, очень хуе… плохие ребята.

— Прямо уж хуже тебя, — не сдержавшись, буркнула, хоть в душе и понимала, что не права.

— Да пиз… намного хуже, кошка.

— Не называй меня так, — возмутилась, чуть пихнув его в плечо.

— Не веди себя так. — Конечно, он и на миллиметр не сместился.

— Как «так»?

— Как еб… непредсказуемая на всю голову.

— И в чем же, по-твоему, заключается мое такое поведение? И вообще, прежде чем говорить мне подобное, не хочешь о своем поведении поразмыслить? Я, в отличие от тебя, на людей не бросаюсь, женщин не преследую и не насилую.

Дабы придать больше веса своим словам, я еще и повернулась к нему спиной. Неудачная идея.

— Если бы ты так делала, дела мои были бы совсем ху… невеселыми, — хмыкнул Зима, прижавшись сзади, отчего то, что получила тут разрядку исключительно я, стало еще более чем очевидно. И от этой здоровенной, ритмично пульсирующей точно в ложбинке моих ягодиц очевидности в моем животе начало мягко потягивать и снова греться.

— Что? — не уловила я смысла.

— Я имею в виду, если бы ты интересовалась не парнями. Вот тогда для меня дела были бы совсем плохи.

— То, что я интересуюсь парнями, никак твоих шансов не повышает. Потому что повторюсь: неандерталец, бросающийся с кулаками на каждого встречного и пытающийся, образно выражаясь, утащить девушку за волосы в свою пещеру и присвоить, не привлекателен для меня изначально.

Очень бы хотелось мне иметь в этом вопросе единство с моим телом и инстинктами. Особенно с инстинктом размножения. Ибо наверняка именно он сейчас настойчиво подкидывал мне безумную идею взять и прогнуться в пояснице, потираясь об Артема.

— Я не бросаюсь с кулаками ни на каких встречных, если они не лезут лизаться к тебе. Тебя я к себе не тащил, а предложил перебраться ко мне в целях твоей же безопасности.

— Приказал, — упрямо возразила я.

— Да, бл… — раздраженно выдохнул он, и бедра его, видно, неконтролируемо дернулись. Я почувствовала, а еще и как будто увидела, как массивная головка скользнула по моей коже, оставляя там мокрый след. И вздрогнула, силясь не выдать себя невольным сжатием ног. — Проявил настойчивость. И если уж говорить о пещерах, то ваша с братом хата куда как больше на нее тянет. Но речь не о том, башку мне не задуривай, и так с тобой… — Он со свистом, переросшим в глухой стон, втянул воздух у моего плеча. — Мы начали с того, что ты ни хрена не осознаешь, в каком положении сейчас находишься. — О, это я-то не понимаю? Да мое положение для меня понятней некуда, а вот как раз отсутствие отторжения… вот где непонятности начинаются. — До тебя должно дойти, Варька, что все не шутки и дальше на какое-то время может стать совсем ху… плохо. Ты не можешь просто взять и пойти куда-то шататься без меня.

— Да не шаталась я! — спасаясь об безобразия, что все больше разыгрывалось внутри, я попыталась чуть сдвинуться вперед. Напрасно. У чертова Зимы, похоже, тоже срабатывали инстинкты. И основной, судя по всему, преследования. Мое небольшое смещение спровоцировало то, что он уже откровенно впаялся в меня сзади, да еще и простонал, будто от боли мучился. — Сказала же — работала.

— Ночью? — он потерся губами о мою макушку. — В ларьке?

— Да. А что такого?

— Ты и ларек. — Его пальцы скользнули от моего плеча по боку и до бедра, прослеживая изгиб тела. — Неувязочка.

— Вот только ты-то еще не начинай, как Кир! — собравшись с духом, я толкнула его руку с бедра.

— Что не начинать? — вернул он обратно наглую конечность и умостил ее на этот раз на моем животе. Растопырил пальцы, и один очутился на лобке в непосредственной близости к…

— Внушать мне, что быть чьей-то содержанкой или вообще продажной женщиной куда как престижнее, чем торговать в ларьке. — Я затаилась, понимая, что лежу как в ловушке. Дернусь вперед — и его палец скользнет между половыми губами, добираясь до места уже откровенно возбужденной пульсации. Подамся назад — и притрусь ягодицами к его члену, хотя и так куда уж ближе.

— Твой брат — долбоё… дебил. Это уже официально мной установленный факт. Но вот работа в ларьке однозначно не для тебя. Не сейчас уж точно. И тш-ш! Выдохнула! И прежде чем заводить свою шарманку, какая я скотина и тобой помыкаю, представь, насколько просто было бы тебя вытащить из этого скворечника ночью кому угодно, в том числе и барыгам, которым брательник твой задолжал.

Нет, ну это же… сколько можно! Я схватила его за запястье и опять откинула его наглую лапищу. На этом мой запал и пропал. Без его прикосновения было хуже, чем с ним.

— Да с какой стати! Там улица, люди ходят все время… — промямлила я, на самом деле возражая из чистого упрямства. Что-то Тиграна, собравшегося там зажать меня, наличие прохожих и других торговцев нисколько не смущало. И это так-то белым днем уже.

— Варька, ну что ж ты такая бестолочь наивная у меня? Да никто бы не вписался за тебя! Они бы тебя порвали всю там, и никто слова бы не сказал.

Конечно же, его рука вернулась. Сначала на талию, а потом и к прежней позиции.

— И что же мне теперь ходить к тебе пристегнутой? И откуда мне знать, что ты в состоянии защитить меня, если они такие звери, по твоим словам?

— А у тебя защитники прям в очередь еще выстраиваются?

У меня был пока всего один. А теперь нет, твоими стараниями.

— Ну что ты сопишь, Варьк?

— Размышляю, как жить мне теперь.

И, например, как мне заняться с тобой сексом, но сохранить лицо. В смысле не выйти из образа. Чтобы ты не возомнил себе… ничего там. Если не всякие обстоятельства, то я с тобой ни за что! Да.

— Нам.

Я проигнорировала его поправку.

— Сколько это, по-твоему, может продлиться?

— Вопрос не по адресу. Столько, сколько твоему брату будут помнить его долг.

— А мне все это время следует существовать как твоему домашнему питомцу? Потому и кошка, да? Что и кормить, и содержать меня будешь? Не без оплаты, само собой, с моей стороны.

Прозвучало именно так, как надо. Стервозно и четко давая понять, как меня тяготит находиться с ним. Правильно, но отчего-то с привкусом мерзости и лицемерия.

— А тебя, смотрю, пиздец как вставляет от роли страдалицы, да?

Так, я, похоже, Артема достала. Руку он убрал и отстранился, ложась на спину. Дышал рвано, и этот звук отчего-то будил во мне чувство вины. А должен бы лучше здравомыслие. Что сообщило бы мне, что оставлять своего единственного, как ни выделывайся, покровителя неудовлетворенным весьма чревато. Надоест ему ко мне подъезжать и так и эдак — и пошлет. И останусь один на один со всякими отморозками, да еще и брата убежища лишу.

И вот, следуя исключительно доводам этого самого здравомыслия, я и повернулась к Артему. Осторожно положила ладонь в центр его груди. И его мышцы сократились, как будто я его током ударила. Зиму прямо подкинуло на кровати.

— Варьк! — рыкнул он предупреждающе-угрожающе, не накрывая, а, скорее уж, прихлопывая мою кисть к месту. — Не играйся! Мне сегодня тормозить уже нечем.

Сказать ему что-то было бы для меня уже перебором. Поэтому я просто потянулась к его рту, практически заползая на этого слоняру. И Зима встретил меня на полпути, рванувшись навстречу так резко, что первый контакт был вспышкой боли.

Глава 32

Ну что за баба, а! Погибель, мука мученическая и сладость запредельная. То в прорубь с ней и камнем на дно, то вмиг в пламя адово, в котором вечно горел бы и еще жару добавить выпрашивал.

— Прости! — выдохнул рвано, поймав вкус соли от поцелуя, одновременно загребая Варьку прямо всю и затягивая окончательно на себя.

Она проехалась животом по моему гудящему, что то пламя от газового резака, стояку, и я дернулся, инстинктивно вскидывая бедра. От этого наши рты снова столкнулись-врезались и соленого стало больше.

— Прости-прости! — захрипел я. Да что ж за варвар неуклюжий! Все калечу ее, мелкую, хрупкую…

— Заткнись! — выдохнула Варька в мои губы, вгоняя ногти в кожу головы, нисколько не жалея и даже подтягиваясь еще выше и пытая мой готовый спустить член новым давлением и трением.

Моя кошка бешеная сама впилась в мой рот, нагло, пользуясь тем, что сверху, требуя отдать ей всю инициативу. Сучка, как же ты целуешься, душу из меня заживо пьешь, до дна сушишь! Всего сразу расшатывает, не тебя хватаю, жму, а держусь, чтобы не унесло хер знает куда, в какую бездну, безвозвратно. И не бездны этой я боюсь, а что, пока валиться туда буду, ты исчезнешь. За мной туда не упадешь. Это я ведь уже все, пропащий. Ты меня собой убьешь, похоронишь и дальше пойдешь. Но похуй. Убивай.

Я замычал, загребая пух лебяжий волос ее, потянул за них, отрывая от своего рта, схлопотав за это новые сладко-острые уколы когтей кошачьих на голове и шее. Шипя от боли-ласки, набросился жадно на ее горло, ключицы, вылизывая, кусая и снова облизывая. Стиснул второй лапой ягодицу, удерживая ее намертво прижатой к себе, целовал-нажирался досыта. Ни хера! Моя похоть к Варьке что бездонная яма-утроба. Чем больше кормишь-закидываешь туда ее вкуса, стонов, дрожи, тем голодней она, сука, ревет. Мочи не было уже одними поцелуями обходиться. Согнул колени, толкнулся бедрами, проезжаясь членом, зажатым между нами, раз, и еще. Головка, из которой уже ручьем течет, где-то у ее пупка, об основание трется ее жаришка мокрая насквозь. Глаза зажмурил до искр, чтобы не кончить. Сдал по максимуму назад и снова зубами заскрипел, когда уткнулся точно куда надо. Шелково, мягко, сладко, а мне это что пытка адова. Потому что чуть вперед — и все, в ней.

Потянул снова Варьку за копну ее кучерявую, в лицо заглянул. Глаза прикрыты, пьяные-пьяные. Губы распахнуты в жадном ожидании, жрать их мне — вовек не нажраться. Дышит часто, со стонами и тихими всхлипами, будто вот-вот — и заплачет, прося о новом поцелуе. А ведь знаю уже ее. Она скорее укусит, ногтями полоснет, чем заплачет-попросит. Тащусь от нее, сил нет как!

— Да? Варьк, да? — прохрипел, понимая, что хоть что она ответь, мне уже пиздец.

«Да» скажет — и меня по ней, первый раз согласной добровольно, размажет окончательно. Собирать будет потом нечего. А если «нет»… уже ведь не остановлюсь. Я ведь не сбрехал ей. Мне тормозить уже нечем было и до того, как сама дотронулась. А уж после первого же поцелуя все к ебеням сгорело. И тормоза, и предохранители и, сука, совесть любая с понятиями человеческими. Подомну, оттрахаю все равно. Назад дороги нет. Во всех смыслах. Ведь последней капли мозгов хватает на понять: на этот раз прощения от Варьки не будет. Его у меня и так-то, по сути, нет, но теперь… Да только ни хера это не меняет. Скажи «да», кошка проклятая! «Да», овечка ты моя любимая! Ну!

— Защита… есть у тебя? — так же хрипло, как у меня.

Да, да, блядь, да! И раньше, чем ответил, уже вперед, в нее. Сука-а-а-а-а-а! Хорошо-то как!

— Я вытащу… клянусь… — И под ее «а-а-ах!» без остановки по самый корень. Так, чтобы уже глубже и не залезть. Так, что в прогибе аж мышцы поясницы и задницы свело. Так, чтобы у Варьки и колени от кровати оторвались.

— Тише, зверюга бешеная! — А саму прогнуло навстречу, и сразу в стон протяжный, что мне по-живому, по всем нервам разом, как и ее жаром, теснотой. Жмет внутри, что в кулаке, да только сроду свой кулак тебе такого кайфа не даст. — Тише! Сама хочу!

«Сама! Хочу!» И все. Сдох я. Был, да весь вышел. Вытянулся солдатиком под ней, в кулаки простынь загреб, зубы стиснул. Давай, Варька, жги живьем. Она в лицо мне смотрит взглядом одурманенным, а я дышать не могу. Она вверх по мне, а сердце мое за ней, ребра ломает, каждую мышцу дергает-скручивает схватить, насадить назад. Рывком, чтобы шлепнуло, пошло чавкнуло. Она вниз, издевательски медленно, словно еще ищет, прислушивается к себе, а меня колбасит. Права, зверюга я какая-то. Ломает всего, трясет, все мало-мало, слабо мне. Но стоит Варьке еле слышно охнуть, ловя, видно, то самое — и все мои мало-больше-глубже как смело. По ней дрожь и снаружи, и внутри, а следом и по мне. Бля-я-я-я, да! Вот так! Вот оно! Тихие стоны, рваное скольжение, мягкие звуки, будто влажные поцелуи вместо шлепков, ее удовольствие. А меня под ней мотает, сжигает хуже, чем если бы долбил сам, как ошалевший. Смотрю-смотрю, как двигается, как голову запрокидывает, губы кусая, как сиськи ее с торчащими сосками качаются, как член мой, мокрый, блестящий, входит в нее по самое основание и появляется обратно еще влажнее, и дурею, дурею безвозвратно.

Яйца уже в камни сжались, мозги спалило, ни рук, ни ног, ни хрена не чувствую, только ее, Варьку, смертушку мою жгучую, тугую, душу вынимающую по капле, по члену туда-сюда скользящую.

А она и сама уже как в горячке. Грудь мне царапает, всхлипывает, жмурится, как от боли. Потная, раскрасневшаяся, насаживается уже чаще, резче, жмет внутри туже, последние крохи моей выдержки ест поедом. А я отдаю. Все бери. Все тебе, кошка моя бешеная, сладкая.

— Арте-е-ем… Артем же… — завсхлипывала Варька, словно сдаваясь. — Пожалуйста-а-а-а!

А меня просить два раза не надо. Не хватает тебе все же зверюги, да? А я и ее дам. Все ведь тебе теперь.

Опрокинул Варьку на спину, не выходя, подхватил под колени, закидывая пятки себе на плечи, и замолотил, выбивая уже хриплые крики, а не стоны. Ее прогнуло, затрясло мелко-мелко и снаружи, и внутри. И понесло меня тут же — ну не было больше сил держаться. Дергало всего, мотыляло, как херачил кто ногами, да прямо в башку. Повалился на Варьку, вгоняя себя в последних ударах до предела. Сроду не кончал так. Не кончал. Не кончал! В нее!

— Бля-я-я-я. Мне пиздец.

А ведь чуял же, что к тому и идет. Как ни поверни, а все он.

Сжался, готовясь, как в драке, к неизбежному удару гнева Варьки. Под который подставлюсь весь. Никакой защиты и оправданий. Стопудовый мой косяк со всех сторон.

Но она молчала. Сопела равномерно, хоть еще подрагивала, и внутри меня мягко тянуще сжимало-оглаживало. Вскинул тупую башку и уставился ей в лицо. Да ее отключило! Вот это я… ну молодец, наверное. Да только это никак не отменяет того, что наступит расправа неминуемая, как только моя бешеная кошка опамятуется. И будет она лютой. Но пока она не наступила, я тихонько сместился и вытянулся рядом с ней, укрывая нас и скалясь в темноту как дебил. Ну дебил и есть, чё уж.

Глава 33

В мой сон вторгся какой-то противный звук, но все равно просыпаться не хотелось. Было так хорошо. Снилось ни за что не вспомню что, но на душе было от этого так сладко-сладко, что выныривать в реальность не тянуло категорически. Но тут вся постель колыхнулась, кто-то хрипло выругался, и послышались шаги, похоже, босых ступней. Да каких там ступней! Здоровенных лап Зимы, что как раз торопливо упрыгивал из моей комнаты, натягивая на ходу штаны и продолжая шепотом костерить матом настойчивого визитера. Я моргнула пару раз рассеянно, пока последние события выстраивались в голове.

Я осталась без зарплаты. Как там принято теперь говорить? Меня кинули, как лохушку последнюю. Плюс мерзавец, сделавший это, еще и домогался меня. Потом бешеный до невменяемости Зима тыкал мне в лицо членом, который я… мда… Сглотнула, застигнутая врасплох воспоминанием от ощущений… вкуса. Это было… да ужасно-отвратительно-унизительно, само собой! Но надо быть честной у себя в голове хотя бы. Так это воспринималось только из-за ситуации, насилия. Будь обстоятельства другими… И что, Варя? Готова попробовать такое?

Невольно провела языком по нижней, треснувшей от диких поцелуев губе. Вот никогда и мысли не возникало, а тут… Почему? Из-за того, что произошло потом? А что же случилось потом? А то, что Артем в прямом смысле насадил меня на свой рот и заставил кончить. Да как! Ух, боже ж мой! Это отличалось от всего моего прежнего опыта. Сильно. И проняло меня настолько, что я сама потом к нему и полезла? На него. И совсем не практичные соображения о потере единственного защитника затащили меня на его… хм…

И что теперь. У нас? Как называется то, что между нами? И есть ли что-то? Зима говорил про «по-нормальному» и о том, что его тянет ко мне. Но это было до того, как я старательно потопталась по его самолюбию, и до того, как Кир влип, делая меня зависимой от Артема. Парни обидчивы. Это я знаю. И у меня так-то достаточно причин для обиды.

До меня донеслось низкое «бу-бу-бу» Зимы и женский голос. Хлопнула входная дверь. Кто-то явно пришел. Я дернулась с места, между ног и внизу живота потянуло сыто-сладко. Но вся истома мигом испарилась, когда, встав на ноги, я ощутила, что по внутренней стороне бедер потекло. Щедро так. Сильную влажность я ощущала сразу, но у меня как-никак случился секс, и это было нормально, учитывая, насколько сильно я была возбуждена. Правда, финал я помнила смутно. Вообще не помнила, по сути. Бабах в голове — и все.

Я провела пальцами по коже, подцепляя скользкую влагу, которую ни с чем не спутаешь, и уставилась на них, начиная вскипать.

— Я вытащу, да? — прошипела злобно. — Ах ты гад брехливый! Да как посмел вообще!

Из комнаты меня вынесло уже с полноценным желанием убивать. Влетела на кухню, вдохнув, чтобы заорать на мерзавца что есть сил, но подавилась воздухом, увидев там восседающую за моим столом Ирку, которая откровенно пялилась на спину голого по пояс Артема, что-то выискивающего в моих шкафчиках.

— Ой, ты встала уже! — заметила бесстыдница меня и, выкатив глаза в «ничего себе» гримасе, показала большой палец, кивая на Артема. — Приве-е-е-е-ет!

— Ты зачем здесь? — спросила, но тут же поняла, насколько это неприветливо прозвучало. — В смысле, привет, да.

Зима крутанулся на месте, явив кое-чьим бессовестным глазам еще и свою прокачанную грудь в редких темных волосках, что на животе собирались в узкую, уходящую под пояс спортивных штанов полоску.

— Нашел, — продемонстрировал он банку растворимого кофе и тут же вцепился пристальным взглядом в меня. Пристальным и настороженным, как если бы готовился к нападению. Что, знаешь, засранец, где набедокурил? — Как ты, Варьк?

— Да, как? — подхватила Ирка. — Артем сказал, ты приболела.

— Ах я приболела, да? — язвительно спросила я. — Чем, интересно? Уж не ушиблась ли от души о чью-то безмозглую башку? С серьезными и, возможно, весьма продолжительными последствиями? Эдак на всю жизнь!

— Варьк, я… — шагнул безответственный придурок ко мне, но тут на плите засвистел чайник.

Я вздрогнула, осознавая вдруг, как вот это все выглядит глазами подруги. Она застает в моей квартире парня, от которого я попросила ее брата защитить меня. Того брата, которого избили чуть не до полусмерти, а я, сволочь такая, даже не появилась, чтобы поинтересоваться, как он. Потому что струсила. А теперь вот вам пожалуйста, яснее ясного, чем мы с Зимой занимались ночью. И плевать, что Ирка наверняка не знает, что Артем — тот самый гопник, и Рад сам вызвался. Я-то знаю все-все. И стою тут. И бедра все еще в сперме. И что еще из этого всего выйдет… Ой, все!

