Борис Акунин

Яма

© B. Akunin, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая

Эмма-Моногатари

Воспоминания Масахиро Сибаты

Хвост слона

Давным-давно, задолго до железных дорог, ускоряющих время, и медицинских препаратов, замедляющих старение, люди знали, что торопиться некуда и что самый лучший сезон жизни — старость, а самое лучшее, что может сделать человек на склоне лет, это оборотиться назад, в прошлое, извлечь оттуда всё важное и интересное, что видел и в чем участвовал, разобраться в том, в чем из-за суеты и спешки разобраться не успел, найти ответы на неотвеченные вопросы, с благодарностью вспомнить тех, кого любил, и плюнуть на могилу тех, кого ненавидел, облечь в красивую и точную форму разрозненные мысли — одним словом, стать писателем. Счастлив тот, кто, подобно монаху Кэнко Хоси, в пору поздней осени имеет для этого досуг и душевную гармонию. Мне, как и автору «Записок от скуки», сейчас шестьдесят семь лет, и я могу начать теми же словами, что средневековый автор: «На исходе дней овладела мной странная прихоть, сидя над чернильницей, записывать всё, что приходит на ум». А на ум мне приходит только прошлое. Как сказано у другого монаха, Камо-но Тёмэя: «С тех пор, как я научился понимать смысл вещей, прошло уже сорок лет, и за это время я был очевидцем многого истинно примечательного».

Я мало думаю о своем будущем. У всех стариков оно недальнее и одинаковое. Главное Приключение уже близко, оно никуда не уйдет, можно спокойно насладиться зрелищем заката. Закат лучше восхода, ибо ты не отвлекаешься на заботы нового дня, волноваться тебе не из-за чего. Всё уже было.

В старину самурай, готовясь к гибели в бою или к харакири, сочинял короткое стихотворение из трех или пяти строк, но это потому что у благородного воина в такие минуты всегда мало времени. Я же никуда не тороплюсь, я могу написать целое моногатари, сказание, притом состоящее из множества свитков, как «Повесть о доме Тайра», которую у меня никогда не хватало терпения дочитать до конца — слишком уж там много явных небылиц.

Я буду писать только правду, не полагаясь на прихоти и самообманы памяти. Во времена странствий, когда мой господин находился в изгнании, а я его повсюду сопровождал, в течение нескольких лет я вел дневник. У меня еще тогда в первый раз возникло желание стать писателем — я позавидовал славе и гонорарам сенсея Ватсона, спутника и помощника другого великого сыщика. Однако в ту пору я был слишком незрел, слишком неуклюж. Моя первая попытка, рассказ об узнице замка Во-Гарни, смехотворно беспомощна. Хорошо, что я тогда не попытался опубликовать свой жалкий опус и надолго оставил помыслы о литературе. Писатель подобен плоду. Если он еще не дозрел, а уже кормит собою читателей, у них будет понос.

Запись ежедневных событий я, однако, исправно вел, и теперь эта хроника мне очень пригодится.

Но хватит предисловий. С волнением и замиранием сердца приступаю к рассказу об одном из самых таинственных и самых душераздирающих приключений моей долгой жизни, столь богатой и на тайны, и на душевные потрясения. Не все загадки той запутанной истории мною разгаданы, а сердечная травма была столь болезненна, что я боюсь, не закровоточит ли она от воспоминаний, однако книги для того и пишутся, чтобы разгадывать неразгаданное и бередить старые раны — вдруг они залечатся?

Началось это большое приключение, когда предшествующее, небольшое — вышеупомянутое расследование во французском замке — едва-едва закончилось. Прошло буквально несколько минут. Не буду отвлекаться на описание новогоднего состязания умов, в котором моему господину пришлось соперничать с самым знаменитым детективом Англии и самым известным преступником Франции. История эта занятна, но довольно запутанна и уведет меня в сторону.