— Я — в ванную! — буркнула и, развернувшись, ломанулась в санузел. Скроюсь тут и буду сидеть, пока все не уйдут и как-то не рассосется безобразие вокруг.

Но, конечно, ничто и никто рассасываться не собирались.

— Варьк, открой, — послышалось тихое. Зима.

— Уйди, — огрызнулась, смывая с себя его биологический материал.

— Ни ху… Кхм… Куда я пойду-то? Накосячил типа и валить?

— А что, готов взвалить на себя весь груз ответственности? Или добавить хочешь?

— Хуета, а не разговор. — Защелка натужно скрипнула и отлетела, а наглец заперся ко мне и закрыл дверь. — Нормально мы можем хоть раз поговорить?

Ах, поговорить хочешь? Ну давай!

— Ты в меня кончил! — зашипела я змеей и ткнула в его сторону головкой душа, случайно окатив водой. Его спортивные штаны промокли и прилипли к телу, и то, что у него весьма быстро поднимается его здоровенная «очевидность» стало более чем наглядно. — Ах, ты, скотина! Поговорить, да? Косяк ты осознаешь?

Я обвиняюще ткнула на его ширинку, опять с психу забыв про душ в руке.

— Да черт!

— Ты голая, чего ожидала-то? — проворчал Зима, шагнув ближе и закрутив краны. Отобрал лейку, повесил на место, сдернул с держателя полотенце.

— Не лезь ко мне! — хлопнула я его по лапам, когда полез завернуть, но этот слон и не заметил. Взялся бережно вытирать, зыркая исподлобья.

— Поговорим?

— О чем? — насупилась я. Ну вот какого черта такая ерунда, как елозенье по коже махровой тканью, должна ощущаться так приятно. Я не согласна! Я злюсь.

— О нас.

— А ничего, что прямо сейчас у меня на кухне сидит девушка, чьего брата ты избил? Я не знаю, как и в глаза ей посмотреть, а ты выплясывал перед ней полуголым! Или этот шалаш у тебя в штанах совсем не в мою честь?

Блин. Это-то тут при чем? Да плевать!

Руки Артема замерли. Полотенце упало. Он обвил мою талию, рывком подтащил к себе, ткнувшись в висок губами.

— Она от него пришла, а? Связь через сестренку с этим уебком держишь, кошка драная?

— Ты больной! — попыталась вырваться я. — Совсем псих неадекватный! Это, по-твоему, называется «поговорить нормально»?

— Это называется — «что мое, то мое, кто сунется — закопаю», — рыкнул Артем, впившись в мою шею жгучим поцелуем, от которого сто процентов останется след. Скотина неандертальская!

— О, ну тогда иди и тискай, что там твое! — заколотила его по плечу ладонью.

— Варька, мозги не еби! — Он поймал меня за запястье, не давая отбить о себя руку и вскрыть едва поджившие порезы. — Про этого козла на мерсе забудь, поняла?

— Или что? Опять станешь своим прибором мне в лицо тыкать? — язвительно спросила, уставившись в его наглые зенки.

Артем нахмурился, сжал челюсти до побелевших желваков и вздохнул тяжело, но глаз не отвел.

— За это прости. Тут я реально как гад и урод себя повел.

Ой, смотрите, прямо настоящий стыд во взгляде у нас! А я не буду прощать. Не буду!

— О, правда? Только тут? А как насчет приставаний с первой встречи? А как насчет того, что ТЫ. В МЕНЯ. КОНЧИЛ?!

— Виноват. Не спорю.

— А что мне с твоей виноватостью прикажешь делать? Ты хоть соображаешь, что может быть?

— Не что, а кто. Дети от такого бывают.

— Очень смешно!

— Ничего смешного. Но и страшного ничего ведь, Варьк! Зацепила — родишь. Поженимся сразу, нормально ведь все.

У меня от возмущения даже дыхание перехватило.

— Ты сдурел? Да кто сказал, что я за такого, как ты, замуж пойду? Какой из тебя муж и отец? Да я вообще еще не собира…

— Ну не собираешься, а придется, — невозмутимо пожал он широкими плечами. — И что со мной прямо не так? Думаешь, я нам на белый мерс не заработаю?

— Да причем тут это! Ты — психованный, агрессивный, ревнивый, хам, матерщинник и… да вообще!

— Ну по поводу ревности кое-кто не заикался бы, — нагло ухмыльнулся и не думающий разозлиться Зима. — А над остальным мы поработаем.

— Что? — опешила я. — Я не ревнивая!

— Ага, а про то, что я перед твоей подружкой типа полуголый нарочно и встал у меня не на тебя, это не про ревность? — нахальная ухмылка Артема стала еще шире.

— Эй, ребята, если я не вовремя, то вы просто скажите! — громко произнесла Ирка через дверь.

«Не вовремя», — прошептал наглец в мою кожу, целуя в шею и нисколько не смущаясь.

— Э-э-э… нет-нет, Ир, все нормально. Я сейчас! — завозилась я в лапах Зимы, требуя отпустить, но он упорно держал, да еще и откровенно лапал. Ах ты так? — Как там Рад? Ай!

Поцелуй тут же стал укусом, и Артем резко развернул меня к себе спиной, нагнув над стиральной машиной.

— А что ему будет? — ответила Ирка, а я зажала себе рот и взвилась на цыпочки, ощутив, как его пальцы легли мне между ног, проверяя наличие влаги. И находя ее. — Он же прямо в тот вечер, что тебя отвозил, и умотал куда-то по делам. Даже домой не заезжал. Сказал, будет через пару недель.

Последние слова подруги я уже едва ли слышала. Потому что уже практически улетала от сильных пронзающих ударов бедер ворвавшегося в меня Зимы.

Глава 34

По ходу, наша волшебная с Варькой формула спокойствия — в любой непонятной ситуации трахай. И в понятной тоже. Потому как только член, употребленный внутрь, делает ее покладистой и тихой. Хотя рот вон тоже ничего так сработал. Знал бы, что это мало того, что в кайф самому, но еще и ее на меня добровольно затянет, я бы овечку мою кучерявую еще на лестнице тогда оприходовал — так и глядишь, не было бы всех тех воплей про насильника. Где это видано, чтобы кого-то языком-то насиловали? И беготни тоже с трындецом, мною утворенным в конце. Сука, до сих пор, как вспомню, и стыдно охуеть как… и сладко ведь, зараза! В рот у меня брали. Один раз после армии одна телка из опытных, прожженных почти. Еще один раз сам, было дело, уболтал, но потому что был вдатый и видел, что не против, чисто ломается девка. Ощущения… ну хер ли врать, крутые. Но с Варькой эти две секунды зависания… всего раз туда… а меня от этого вставило адски. Глаза ее, злобные и пьяные при этом… слезы в углах их… губы вокруг ствола растянулись, что хуеешь, как приняла вообще. И эта горячая теснота в горле. Даже без повторений, потому как не вариант надеяться, по гроб жизни помнить буду.

— Аптечка у тебя где? — сглотнув, спросил молчаливую после оргазма Варьку, усадив ее на стиралку и закутав в полотенце. — Вон весь пластырь уже грязный и промок.

— Нет ее. Не обзавелись еще. И вообще, это неудобно, что мы тут, а Ирка там.

— Две минуты назад было ничё так, удобно, — ухмыльнулся я, вспоминая, как меня перло насаживать ее на себя, удерживая на весу за бедра, пока она судорожно цеплялась за машинку руками и мычала, давясь стонами. Все потому что кому-то боженька роста не дал, в отличие от длинного языка. Но мне и то, и другое в ней в кайф. Что в этой заразе вообще не в кайф быть-то может?

— Ты бесстыжий. И дверь мне сломал. Две двери! И кончил в меня! Ой!

Так, попускать кого-то стало, как я посмотрю. Резко раздвинул Варькины коленки и вклинился между ног, одновременно подтянув ближе к краю насеста, чтобы хорошо так прочувствовала: мне на следующий успокоительный заход пойти — херня делов и времени с полминуты.

— Подружка твоя кофе пьет, не маленькая, понимает небось. — А не понимает — пусть съебывает на хер, тоже мне потеря. — Двери починю. В вопросе с залетом у нас ясность. — У меня и без залета ясность, овечка моя. — А вот насчет твоей работы и какого-то Тиграна пояснения не помешают. Что там за ху… непонятки?

— Нет у нас никакой ясности. Артем, кто так решает вопросы подобные? Черт, это вообще не вопрос, это…

— Ну так и я о том, что не вопрос.

Варька вскинула голову, хмуро на меня уставившись в упор.

— Ты ведь на самом деле все всерьез не воспринимаешь, да? — спросила вдруг устало, и губы у нее задрожали. — Отойди, пожалуйста.

— Бля, Варьк, ну чего ты у меня такая-то? Вот скажи, на кой бы я реально перся к тебе буром постоянно, если бы все у меня к тебе несерьезно?

— А разве подход «ой, подумаешь, не вытащил, залетела — пошли жениться» — это сколько-то серьезно, по-твоему? Мало того, что замужество в принципе не входит в мои планы пока, а уж тем более по залету и практически за незнакомца. Так и уж злись сколько влезет, но о каких серьезных отношениях можно говорить с парнем, чьим словам доверять нельзя даже в мелочах.

— С чего бы это? — Да что за способность умудриться меня зацепить и злить начать, даже когда все вокруг в кайф!

— Я вытащу! Клянусь! — пробасила она, забавно гримасничая и явно пародируя меня. — А потом что? Ой, прости, не смог. И дай угадаю: следующим будет твое любимое оправдание — меня от тебя прет… или что там, крышу срывает. Не важно, Артем. Откуда мне знать, что через годик или даже раньше ты не решишь, что все, можно себя уже простить за досадную оплошность и быть отцом и мужем ты больше не хочешь.

— Я не трепло какое-то, Варьк, — процедил, сдерживая порыв ответить тоже колючей обидностью. Это разве по-мужски? И так уже отличился. Язык длинный да острый — значит, член короткий или не стоит. Ну вроде того.

— Пусть так, но мне пока знать это неоткуда. Все, что я о тебе знаю, — это то, что ты зажимаешь девушек по углам вместо здравствуй…

— Одну девушку, — встрял я, злясь, что права ведь, по сути, а убеждать болтовней в обратном — херота бесполезная. Не словами тут надо. И за раз, за день не будет результата.

— Бросаешься с кулаками без единого слова на людей…

— Одного конкретного уё… дебила, что облизывал твое лицо, потому что ты позволила. — Таки не сдержался.

— А, то есть сейчас опять вернемся к той чуши, что это я всему первопричина? Виновата, что переехала, виновата, что дорогу тебе перебежала. Виновата, что ты был груб со мной, потому что не привыкла к «зайду на палку чая, соседка» обращению и протестовала? — Я ей так и сказал тогда? П*здец позорище! Блин, до чего же, выходит, с самого начала мозг-то перемкнуло! Кто бы так женщине в моем присутствии — въебал бы по рогам, не раздумывая. — И что в итоге? Виновата буду в том, что залечу, потому как тот секс сама инициировала и согласилась начать без защиты? Ты мне сказал, что это я наслаждаюсь ролью твоей жертвы. А разве ты сам этому всячески не способствуешь? Если у тебя по всему выходит, что во всем я изначально виновата.

И смотрит, главное, так несчастно и беззащитно, что мне так охота сначала по башне тупой себе настучать, а потом зацеловать ее. Наговорить всего… да только язык опять, сука, в жопе и на горле как обруч стальной душит.

— Бля, Варьк, да что у тебя все сложно-то так, и мысли такими хороводам ходят, что мама дорогая? А главное — выходят все куда-то не в ту степь!

— Эй, народ, дверь настежь! — крикнул, видно, в прихожей Крапива, и Варя вздрогнула, разрывая контакт взглядов.

— Так, ко мне сейчас пойдем. У меня и аптечка, и пожрать есть, — сдернул я с гвоздя на крючке ее халат и стал пялить на плечи. — Пацанам скажу, за хатой твоей приглядят, пока за замком новым сгоняю. Хотя чё тут брать у вас, трубы ржавые разве.

И тут я, кусок дебила, в эту самую трубу над раковиной и ткнул. Для наглядности, ага. А так как ей, судя по всему, давно пришла транда и держалась она на честном слове, то ржавый металл хрупнул, и в потолок хернул поток горячей воды.

— Да ебическая же сила! — заорал я, сдергивая Варьку со стиралки, и, закрывая спиной от кипятка, попер из ванной. — Крапива! Мухой в подвал местный! Стояк надо с горячей водой перекрыть!

— Да у меня ж ключей… — начал офигевший друг, но мигом сообразил: — Ага, счаз.

Ключи ему. Там дверь — одна фикция, что в Варькину квартиру.

Я глянул на мою кошку, ожидая новой вспышки злости. Что же это за ебаная херня-то? То ее калечу собой, считай, то ломается все кругом. Опять из-за меня, кабана неуклюжего.

— Все нормально? Не попало на тебя?

— А на тебя? Давай гляну.

— Да что мне будет, быку здоровому! — понтанулся своей неуязвимостью, тупица, и тут же пожалел. Варька, протянувшая ко мне руки, уронила их, отступая. Вот не баран ли, на корню срезать ее первое же беспокойство обо мне. Небось не облез бы бедолагу пострадавшего покорчить.

— Мог бы ты сегодня больше ничего не ломать в моей квартире? — со вздохом спросила она.

— Уж прости, но это не квартира, мать ее. И даже не пещера. Как вас вообще ее купить угораздило? Хотя стоп. Сначала Тигран, с вопросов о котором ты так старательно соскакиваешь.

— Боже, а у вас тут не скучно, да? — выглянула в коридор понятливая, судя по дислокации, подруга.

Глава 35

Участвовать в устранении последствий коммунальной аварии мне Зима запретил. Просто спросил, где «всякое барахло по хозяйству», и, как только примчался чуть запыхавшийся Антон, взял у него ключи и сунул мне.

— Домой иди, поешь чего, и руку по новой замотайте, — велел он нам с Иркой. Я спорить не стала.

Вышли за дверь и натолкнулись на лестнице на какого-то заросшего седой щетиной дядьку в майке-алкоголичке и полосатых трениках, растянутых на коленях, что с ходу начал орать, что я его залила. Не успела и начать оправдываться, как за спиной вырос Артем.

— Ну? — рыкнул он над моей головой, демонстративно за талию обняв.

— У нас новый ремонт… — уже абсолютно другим тоном промямлил мужик, резко став как будто меньше ростом.

— Новый ремонт? У тебя с Любкой, Сереня? — презрительно фыркнул Зима. — Не пиз… — он зыркнул на нас с Иркой, — сказок не плети, фантаст-алканавт. На бутылку надо?

— Ну ты ж свой пацан… понимаешь… трубы горят… — понес какой-то бред вмиг смешавшийся сосед.

— С дороги у моей девушки свалил, — приказал Артем. — Иди помоги, подогреем потом.

— А, так я ж не знал, что твоя эта… — сразу суетливо стал пропихиваться мимо нас по стенке мужик. — Дядь Сережа я снизу, красавица. Будем знакомы.

— Топай, дядя, — буркнул Артем, подтолкнув меня вперед.

— Варька! — вытаращилась на меня Ирка уже на улице, явно пребывая в состоянии нездоровой экзальтированности. — Это же… Блин, ты их видела?

— Кого? — удивленно моргнула я, направляясь в подъезд напротив.

— Боже, не придуривайся! Я про качков этих! Этот твой Артем и второй… блин, ты где их нашла?

Вот уж кого не искала.

— Местные, — дернула я неопределенно плечом, неприятно удивленная этими алчными огоньками в глазах подруги.

— Офигеть! Я в прошлом году закрутила на море с одним спасателем. На этого твоего Артема очень был похож. Рома, помнишь, я тебе рассказывала?

— Угу, — я повозилась с ключами, подбирая нужный на связке. Этим Ромой она мне дыру в мозгу проела тогда.

— Такое тело! Чистый кайф! И в постели прям неутомимый, — не замолкая, Ирка стала оглядываться в квартире Зимы. — А ничего так. Не супер, но и не убого, как в той твоей крысиной норе. Небось с родителями живет?

— Нет. Они у него за городом.

— Совсем или только на лето?

— Я не спрашивала. Но, похоже, совсем.

— Ясно, поехали к земле привыкать, — непривычно цинично усмехнулась Ирка, — а тут сынку все оставили. А что там за городом у них за недвижимость?

— Не знаю я этого.

— Хм… комнат три?

— Угу.

— Ух ты, и ванная большая. И ремонтик свежий и недешевый, видно, — сунулась она и в санузел. — В общем, ничего так жилище. Перекантоваться до лучших времен пойдет.

— Откуда им взяться, временам получше, — вздохнула я, поставив чайник на плиту.

— Ну здрасти, Варюха, ты же у нас вон какая куколка. Быстренько найдешь себе мужика состоятельного. Вон их сколько прям к крыльцу у нас после занятий подкатывают.

Меня аж передернуло, когда я вспомнила эти раскормленные рожи уголовные, что действительно паслись на своих дорогих тачках, цепляя девчонок посговорчивее. Сколько раз чуть не бегом мимо приходилось проскакивать, стараясь не слышать скабрезности и пошлые намеки и предложения, что орали вслед.

— Ты с ума сошла? Эти бандюки?

— Ой, да теперь не тебе кривиться, Варя! Взрослей, блин! Да, не принцы они, кто же спорит. Зато те мужики знают, что мы не какие-то ПТУшницы-дешевки, что за чебурек дадут. Одета-обута, при деньгах будешь. Может, и не замуж, но быть любовницей у такого даже круче. Жена дома с детьми-кастрюлями сидит, а ты живешь красиво. Не здесь же тебе корни пускать с этим… Артемом.

— Ты же пять минут назад слюни на него пускала, — удивленно глянула я на подругу. Откуда в ней такое?

— Ну так слюни слюнями, а жизнь-то нормально, основательно устраивать нужно. С тем же Ромой на морях повеселиться было здорово, но не всерьез же это все. В кармане ветер, из всех богатств — улыбка да тело. На фиг такой на постоянной основе.

— Ирка, ты чего? — поразилась я.

— Это ты чего, Варька. На землю спустись. Артем этот хорош, конечно, но он, как ты и сказала, местный вариант. А ты же не намерена застревать тут. Так?

— Так, — поежилась я неуверенно.

— Ну вот и держись у него под боком. Пока. Все не прозябать в том гадюшнике, в который мамаша вас сплавила. Но варианты на будущее искать-то не забывай. И пореальнее на жизнь смотреть начинай.

— А пореальнее — это как? — Неуютность от такого, вновь открытого лица подруги стала преображаться в раздражение. — Смотреть на тачку и кошелек, а не в лицо?

— А хоть и так. Мужик тебя лицом, что ли, обеспечивать будет? И на молодняк вроде этого Артема смотреть тебе теперь тоже смысла нет. Раз сама теперь нищая, надо брать солидного, чтобы у него уже все было. Пока еще молодость и красота есть, надо себе все обеспечить на потом. Черт, и расчешись, у тебя на голове как пучок соломы.

Ее «нищая» прозвучало так уничижительно, что меня уже откровенно передернуло от отвращения и злости.

— Ну знаешь, я себе будущего в качестве подстилки продажной чьей-то как-то не желаю. Руки-ноги-голова есть — и сама смогу чего-то добиться и прожить.

— Ой, да неужели? Что, думаешь, тебе великие перспективы на музыкальном поприще светят? Окстись! Кому эта наша классика сейчас сдалась? Доучишься, чтобы училкой по музыке дебильной потом за копейки работать? Или поломойкой пристроишься? Официанткой, может? Или типа бизнес замутишь? Вон, как наша математичка бывшая, начнешь в Турцию за всяким дешевым барахлом мотаться и обратно баулы неподъемные таскать? Пока спина разгибаться не перестанет и руки до колен не вытянутся? Кому ты тогда такая будешь нужна? Этому Артему, что ли? Да уж поверь, он тебя мигом кинет, как слетит этот твой образ воздушной хорошенькой куколки. Детей ему родишь? На кухне торчать будешь, обстирывать и угождать?

— Ирка, замолчи, — я уже еле сдерживалась, чтобы не заорать на нее.

— Я-то замолчу. Но знаешь, красавец твой меня глазами заживо жрал, пока ты не появилась. Такие, как он, все поголовно кобели. Сейчас ты ему вся такая в новинку, типа снизошла до него. Но надоест это — и досвиданья, Варька, через годик, другой. А ты время потеряешь, да и выглядеть как сейчас не будешь, особенно если родишь сдуру.

— Может, хватит?! — стукнула я чашкой по столу. — Сама-то себе уже присмотрела мордоворота побогаче?

— А мы теперь с тобой, подруга, в разном положении. Мне все это не к спеху. У меня родители в своем уме и при деньгах. Да и брат уже поднялся нешуточно. А у тебя что?

Господи! Это та самая Ирка, с которой я эти годы делилась всеми секретами? Та, которую считала чуть ли не самым близким человеком? Что с ней стало? Или тут дело в том, что стало со мной? Я вдруг ей не ровня, и можно со мной вот так?

— Брат, говоришь? — процедила я сквозь зубы. — Ну вот его-то я и прихвачу в качестве спонсора на будущее. Он мне и сам предлагал. Породнимся.

— Пф-ф-ф, не обольщайся, Варенька. Я Радомира знаю. Спать с тобой он, может, и не против, но на шею себе ярмом вешать? Да ни за что! К тому же он давно уже ухаживает за дочкой одного депутата. Вот нагуляются оба и поженятся. Он не дурак — знает, что выбирать для семьи надо кого-то своего круга и с перспективой. А ты кто?

— А я — Варвара Добролюбова, что знать тебя больше не желает, ясно? Выметайся!

— Эй, девчонки, а что у нас за шум? — Зима появился в дверях кухни, застав меня в указующем направление к чертовой матери жесте. За его спиной маячил Антон, глядящий на Ирку с отчетливым любопытством. Артем, взглянув на меня, выглядящую сейчас наверняка натуральным растрепанным бледным, да еще и злющим пугалом, нахмурился и рыкнул сразу угрожающе: — Варьк? Чё за дела?

— Ира уходит! Сейчас же! — потребовала я, и уже точно бывшая подруга ухмыльнулась и походкой от бедра направилась прочь.

Парни посторонились, пропуская ее. А я, сглатывая противный ком в горле, помчалась в спальню.

— Жалко, — послышался в спину голос Антона. — Я б вдул. Что? Разок!

Глава 36

— Да-а-а уж! — протянул вернувшийся из подвала Крапива, глядя, как я собираю горячую воду с пола. — Это ж как можно было хату так усосать.

— Это не Варька, — буркнул я.

Квартира и правда была в пиздец каком удручающем состоянии. Видно, что отдраино все, что поддавалось мытью и чистке, сто процентов руками кошки моей, но общего вида это особенно не улучшало. Отмытый, но гадюшник, засираемый годами.

— Трубы все лучше заглушить. Менять все подчистую надо, — заявил Серега Пьянков, Варькин сосед снизу, что пытался на нее наехать.

— Да я понимаю, что не она, — махнул рукой Антоха, оглядываясь вокруг. — Но без ремонта тут не обойтись. Причем капитального.

— Угу, — согласился я.

— Когда начинаем?

— Дверь надо сначала поставить нормальную, а потом уже материалы завозить. А то им тут живо ноги приделают, — кивнул я на того же Сереню.

— Точно.

Закончив по-быстрому с устранением аварии и сделав внушение, что, не дай бог, что пропадет, алкашу-соседушке, мы пошли ко мне.

Звенящий, как струна, голос Варьки меня как вдоль спины хлестнул, заставив влететь в кухню.

По ходу, подружка-то умудрилась мою овечку выбесить. Не я один такой, значит. С ее характером бомбануть, судя по всему, что два пальца об асфальт. Лишь бы волосья драть гостье не кинулась, а то разгребай потом последствия. По той сразу было видно, что реально фифа чешуйчатой или даже членистоногой породы, с носом задранным куда там моей Варьке. И при этом с гадким таким, блядским, голодным взглядом. Меня с ходу же облапала, аж помыться захотелось.

Глянув на указывающую подружке валить на хер Варьку, я мигом напрягся, все мысли о забавной бабской драке вылетели. Кошка моя была не просто в ярости. Вдруг стеклом, тонким, звонким, хрупким, почудилась. Таким, что чуть тронь — и в пыль разлетится. И будто дрожит мелко-мелко вся изнутри, глаза блестят, губы вон трясутся. Мне аж пинка отвесить для ускорения приспичило этой змеюке Ире, даром, что баб бить — днище. Чем так кошку мою расстроила, а, сука тупая?

Варька в спальню ломанулась сразу, ну а я следом. Зашел, она на краю кровати сидит, спина прямая, как палку проглотила, и волосы расческой дерет, будто лысой себя оставить вознамерилась.

— Варьк! — позвал я. — Случилось что?

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня. Подбородок задрала и знай себе расческой этой фигачит. Ясно. Все хреново. Я перелез через кровать и сел позади нее, обхватив ногами и руками, утыкаясь мордой в волосы. Хочешь и дальше волосы драть — придется или меня отпихнуть, что без вариантов, или прям по физии мне лупить своей пластмаской. Варька замерла и руку опустила. Но не расслабилась. Ни капельки.

— Чё, я опять где-то налажал? — решил я похитрее закинуть удочку.

— Да при чем здесь ты? — дернулась она вперед, но я не пустил, и вырываться дальше не стала. Значит, на самом деле и не хотела.

— Не я. Впервые. И это радует. А кто? Выдра эта крашеная?

— С чего взял?

— Что крашеная? Так оно не видно, что ли? Вот ты у меня натуральная, на солнышке каждая волосинка кучерявая аж сверкает. Как снег вперемешку с золотом. А у нее какая-то солома тусклая.

— Да причем тут волосы? И вообще… это некрасиво — кого-то за спиной обсуждать.

— Обсуждать — да. А я тебе на вопрос отвечал, к тому же чистую правду. Крашеная она, и сисек нет.

— Артем! Ну при чем тут Иркины… грудь! У меня тут… а ты про это! — она всхлипнула, а у меня в брюхе все узлом стянуло. Ее слезы мне что угли в кишках, но, видно, надо сейчас. Прорвать должно.

— Так и что у НАС тут? — я подцепил ее подбородок, вынуждая откинуть голову мне на плечо и открыть лицо. Варька нахмурилась и закрутилась, пытаясь увернуться, но быстро сдалась.

— Все! Все развалилось! Не осталось вообще ничего! — Губы, опухшие от моих поцелуев, искривились и задрожали. — Как жить и зачем?

Бля, это еще что мне за разговоры?

— Чего там развалилось, балда? — тряхнул я раскисшую кошку слегка. — Подумаешь, труба. Да там починить нехер делать!

Варька снова задергалась, затараторив сквозь всхлипы и писклявые, как у котенка, подвывания.

— Господи, да какая, к черту, труба! Ты ничего не знаешь и не понимаешь! У меня все, что было, развалилось, исчезло, ясно? Мать чокнулась, с ублюдком каким-то ненормальным сектантским связалась. Знать нас больше не хочет с Киром. Нормальное жилье, деньги на жизнь и учебу прощай. Да и учиться дальше… кому это все теперь, права Ирка… — Пизда тупая твоя Ирка и ни в чем права быть не может. — Брат рехнулся и влип. С работой ничего не выходит. То не брали никуда, то вот это… Я старалась, честно, а он сказал — недостача. — Ага, ясно, овечку мою кинули. Обычное дело сейчас. Разберемся, еще и премию организуем. — Я воровка, сказал, и не докажу ничего. Приставать стал. — О-о-о, Тигранчик, еще не знаю, кто ты, но вот последнее станет тебе охуеть как дорого. Сука, в ногах ползать у нее будешь! — А теперь еще вон и Ирка… Я думала, она друг мне настоящий, а она…

— Крыса и блядь, — озвучил я.

Да уж, проблем у моей бедолажки побольше, чем думал, оказывается. А тут и я еще на ее голову с членом наперевес.

— Артем! Опять!

— Что? Я не ругался, а дал единственно верную характеристику. У нее это на морде прям написано, скажешь, не прав?

Варька промолчала, только шмыгала носом и всхлипывала горько, потихоньку успокаиваясь.

— Варьк, ну чего ты сырость разводишь? — Я сдвинулся назад, заваливая ее на постель и вытягиваясь рядом. — Что, моя хата настолько уж отстойнее твоей прежней? И твою так отремонтируем — красота будет.

— На что я ее буду…

— Хватит якать, поняла? — придавил я указательным пальцем ее распухшие еще больше после рева губы. Она, явно чисто машинально, скользнула языком по подушечке, слизывая блестящую каплю слезы, и у меня встал за один вдох. Блядь, Варька, как же ты меня заводишь. Дурак дураком в секунду становлюсь. — Жить есть где, с работой все образуется, брат твой жив и, надеюсь, выводы сделал, и это самое главное. А таких подруг и наху… даром не надо. Со мной дружи. Хотя нет. Дружи вон с Крапивой, а меня… — я чуть не ляпнул «люби». Чё-то ты разогнался, Зима. Нарвешься ведь на правду сейчас, и будет она ой как не в кайф. — Нормально все у нас, в общем, Варьк.

— Твое нормально ни капли не похоже на нормальное для меня, — вздохнула она. — Но ничего не поделаешь, придется привыкать.

Вот я о чем. О правде. Там, где мне уже «люби», она пока только «привыкать» и видит. Пока ли?

— И кстати, ты о моей груди тоже не слишком лестно отзывался, помнится, — зыркнула сразу чуть не обиженно. Эй, когда такое было-то? В смысле, давно это все и неправда! — И успел, значит, и Иркину рассмотреть.

Ой-ей!

— Варьк, — заурчал я подлизывающимся котом, скользнув лапой под халат и накрывая ее упругий холмик. Бля, она же голая под этой тряпкой. Сам же напяливал. — Я близорукий и сразу не рассмотрел. Прошу о снисхождении для слепого дебила.

Заговаривая ей зубы, оттянул ткань и коварно присосался к одному соску, дразня второй пальцами. Варька отозвалась мигом. Охнула, заерзала, чуть взбрыкивая бедрами.

— Эй, вы! Кушать подано, идите жрать, пожалуйста! — крикнул через дверь Крапива, обламывая такое крутое начало.

Я уж собирался его послать, но тут желудок моей кошки тихонько заурчал. Вот я долбоеб, только с хуем к ней и лезу. Скоро прозрачная станет.

— Пошли правда пожрать. И на руку твою посмотреть надо, — поднялся я над Варькой, но не удержался и, задрав под ее взвизг подол халата, ткнулся мордой в лобок, звонко чмокнув и не сводя при этом глаз с ее лица. И по расширившимся зрачкам, рваному вдоху предвкушению просек: мой первый опыт с оральным сексом ох как зашел моей овечке. И мне тоже. Повторим, распробуем, изучим, значит.

Глава 37

— Ларек твой где? — деловито спросил Артем, запросто переставив кухонный табурет вместе со мной на другую сторону стола, так, чтобы я оказалась лицом к окну, а он плюхнулся напротив.

Взяв совсем не тоненький ломоть хлеба, щедро положил на него колбасы и сверху сыра и протянул мне.

— Ешь давай, худобина, — велел он.

— Тебе зачем? — спросила и примерилась укусить, но сие творение явно не под мой рот. Начала снимать часть съедобной конструкции, но Зима, нахмурившись, просто отобрал бутерброд.

— За надом. Господи, да ты не кошка, а котенок какой-то, — фыркнул он.

Встал и нарезал все ингредиенты уже тоненько. Собрал опять и протянул мне.

— Варь, ты чай или кофе? — окликнул меня от плиты Антон, что снимал закипевший чайник, уминая свой громадный бутерброд на ходу.

— А молока нет? — спросила я.

— Котенок и есть, — усмехнулся Артем, а я строго зыркнула, впрочем, ничуть его не впечатлив. — Где ларек?

— На рынке, возле остановки автобусной. Рядом.

— А, ясно. Выходит, знаю я этого Тиграна. Видел точно.

— Чё за дела? — осведомился его друг.

— Обидели Варьку мою. С деньгами кинули. Сходим исправим. Как раз и молока, и еще чего ты там обычно кушаешь купим.

— Нет! — встрепенулась я. — Я не пойду! И вы не ходите! Он сказал, там у него кругом родня и бандитов он позовет, если я кому…

Ну да, а еще наверняка голова разбита, если чего похуже не случилось. А вдруг он в больнице вообще?

— Ух ты! Аж целых бандитов! — сделал нарочито испуганные глаза Антон. — Страшно-то как!

— Ага, как бы не побили нас больно-больно, — поддержал его Зима.

— Вы находите это смешным? — возмутилась я. — Да и пожалуйста! А я никуда не пойду, и точка! Один раз еле ноги унесла, до сих пор передергивает, и повторений мне не надо!

— Он что-то сделал тебе? — веселье Артема испарилось, как и не было. — Трогал? Зажимал? Ну?

Я моргнула, осознавая, что все же меня пугает эта его сторона. Когда он вот такой, злой, в окружающее пространство как тугими волнами холода и какой-то энергетики хлещет. Чудится, что ему и пальцем никого трогать не надо, и так снесет этим бешеным потоком.

— Зима! — многозначительно сказал Антон, очевидно, взывая к его адекватности. Но не очень успешно.

— Я. Спросил. Трогал. Он. Тебя. Своими. ебаными. Лапами? — отчеканил Артем, глядя почти черными от ярости глазами, внезапно пробуждая у меня в ответ тоже злость.

— Не смей со мной вот так разговаривать! — хлопнула по столу ладонью и тут же взвизгнула. Вот ну почему вечно забываю!

— Варьк, да ну мать его ети! — мгновенно «выключаясь» схватил меня псих за запястье. — Ну нах опять себя калечишь?

— А ты прекрати рычать так чуть что! Мне сразу бежать от тебя хочется сломя голову! Я тебе говорила, что он ко мне приставал! С чего так вдруг беситься?

— А с того, что от просто «приставал» такое лицо, как у тебя, перепуганное не делается!

— Нормальное у меня лицо!

— Ага, втирай мне!

— Ребята, тормозите! — попытался вмешаться Антон, но не был услышан теперь уже обоими.

— Ну так и не смотри тогда!

— А на кого мне, на хер, смотреть, если я, кроме тебя, и видеть никого не хочу?!

Прямо уж и никого. Фу, Варвара, подобный примитив не должен льстить, ты же не пятилетняя. Парень орет на меня, а меня внезапно тянет улыбнуться. Ну ни в какие ворота же!

— Тогда не цепляйся на пустом месте и не бесись, — резко сбавила я тон.

— Я и не бешусь, — тоже почти спокойно, после заминки в несколько секунд ответил Артем. Надо же, работает. — Я хочу знать, мне сначала говорить с этим уе… Тиграном, а потом бить, или и не заморачиваться на разговоры даже.

— Никого не надо бить, ни с кем говорить и никуда идти, — совсем расслабившись, я вернулась к еде.

— Это еще почему? Потому что хочешь деньги ему свои тупо подарить? Да он сто пудов уже на твое место новую наивняху взял и ее точно так же кинет. Считаешь, нормально это?

— Нет, я ни в коем случае так не считаю! Но и идти не хочу. Боюсь.

— Да чего тебе с нами бояться? Думаешь, реально за какого-то торгаша-шавку серьезные люди вписаться могут? Да он по миру пошел бы, только обратившись к ним. Задаром никто ничего не решает. А с нами бодаться до ху… очень дорого ему станет.

— Да не этого я боюсь, — вздохнув, призналась я. — Я его по голове банкой пива ударила, ясно? Сильно. Он упал даже. А вдруг он… ну плохо с ним. Или на меня заявление написал?

Оба парня уставились на меня, и я почувствовала, что щеки заливает горячим и хочется спрятаться.

— Банкой пива, — изрек наконец Антон и, подняв свои светлые брови, многозначительно посмотрел на Артема. — Мужик, я бы на твоем месте прикупил себе строительную каску.

— Или шлем, как у танкиста, — с такой же нарочитой серьезностью ответил ему второй шутник.

И они сначала зафыркали, что те кони, а потом и заржали в голос, и приспичило треснуть уже их. Меня никто не воспринимает всерьез. Снова. У них, как посмотрю, все легко и просто.

— Не хмурься так, Варьк. Если написал что сдуру — ему же хуже. А мы все порешаем, — наклонившись, Зима чмокнул меня в висок. — Доедай и иди одевайся.

Вот же два дурацких хвастуна! Все они порешают, на все-то им плевать, ничего им не страшно.

Артем явился в спальню минут через десять после меня. Как раз застегивала юбку, стоя без блузки. Зима тихонько заворчал, точно как огромный кот, бросил на стул аптечку, схватил меня за талию, поднял и поставил ногами на край кровати.

— Что ты… — глянула я через плечо, но он опустился на колени и накрыл ладонями мои ягодицы, принявшись их мять сквозь ткань.

У меня тут же потянуло болезненно-сладко в животе, а лифчик почудился тесным и грубым.

— Мелкая ты какая у меня, а вставляешь до звезд перед зенками, — пробормотал он и куснул меня за ягодицу.

— Артем! — взвизгнула я, отскочив от него и спрыгнув с кровати с другой стороны. — Пятна будут!

— Будут-будут, — фыркнул он, — но чуть попозже. Садись, руку посмотрю.

Я послушалась и вернулась тем же путем к нему, так и стоящему на коленях перед кроватью и глядящему на меня снизу вверх как-то… Как никто прежде.

Я замерла, стоя на матрасе, пойманная этим его пристальным взглядом, а по коже то холодом царапало, то жаром омывало. Артем обхватил мои лодыжки и медленно повел руками вверх по ногам, не разрывая визуального контакта. Скользнув под юбку, обхватил бедра и взял и уткнулся лицом в низ живота.

— Тебе ведь понравилось? — пробормотал он совсем без прежней самоуверенности, и, поняв, о чем он, я окончательно вспыхнула, и дыхание с ходу зачастило.

Сгорая от смущения и воспоминаний, что за ощущения заставил пережить, я закивала, не думая, что он не может видеть.

— Варьк… прости, — пробубнил Зима мне в живот, стиснув бедра вдруг аж до боли. — Забудь все поганое. Сможешь? Я никогда… тебя и пальцем. Кого угодно, но не тебя. И хоть все банки на башке мне разбей. Прости. Сможешь, Варь?

— Я… — Смогу? Или уже? За самой разве вины нет? — И ты меня.

Глава 38

Жизнь охуительно прекрасна. Ага. У меня чуть морду не рвало пополам от довольной улыбки. Выгляжу, небось, дурак дураком, да только по-хре-ну. Потому как дураком как раз быть, держа в себе то, что из меня сейчас перло. Я пиздец как счастлив. От всего. От возможности пялиться на мою кошку сколько влезет, даже если в ответ она то и дело награждала меня то якобы строгими, то откровенно смущенными взглядами. Пялиться на голую, на то, как одевается, искушая адски вернуть как было. Как ест, чай пьет, даже не замечая наверняка, что с ее манерами мне начинает чудиться, что за одним столом с принцессой какой-то сижу. Принцесска и есть, игрушка моя фарфоровая, тонкая, звонкая, яйца от нее двадцать четыре на семь, сука, камнями.

— Ой, у меня же вся обувь нормальная в той квартире, — спохватилась Варька уже в прихожке. И то верно, ко мне же она прямо в тапках домашних притопала. Пришлось идти ее переобувать.

— Может, все же не надо идти? — сделала она последнюю попытку остановить неизбежное. Хрен там не надо! Тут, бля даже не в бабках дело, сумма-то смешная. А в принципе. Не хер беспредельничать и девчонок обижать. Особенно мою девчонку. Бля-я-я, как же это кайфово произносить, пусть пока и про себя. Хотя, с хера ли только про себя?

— Надо, Варька, надо. Мою девушку никакая пад… нехорошая личность не должна обижать. И уяснить это должны все и сразу.

— А других, значит, можно? — усмехнулась она, наклонившись застегнуть босоножки и почти упершись в тесной прихожей макушкой мне в район мигом начавшего тяжелеть члена. — И знаешь, ты такой… воображала!

Господи, она со времен детсада это словечко запомнила? Но пофиг, воображала там или позер охреневший назови, главное, чтобы на тебя впечатление производило.