Скажу лишь, что первый день 1900 года я встретил в северном французском городке, расположенном на берегу Ла-Манша, и что новое столетие началось с весьма нереспектабельной суеты.

Нас было четверо: мы с господином и мистер Холмс (да-да, тот самый) со своим помощником доктором Ватсоном. Двадцать минут назад мой карманный хронометр «хэмпден» тихим звоном проводил век Хиросигэ и Пушкина, но поразмышлять над торжественностью момента возможности у нас не было. Мы только что спасли владельца замка Во-Гарни от разорения, однако находились на территории поместья нелегально, и от ворот доносились полицейские свистки. Два великих сыщика и два их почтенных соратника никак не могли попасть в конфузную ситуацию. Нужно было, по русскому выражению, уносить ноги, и как можно быстрей.

Возникла короткая дискуссия, как это лучше сделать.

Я предложил выбраться наружу через стену парка, благо уже лазил через нее и обнаружил очень удобное место, где вплотную к каменной ограде росло дерево. Но доктор Ватсон с достоинством ответил, что он не кошка сигать через заборы, а мистер Холмс сказал: «Лучше спрячемся в кустах, а когда полицейские пробегут по аллее к дому, спокойно выйдем через ворота».

— Они слишком неловки и боятся порвать себе брюки, — заметил я господину на русском. — Нам-то с вами перемахнуть через стену пара пустяков.

— I guess, to each their own then[1], — молвил господин, и мы расстались с коллегами без церемоний и прощаний, что было бы совершенно невообразимо у нас, японцев, а у британцев в порядке вещей и по-европейски называется «уходить à l’anglais»[2]. Ситуация, правда, не располагала к поклонам и пожеланиям доброго пути.

Оставшись вдвоем, мы спустились в овраг, отделявший замок от стены, поднялись по склону, и я показал господину на черневшее неподалеку дерево.

Он быстро и ловко вскарабкался по стволу, перепрыгнул на ограду и исчез на той стороне. Я же оглянулся на темный силуэт дома, чтобы получше запомнить место, где принял решение посвятить себя литературе. Мне в голову пришло название для повести, которое я счел изысканным и глубоким: «Краткий, но прекрасный путь трех мудрых». Поскольку я не англичанин и ведаю долг благодарности, я на прощанье поклонился замку и лишь тогда полез на дерево.

Откуда мне было знать, что писателем я стану лишь двадцать семь лет спустя и что с замком Во-Гарни мне прощаться еще рано.

Стену я перемахнул так же лихо, как господин, приземлился мягко, на корточки — и ослеп. Вспыхнул фонарь, его луч светил мне прямо в глаза.

— А вот и второй. Там есть кто-нибудь еще? — спросил по-французски веселый голос.

Я сощурился. Увидел, что господин стоит с поднятыми руками, а рядом темнеют три фигуры в кепи и накидках. Жандармы!

— Добро пожаловать, господа воры, — сказал тот же голос. — Говорил я вам, ребята: «Подудим в свисток у ворот и пойдем туда, где над стеной торчит дерево. Там они и полезут». Люкá, посвети-ка на меня. Представлюсь честь по чести.

Зажегся еще один фонарь.

Бравый молодец с залихватски подкрученными усами откозырял нам.

— Бригадир Бошан, к вашим услугам.

— Вы из полиции города Сен-Мало? — спросил господин. — Проводите нас к комиссару Ляшамбру, у меня есть…

Но он не успел сказать, что, уезжая из Парижа, на всякий случай запасся рекомендательным письмом к местному полицейскому начальнику от мэтра Бертильона, нашего давнего знакомого.

— Я служу в полиции города Сен-Серван-Сюр-Мер! — оборвал господина невоспитанный жандарм. — И Ляшамбр мне не указ! Его территория на той стороне бухты. Кто вы такие? Назовитесь! Люкá, Бернар, надеть на них наручники!

Двое его подчиненных зазвякали железками, зарычали на нас:

— Смирно стоять! Руки вперед!