— И других нельзя, Варьк, никого нельзя, но сейчас меня волнуешь исключительно ты.

Она вскинула голову, зыркнув снизу вверх зеленющими глазищами. Ма-а-ать, видок — сдохнуть можно с места не сходя. Меня осознанием, где ее лицо, шандарахнуло от макушки до копчика так, что аж спина взмокла. А она, как назло, еще так и застыла, в глаза мне смотрит, но ведь и не заметить не может, что член мой, уже совсем вскочивший, дергается в спортивках, гада такого кусок, целясь прямиком на ее губы. А эта мучительница еще и рот приоткрыла, ноздри заплясали, щеки порозовели.

— Убить меня точно задумала, — просипел и, протерев задницей стенку, чтобы реально не ткнуть ей стояком в лицо, выскочил из квартиры. — На улице жду.

— Да-а-а, это ж пиздец какой-то, — проворчал Крапива, что сидел на лавочке, глянув на меня.

— Ага, он и есть, — не стал я спорить.

— Это хоть лечится? Ну или там… попустит со временем?

— А я знаю? Типа со мной такое каждый день.

— А ведь в кайф? — нахмурился друг, будто что-то выясняя для себя.

— Охуеть как. Сейчас. — А до этого было хоть вешайся. Да только уже пох. Не жаль. Было и прошло.

За спиной зацокали каблуки, и мой рот опять растянуло совершенно непроизвольно. Варька вышла с таким видом, будто мы ее на казнь тащить собрались, и все равно красивая, сучка, аж глаза выжигает. Вот же девка — вынос мозга. Подтянул ее к себе, к боку прижал, жопку облапил под возмущенный писк. Макушка в районе моей подмышки, прилепилась изгиб в изгиб, точно боженька ее, мелкую, под меня, лося здорового, лепил. Чтобы вон паз в паз идеально входило. Сука-а-а-а, вот про пазы и входило… это я напрасно сейчас.

Чем ближе к рынку подходили, тем больше Варька пыталась тормозить. Головой кучерявой вертела, настороженно озираясь.

— Здесь, — кивнула она на один из ларьков с обреченным видом.

Как я и думал: ебаный скворечник, куда вломиться и ее вытащить — херня делов. Врезать бы по заднице тебе, овечка бестолковая. Придерживая ее за талию, я провел нас вокруг хлипкого строения к задней двери.

— О, а это мы прям удачно зашли, да? — ухмыльнулся, увидев, что там как раз стоят «Жигули» с открытым багажником, из которого тощая девчонка вытаскивала нелегенький ящик с водярой.

Сам Тигран преспокойно стоял рядом, выпятив свое пузо, по которому вот-вот получит, и елозил масляным взглядом по заднице девчонки. На лбу действительно нашлепка из лейкопластыря крест-накрест. Умница моя, кошка царапучая, но у меня от этого беспорного уже доказательства домогательств мигом аж костяшки зачесались.

— Ты разгружала так? — резко спросил у Варьки.

— Пару раз, — тихо шепнула она.

И эта тварь жирная вот так же стояла, пока она спину и ручки-палочки свои рвала, и сношала ее своими зенками блудливыми?

— Зима? — заметил меня Тиграша, и его рожа побледнела и вытянулась, когда увидел Варьку, прижатую к моему боку. Всего сразу перекосило, глазами забегал, пятиться стал, но Крапива обошел его сарай на колесах и молча встал за спиной.

— Варя, красавица моя! Куда ж ты пропала! — ломким от якобы счастья неземного голосом заблеял торгаш. — Я тут с ног сбился, ищу-ищу тебя! Зарплату кому платить? Туда пошел, спрашивал всех: э-э-э-э, брат, ты Варю знаешь? Девочка-пэрсик, пропала, сердце болит мое! Адрес не знаю, переживаю, спать-есть не могу! Никто не знает, где Ва…

— Пасть захлопнул. Ты кинул на бабки мою женщину и лапы свои к ней протянул. Как думаешь, что я с тобой сделаю?

— Ящик поставила! — тихо скомандовал тощей девчонке, что так и замерла, глядя на нас, Крапива, но она вдруг полоснула по нему злым взглядом.

— А ты мне кто? Начальник?

Еще одна борзота. Что за жизнь, куда девались все тихони?

— Какие такие лапы? — сорвался окончательно в визгливое куриное кудахтанье смертничек. — Да чтобы я девочку какую хоть пальцем…

— Как вам не стыдно врать! — возмутилась Варька, видно, ловя свою боевую волну и подавшись вперед, но я ее тормознул. Задвинул за спину и шагнул к Тиграну.

— А на башке у тебя тогда что, сученыш? — спросил его почти ласково, но он стал съеживаться и оседать.

— Зима, сама она, мамой клянусь! Хочу-не-могу, сказала, сама!

А вот это ты зря! Я взял его за грудки и тряхнул. Слегка. Так, чтобы только хорошо на мне сосредоточился. И язык свой поганый заодно прикусил.

— Ты охерел?

— Зима, братишка, прости-прости-прости! — залился Тиграша натуральными слезами. — Случайно вышло, никогда не делал…

— Кому ты пи… лжешь? Я же тебе сейчас один раз втащу — и ты умрешь, в курсе?

— Да-да-да, не надо, мамой заклинаю, не надо, у меня дети, Зима, трое… сиротами сделаешь…

— А эти девчонки, которых ты, пидор, кидаешь, не чьи-то дети? Для того, чтобы твои дети жрали от пуза, чужие голодать и пахать, как рабы, бесплатно должны?

— Прости-прости-прости, Зима, братик, прости!

— Да хер ли я тебя прощать должен. Ты меня, что ли, обидел?

— Варя, прости, руки-ноги целовать буду! — кинулся он к ней, но Варька отшатнулась, прошептав «не нужно этого, нет», и мерзавец опять переключился на меня.

Затрясся, расплылся совсем уже как кусок жидкого дерьма, невнятно скуля и клятвенно заверяя, что никогда больше…

— Хорош! — я отбросил его от себя брезгливо. Не было бы Варьки, навешал бы для профилактики и закрепления правильных жизненных установок. — Времени на тебя жаль. Живо Варьке зарплату полную, плюс компенсацию за моральный ущерб.

— Не на… — попыталась влезть моя пострадавшая, но я на нее зыркнул предупреждающе, и она пожала плечами, типа черт с тобой. — Кардиган мой и сумочку верните.

Тигран сбледнул еще сильнее, если это возможно.

— Верну, все верну, я домой все отвез! Мало ли, украл бы кто, за этими девками-продавщицами только и смотри…

Ах ты урода кусок крохоборного, ты еще и вещи ее уволок.

— Хлебало прикрой! — злобно рыкнул Крапива из-за спины. — И имей в виду, я теперь буду каждый, сука, день тебя навещать! Не дай бог опять увижу, что девчонки сами тяжести таскают, или узнаю, что недоплатил кому-то, сраным гуманистом, как Зима, не буду. Натоварю душевно и буду повторять до полного, мать его, усвоения. На лекарства умаешься работать. Понял?

О, а дружище-то стойку на эту тощую рыжулю сделал. Ну-ну.

Деньги, что Тигран протянул мне трясущейся рукой, я аккуратно вложил в кармашек на блузке Варьки, мимолетно, но, конечно, нарочно задев в районе соска.

Мы вышли из-за ларька и не успели пройти и пары шагов, как Варька обняла меня вокруг торса по-настоящему, прижимаясь вся сама.

— Спасибо, Артем, — пробормотала она.

— Да ерунда делов, Варьк. Должен — пусть отдает.

— Не за деньги. Хотя и за них тоже. Спасибо, что не стал бить его при мне.

Мда. А врезать-то стоило. И не раз. Еще до того как разговоры разговаривать. Но плевать. Если на мою кошку не производят впечатление чужие кровавые сопли, то и хрен с ним. Будем впечатлять как-нибудь по-другому.

— Все, что хочешь, Варька. Ты только говори мне. Все говори, лады?

— Лады, — улыбнулась она.

Глава 39

Я что ему сейчас пообещала? Доверие? Откровенность? Не слишком ли это круто и иррационально? Еще утром он сотворил то, что, по сути, прощать никому нельзя, а и солнце пока не село окончательно, а я улыбаюсь глупо и обещаю «говорить все». Где тут логика, Варвара? Очевидно, где-то между первым и вторым событием, учитывая, что за столь краткий промежуток времени у меня туда-сюда эмоции скакали не один раз. Но самое иррациональное во всем нелогичном это то, как на меня вдруг стала воздействовать улыбка Артема. И его взгляды. Да, я умела и любила привлекать внимание парней. Нравиться им. Ради бога, со мной же все в порядке в этом смысле. Но Зима и его внимание — это нечто совсем другое. Словно абсолютное другая категория этого понятия, с иными свойствами, плотностью, интенсивностью. Разница как между воздухом и водой, наверное. Его взгляд был не просто пристальным, он вещал о наличии желания. Был осязаемым, тек по коже, не позволяя его игнорировать или забыть хоть на секунду о том, что я сейчас в центре всех интересов этого мужчины. Да и в этом тоже, похоже, разница. Раньше у меня были парни. Теперь рядом мужчина. И дело совсем-совсем не в возрасте, потому как Зима был чуть старше. Тут другое. Энергетика. Она и смущала, и завораживала. Прямолинейность до примитивности чуть не на уровне голых инстинктов, что внезапно не отталкивали, а манили следовать за ним. Слушаться. Подчиняться. И сколько бы я мысленно ни отвешивала себе рассудочных отрезвляющих оплеух, напоминая, что вообще-то, цивилизованные и самодостаточные женщины себя так не ведут, я его, а он меня, по сути, знать не знаем, а вполне возможно уже сотворили серьезную проблему, но все равно послушно, ну чисто дрессированная зверушка, улыбалась ему в ответ. Само собой выходило. И еще эти бесконечные «это хочешь, Варьк?», «а это любишь?», «такое пробовала?», «вот эту мутотень берем?».

Артем водил меня между ларьками и рядами на рынке, зорко отслеживая, куда смотрю, и постепенно нагружался пакетами. От кого-то другого меня такое буквально окружение и желание демонстративно угодить, произвести впечатление давно начало бы смешить не в хорошем смысле слова, а то и бесить. Но не с ним.

— Господи, да кто все это съест? — закатила я глаза, видя объемы этих закупок.

— Здрасти, а мы с Крапивой на что? Да и пацаны ко мне часто забегают. А после тренировок знаешь, как жрать охота? Да и тебя надо откармливать, а то и так мелкая и худорба, так еще и я, жеребец, совсем заездил. И, кстати, исправлять это не собираюсь.

Я глянула через плечо на Антона, шедшего чуть позади, и шикнула на Артема.

— Нет, ну обязательно всем знать?

— Знать о чем? Что я пи… очуметь как хочу мою девочку? — и не подумал хоть немного потише говорить Зима. Наоборот, набрал воздуха в легкие и гаркнул: — Народ, смотрите, это моя девушка, и я тащусь от нее охренеть как!

Окружающие зыркали на нас, кто-то засвистел, закричали одобрительно, причем как минимум половина людей, судя по всему, знала Зиму. С ним здоровались все время нашей прогулки-закупки с разных сторон. Знаменитость районного масштаба он у меня, выходит. Впрочем, неудивительно. Это его родной район, и личность он такая, что не пропустишь.

— Ты выпендрежник! — Ну вот чего я опять лыблюсь, как недалекая? Возмущаюсь и лыблюсь. Так-то есть у меня воображаемый лимон, для борьбы с необъяснимым и немотивированным оглупением. — Мне в аптеку нужно.

— О, точно. Мне тоже. Кой-какие запасы пополнить, чтобы больше не нарываться, — подмигнул Артем, ухмыляясь.

А мне вдруг стало грустно. Все же права я, он не осознает до конца всей серьезности вероятности и последствий моего залета. Ну, если подумать, то мало кто из мужчин такое осознает, пока не столкнется с реальностью в виде орущего и связывающего по рукам и ногам младенца.

И я не осознаю, нечего выдумывать. У меня-то нет реального опыта, кроме возни с Киром в детстве. Но зато имею наглядный пример Янки, моей приятельницы-ровесницы и ее мужа-одногодки Вадима. Господи, ведь какая любовь была! Не то что светились и летали оба, на них смотреть — глаза сразу на мокром месте становились, и в душе щемило, а в голове один вопрос: «А мне? Можно и мне такого же, хоть чуточку!»

И беременная она пока ходила, он ее на руках обтаскался. Девчонки, глядя на них, от зависти зеленели. Но вот уже через месяц после рождения дочки все стало разваливаться. А через три — скоротечный развод. Вадим тусил с Янкиной одноклассницей бывшей, а она, измученная, потускневшая мать-одиночка двадцати одного года от роду. Но у нее хоть родители, а у меня?

Еще и, как назло, не могу вспомнить, когда в прошлый раз были «эти» дни. С тотальной нервотрепкой последних месяцев мой цикл чудил ужасно.

При входе в аптеку, сразу за рынком, противно звякнул колокольчик, и я вздрогнула. Артема окликнул кто-то, и он задержался снаружи, а я чуть не бегом кинулась к окошку провизора, радуясь, что никого больше внутри нет. От нервозности назвала известный мне по болтовне девчонок в вузе препарат слишком тихо.

— Повторите, девушка! — раздраженно потребовала дамочка средних лет, хотя по тому, как она осуждающе уставилась и поджала крашенные морковной помадой тонкие губы, я поняла, что все она услышала. Просто нарочно третирует меня.

Мигом озлившись, я вздернула подбородок и отчеканила название. И тут как раз вломился Артем весь в пакетах.

— Здрасти, теть Валя! — бодро приветствовал он аптекаршу, и я внутренне съежилась.

Ну а чего ожидала, с другой стороны? Видела же, что с ним каждый встречный-поперечный здоровается. И вообще, это мое личное дело, никого не касается, ясно?! Но как же это все дискомфортно все-таки! Картонная коробочка, показалось, и пальцы мне обожгла, когда я ее приняла из рук глядящей сурово женщины, что как раз непринужденно болтала с Зимой о его делах и передавала привет его родителям. И тут он взял и, наклонившись, демонстративно потерся носом о мой висок.

— Ты все, Варьк? — спросил он, а я наблюдала, как вытягивается лицо у женщины напротив. — Теть Валь, а мне отсыпьте изделий номер два, но только импортных, а не наших дубовых.

Я смотрела прямо в глаза этой самой зависшей тете Вале, буквально требуя визуально молчания. Но черта с два.

— Девушка твоя, Артемушка? — спросила она, обрывая наш контакт и уставившись теперь осуждающе на Зиму. — Ай-яй-яй! Изделиями надо было раньше запасаться, чтобы девушке себя травить не пришлось. Ты хоть соображаешь, балбес, как вредно это?

— Да как вы смеете?! — не выдержав, взорвалась я. — Вы хоть что-то об этике профессиональной слышали? Вы права не имеете!

— Варьк, ты чего? — сразу помрачнев, спросил меня Артем.

— Ничего! — огрызнулась я и развернулась уйти отсюда к чертовой матери, но он неожиданно жестко схватил меня за локоть, тормозя, и выхватил упаковку с лекарством.

— Отдай! — кинулась я, давясь гневом и стыдом за эту ужасную сцену при свидетелях. — Это мое!

Но он невозмутимо поднял повыше свою незаконную добычу, распечатал и выдернул листик инструкции. Ждать, пока он начитается, я не стала. Вырвала у него свой локоть и понеслась на выход.

Глава 40

«…экстренная (посткоитальная) контрацепция в течение 72 часов после незащищенного полового контакта или в случае ненадежности применяемого метода контрацепции».

Я пробежался глазами еще раз, и буквы на секундочку перекосило, и они расплылись от взрывной волны гнева. Звякнул сраный колокольчик над захлопнувшейся за моей кошкой дверью, и я почти ломанулся за ней, чувствуя себя как бычара, раздраконенный красной тряпкой.

— Артемушка, вы, может, еще подумаете? Ребеночка-то жалко, да и опасно это. — Кому жалко? Овце этой бессердечной, что ли? — Вон Наташка из двадцать второго дома чуть кровью не истекла, реакция всякая быва…

Не став дослушивать, я вылетел на улицу, тут же напоровшись на вызывающий взгляд Варьки. И выражение лица, и сама поза откровенно сигнализировали мне, что она вся изготовилась к обороне. Собрала все свои кошачьи силы, чтобы защищаться. От меня. И это внезапно отрезвило. Чего я, блядь, от нее хочу? Доверия, мгновенного признания, что весь такой невдолбенно особенный, единственный и неповторимый и любит она меня до смерти с ходу? А как, сука, полюбить человека, от которого нужно быть готовой защищаться каждую минуту? Ведь, судя по всему, она меня таким и видит. Источником агрессии, опасности, готовым бомбануть в любую секунду. А почему? Правильно, Зима, потому что ты долбоеб именно с этой стороны ей себя в основном и демонстрировал. Опуская все романтические рассусоливания, баба в своем уме захочет связать себя ребенком с таким психованным долбаком? Да я первый такую дурой безмозглой назову. Так что, вдох-выдох, придурок.

— Антох, держи, — я сунул половину пакетов Крапиве, полностью освобождая одну руку, и подгреб Варьку, сейчас похожую больше на деревяшку напряженную, себе под бок. Понюхал кучеряшки на макушке, ловя кайф и ища еще больше успокоения в ее аромате. — Домой пойдем, Варьк? Тебе больше ничего не надо?

Она, явно ожидавшая разборок, резко вскинула голову, уставившись мне в лицо с недоверием. А ведь вот только что мне казалось, что все у нас на мази. Поплыла, прилипла ко мне кошка моя. Сама ластится, улыбается. Обещала… а что она обещала? Говорить со мной обо всем? Так мы эту тему с ее залетом обсудили. Я ей свою версию развития событий выдал прямо. Она, выходит, не согласилась? Право имеет? Имеет. Пусть меня это и бесит. Только ясность надо внести, она на что не согласилась: на ребенка прямо сейчас и замуж за меня или в принципе ни на что со мной. В смысле, у нас по-прежнему вариант «секс в обмен на защиту». Как она там сказала? «Твое нормально слишком отличается от моего нормального». И что? Срастания одного с другим не выйдет? В любом случае это не тема для выяснения прямо на улице при всем честном народе. Хватит, я уже с наскоку и в психах наворотил с ней. Так что, Зима, язык в жопу пока затянул, и домой пошли. Там дебаты будем устраивать. Обстоятельно, по пунктам и без лишних ушей и обвинений детсадовских. И с периодическим переходом к употреблению члена Варькой внутрь для увеличения весомости моих доводов. Бля, вот и откуда сейчас берется во мне это спокойствие? Ладно, это не спокойствие, а терпение. И рецепт его — однозначно регулярный трах. По всему выходит, что средство это у нас с Варькой обоюдное.

Овечка моя пушистая пару раз губешками своими, мной зацелованным, хлопнула, моргая часто. Что и охота чего сказать, а не выходят словечки-то? Ну и здорово. Я свои придержал, и у тебя повода поскандалить нет. Вот как эта херня, значит, работает.

— Слушайте, а давайте с вас ужин, а я пока замок новый в Варькину дверь врежу? — предложил на подходе к домам Крапива, подмигивая мне и вручая пакеты. Просек, что нам надо побыть одним?

— Лады. Ждем тебя через ча…

— Зима! — нам навстречу из-за угла выскочил Сашка, один из пацанов, которым я поручил присмотр за Варькиной квартирой. — Там дверь подожгли!

Да что за…

— Мою?

— Не-а, — мотнул он вихрастой башкой и ткнул в мою кошку. — Ее! Андрюхе по кумполу стукнули, он отключился, а они…

— Кто?

— Да не знаю я точно! Я в магазин бегал, пришел — Андрюха с башкой разбитой тушит.

— О господи! Он в порядке? — ужаснулась Варька.

— Да норм уже, — махнул рукой Сашка. — И эта… на стене там всякое ей написали. Типа бабок не будет — они ее всей бандой по кру…

— Цыц! Дверь сильно сгорела?

— Ну, замок там уже точно не нужен, — фыркнул болтун, доводя мою бедолажку.

— Так, Варвара, ужин на тебе. Мы с Крапивой сейчас все ценное из твоей хаты вынесем, ко мне в гараж отопрем. Вход зафигачим пока. Даже если снова подожгут — чему там гореть, кроме ржавых труб и драного линолеума.

— Я…

— Ти-хо! — пресек я возражения и возможную истерику. Хотя нет, в глазах пусть и испуг, но ни слезинки. — Идешь. Готовить. Я разберусь с остальным.

Я направил ее к подъезду, занося следом все купленное и зыркнув на Антоху через плечо, произнес одними губами «наших собирай».

Сгрузил в квартире все пакеты на кухонный стол.

— Раскидать что-куда помочь? — спросил у то и дело пытавшейся подзависнуть Варьки. Шевелись, кошка, не надо грузиться. Не твои это вопросы, не тебе думать и решать.

— А? — встрепенулась она. — Артем, а что, если они сюда придут? А если они тебе что-то…

— Варьк, ты Тиграна и его реакцию видела? — она кивнула. — Зассут они меня.

Откровенная брехня и понты. Самвеловские шакалята — это не торгаш с рынка. Но прям ко мне домой точно не сунутся. А про то, чья теперь Варька, еще, видно, не пронюхали. Ну так растолкую — и дело с концом.

— Но ведь…

— Не. Грузись, — отрезал я, достал из кармана то самое ебаное лекарство и положил перед ней на стол.

— Артем, я имею право на… — рвано вдохнув, начала она, опять принимая оборонительную позу.

— Ага. Не буду спорить, — зарубил я ее попытку защиты на корню, не церемонясь. — Сейчас. Одна просьба, Варьк. Там написано — семьдесят два часа. Это время у нас типа есть еще. Пообещай мне обождать до утра.

— Но… зачем?

— Просто. Пообещай. Давай переспим с этим. А завтра что сама решишь, то и делай.

Она застыла, хлопая глазами, а я пошел на выход.

— Руку не напрягай особо. Вон эти ножки Буша брякни нам на сковородку — и весь ужин. Скоро буду. Никому не открывай и ничего не бойся.

— Артем… спасибо.

Ну чё тут скажешь? Два раза я уже вроде как молодец. Нет. Три. Ту ее отключку от оргазма тоже себе засчитываю, хоть Варька сто пудов не будет с этим согласна. Сейчас. А что потом — еще посмотрим.

Глава 41

Конечно, я разревелась, стоило дверному замку щелкнуть за Артемом. Ревела от души, не сдерживаясь, хрюкая, хлюпая соплями и подвывая, так, как можно только наедине с собой, наверное. Ну кому нужно смотреть на тебя такую, раскисшую до состояния жидкой какашки? Уж точно не мужчине, в глазах которого хочешь видеть восхищение и желание. А я этого от Зимы хочу. Факт. Внезапный и свершившийся. Сейчас, когда узнала его чуточку лучше, когда рассмотрела полностью… ну как, как этого от него можно не хотеть? Не хотеть его. Да, он и близко не похож на тех, с кем я общалась и встречалась раньше. Но вот какая штука: моя жизнь перевернулась, изменилась, и я вдруг осознаю, что никто, никто не был бы более гармоничен в этой новой для меня реальности, чем грубиян и матерщинник Зима. Да, он все еще моментами пугает меня своими вспышками. Он огромный, несдержанный, агрессия для него норма, руки не может держать при себе и озабочен, похоже, в режиме нон-стоп. Но я верю тому, что он пообещал — меня он больше никогда не обидит. Без разницы, насколько эта вера скоропалительна и недальновидна. И мой страх перед ним стремительно теперь переродился в страх за него. Вот куда он пошел? Что там будет? А если с ним что-то случится? Что же делать? Неужели нельзя найти хоть какую-то управу на этих мерзавцев так, чтобы Артему не нужно было с ними вообще пересекаться? И если с ним что, как я…

Непроизвольно обхватила живот руками, глянув на оставленную на столе коробочку с адским лекарством. Девчонки болтали об этом, как о какой-то ерунде. Что тут такого вроде. Выпил пару пилюль — и проблемы нет. Мы — современные девушки и сами управляем своей судьбой и решаем, когда готовы к детям. Оно, конечно, так. За исключением одного. Ребенок — это не приступ диареи, что можно и нужно устранять таблеткой. Беременность не грипп, не заразная болезнь, это зарождение нового человека в тебе. А это все меняет. Для меня, оказывается, так.

Умывшись и завязав волосы, я подставила табурет и спрятала препарат на кухонный шкафчик. Сделаю, как и просил Артем. Подождем до утра. А сейчас ужин. Подумав, к окорочкам пожарила еще и картошки и организовала салат. Пока готовила, то и дело выглядывала в окно. В темноте, с парой недобитых фонарей ничего, естественно, видно не было. И надо, кстати, занавесочки тут хоть какие-то повесить, а то как на витрине, особенно вечером. Полотенчики все застиранные и в пятнах. Новые бы купить или хоть эти выварить. Швы вон между плитками кафеля отдраить не помешает, окна вымыть как следует. И курить в квартире запретить бы.

Я как раз торчала у открытого окна, закончив с готовкой, выглядывая Артема, когда он напугал меня, обняв сзади и притеревшись бедрами к моим ягодицам. Я взвизгнула, дернувшись.

— Ты с ума сошел, пугаешь так!

— Сошел, ага. Как увидел, что ты стоишь тут, жопку оттопырив, и ждешь меня, так и сошел, — промурлыкал Зима, сразу запуская лапищу мне под подол, а второй по-хозяйски обшаривая и стискивая грудь. — Каждый день так хочу.

— Совесть есть? — возмутилась я, при этом обвисая в его захвате и прикрывая глаза. Пришел. Живой-здоровый, раз тискаться с ходу полез. — Мы тут у всех на виду. И, вообще, ужин стынет.

— Не остынет, мы по-быстрому. Хочешь, мм-м? — Он бесцеремонно оттащил меня от окна вправо буквально на шаг, вынуждая теперь упереться руками в стену, пока сам уже совершенно беспардонно и жадно шарил по телу, переходя с мурлыканья на голодное порыкивание. — Ва-а-а-арьк-Варьк-Варьк… — Жгучие поцелуи на шее, и я откинула голову, позволяя ему все, хоть и бурчала. — Хочешь ведь. А я от тебя совсем дурак.

Хочу-плыву-тону. Как же так? Важно ли? Хорошо.

— Артем, ну что же ты… Ах! — Его пальцы запросто нашли мою влагу и виртуозно принялись играть с чувствительными точками, пока я то и дело взвивалась на цыпочки, задыхаясь, и, загоревшись в считанные секунды, начала тереться сама об откровенно возбужденного Артема. — Все холодное буд…

— Ва-а-арьк, давай, на полшишечки… Туда-сюда хоть разочек… — простонал Зима мне на ухо, и я ощутила, как его массивная плоть скользнула по моим половым губам. Инстинктивно прогнулась сильнее, подставляясь и окончательно падая в похотливый дурман.

— Вот уж нет! — заворчала, сунув руку между ног и направив его в себя. — Никакой халявы, работай в полную силу.

* * *

У меня все еще потягивало болезненно сладко внутри, когда Артем умудрился уже умять всю свою порцию и нахмурился на мои ковыряния в тарелке.

— Так, а ну ешь давай по-людски, Варька!

А я показала ему язык, чувствуя себя совершенно еще бескостной. Вот какое тут ешь, если внутри я как-будто еще продолжаю ощущать и его присутствие, и те жесткие толчки, от которых меня над полом приподнимало. И еще это ворчание его бесстыжее…

«Вот так… так… не слишком? Котенок мой… вот так… смертушка моя кучерявая… блядь, как тащусь тебе засаживать… маленькая моя… не больно? Еще? Еще, Варьк? Вот так… по самые… Сука, убиваешь меня…»

А меня убивают воспоминание и послевкусие, чего уж там о самом процессе говорить. Кошкой себя и ощущаю. Согретой, обласканной, затисканной, сыто-счастливой. Вот и какая там еда.

— Антон разве не придет на ужин? — спросила, вспомнив, и Зима тут же помрачнел, заставляя и меня напрячься.

— Нет, — бросил он отрывисто и вскочил, принявшись мыть свою тарелку.

— Он… это из-за меня?

— С хера ли Кремль красный?

Очень информативный ответ, между прочим. Перевод, как понимаю, «не собираюсь я с тобой об этом говорить». Как бы не так.

— Ну в смысле, из-за Кира и тех, с кем он связался? — не смутилась я его попыткой огрызнуться. — Он осуждает тебя, что ты нам помогаешь?

Кир ведь упоминал что-то про вражду Зимы и этих мерзавцев-торгашей.

— Во-первых, я что сказал с самого начала, Варьк? — развернулся порывисто Артем, ткнув в мою сторону угрожающе пальцем. — Вся эта ебот… конченная ситуация не твоя проблема больше, и ты париться на эту тему не будешь, ясно? Во…

— Чушь не пори, Артем! — встала я напротив, упершись в стол. И нечего тут нависать и живой массой и ростом давить. Меня таким не удивишь и не напугаешь, всю жизнь, считай, на большинство людей приходится снизу вверх смотреть и ничего. — Как, черт возьми, меня может не касаться эта ситуация? Это мой брат ее спровоцировал. Это мою дверь сожгли, и все те гадости на стене, про которые говорил тот мальчик, адресованы мне.

— Переадресованы уже, бля! Было ваше, стало наше. Так доходчиво?

— Артем!

— Варька, не глуми мозги. Если наелась, пошли еще потискаемся и трахнемся, а с остальным сам разберусь.

— Прекрати себя вести вот так! — Надеюсь, лицо у меня вышло максимально строгим.

— Как?

— Будто я какая-то совсем безмозглая овца и не заслуживаю того, чтобы меня воспринимали всерьез.

— Снова, блядь, здорово! — закатил глаза Артем и стал обходить стол, явно намереваясь своим вероломным лапаньем опять отшибить мне мозги и закрыть тему, но я синхронно двинулась от него. — Я не хочу, чтобы ты себя грузила всем этим, боялась, и это значит автоматом, что отношусь как к овце?

— А если я вообще ни черта не буду знать и все сама стану додумывать, по-твоему, меньше бояться буду? — возразила, продолжая наш околостоловый танец.

— Нет?

— Нет, Тёма!

— Почему? — он внезапно расплылся в улыбке и остановился.

— Потому что… да откуда я знаю. Так работает моя голова!

— Ну ладно. Тогда пусть эта твоя голова обработает тот факт, что я за тебя кого хочешь порву, ясно? И срал я на мнение всех окружающих.

— Даже на Антона? Мне казалось, вы друзья.

— Друзья. И с Крапивой тут другое, Варьк, он перепсихует. Все, тему закрыли?

— С одним уточнением. Ты прекратишь вот эти штуки с переключением на секс в любой спорной ситуации.

— Я реально, прям ох… сильно прусь от секса с тобой, — лукаво ухмыльнулся Артем и резко сдвинул стол в сторону, убирая преграду между нами.

Вот же человек-таран. Это ведь, судя по всему, и есть его манера добиваться всего в жизни. Просто отшвыривая с дороги все помехи. Ну и почему меня тянет улыбнуться ему в ответ. Это же, вообще-то, ни капли не цивилизованный подход!

— Я… тоже. Но нельзя все разрешать с помощью него.

— Херня. Еще как можно, — сцапав меня, Артем прижал к себе и потащил в комнату.

Я думала начнутся снова приставания, но вместо этого он усадил меня в кресло. Принес мою тарелку, велев: «Как хочешь, но чтобы все доела». Снял футболку, сел на пол по-турецки перед тумбой с телевизором и видиком и принялся перебирать приличную такую коллекцию видеокассет.

— У меня тут в основном боевики и порнушка, — сообщил он мне. — О, нашел!

С первых же кадров я узнала «Грязные танцы».

И так уж вышло, что фильм мы не досмотрели. Очень скоро Зима перетащил меня к себе на диван, и под его настырными руками и губами окружающий мир отодвинулся на недосягаемое для моего восприятия расстояние. Ну и подумаешь, видела я этот фильм сто раз уже.

Там же на диване мы и уснули, конкретно не вспомню и когда. А вот разбудил меня хриплый, встревоженный голос Артема.

— Варьк, Варьк, проснись! — он затряс меня за плечо, одновременно зачем-то отнимая и плед. — Бля, малыш, я налажал, похоже. Сука-а-а-а, заездил тебя! Чё делать?

Глава 42

— Чё, прям так и бегал, болтая хоботом, и орал «чё делать?» — давился смехом над своим ведром кофея Крапива.

— Кончай ржать, — огрызнулся я беззлобно, косясь в сторону спальни, куда ушла одеваться Варька. Сейчас-то меня уже попустило, а вот спозаранку реально аж трясучку схлопотал до зубовного лязга. — Пойти с утра поссать и увидеть, что у тебя весь конец в крови засохшей — то еще зрелище.

Антоха, естественно, злиться на меня перестал после вчерашнего почти совсем, а рассказ о том, как я обосрался, что повредил мою кошку своим хуем неугомонным, окончательно исправил ему настроение.

Вчера он взъелся на меня за дело, признаю. Херово я поступил, не рассказав всей правды ему первому, самому близкому другу, а вывалив все сразу перед всеми пацанами. Так, мол, и так, брат-долбоеб моей девушки встрял в головняки с самвеловскими, торчит бабок. А те шакалы нацелились на нее. Я за свою женщину буду не то что драться — убивать. Кто со мной — благодарен по гроб жизни, кто нет — пойму и досвидос. Несколько наших рты раскрыли, само собой. Типа это фаршмак и западло и я совсем охерел писаться за барыгу и еще и других в это тащить.

— Охуел, Костян?! — рявкнул, опережая меня Антоха. — У твоей Соньки вон брат тоже распиздал, встревал везде, мы за него разве не вписывались сколько раз?

— Но не в такое же он лез!

— А какая на хер разница? Вопрос стоит четко: за косяки брата шакалье пытается спросить с сестры, что вообще не при делах, и сестра эта — девушка нашего Зимы. Как самвеловские в принципе с девками обращаются и как спросят — каждый в курсе, не маленькие. За мудака, с ними связавшегося, мы с Зимой не пишемся. Только за Варьку. Справедливо?

Короче, кроме одного Костяна, все согласились, что я тут прав по всем понятиям, и они со мной. Район теперь в состоянии боевой готовности. А вот по дороге домой Крапиву бомбануло. Кинулся на меня даже, за грудки схватил. Я и не дернулся. Даже если втащит — прав.

— Ты меня другом вообще считаешь, мудачина, а? — зарычал он мне в лицо. — Почему, бля, я узнаю о таком на общих, сука, основаниях? Не доверяешь мне?

— Антох, косяк мой. Извини. Сам видел — мозги набекрень эти дни. Хочешь — вмажь.

— Да иди ты на хер, Зима! — сплюнул он под ноги. — Совсем ебнулся с Варькой своей. Домой я.

А я и не отрицаю диагноза. Я с ним согласен более чем.

— Это все потому, Тёмыч, что ты никогда с бабой вместе на постоянку не жил, — продолжил прикалываться надо мной Крапива, хлебая мой кофе. — И впереди у тебя несколько веселых суток, когда смотреть можно, а трахать нельзя. Хотя всегда можно найти альтернативные варианты.

— Ага, вот за эти твои варианты в свое время Маринка тебя и бросила. В жопу! Не скончаюсь за несколько дней. Регулярную дрочку никто не отменял.

Крапива скривился, когда я напомнил о его паскудной истории с первой девчонкой. Они тогда сразу со школы плотно и задружили, причем с быстрым переходом в горизонтальную плоскость. Благо до залета не дошло. Расстались перед самым призывом друга, хотя к тому давно все шло. Крапива — то еще блядво в штанах, а Маринка — девка красивая и гордая. Терпеть его загулы не стала. Молодые оба и горячие. Она сплетням не верила, могла и драться кинуться, но бросила его, дурака, как только конкретно на горячем поймала. Почему дурака? Потому что мне до сих пор кажется, что он жалеет. Оно, конечно, первая любовь и женщина — самое незабываемое, но чудится мне, не только в том дело. Они вместе, когда все ладно, пиздец как смотрелись. Аж завидно даже нам всем, типа вольным пацанам было. Но когда ссорились, ему в бошку чем придется прилетало. И после всех загулов он все равно к Маринке полз. И кстати, еще тогда любого, кто его подкаблучником стремануть пытался, на хуй с ходу слал, а то и товарил. За это отдельно уважал его. Ничье: ни друга, ни свата, ни брата — мнение не должно колыхать, когда дело только между тобой и твоей бабой. У меня этого раньше не было, но всегда такое понимал. Да чего теперь, дело прошлое.

— Дрочка дрочке рознь, — подмигнул придурок, — оно ж, смотря чьей рукой.

Гад! Заткнись!

— А я типа в твоих советах тут нуждаюсь, — зыркнул я на дверь спальни и на часы. Надо уже поторапливаться в зал, но дам Варьке еще минут пять. — Тоже мне секс-тренер выискался и знаток совместной жизни.

— Ну уж поопытнее тебя. Вот ты знаешь, что баб в эти дни все еще может и бесить дико?

Да уж, меня бы тоже бесило, наверное. Кровь там и ебаться нельзя. Еще и болит небось. Кошка упертая не колется, типа гордая, но засек, как морщится. Да у меня самого до сих пор кишки узлом вертит, как вспомню про утро. Надо сгонять к теть Вале. Подскажет чего вдруг.

— Доставать не надо, чтобы не бесило.

— Пфф! Когда это им повод был нужен? Так что ты поаккуратнее, Зима, а то тоже от Варьки по башке банкой какой словишь. И сам не лезь. А она приставать начнет — терпи. Они в эти дни хотят, чтобы поласковей там, обнимашки-целовашки, но дальше ты типа кремень. Она же терпит, и ты терпи. Пока сама чего конкретно не предложит и в штаны не полезет — ни-ни. А то подорвешься, я серьезно.

Чё за ересь вообще? Я первый день на свет уродился и заново тупой лошара? Чё такого нового в жизни с женщиной на постоянку, если прешь их столько лет?

— Бля, Крапива, кончай, а? Такое чувство, что мне, сука, полоса препятствий предстоит, как в десантуре.

— Да херня твоя полоса.

— Я готова, — появилась Варька, моментально налаживая мое настроение. Ну и поднимая не только его, чего уж там. А как тут не подняться всему у живого-то человека? Стоит вся такая статуэточка резная. Облизал бы всю. Опять. Платьишко серое, ничего такого, по фигурке, но не в облипку. Как раз лапами залезть под ткань, пощупать. Волосенки пушистые собрала, только за хвост сгреби, натяни, чтобы спину выгнула, подставилась. Губки зацелованные подвела. Вот на хера? Мне и так глаз не отвести. Как работать с трубой в штанах? А сколько дней у нее, интересно, это вот? А по черепушке не прилетит, если спросить такое? Крапива знает? Умник блядский. Ладно, может, и не так не прав он с тем, что полоса препятствий — херня по сравнению с кое-чем. Потому как лажануть очко жмется не по-детски. Но я не ссыкло и не нытик, жаловаться не собираюсь по-любому. Хотя все же сколько дней-часов-минут, узнать не отказался бы.

— Ну пошли, — вздохнул, прижав Варьку поближе и показав незаметно кулак скалящемуся Антохе.

Топали, тискались, от солнца жмурились.

— Спасибо, что дома сидеть не заставил, — прошептала мне Варька на ухо, чуть приподнявшись на цыпочки и цепанув губами мочку и прижавшись кратко мягенькой сиськой к локтю. Бля-я-я-я!

— А? — я споткнулся ровном месте. Об молниеносно окаменевшие яйца, никак иначе. — Ага. Варьк, слушай… а сколько…

— Значит, правда это, Артем, — оборвал меня звонкий напряженный голос. — У тебя действительно есть девушка, а ты при этом со мной… меня… да как ты мог!

Перед входом в зал стояла, сжав кулаки, моя недавняя гостья. Та самая, которую Крапива приволок, а я домой проводил. Ну и чего уж жопой вилять, поимел бы сдуру и в психах на не дающую Варьку, если бы тогда с ходу не заерепенилась. Вся зареванная, нос красный, глаза опухшие. Как же ее…

— Тань, ты чего? — Чё за предъявы-то не пойму. Я же все ей в лоб сказал, и разошлись по-нормальному. Ну насколько это было возможно в той дебильной ситуации.