— Позвольте я научу этих грубиянов манерам, — попросил я господина по-японски. — Я их немножко побью, без членовредительства, бережно положу на обочину, и мы пойдем своей дорогой.

Он ответил сердито, заикаясь чуть больше обычного:

— К служителям з-закона следует относиться с п-почтительностью. Это раз. Парижский поезд уходит т-только в полдень. До того времени нас успеют объявить в розыск, и мы все равно никуда не уедем. Это д-два.

Оба аргумента, особенно второй, были резонны. Прежде всего искать нас, конечно же, будут на станции — никак иначе из этой дыры до Парижа не доберешься.

— Мсье бригадир, произошло недоразумение, — обратился господин к жандарму. — Я американский частный детектив Эраст Фандорин…

— Ага, а я Шерлок Холмс, — опять перебил молодой наглец. — Руки!

В разговор вступил я, хоть мой французский в ту пору был еще не очень хорош:

— Господин Шерлок Холмс тоже здесь, неподалеку, и может подтвердить, что…

— Хватит нести вздор! — рявкнул бригадир Бошан. — В участок их! Обыщем и допросим.

На нас надели наручники и очень невежливо, за шиворот, поволокли куда-то в темноту.

— Выдержка, Маса, выдержка, — повторял господин. Только поэтому я не сделал то, что очень хотел сделать.

В участке нас обыскали, изъяв всё, что сочли опасным или подозрительным. Мой нунтяку бригадиру подозрительным не показался — подумаешь, две деревяшки с веревочкой — и был сунут обратно в мой карман.

— Это и есть палочки, которыми вы, китайцы, всё едите? Я слышал о них, — сказал Бошан.

При ярком газовом освещении стало видно, что он еще совсем молод, лет двадцати с небольшим. Усы, вероятно, отрастил для солидности. Остальные двое были много старше, на своего начальника они посматривали снисходительно.

— Вряд ли до конца дежурства еще что-нибудь произойдет. Все-таки новогодняя ночь. Мы ляжем, поспим, а, командир? — спросил щекастый Люка. — Этих запрем в камеру, а допросим утром.

Бригадир сосредоточенно рассматривал отобранные у нас вещи. Они были аккуратно разложены на столе: самовзводный «герсталь» (господина), маленький «браунинг» (мой); стилет в щиколоточном чехле (господина), складная бритва (моя); нефритовые четки, золотой «брегет», перламутровая расческа, медальон на цепочке, черепаховое портмоне, серебряное зеркальце, карманная лупа (всё — господина); золотой «хэмпден», баночка с мармеладными шариками, имбирный пряник, который я вчера купил в поезде на случай голода, плитка шоколада «Экстаз», приобретенная с той же целью, фотокарточки шести красивых женщин (это всё — мое).

— Не время спать, — озабоченно сказал Бошан жандарму. — Отправь с нашего аппарата телеграмму-«молния» на парижский адрес господина дэз Эссара. «В ваш дом вторглись воры. Немедленно приезжайте проверить, что пропало. Бригадир жандармов Пьер Бошан». А ты, Бернар, бери бумагу. Будешь вести протокол допроса.

Он спросил наши имена. Спросил меня, как пишется Masahiro Shibata, и записал на французский манер Chibata. На место жительства — «Нью-Йорк» скептически хмыкнул.

Стал выяснять, зачем нам столько оружия и почему у меня такое количество сладостей. Попробовал и мармеладку, и шоколад, и пряник — не наркотик ли. Долго разглядывал красавиц.

— Сообщницы?

— Нет, — ответил я. — Это красавицы, которых я любил в минувшем году и которых с удовольствием вспоминаю.

У меня в ту пору был ритуал. Я носил во внутреннем кармане фотокарточки женщин, которые в течение года дарили меня своей благосклонностью, а первого января с благодарностью сжигал снимки на лавандовой свечке, произнося моление, чтобы новый год оказался не менее щедр на любовь.

— А почему они все такие толстые?