— Я — Валя! Валя! Думала, ты порядочный! А ты — как все! Девушка постоянная, а чуть отвернется — и уже других в койку тащишь.

— Да никого я…

— Меня, меня тащил! Скажешь, нет?

Тащил. Сука, тут в отказ не пойдешь. Панически зыркнул на кошку.

— Слушайте, девушка, возможно, у вас недопонимание возник… — начала Варька, внезапно вцепившись в мой локоть так, что я чуть не зашипел от впившихся ногтей.

— Это у тебя недопонимание, с кем ты связалась! Глаза раскрой! — и, зарыдав в голос, она ломанулась от нас.

— Варьк, я…

— Я помню эту девушку, — отрезала моя кошка и вздернула подбородок, не глядя в глаза. Моя бедная жопа взмокла и замерзла в одно мгновение. А то, что Крапива из-за ее спины корчил мне рожи, явно призванные донести до меня, насколько все хуево, уверенности не добавляло.

— У меня с ней ничего не было.

— Угу, кроме попытки уложить в свою постель спустя несколько дней после того, как поимел меня на лестнице. Но ничего же не случилось, так что все нормально.

Антоха закатил глаза и провел ребром ладони по горлу, сообщая, что мне пиздец.

— Артем Александрович, здравствуйте! — хором произнесли трое мелкотят, чья группа у меня сегодня была первой. — А можно открыть дверь, чтобы мы переодевались?

Варька удивленно заморгала на них, покосилась на меня.

— Ловите ключи, мелкота! — кинул им связку.

— Это кто?

— Дети. Я их тренирую.

— Эм… ну пойдем тогда?

Может, еще и не все хреново. Пронесло?

Глава 43

Я не ревнивая. Не ревнивая. Нет. Но… как же бесит! Вот разумом все понимаю. Ничего у них не было. Наверное. Ничего. Если я с Зимой в отношениях, то нельзя их начинать с недоверия. У нас и так начало то еще было. Так что я должна верить, что Артем и правда просто проводил эту Валю домой и ничего у них не было. Не было. Потому что она сразу не согласилась. Она. Не он. Черт! Обезболивающее, что вроде подействовало с утра, как будто испарилось из крови, и разболелся не только живот, но и голова. А если бы она была не против, то Зима бы… Варвара! Нельзя об этом думать! Нельзя вспоминать, как выглядели руки Артема, шарящие по чужому телу! Мы тогда еще не были вместе. Ведь так? Тот первый раз не в счет. Я сама его гнала. Обзывала всячески. Но это что теперь получается, если мы опять сильно поссоримся и наговорим обидного чего-то или прогоню его от себя, он сразу утешаться побежит к разным «валям»?

— Варьк, под ноги смотри. — Артем крепко взял меня за локоть, когда стала спускаться в подвал, откуда несло свежим ремонтом и немного гарью. — Дергаться кончай и скажи чего.

— Я не… — На самом деле дергалась. Чисто машинально пыталась выдрать локоть из его захвата. Потому что злиться не хочу и не должна как бы, но злюсь. — Дома поговорим.

— Здрасти, Артем Александрович! — мимо нас промчался мальчишка лет семи, и я моргнула еще раз изумленно. Представить себе взрывного громадного матерщинника Зиму, занимающегося с детьми, у меня пока не выходило. Их родители вообще в своем уме, позволяя это?

— А до дома ты вся испсихуешься? — прошептал Артем мне на ухо и, отстранившись, гаркнул: — А ну тихо по лестнице, Макаров! Переоделись и разминку начали!

Меня же он, как только лестница закончилась, оттащил в какую-то нишу справа и, прислонив в стене спиной, зажал, заключая своим телом как в клетку. Дежавю прямо. Первая встреча. Только сейчас я не испугана, а только зла. В том числе на его наглые лапы, которыми он взялся меня оглаживать, мешая злиться нормально. А еще, мне кажется, самую крошечную малость жаль… что я не беременна. Это похоже на грусть. Господи, ну что за глупость, и при чем это сейчас?!

— Варьк, сейчас все скажи, — велел он снова шепотом и, наклонив голову, принялся потираться губами о скулу и щеку, шумно вдыхая. — Сука, ну до чего ж ты пахнешь ох… кайфово. Вот лизал бы и жрал, лизал и жрал.

— О таких вещах не говорят, тискаясь по углам, — пробухтела я, осознавая, что мое раздражение улетучивается неизбежно, просачиваясь как вода сквозь пальцы. И мои руки уже не отталкивают, а обвивают его торс, притягивая ближе.

— По углам чё только не говорят, кошка моя сладкая.

— Не… — Называй меня так… а впрочем, плевать. — Это серьезная тема, Тёма. А тебе вон работать надо. Иди.

— Не-а. Говори сразу.

— Ты готов придерживаться верности в наших отношениях? — выпалила и тут же поняла, какую глупость сморозила. Можно подумать, что есть на свете парни, которые в лоб девушке скажут: «Нет, гулял и гулять буду». Ладно, может, и такие есть, но что я ожидаю услышать от Артема? Клятву в обязательной верности?

— Варьк… я… — Проблемы с ответом? Слишком честный ты и врать не хочешь? Я заерзала перед ним, тут же забормотав «забудь, потом все», но он решительно накрыл пальцами мои губы. — Я тогда совсем ошалевший был. Думал, ты никогда… что вообще у нас без вариантов, понимаешь? Не оправдываюсь сейчас, но тогда пиздец совсем отчаялся, понимаешь?

— Угу. А если опять…

— Не-не-не, Варьк, в пи… никаких больше «опять»! Захочешь со мной посра… поругаться — вперед, ори там, посуду бей, обзывайся, да хоть пинайся, но друг от друга мы больше ни на шаг. Человек же такая скотина, что со зла и сдуру на многое способен, о чем потом пожалеет. Поэтому у нас никакой беготни не будет с психу, договорились? Сочинять, что ругаться мы не будем, я не стану, но налево не смотреть обещаю. На кой, когда у меня ты? Но и ты не помышляй, Варьк. Не пугаю, но убью. Не тебя. Его, кто бы ни был. У нас тут ясность?

— Да, — с облегчением выдохнула я.

— Чё было — забыли, кошка моя, теперь все хорошо у нас. — Зима прижался губами к моему лбу и спеленал всю своими ручищами, просто прижимаясь, вкладывая в это удивительно мощный импульс нежности, без грамма обычной похоти. — Я ведь ни с кем раньше не хотел так, как с тобой. Это ж неспроста. Надо, чтобы все путем у нас вышло. Я из шкуры выпрыгну, но будет, Варьк. Ты помоги просто чуток. Лады?

— Лады, — прошептала, зарываясь в его грудь лицом и вдыхая так же, как делал он — жадно и глубоко, насыщаясь, пропитывая себя его запахом.

— Слышите, голубки, отлепляйтесь уже, ребятня ждет! — проворчал нам Антон, появляясь у входа в нишу.

Я думала, что буду жутко скучать, слоняясь без дела по залу. Ну что тут может быть интересного? Тренажеры, маты, зеркала, плакаты иностранных звезд и накачанных мужиков и девиц. Но мне внезапно стало не до осмотра интерьера, когда я поняла, что просто глаз не могу отвести от Артема, занимающегося с детворой. Его голос звучал сейчас ровно, повелительно и терпеливо одновременно. Он без даже намека на раздражение объяснял им все, аккуратно поправлял стойки, подходил к каждому, брал за руки, показывая, как правильно. Ползал на коленях, страхуя при исполнении приемов, шутил, утешал, когда кто-то расстраивался из-за неудач и периодически смеялся так… у меня аж руки в кулаки сжимались от незнакомого, пронзительно щемящего чувства. А еще и зареветь отчего-то тянуло. Всю изнутри словно на волнах каких-то швыряло вверх-вверх-вни-и-и-из.

Тепло-хорошо-нежно-страшно-слишком-быстро-что-если… и-и-и-и опять тепло и к небу. Да что же с тобой, Варвара? Я даже ушла в дальний угол от греха подальше. И пока прятала свои чувства и пряталась сама, выяснила, что оборудованный зал, разделенный на две зоны с тренажерами и где шли занятия единоборствами, занимает только половину подвала. За перегородкой из фанеры было еще приличных размеров помещение.

— Мы это потом собираемся освоить, как расширяться будем, — сообщил мне Антон, что как раз возился с одним из тренажеров. — Вот магазин откроем и потом этим займемся.

— Так это все ваше? В смысле — вы на себя работаете? — удивилась я.

— А ты думала, на дядю батрачим? Не, Варя, Зима у тебя, может, и без белого мерса, но голодать не будете.

— Я людей не этими критериями оцениваю, — огрызнулась я.

— Ну и круто. Значит, наш ты человек.

Неожиданно мне в голову мысль пришла.

— А вы не хотели бы… э-э-э… — Как же это? — Увеличить спектр услуг?

— В смысле? — не понял парень.

— Что, если эту половину оборудовать под зал для обучения спортивному танцу. Тому же брэйк-дансу. Это сейчас ультрамодно, и народ повалит.

— Да мы-то и так не жалуемся, сама попозже увидишь. И чтобы учить кого-то, надо или самому уметь, или учителя брать. А где?

— У меня есть подруга, они с братом потрясающе танцуют и давно уже говорили о создании студии. Но средств на аренду помещений нет, а выделять за так им ничего не хотят. Это если бы они народными или там бальными занимались, то да, а так говорят, просто дурость и баловство. Вот если бы вы пошли навстречу им, то это наверняка стало бы выгодно и вам.

— Хм… надо перетереть с Зимой, — пожевал губу Антон и зыркнул на меня лукаво. — А подружка-то симпатичная? Как та, что приходила?

Я мысленно сравнила Натаху и Ирку и честно ответила:

— Лучше.

— Тогда берем! Я точно, — ухмыльнулся хитрец, а я спрятала свою усмешку. Это вопрос, кто кого возьмет, зная Наташку.

— И музыку бы вам сюда. Так, фоном, ненавязчиво.

В общем, к моему удивлению, полдня промчались незаметно. Я то наблюдала снова за Артемом, то, когда его сменял в качестве инструктора Антон, Зима уволакивал меня в укромные уголки, зацеловывая, тиская, откуда выходила красная и на подгибающихся ногах.

— Антоха, погнали домой на обед! — крикнул Зима другу, который как раз провожал парочку своих подопечных — девушек, что смотрели на него слишком уж плотоядно. У моего парня тоже есть женские группы?

Мы поднялись по лестнице, но только вышли наружу, как Артем весь подобрался, и, не глядя, сунул мне в ладонь связку ключей.

— Варька, бегом обратно и запрись изнутри! — приказал он и вдруг пронзительно, пугая меня до оторопи, свистнул.

— Что… — растерявшись, начала я, но у припаркованной у противоположной стороны улицы черной «BMW» открылись разом все двери, и оттуда вывалились мужчины. Судя по внешности, кавказцы. Рука одного из них была на перевязи, а на лице следы уже сходящих синяков.

— Живо внутрь пошла, дура! — рявкнул на меня Артем и даже пихнул за спину для полной ясности.

— Э-э-э, братишка Зима, чего девушку гонишь так быстро? — противно загнусавил тот, что с поврежденной рукой. — Базар-то у нас как раз к ней.

Глава 44

Я понимал, что реакция какая-то от самвеловских прилетит. Ну не стерпят горячие кавказские парни сглотнуть все сразу, не попытавшись хотя бы пырхнуться для вида и самоудовлетворения. Но надо же, даже калечный главный барыга самолично примчался, не зассал. Видно, прям за живое-гнилое зацепило.

— Я тебе сказал — внутрь пошла, — процедил сквозь зубы какого-то хера примерзшей к месту Варьке. И не просто примерзшей. Дурында еще и в меня вцепилась, так, что ногти в кожу иглами вошли. Побледнела — ни кровиночки на лице, глаза как блюдца. Вот ведь бестолочь, нет соображения, что прилететь может, если замес пойдет сейчас.

В то, что эти шакалы побоятся средь бела дня кинуться, я не верил. Времена сейчас такие пошли, что на глазах у ментовских нарядов беспредел творят и никто не суется. Все резко начинают в другую сторону смотреть или вовсе слух со зрением терять. Паскудство тотальное.

— Варя, да? — демонстративно игнорируя меня, обратился Самвел, мерзенько ухмыляясь, к моей кошке. — Не слушай его, девочка, меня слушай. Зима тебе голову дурит, дорогая. Ты девочка красивая, он тобой поиграется и кинет. Он всегда так делает. А должок-то каждый день растет, бабки капают. Как потом расплатишься?

— А в торец за пиздеж? — Я не злился, я глазами щупал его прихлебателей. Как выглядят, как двигаются, прячут ли что под куртками. Новенькие все, не коцаные нами, вон тот крайний слева, судя по всему, спортсмен. На борца похож. И второй справа, с ломаным носом и глазами-щелями, какой-то сильно дерганый. Все рукой дергает, будто под куртку нырнуть ею хочет. Набирать стал шакалье посерьезнее, уебок.

— Я ничего вам не должна. Я вас вообще не знаю, — звонким, но твердым голосом ответила Варька. И мне шепотом: — Все будет в порядке?

— Если уйдешь — да. — Дать бы по жопе, что до сих пор не спряталась, руки мне развязывая.

Варька разжала пальцы, отпуская меня, и рвано вдохнула за спиной.

— Если уйдешь, не узнаешь, что с тобой будет, красавица, когда мы тебя достанем. А мы достанем, — все старался ее зацепить Самвел.

— Слышь, козлина, ты со мной говоришь! Со мной, а не с моей женщиной! — рыкнул я, и мы с Крапивой, встав плечом к плечу, совсем перекрыли им вид на отступающую Варьку. Надеюсь, отступающую. Пока оглядываться и отслеживать не могу.

— И когда же она это твоей стать успела? Я вот слышал, что она тебя и знать не хотела, даже в ментовку жаловаться бегала.

— Не хотела — захотела. Бабы — народ переменчивый. Но это не твое шакалье дело.

— Мое, Зима, мое. Денег она мне должна. На себя ее долг берешь? — оскалил свои золотые, сто пудов жмущие ему зубы в мерзкой понимающей ухмылке. — За вкусно потрахать хорошую девочку заплатишь? Понимаю, за такое отстегивать надо не скупясь. А то я найду, кто бабла не пожалеет и мое мне вернет.

Перед зенками на пару секунд побагровело, и встала отчетливая картинка, как я ломаю методично все кости в его руках и ногах, колочу башкой об асфальт до тех пор, пока она не превратиться в желе. Но Крапива потерся, как бы невзначай, своим плечом о мое, тормозя незаметно. Сам Самвел попятился к тачке, явно ожидая атаки, а этот его новый борец шагнул вперед, а второй из незнакомых сунул-таки лапу под куртку. Никак стволом обзавелись, падлы? Ну так я его могу и в жопу затолкать. Могу и сделаю. Но пока лично озвучу, все как есть-обстоит, раз не все всосали из моего сообщения.

— Значит так, объясняю один раз и доходчиво: должен тебе брат Варвары. С него и весь спрос. Ни она, ни я тебе не торчим. Где он — не знаем и знать не хотим. И свалили с моего района!

— Э-э-э, слушай, брат-сестра! — принялся кривляться в их зверьково-обезьяньей манере Самвел. — Одна семья и спрос общий. Ее под себя берешь, значит, ты и торчишь. Но у меня есть к тебе предложение, я ведь добрый и незлопамятный. Кончай ты моих ребят гонять, и я прощаю бабки.

Ах ты пидорюга, ишь на что губу раскатал!

— Хуй тебе по всей морде! — отрезал Крапива.

— Ну тогда плати. Сам. Или хоть всем вашим районом поганым скидывайтесь, мне похер. До завтра еще терплю, а после счетчик-то защелкает.

— На хуй пошел! Туда дорога всегда без пробок.

— Ой напрасно ты так, Зима, — покачал он головой и защелкал языком. — Мы ведь могли бы сработаться. Ладно ты раньше сам по себе боец был, а теперь вон женщина у тебя, может, и дети пойдут. И что же, всю жизнь будешь прятать да под конвоем своим держать? Не удержишь ведь, а я терпеливый. Подожду, а потом разом-то за все и спрошу. Ты же не бессмертный. А что будет, если тебе кирпич или арматура на голову упадут, а? А я тебе скажу что. Поедет твоя красавица Варя на одну заправку моего друга. Есть там подвальчик для своих. И выйдет оттуда нескоро, с порванными дырками и пропустив через себя ой сколько мужиков. Если выйдет вообще. Думай, Зима, думай.

Мразь. Голова вдруг стала кристально чистой и холодной. Решение было мгновенным и совершенно четким. Ярость от этого моментально переродилась в ледяное предвкушение и решимость.

— А у меня все передумано. Адьес! — процедил, осознавая, что говорю с покойником.

— О, смотрю, девочка-то тебе под стать, Зима, — уставился он остро за наши спины. — Вам же хуже. Один день, Варя, один день.

— Идите к черту! — раздалось из-за моей спины. Ну я, бля, точно кому-то…

Взвизгнули покрышки бэхи, и сволочи умчались, оставляя дымный след, а я резко развернулся на пятках, собираясь выписать по первое число одной упертой кошатине хотя бы словесно. И тут же ломанулся вперед с выпученными глазами.

— Да ты ебнулась совсем, что ли, чокнутая кошка! — заорал, выхватывая из рук воинственно сверкающей глазищами Варьки гриф от штанги. Железяку длиной два с лишним метра, выше ее гномьего роста хер знает насколько! — Больная? Он двадцать кэгэ весит, как доперла вообще?!

— Вот это боевая у нас Варька! — заржал Крапива, а я раздраженно пихнул ему тяжелую железку и обнял мою дурынду.

— Ну вот куда тебя вынесло, балду? — пробормотал в ее кучерявое облако. — Я же тебе русским языком сказал — закрылась и сидишь, пока вся тусня. Чтобы больше никогда мне…

— А что, я тебя бросать должна? Так не пойдет, Тёма! Не пойдет, понятно? — вскинула она упрямо голову, чуть не врезав мне по подбородку, и вдруг скривилась, всхлипнула и практически проскулила. — Ой, мамочки!

— Что? Варька, что? — Внутри все похолодело от того, как она отшатнулась, чуть согнувшись, накрыла живот ладонью.

— Мне бы прилечь, Тём. Пожалуйста.

Глава 45

Конечно, я никуда не ушла сначала и не заперлась. Только дверь прикрыла, ключами звякнула и прилипла ухом, не собираясь ничего пропускать, и уж точно не намерена была прятаться. Я не героиня и воинственности за собой прежде сроду особой не замечала. Но при чем тут такие понятия, как геройство и воинственность, когда речь идет об угрозе близкому человеку. А Зима, не знаю и анализировать уже не буду почему, стал моим близким. Таким, кого хотеть защищать — это же как дышать или моргать. Нечто базовое инстинктивное, в самой изначальной природе. А уж когда услышала это поганое «ты же не бессмертный» и открытую угрозу убить моего, моего Тёму… Вот тут у меня слегка помутнело, почти так, как когда в школе кидалась защищать мелкого Кира от хулиганов. Он ведь маленький, тощий был, еще и наши эти фамильные белобрысые кучеряшки… Обижать да девчонкой дразнить кто только ни лез. А он бешеный, хоть и клоп, вечно в синяках. Вот и вступалась за него. Потому что мой. И Зима теперь мой.

Метнулась в зал, схватила первое, что потяжелее у стенки прислоненное стояло, чтобы если вмазать, то наверняка, и понеслась обратно вверх по лестнице. И услышала как раз, что за перспективу и мне эти уроды моральные обещают.

Выскочила, готовая сражаться, потому что нельзя так. Я права, мы правы, а эти мерзавцы — нет.

А вот как только угроза миновала и унеслась прочь, взвизгнув покрышками, на меня все разом и навалилось. И то, насколько железяка, с которой я влегкую по лестнице промчалась, тяжеленная, и общий смысл сказанного этими поганцами, и что мы ведь не победили. Даже здесь и сейчас. Нам пришли сказать, что если не будет по их, то все, мы обречены. Мой Зима обречен, потому что вступился за меня и не намерен отступать. Мне как позвоночник разом кто переломил жестоким ударом. Вообще все, что во мне было твердым и жестким, сломалось, раскисло, ноги стали подгибаться, заболело везде, поясницу, низ живота залило липкой тяжкой болью, руки повисли от бессилия.

— Малыш, что? — схватив меня на руки, Артем завертелся на месте. — Скорую? Крапива, Скорую давай!

— Не… не надо, — прижалась я щекой к его груди, обвивая шею. — Можно мне домой, а?

— Нет, не можно! Не раньше, чем ты мне скажешь, что с тобой, — отрезал Артем.

— Так я к автомату побежал? — уточнил Антон.

— Не надо! — собралась я с силами. — Мне бы правда домой. И прилечь. Простите.

— Сдурела? — рыкнул Зима, срываясь с места и бросив через плечо: — Крапива!

— Ага, понял, возьму всех на себя, — отозвался парень.

— Артем, поставь, ну не до дому же ты меня нести будешь.

— Помалкивай, кошка моя, — огрызнулся он, хмурясь так, что брови сошлись до переносицы.

Я и примолкла, скрутившись поуютнее и обняв покрепче. Не факт, вообще-то, что я идти смогла бы сама, не подвывая и не хватаясь то за спину, то за живот на каждом шагу. Что-то не помню, чтобы при месячных меня когда-то так разбивало. Но никогда прежде мне и не случалось пережить череду таких вот потрясений, чтобы в итоге оказаться перед перспективой потери внезапно любимого человека с последующим обещанным адом для меня. Мамочка моя, с лету влюбившаяся и разума лишившаяся, твоя дочь-то ничем не лучше. Влюбилась ведь, влюбилась, точно как та кошка, в сильного, наглого, теплого, нежного, грубого, в того, что присвоил без спросу, вот так на улице увидел — и все. В Зиму моего. Влюбилась. Да так, что хоть кричи теперь.

Как только Артем поставил меня на ноги в квартире, я почувствовала, что мне нужна прямо-таки экстренная эвакуация в ванную со срочной сменой прокладки. Туда я и ломанулась, предварительно вильнув в спальню, поскольку моя сумка с запасными средствами так и осталась в зале. А Зима за мной по пятам.

— Ты что! — возмутилась я, когда он ввалился в ванную следом. — Выйди!

— Да счаз! А ты мне тут в обморок брякнешься? Варьк, не дури, ну чего я у тебя еще не видел.

— Такого не видел! И нечего смотреть тут!

— Да твою же… — он отвернулся, но никуда не ушел. — Делай свои дела. Выгнать меня не выйдет, и не пытайся.

Я смирилась. Из ванной мы вышли в обнимку, а в зале Зима плюхнулся на диван и притянул меня к себе на колени.

— Варьк, нам точно в больничку не надо? — пробубнил он в мою макушку, спеленывая своими сильными руками всю.

— Не надо, не надо нам в больничку. — Она нам не поможет, если… Вот теперь, когда уже мы наедине, я в коконе его тепла и заботы, и накрыло окончательное понимание грозящего нам. Осознание неминуемой близости потери или жизни в постоянном, ежесекундном страхе за того, кто дорог. Я вцепилась в него, чуть ногти себе не ломая, всю вмиг заколотило, на горле как обруч сжался, душил. — Тёмочка, а давай уедем, а? Пожалуйста! Или продадим эту проклятую квартиру, деньги им отдадим. Кир согласится, честно!

— Варьк…

— Послушай-послушай-послушай! — зачастила, изворачиваясь и принимаясь целовать его колючие щеки и подбородок. — Да гори квартира эта огнем! От нее одна беда нам, продадим — и все. Не жалко ни капли. А они отстанут и тебя не тронут.

— Малыш, это не дело. Не отстают такие, понимаешь? Раз шаг назад сделаешь, а они тебя потом еще сто заставят пятиться, пока совсем в дерьмо жопой не сядешь им на радость.

— Тём, ну пожалуйста, ну давай тогда уедем! Я тебя умоляю! Они же тебя… Тебя могут… Тём, я же тебя… Не смогу я! Тёмочка, ну пожалуйста!

— Варьк, кошка ты моя бедовая, ну не реви ты! — Зима прижал мою голову к плечу, сел прямо и стал укачивать.

А я реву разве? Да, оказывается, прям взахлеб. И поняв это, я окончательно сорвалась. Извертелась на нем, целовала, гладила, просила-умоляла, обещала все-все под его краткие «ну, Варьк, кончай», «ну, малыш, я же тебя тоже…», «да все нормально же, кошка моя…»

— Тш-ш-ш, ну успокойся уже, — огладил он мои волосы, как стало попускать. — Хочешь уехать — уедем.

— Ты серьезно? — вскинула я голову, изумляясь.

— Ну а то, малыш! — фыркнул он в своей обычной «что такого-то» манере. — Ты же сказала — хочу. Значит, так и сделаем. Я ж тебе сказал — ты, главное, говори мне все. Завтра с утра и двинем.

— А… а куда?

— Брата твоего навестим сначала, а там посмотрим. Лето же, солнце, жизнь прекрасна.

— Тём, ты сейчас серьезно? А как же работа… и все?

— Пф-ф-ф! Крапива потянет зал без меня пока, а там глянем. План супер?

— Супер, — кивнула я, ни черта не понимая, но на сердце отлегло. Хоть как там, но все что угодно сейчас для меня лучше, чем оставаться тут и трястись. За него.

— Ну тогда пошли пожрем. И еще ты мне скажешь, что нужно, чтобы у тебя не болело. Колеса какие-то? В аптеку сгонять? Я мухой, Варьк.

— Ничего мне не надо. Поедим, и полежишь со мной? — утирая сохнущие слезы, попросила его.

— Как будто полежать с тобой меня еще и упрашивать надо, — хохотнул Артем, обнимая.

— Так это же без секса, — постаралась и я подхватить его бесшабашную волну. Выходило так себе, но я старалась.

— Вот ты балда у меня, Варька! Не понимаешь ведь ничего. Мне же хоть как, лишь бы с тобой, лишь бы не без тебя.

И мне. Как же так вышло? Но так.

Глава 46

Уедем, кошка моя сладкая. Само собой. Ты уедешь уж точно. Нечего тебе тут пока под ногами крутиться и запоминать чего и знать не надо.

Сонная Варька завозилась у моей груди, утыкаясь носом и прижимаясь своими кайфовыми сиськами, а я обнял ее покрепче, оскалившись как дурак от болезненно-тянущего импульса в промежности от воспоминания, что мне вчера обломилось. Сам не лез, не-а, совесть же у меня, лося ненасытного, есть. Местами. Просто на диване валялись, киношку типа смотрели, и обжимался с ней, целовал шею тонкую, плечики острые. Нет, ну а как ее не облизывать? Хоть по чуть. Я ж живой, в конце концов. За грудь не лапал, руки ниже пояса и под шмотки ни-ни. Пойми, солнце мое кучерявое, что ты мне не только хуй баловать нужна. У нас с тобой вообще уже все не про это. Ну в смысле, по большей части. Или пополам. Потому что ну как с тобой, чудо ты мое, где ни целуй сладкое, не думать иногда исключительно нижней головой. Короче, я был весь из себя молодец, держался как мог, но Варька решила за нас обоих. Повернулась ко мне, поцеловала так, что башню мигом перекосило, и своей маленькой, но крепкой ручкой приласкала-накачала, я чуть язык себе не откусил, кончая, так всего мотыляло. И уснула, главное, тут же, засранка. Типа все, свободен ты, Зима. Ладошку ей, уже спящей, своей футболкой вытирал. Сученок Крапива знал, о чем говорил. Смотря чьей рукой дрочить, ага. Своей — оно типа давление спустить, когда прижало прям. А вот Варька уработала меня, что аж коленки жидкие стали. Ну ничего, кошка моя, я как только можно будет, тебе все-все верну, с процентами. Ты у меня еще накричишься.

Любые мысли о том, что этого может не случиться, я пока блокировал. Не гонял в башке все варианты херового исхода, не маялся, обсасывая в мозгах, что да как будет, какие варианты, если и вдруг.

Основное решение принято. Сомнений нет. Яйца не поджимаются. Руки не дрожат. В голове все ясно-ясно. Что да как — станет видно по конкретной ситуации. Как там говорят? Война план покажет, да? А пока нехер дергаться, Варька бы почувствовала. А оно нам надо? Нам надо сейчас наобниматься, натрогаться, нацеловаться, может, и впрок. Хоть как пойди, а много этого не бывает.

Крапива заявился рано утром, загрюкал, зазвякал чашками на кухне, но к нам в зал не совался, понимал. Я аккуратно переложил Варькину головешку на подушку со своего плеча и быстренько выскочил из-под одеяла, подоткнув его, чтобы не заметила. Она посопела недовольно, но не проснулась, а я позволил себе постоять с минутку над ней. Стоял и тупо пялился, с места никак тронуться не мог. И хотелось жмуриться, что тому кошаку. Хорошо. Хорошо, что она здесь. На месте. Хотя то, что спит беспробудно чуть не со вчерашнего обеда, наверное, не очень. Не заболела? Потрогал лоб на всякий. Вроде все в норме. Видно, перетрясло мою бедолажку, вымотало всю. Прости, котенок мой пушистый, что это было не в самый последний-распоследний раз.

Антоха кивнул мне молча, накидывая в свою литровую кружку сахара. Как не слипается у него еще.

— Чё делаем? — он качнул головой в сторону коридора, явно имея в виду ситуацию вокруг моей кошки.

— Ты идешь и работаешь.

— Слышь, Зима, дурака из себя не корчи, не прокатит.

— Не лезь в это, Крапива. Встрять можно по самые здрасти, а то и вообще башки лишиться, — прошипел я, косясь на двери.

— В пизду иди! — тихо, но веско обрисовал свою позицию друг. — Спрашиваю: чё будем делать?

— Антох… забей.

— Да охерел ты! Ты бы забил на меня?

Я вздохнул, ощущая и вину за то, что, скорее всего, втягиваю друга в лютый пиздец, от которого не отмоешься уже, ведь себе мозги не промоешь. Но и радовался, чего уж там. Когда не один, оно всегда лучше.

— Я Варьку пристрою сначала. Вернусь после обеда и перетрем. Лады?

— Лады. Но ты, бля, не вздумай мне… один. Усек? — набычился Крапива.

— Да усек. Хочешь из меня подставлялу сделать, хрен с тобой.

— Дебил.

— Сам такой.

* * *

— Да не болит, Тёма, честно, — ответила мне уже в сто первый раз Варька, устроившаяся на соседнем сидении так, чтобы примостить мне голову на плечо. И даже то, что я скорости переключал, ее не беспокоило. Она вообще стала такая вся… мягкая. Родная прям. Льнула ко мне, трогала сама и тянулась, подставлялась, когда я ее обнимал, прикасался. Сука, я как в своих же снах оказался, только теперь наяву. Осталось только все это честно заслужить, Зима, и застолбить за собой на веки вечные.

— Погоди, это мы к твоим родителям, что ли, едем? — опамятовалась кошка внезапно.

— Да приехали, собственно, — ухмыльнулся я, поворачивая в улицу.

— Да кто так делает, Артем! — всполошилась она, схватила сумку и принялась в ней копошиться. — Я же не накрашенная, на пугало похожа сто процентов!

— Если бы по огородам такие пугала стояли, то местная пацанва до кровавых мозолей обдрочилась бы, — фыркнул и схлопотал ладошкой по плечу.

— Предупредить не мог? — ворчала моя кошка, когда я подал ей руку. — Вот что я им скажу?

— Ничего не говори, я сам. Так, мол, и так, папа, мама, знакомьтесь, жена моя почти, Варей звать.

— Жена? — всплеснула мама, появление которой я прекрасно видел, в отличие от Варьки, что от неожиданности так и застыла с открытым ртом. — Тёмка, ах ты раздолбай! Жену привез знакомиться, а у меня не наготовлено, не прибрано нормально! Ох и врежу я тебе! — И для наглядности сорвала с плеча кухонное полотенце, погрозив мне.

— Вот так и привози к вам будущую мать внуков. Смотри, Варьк, тут процветает насилие, как будем этим страшным людям детей своих доверять-то?

— Здравствуйте… — пискнула моя кошка, ежась от неловкости, а я, подбадривая, обнял ее сзади. Она дернулась, но я удержал и подсказал:

— Людмила Андреевна.

— Внуков! Са-а-а-аш! — мамуля прижала ладонь к груди и побледнела. Метнулась к нам, потом обратно, снова в Варьке, за щеки ее обхватила, глаза блестят. Так, я, кажись, переборщил.

— Ма, будущих внуков! Потом, не сейчас!

— Тёма! — вот тут уж Варька с родительницей в унисон. Ну вот и здорово, должны поладить на почве меня такого-сякого.

— Мам, ну в дом-то хоть позовешь?

— Ой, господи, да пойдемте конечно!

— Идите-идите, я отца найду.

Варька оглянулась, видно, сказать чего хотела, но я оскалился, скрываясь за дурацкой ухмылкой, и смылся за дом.

Отца встретил как раз идущим из огорода на мамин зов. За его спиной маячил и опарыш кошкин. Надо же, загорел, взгляд вроде другой даже.

Пожали молча руки, и я им кивнул в сторону сарая.

— Значит так, батя, я там жену свою привез, — перешел я сразу к делу.

— Когда успел-то жениться и без родителей? Мамка изревется, узнает, что на свадьбе не погуляли.

— Не оборзел ли ты? — сразу понял, о ком я, дрыщ.

— Не борзее некоторых, — ответил ему и повернулся к отцу: — Короче, я тороплюсь. Прошу, па, Варьку мою берегите, как дочь свою. Если чё там… вы ей родители теперь, лады? Держите и никуда не пускайте, пока отмашки от меня или Крапивы не будет, что можно. Но и потом не бросайте, вдруг чего. А на свадьбе погуляем. Потом.

— Сын, ты удумал чего? — напрягся отец.

— Бать, нормально все. Ты меня мужиком учил быть. Вот я и стараюсь, как могу.

— Артем, помочь?

— Варьку мне берегите и не обижайте, а я разберусь. Слышь, дрыщ, ты тоже сестру блюди и охраняй.

— Я с тобой поеду, — шагнул он, нахмурившись.

— Не угадал. Мне помехи под ногами не нужны.

— Зима, будь человеком! Это же все из-за меня, я же знаю!

— Вот и запомни это хорошенько. Раз и навсегда. И никогда, бля, не повторяй. А сейчас прикройте меня перед мамой и Варькой, я сваливаю. Времени в обрез.

Глава 47

— В смысле, уехал? — моргнула я недоуменно. — А я?

— А ты остаешься с нами, дочка, — улыбнулся мне как ни в чем ни бывало высокий и мощный, как кряжистый дуб, мужчина, взглянув на которого, я сразу поняла, как будет выглядеть мой Зима лет через двадцать пять. Хорошо очень будет. — Давай знакомиться. Меня можешь папой Сашей звать. А ты же Варвара?

— Сеструха! — из-за его широкой спины выскочил Кир и бросился ко мне обниматься. И опять же, выражение лица у него такое, будто ничего особенного тут не произошло. То есть в порядке вещей то, что Артем привез меня в дом, по сути, совершенно незнакомых людей и сдал, как какой-то багаж или там домашнее животное знакомым на время командировки. Чертов цветок, что надо своевременно поливать, чтобы не засох. И бог бы с ним. Вопрос, что так поступать… ну я пока и оценку давать этому не буду. Важнее то, что он ведь не в проклятую командировку по делам подался, а… Господи! Что он задумал?!

— Мне нужно в город! Сейчас же! — двинулась я к выходу, но хм… папа Саша раскинул свои мощные длинные (ясно, в кого они у одного любителя сбыть меня по случаю) ручищи, преграждая мне путь.

— Ну вот еще, Варюша, только приехала же! — улыбался он мне шире некуда, но напряженный острый взгляд давал понять: он весьма далек от настоящего веселья и черта с два я прорвусь. Да еще и брат встал в дверях с «ты не пройдешь» видом. Да что же это такое!

— Послушайте… — собралась я воззвать к их… ну, цивилизованности. Неужто это подход такой семейный — когда за тебя все решают — которым и Кир переопылился.

— Мамуля, а кормить семейство сегодня будешь? — перебил меня отец Зимы, начав натуральным образом теснить опять в комнату, куда меня успела отвести Людмила Андреевна. Мы с ней толком и поговорить не успели. Точнее, она-то говорила, причем по большей части о том, какая я красавица. А еще поглаживала по плечу и волосам, будто я ребенок или кукла, и промакивала глаза. Артем что, никогда девушек к родителям не приводил, раз мое появление вызвало столь бурную реакцию? Похоже на то. Почему так исторически сложилось и является ли подтверждение его слов о том, что как со мной у него никогда раньше не было и не хотелось, я додумать и не успела.

— Так, Саш, это что происходит-то? — насторожилась Людмила Андреевна. — Тёмка натворил чего? Неприятности у нас?

— Мамуля, да какие… — нарочито бодро начал мужчина, но слушать его не стали.

— Так, Варюша, ты хоть мне скажи правду, — переключила свое внимание на меня женщина. — Из этого старого дурня все одно ничего не вытрясешь.

Я вся внутренне съежилась. Что мне сказать? Простите, мы с братом втянули вашего сына в неприятности, которые грозят ему чуть ли не смертью. Да я бы себя сама за такое на месте прибила. Явилась пигалица, знать ее не знают, и сразу проблемы твоему ребенку от нее.

— Я… — пискнула, натолкнувшись на два предостерегающих мужских взгляда напротив из-за спины Людмилы Андреевны. Кир беззвучно похлопал себя по груди в районе сердца, покачал головой и указал на женщину. Ясно, у нее больное сердце. Так что… — Я просто не ожидала, что все так скоро закрутится. Артем сказал, сюрприз мне какой-то готовит, вот, видно, поэтому и умчался.

Брат закатил глаза, намекая, что врунья из меня так себе. Нет, ну а что я должна на ходу выдумать, если на самом деле внутренне вся трясусь от мысли, что затеял засранец Зима.

— Сюрприз, говорите. — Людмила Андреевна обвела нас всех строгим взглядом, и мы дружно закивали. — Ох, как бы сюрприз этот… ай, ладно. Поглядим.

Она подхватила меня под руку и повела на кухню, а Кир и папа Саша увязались следом.

— А познакомились вы как? — спустя полчаса и столько еды, что я едва дышать могла, принялась пытать меня родительница Зимы.

Ваш сын, который сейчас черт знает в какой опасности, шлепнул меня по заднице, хотел облапать грудь и спросил, есть ли у меня… хм… любовник, а потом сообщил о том, что претендует на эту роль, нисколько не поинтересовавшись моим мнением на сей счет. Подумала и чуть не разревелась. Зима, вернись, зараза ты, верзила нахальный! Хлопай по заднице и лапай сколько влезет и будь моим единственным… половым партнером. Вообще единственным.

— Эм… я въехала в дом напротив. А Тёма сразу предложил встречаться. — Угу, назовем это так.

Папа Саша как-то странно фыркнул в кулак, а Людмила Андреевна посмотрела на него, и глаза ее странно заблестели.

— Никого не напоминает? — спросила она.

— Ну а что? Все же как надо вышло, — рассмеялся мужчина, стрельнув лукавым взглядом, становясь в этот момент будто вдвое моложе и таким похожим…

Мне стало нечем дышать от внезапного импульса острейшего страха. Тёма, Тёмочка мой, прошу-умоляю-заклинаю возвращайся!

— Варька! — донесся голос Кира будто издалека. — Варьк!

— Ой, божечки! Побелела вся деточка!

Все вокруг засуетились, вгоняя меня в смущение. Препроводили в спальню на втором этаже и велели лежать.

Я чуток отошла и, само собой, оставаться на месте не смогла. На цыпочках спустилась по лестнице, прошмыгнула мимо двери в кухню, где хлопотала Людмила Андреевна, и проскользнула на улицу. Чтобы тут же очутиться в захвате подстерегавшего брата.

— Далеко собралась? — прошептал он, зажав мне рот и отволакивая за угол, где рубил дрова папа Саша. — Вот, диверсантку изловил. Говорил же, что не усидит. Я свою сеструху знаю.

— Да что ты… вы! Отпусти!

— Варюша, давай-ка ты сейчас садись тут на лавочку и рассказывай мне все как есть, — велел отец Зимы уже без намека на веселье.

— Я… — открыла рот. Закрыла. Расскажу — не сделаю хуже? А не расскажу тем более.