— Потому что они красавицы.

— Ладно. — Жандарм придвинул к себе золотые часы, четки, медальон, портмоне и расческу. — Перейдем к вашей добыче. Это вещи, которыми вы разжились в замке? Неплохой улов.

— Всё это наше! — возмутился я.

— Вы упускаете шанс на чистосердечное признание. Когда приедет хозяин и опознает свою собственность, будет поздно.

Господин снова помянул комиссара Ляшамбра, но это имя почему-то очень сердило молодого жандарма. Препирательство ни к чему не привело. В результате мы были посажены в камеру и просидели в ней до самого вечера.

Где только не доводилось мне проводить первый день года! Однажды, скрываясь от головорезов из шайки Пако-Живодера, логово которых находилось на кладбище, я много часов пролежал в гробу, в обнимку с покойником, и многому у него научился: хладнокровию в любых обстоятельствах, благу неподвижности, неиссякаемому терпению. В другой раз, ведя слежку за сектой оскопителей, я изображал сугроб и спасался от холода только горячей водкой, которую тянул из термоса через резиновую трубочку, потому что шевелиться было нельзя.

Но сидеть в камере захолустного полицейского участка, за хлипкой дверью, которую я запросто вышиб бы ударом ноги, было унизительно и очень скучно. Мне кажется, что и в господине шла внутренняя борьба между раздражением и почтительностью к служителям закона, причем первого становилось всё больше, а последней всё меньше. Господин пытался медитировать в позе дзадзэн, но судя по словам, то и дело срывавшимся с его губ, отрешиться от земной суеты не получалось. Я был даже вынужден сделать ему замечание: традиция, конечно, предписывает первого января поминать покойных родителей и в особенности матушку, но не в такой манере.

Чтобы отвлечь господина от нехороших мыслей, я попробовал занять его разговором о вере в приметы. Правду ли говорят, что как встретишь новый год, так его весь и проведешь? Я также высказал надежду, что двадцатый век начинается не с тысяча девятисотого, а с тысяча девятьсот первого года, ибо, если столетие пройдет под знаком тюремной решетки, это будет слишком грустно.

Но господин беседу не поддержал, и я стал сочинять новогоднее стихотворение, используя вместо рисовой бумаги облупленную стену, а вместо кисточки кусок мела, валявшийся на полу. Этой письменной принадлежностью наши предшественники по заточению искалякали все поверхности, так что мне пришлось сначала стереть рукавом изображение обнаженной женщины, очень непривлекательной.

Поэтический труд надолго меня занял. Я лишь прервался на обед — в окошко нам сунули две палки очень вкусного хлеба с куском отвратительно пахнущей французской колбасы «андуй», которая вся досталась мне. Пить пришлось воду, но я представил себе, что это сакэ, и произнес обычное новогоднее пожелание:

— Пусть невзгоды, встречающиеся на нашем пути, укрепляют наш дух и способствуют самоусовершенствованию.

— Катись к черту, — хмуро ответил господин.

Знаете что? Я, пожалуй, буду называть его на русский лад: «Эрасуто Петоробиччи». Это очень длинно и очень утомительно для японского глаза, а для японского языка труднопроизносимо, но мне так приятнее. Буквально это значит «Эраст сын Петра», знаменуя почтение, с которым русские относятся к персоне отца — тут даже нам с нашим культом предков есть чему поучиться. Я был бы рад, если бы ко мне обращались не просто «Сибата-сан», а «Масахиро Тацумасович», отдавая дань памяти моему родителю, которого давно уж нет.

Пока Эраст Петрович предавался меланхолии, я закончил работу над стихотворением в семнадцать слогов. После многих переделок оно получилось такое:

На белой ветке

Алеет круглый снегирь.

Мысли о родине.

Я остался очень доволен. Смысл истинно красивого хокку должен быть понятен только сочинителю, ибо никто кроме тебя самого не знает твоей души. В стихотворении соединились январский снег и образ обеих стран, дорогих моему сердцу: зимняя русская птица и бело-красный японский флаг.

Слева от хокку был схематически изображен мужской инструмент, справа написано «Beauchamp trou du cul», и я подумал, что вульгарность повседневной жизни лишь увеличивает очарование поэтического слова.[3]

Наше заточение кончилось, когда свет короткого дня давно уже погас, зарешеченное оконце озарилось луной и ее серебристый луч рассек камеру на две черные половины. Был уже поздний вечер.

Дверь открылась. Бригадир Бошан жестом велел нам выходить. Вид у него был несколько сконфуженный.

— Прибыл владелец замка мсье дез Эссар, прямо со станции. Осмотрел ваши вещи и говорит, что они ему не принадлежат. Зачем же вы проникли в парк?

— Я знаю зачем, — раздался голос из коридора. — Не они первые. Слухи о фамильных сокровищах дез Эссаров давно приманивают воров. Однако мои алмазы, сапфиры и изумруды отлично спрятаны. Еще не родился Рокамболь, который отыщет этот тайник!

— Зато родился Арсен Люпен, — сказал Эраст Петрович, выйдя из камеры. — И он ваш тайник преотлично обнаружил. Не без нашей, увы, п-помощи.

— Арсен Люпен?! — вскричал бригадир.

А мсье дез Эссар, сухопарый господин с мушкетерской бородкой и седыми волосами до плеч, просто вскрикнул, без слов.

Эраст Петрович коротко рассказал, как было дело. Слушатели глядели на него во все глаза. Бошан фыркнул:

— Так я и поверил, что здесь был сам Шерлок Холмс!

Усмехнулся и дез Эссар:

— Даже Арсен Люпен — если его не выдумали журналисты — не нашел бы мой тайник. Ну-ка, скажите, где он находится?

Господин приблизился, пошептал ему на ухо, и хозяин замка переменился в лице.

— Боже, боже… — пролепетал он и кинулся к выходу. — Не выпускайте их, Бошан! Я должен проверить, на месте ли ларец!

Мгновение спустя его уже не было. В углу на стуле остались вещи, которые дез Эссар, должно быть, привез из Парижа: саквояж и нечто плоское, прямоугольное, в парусиновом чехле.

— Вы, стало быть, детектив? — иронически улыбнулся бригадир. — А чем вы это можете доказать?

— Демонстрацией п-профессиональных навыков.

Эраст Петрович осмотрел его с головы до ног.

— Вы служили в армии. Участвовали в покорении М-Мадагаскара. Хорошо себя проявили и получили отличие, но армейская служба вам не по нраву. Вы перевелись в жандармерию, потому что мечтали ловить п-преступников. Однако служба разочаровала вас, вы ею недовольны.

С каждой новой фразой лицо молодого человека всё больше вытягивалось.

— М-Мадагаскар? — пробормотал он, заразившись заиканием. — А, вы увидели у меня на груди медаль за взятие Тананариве. Но всё остальное? Откуда вы узнали? Люка наболтал?

— Вы получили не только боевую медаль, но и чин сержанта. В столь молодом возрасте его дают только за отличие. Про чин сержанта я знаю, потому что без него вы не стали бы жандармским бригадиром. Про вашу увлеченность сыщицкой работой догадаться нетрудно. Во-первых, вы явный поклонник мистера Холмса, а во‐вторых, у вас на столе лежит учебник криминалистики Альфонса Бертильона. Кстати, записку к начальнику полиции Сен-Мало мне дал именно он. Вы плохо ощупали мои внутренние к-карманы. Вот, прошу.

Эраст Петрович протянул Бошану конверт со штампом парижской префектуры.

— Это рука самого мэтра Бертильона?! — Голос бригадира благоговейно задрожал. — Вы позволите?

Скользя взглядом по строчкам, он расстегнул крючок на вороте кителя.