— У вас серьезные проблемы, — вместо меня сказал папа Саша. Я кивнула. — И мой сын привез тебя сюда, чтобы уберечь, пока сам с ними разбирается?

— Я просила его уехать… Квартиру продать…

— Но он мужик и решил по-другому.

— Но…

— Он хотел, чтобы ты была в безопасности, чтобы у него были развязаны руки. В таком случае куда ты собралась?

— Я…

— Ты можешь чем-то помочь ему, Варя?

— Нет, — опустила я голову, смиряясь. Глаза защипало, и горло стиснуло. Слезы закапали на руки, что я сцепила на коленях. Я ничем не могу помочь моему Зиме. Из-за меня он… а я…

— Варюш, ты сына моего любишь? — Я часто закивала. — Ну раз любишь, то верить должна, что он сдюжит, справится. А ты посиди и подожди. Дело это ваше исконно бабское: любить нас да верить и ждать. Нелегкая задача, понимаю, но так всяко лучше, чем ты сама же все еще и усугубишь. Понимаешь меня?

— Но… Да, понимаю.

— Вот и хорошо. А сейчас пойди вон из ведерка умойся, поулыбайся и ступай к мам Люде. Она же у нас не глупая и тоже все сердцем материнским чует. Не добавляй ей, Варюша, не надо.

— Хорошо.

Я взяла себя в руки, как могла. Отправилась в Людмиле Андреевне, и с ней до позднего вечера прокрутилась в суете по дому, рассказывая о себе и слушая рассказы о детстве Артема. Я понимала, что мы просто стремимся заполнить слишком медленно текущее время в ожидании новостей. И она понимала. Я это видела в ее глазах. Но никто вслух не сказал ничего тревожного. Не надо кликать беду.

Глава 48

— Просто как вариант: мы можем еще пойти к Мамонту и согласиться на его предложение, — пробурчал Крапива, не сводя глаз со входа в сауну, где сейчас отвисал Самвел со своими утырками.

Мы поставили тачку на редкость удачно. Единственный на весь квартал фонарь, под светом которого сверкали намытые до блеска колымаги барыг, как раз перед входом в баню. А вокруг темень, хоть глаза выколи, плюс мы постарались, уделав мои номера и все блестящие детали в грязь. Короче, сами увидим и услышим все, но чтобы нас засечь, надо прям знать, куда смотреть. Стоит и стоит машина, кого оно колышет, кроме разве что предприимчивых любителей выдрать магнитолу.

— Я думал об этом. Но нет. — Еще полгода назад один из наших городских криминальных авторитетов предложил нам тренировать его братву, чтобы создать самую настоящую боевую группу торпед, которые будут влегкую гасить оппонентов в физических разборках. Но мы отказались тогда, и даже сейчас я считаю, что принять его предложение не выход. Точнее, выход чисто сиюминутный, и, само собой, Самвела Мамонт обуздает. Но это всего лишь отсрочка, за которую придется заплатить втридорога. — Я тебя не тяну за собой. Понимаю, что труп на совести — это навсегда. Но если под Мамонта пойдем, то сколько этих трупов за нами будет, Антоха? Ты же понимаешь, тренировки — это херня, повод зацепить нас. А завтра скажет идти и валить кого-нибудь, и отказать нельзя, потому что должны и сами в это ярмо залезли. Разок нагнулся — и все, больше ни хера не девственник и никогда не станешь.

— Тут прав, мужик, — согласился друг, — но не предложить не мог.

— Угу. К тому же Самвел — тварь та еще. Он не сглотнет, не-а. Все равно исподтишка отомстит. А если прямых доказательств, что это он, не будет, то Мамонт забьет. Так что все зря. Уходи, Антоха, давай, пока не поздно.

— Завали, а! — огрызнулся друг. — Как думаешь, они еще долго будут квасить?

— Девок час как вызвали, — глянул я на часы, — только разогрелись, считай.

— Ну подождем, значит. — Он чуть сполз по сиденью, нахохливаясь, и прикрыл глаза, типа расслабляясь. Хрена с два мы могли расслабиться.

Это в кино герои разрабатывают хитроумные планы, рисуют хуеву кучу схем и графиков, выясняют распорядок дня жертвы, чё-то высчитывают, запасаются алиби — короче, все умно и красиво. Наш же план был прост до безобразия. Следить за Самвелом и его кодлой с наступлением ночи и воспользоваться первой же представившейся возможностью замочить его, но обязательно имитируя несчастный случай. Или второй, любой по счету до получения результата. И не расследования ментовского я боялся. Знаю я, как они сейчас такие дела расследуют. Никак, ага. Но, бля, кровной мести самвеловской родни-друзей никто не отменял. Для них же это святое. А нам месть не нужна. Это тогда будет не решение нашей проблемы, а новый гемор. Из всего алиби у нас — оставленный на кухне свет и музон дома погромче. Все вокруг знают, что мы с Крапивой не разлей вода и после работы в зале зависаем вдвоем у меня в основном. От мысли вовлечь еще хоть кого-то, расспрашивать, уточняя все о тусне нашей цели, отказались. Палево галимое.

— Зима, подъем! — пихнул меня в плечо Крапива, выпрямляясь.

— Не сплю. — Я так-то думаю, как там Варька и каких пилюлей мне прилетит за то, что даже не сказал ничего и, считай, сбежал. Сбежал, да. Но она дала бы мне уйти, если бы хоть намекнул? Ага, как же. Повисла бы, вцепилась, что тот питбуль. Уж я-то просек, какая она у меня. Ишь ты, защитные инстинкты у нее. Кошка — она кошка и есть, говорю же. Даже вон в драку готова лезть за близких, как за своих котят. Балда ты у меня, нашла себе котенка в моем лице. Весом под центнер, и сама в пупок мне дышишь. Я у тебя похотливый бойцовый котище, что гулять готов круглый год, а не только в марте, но исключительно с тобой. Люблю заразу кучерявую. Ага.

— Выползают, — тихо констатировал Антоха, наблюдая за тем, как Самвел и Ко, включая девок, вываливаются, качаясь и галдя, из дверей заведения. Главный барыга вдруг наотмашь ударил по лицу одну из шлюх, и та, завизжав, упала на асфальт.

— Сука тупая! Все вы! — заорал он пьяно. — Дырки безмозглые, ни хера с вами не кайфанешь! К Наташке поеду!

И полез за руль своей бэхи. Его дружки что-то закурлыкали, явно убеждая ехать на такси, но он их послал и с визгом стартанул с места, сбив боковое зеркало на стоявшей рядом девятке.

— Бля, упустим, — заерзал Антоха, пока мы дожидались, когда его дружки рассосутся. Кто тоже свалил, а кто вернулся в сауну.

— Найдем, — огрызнулся я, понимая, что план наш был тупой на самом деле и, скорее всего, и правда на сегодня упустили тварь.

— Вот он! — чуть не прошиб башкой крышу Крапива, тыкая на Самвела, что тормознул у круглосуточного ларька. Шел оттуда с бутылкой коньяка и коробкой конфет. И так по всему видно, что готовальня полная, так еще добавлять решил.

— Сука, ну прямо ебарь-тероррист, не натрахался, — фыркнул мой подельник.

Момент уронить его прямо у ларька был упущен, и поехали за уебаном бухим дальше.

Он припарковался в каком-то дворе, перекрыв выезд сразу трем машинам на стоянке. Вылез и попер к подъезду в стиле шаг вперед и два назад.

Мы за ним. Я нырнул следом в подъезд, Крапива остался на шухере.

Самвел полез по лестнице, матерясь на нерабочий лифт. Я за ним. Смотрел в его затылок, пальцы крючило, сердце грохотало. В башке полная ясность, четкий порядок действий. На вершине пролета просто рвануть на себя, роняя на ступеньки затылком и вырубая. Не убьется сразу — всего-навсего закрыть рукой нос и рот и додушить. Хуйня делов. Но до чего же мерзостно в душе. А ты, сука, Зима сглотни и сделай! За кошку, за наше будущее, за котят, что пойдут однажды. Убийством одной гниды мир для них совсем не очистить, но замочив конкретно эту, сделаешь его безопасней здесь и сейчас.

Самвел, видно, жопой меня и мои намерения почуял. Бухой-бухой, а развернулся резво на месте.

— Зима… Не посмеешь, гаденыш… — пробормотал, фокусируя залитые зенки, и вдруг замахнулся бутылкой.

Я просто ушел вправо из-под удара. Пальцем его не задев. Он просто потерял равновесие. Какая координация у пьяного в дрова? Просто упал. Лицом. На ступеньки. В осколки его же бутылки и коньячную лужу. И затих. Я спустился к нему и пощупал пульс. Под пальцами три раз стукнуло, замедляясь, и все. Вскинул голову на тихие шаги, встречаясь взглядом с Крапивой.

— Готов? — спросил он.

Я кивнул.

— Я его даже не тронул. Он сам, прикинь, — прошептал я, ощущая себя оглушенным, будто бутылка по черепушке мне все же прилетела.

— Ну и хорошо. Бог отвел, Зима. Валим.

Мы уже отъехали на несколько кварталов, когда Антоха сначала вроде как заикал, но потом я понял, что он нервно ржет.

— Ты чего? — спросил, осознавая, что самого колошматит изнутри охуеть как.

— Да пиздец мы с тобой крутые киллеры, Зима! Прям шикардос!

Глава 49

— Варюш, ты не смотри, что Тёмка у нас взрывной, он добрый на самом деле и быстро утихает, — погладила меня по руке мама Люда, налив нам еще «по капельке» своей вкусной ягодной наливки и все жутко смущая этим своим неимоверно пристальным ищущим взглядом. Взгляд матери, что наверняка пытается рассмотреть в тебе, чем ты станешь для ее единственного ребенка — теплом, радостью, уютом или вечной войной и головной болью. А я, к своему стыду, пока в основном второе. Вернется Зима будем над собой работать. — А как смотрел на тебя, а! Я как глянула, сразу и поняла: все, пропал-пристроен мой сынуля. Насовсем. Он же девчонок никогда не водил. Ну, кроме как еще в садике Светку Коломийцеву приволок и сказал, что жениться будет.

Еще спрошу я, что там за Светка. Шучу, конечно.

— Я тоже не подарок и несдержанная бываю, — не стала кривить душой. — Будем притираться.

— А и правильно, сразу оно ни у кого идеально не бывает. Я знаешь, как с пап Сашей поначалу воевала, пока не поняла, что упрямый он, всегда на своем стоит, воюй не воюй, а глянешь ласково да погладишь — и хоть веревки вей. Пугаться только трудностей не надо, Варюш, это жизнь. Как вам душа велит, так и пусть у вас будет. Никого не слушайте, только друг друга. Мы с пап Сашей к вам тоже лезть не будем, обещаю. Я не из тех свекровок, какая станет тебе тыкать, что да как правильно. Может, подскажу когда чего, если позволишь. Вы только с детишками не затягивайте, Варюш.

— Да я… мне же доучиться… — Мне бы… нам бы Артема дождаться, целым, невредимым, а дети… там уж как пойдет.

— Так и учись! Мы с пап Сашей все на себя возьмем. Нам же в радость будет, знаешь как? Понянчим, поможем, залюбим, пока еще оба в силах и при здоровье. Мы с ним большую семью хотели, и Тёмка всегда братьев-сестер просил… да не вышло.

Разошлись мы за полночь, в голове шумело, но о том, чтобы уснуть, и не думалось. Я не знала, как скоро Артем планировал за мной вернуться. Уселась у окна в отведенной мне спальне в мансарде и уставилась в темноту. Воспоминания потекли сквозь меня как река, захватывая и волнуя. Как стоял Зима передо мной, дико разъяренной его выходкой, засунув свои кулачищи в карманы штанов и поигрывая мускулами на татуированных руках. Глаза — что лед голубой, прозрачный на солнце. Красивые — ужас. Как вдыхал у моих волос и кожи, зажав у стены в подъезде, жадно, нахапываясь, будто сроду не обонял ничего подобного и с ходу ошалел. Как целовал, прямо вгрызался-вылизывал, прижимая меня, то ли все еще вырывающуюся, то ли уже готовую поиметь его на полу в моей квартире, шептал-стонал-толкался, водой, повсюду ласкающей, катился. Считанные секунды, за которые оба дошли до безумного вожделения.

Какой болью вспыхнули глаза его от моих оскорблений, когда сунулся о чувствах своих рассказать.

Как брал меня, отдавая всего себя на самом деле, на той лестнице. Насколько шокирующе много было его во мне, вокруг меня. Его и отбирающего начисто разум удовольствия, в котором он меня всегда с легкостью топил. Сколько недоумения, настоящего шока было на его лице, когда опять психанула, испугалась, побежала, обгаживая словами все, что случилось только что…

Как после всего, после моих гадких слов, отказов он шел, притягивался ко мне снова и снова. Как встал на защиту, перевалил на свои плечи все, как если бы это было самой обычной вещью, другого варианта не существовало в принципе.

Как же мало-мало-мало у нас еще было хорошего! Мы же ничего и не успели! Не сказали, не наласкались, не притерлись…

Уснула я и сама не помню как, просто к стеклу лбом, нахлюпавшись носом, прислонилась и тут же испуганно вскинулась, ощутив сильные руки на своих плечах. В отражении оконного стекла поймала фигуру Артема за моей спиной, на секунду столкнулась с ним взглядом, задохнулась от радости. Он не дал обернуться, стремительно наклонился, нависая, обнимая, окутывая всю собой. Губами прижимался-жалил покорно подставленную ему шею, наверняка оставляя следы. А мне плевать… нет, мне их нужно, необходимо просто и губ-рук-кожи-аромата-тепла его, и следов-печатей повсюду. Я их, почти скуля, выпрашивала, запрокинув голову и цепляясь за его шею руками.

— Тёмочка-Тёмочка-Тёмочка, не пущу больше! — умоляла-приказывала, вдавливая пальцы в его затылок, ловя своими губами колючую шершавость его щек. — Не смей! Только попробуй еще раз… Я тебя… Господи, Тёмочка, я же тебя…

— И я, кошка моя родная, и я тебя… — пробормотал он в мою кожу и стянул со стула. — Вот как увидел тогда на улице в позе бегущего оленя, так и вмазался. А потом как всю разглядел, так и настал мне тотальный пи… Короче, насовсем я твой, Варьк.

Он улегся на страшно заскрипевшую под нами узкую кровать, вытягивая меня на себе. Я накинулась с поцелуями на его подбородок и шею, но он положил свою широкую ладонь на мой затылок, фиксируя.

— Малыш, угомонись чуток, — хрипло пробормотал он. — Мне бы уснуть.

— Ты цел? — тут же переполошилась я, подрываясь с него и начав ощупывать. — Не ранен? Где болит?

— Здесь болит, — Зима схватил мою кисть и прижал ладонь к своей ширинке, и его член толкнулся в нее.

— Артем же! — возмутилась я шепотом, но руку не убрала, наоборот, обхватила посильнее, отчего Зима вздрогнул и скрипнул зубами. — Я подумала, у тебя что-то серьезное!

— Бл… ин, а это серьезнее некуда, Варьк, между прочим. Стоит колом, а тебе нельзя. Мука мученическая. Но если серьезно… — его голос изменился, и он уставился на меня пристально и напряженно и подтянул обратно на себя. — Не вышло из меня героя твоего, Варьк. Все само собой случилось. Проблема наша решилась, но вот решил ее не я, а, сука, судьба.

Я обхватила его колючие щеки ладонями и снова принялась целовать.

— Дурачок ты, Зима. Сдалось мне твое геройство. Вернулся и цел — вот и счастье. Жениться когда пойдем?

Эпилог

— Вот это цвет, прям вырви глаз, — хохотнул Антон, растягивая яркие лосины от известного бренда, как раз в районе промежности. — Прям не терпится посмотреть на чьей-нибудь жо… бедрах.

— Отдай, — отняла я у него вещь и принялась складывать, чтобы дополнить стопочку на полке в магазине. На закупке партии женской спортивной одежды последних модных коллекций настояла я и, если честно, сильно волновалась, насколько быстро будет распродаваться сия недешевая продукция.

Зима соглашался со мной во всем, практически вручив управление их совместным с Антоном магазином спорттоваров. Так что подвести их я очень боялась.

— Не нервничай ты так, малыш, — притащив из подсобки коробку, Артем чмокнул меня в щеку. Потом в шею раз, другой, и его наглая лапа уже скользнула между моих ног.

Ну вот как тут не нервничать, когда вчера пришлось уволить продавщицу, пойманную за руку на воровстве, а новой нет еще. Парни торчат со мной, а у них самих дел с новым залом хватает.

— Блин, кроличье семейство, кончайте это, у нас народ вон уже привалил.

— Это не та коробка! — хрипнула я, проморгавшись и гоня сожаление, что нет возможности затащить моего мужа в темный уголок склада прямо сейчас. От входа действительно послышались голоса.

— Иди к людям, а мы найдем нужное, — сжав еще разок мою ягодицу, Зима направил меня к потенциальным покупателям.

— Ух ты, а я уже думала, что придется как минимум в столицу ехать, чтобы прибарахлиться к осени, — послышался женский голос. — Это же не китайские подделки?

— Нет, у нас исключительно оригинальная продукция, — ответила я на ходу, обходя стойку с костюмами, и так и замерла.

Радомир стоял там рядом с незнакомкой, а Ирка с парочкой парней, с которыми случалось тусить в общих компаниях прежде, шествовала как раз по проходу.

— О, ну надо же, какая неожиданная встреча! Зашли случайно в новый магазин, а тут Добролюбова в продавщицах шустрит, — расплылась подруга в гадкой торжествующей ухмылке, явно мне сказавшей, что ничего неожиданного и случайного для нее тут нет. Сто процентов раньше пронюхала о том, что я тут работаю, и притащила всех меня унизить. — Как там в твоей новой жизни, Варюша? Гонора поубавилось у тебя?

— Ирка! — тихо, но предупреждающе буркнул Рад, обняв отчего-то нахмурившуюся незнакомку за талию.

— Я хочу вот такое же, но ярко-зеленое, — подцепила длинным ногтем Ирка рукав спортивного костюма. — Мне очень зеленый идет, правда? — она оглянулась на спутников, очевидно, ища поддержки, и зыркнула на меня презрительно.

— У нас нет зеленого, — спокойно ответила я. — Его в принципе нет в коллекции этого сезона.

— А я хочу зеленый, ты что, плохо слышишь? — повысила голос бывшая подруга. — И я в состоянии платить за то, что хочу! Так что или давай пошевеливайся и ищи то, что я хочу, или зови мне свое начальство! Я им сообщу, что они набрали на работу каких-то хамовитых лентяек.

— Ирка, а ну прекрати! — рыкнул ее брат.

— Сообщай… те, — голос Зимы, от злости в котором аж холодом окатило, раздался за моей спиной. — Вы как раз имеете честь говорить с владелицей сети магазинов спорттоваров Зиминой Варварой Егоровной.

— Это просто отвратительно, — тихо сказала девушка Рада, освобождаясь из его захвата, и гневно глянула на Ирку. — Ты просто отвратительна.

И она быстро пошла на выход.

— Дура безмозглая! — рявкнул брат сестре. — Варя, прости за это.

Он и оба парня поспешили тоже прочь, оставляя Ирку одну.

— Ну? Жаловаться будешь? — громыхнул обнявший меня Зима так, что змея-подруга даже отшатнулась.

— Ты… ты все равно жалкая неудачница! — ткнула в меня Ирка пальцем, и ее вынесло из магазина, как ураганом.

— А говорил, что не герой у меня. Еще какой герой и весь мой. С сетью ты, конечно, прибрехнул, но все равно спасибо, — улыбнулась я, разворачиваясь в кольце его рук.

— Не прибрехнул, а предсказал будущее, — довольно ухмыльнулся мой Зима.

— Ну я сильно предсказывать не умею, но прогноз на ближайшие полчаса мне по силам. Как насчет пойти и вдвоем поискать кое-что на складе, пока народу нет? К примеру, твой оргазм.

Артем шумно выдохнул, заводясь, как обычно, моментально.

— Только если к моему мы парочку твоих в комплект подберем, — проворчал он и гаркнул на весь торговый зал: — Крапива!

— Да задолбали вы, валите, — махнул на нас рукой Антон.

Content

Галина Чередий
КОШКА ЗИМЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Эпилог