— Мсье Фандорин… Вы должны меня понять… Телефонный звонок в новогоднюю ночь… Сообщение о ворах в замке… Я так обрадовался. В этом чертовом Сен-Серване никогда ничего не происходит. Хорошо Ляшамбру в Сен-Мало. Там то матросы поножовщину устроят, то проститутка прикончит сутенера, то найдут настоящие наркотики. А у меня здесь… — Он махнул рукой. — Максимум напьется какой-нибудь рыбак и вышибет стекло. Уж лучше бы я на Мадагаскаре остался. И вдруг настоящее преступление! Прошу вас — и вас, сударь, — повернулся ко мне Бошан, — простить меня.

— Погодите извиняться, — сказал Эраст Петрович. — Еще не вернулся владелец Во-Гарни, подозрение не снято.

Но несколько минут спустя в участок вошел, даже ворвался мсье дез Эссар.

— Всё правда! — возопил он. — Кто-то проник в тайник! Но ларец на месте! Господа, вы спасли фамильные реликвии рода дез Эссар! Я вам бесконечно благодарен.

Я учтиво поклонился, господин слегка кивнул.

— Инцидент исчерпан? Мы с мсье Сибатой м-можем идти? Нам нужно возвращаться в Париж.

— Куда вам торопиться? — запротестовал дез Эссар. — Следующий поезд только завтра. Позвольте мне в знак благодарности хотя бы угостить вас ужином. В замок не приглашаю, слуги на праздники отпущены домой, но еще открыт «Сен-Пласид», там отлично готовят бретонские блюда. А Бошан потом отвезет вас на своем калеше в Сен-Мало и поможет устроиться в гостинице.

— Я очень голоден. Соглашайтесь, господин, — потребовал я.

И мы вчетвером отправились в расположенный неподалеку трактир, где поужинали превосходными омарами и свежайшими устрицами, запивая их сидром.

Разговор тоже был приятный. Французы завидовали нашей жизни. Бошан понятно почему, он мечтал о ремесле сыщика, но и мсье дез Эссар, оказывается, тосковал по приключениям.

— Мне ужасно не повезло, — жаловался он. — Во-первых, я родился в состоятельной семье и никогда не имел нужды работать. Я — рантье. Все мои заботы сводятся к наблюдению за курсом акций. А во‐вторых, у меня слабое здоровье. В детстве я мечтал путешествовать по морям, но из-за скверной вестибуляции я не мог не то что плавать по волнам, но даже ездить в карете или верхом. До тридцати лет, пока к нам сюда не провели железную дорогу, я никогда не отходил от замка далее чем на десять километров. А ведь я потомок корсара, капитана Жана-Франсуа Дезэссара, жившего двести лет назад. Это он основал наш род. Привез из Вест-Индии сокровища и на небольшую их часть купил дворянство.

— Да, мы видели в вашем салоне его портрет, — кивнул Эраст Петрович. — Судя по пятну на обоях, там до недавнего времени висел еще один?

Я пятна на обоях не заметил, но господин наблюдательней меня, никакая мелочь не ускользает от его внимания.

— Совершенно верно. Вот этот. — Дез Эссар кивнул на плоский чехол — он захватил из участка свой багаж. — Хотите посмотреть?

Он бережно вынул из парусины портрет — старинный, но художественной ценности явно не имеющий. Какой-то мазила аляписто намалевал худого остроносого юношу с волосами до плеч и саблей на боку. Юноша показывал рукой на тропический остров и скалил зубы.

— Тоже ваш предок? — спросил я и вежливо прибавил. — Приятный молодой человек.

— Это девушка, благодаря которой Жан-Франсуа разбогател. Он заказал портрет в память о своей благодетельнице. Она участвовала в корсарском походе, переодевшись в мужское платье. Сколько времени я провел перед этим портретом в отроческие годы, воображая, как мы с Летицией фон Дорн влюбляемся друг в друга!

— Фон Дорн? — удивился Эраст Петрович. — Мои предки тоже были «фон Дорны», пока не русифицировали свою фамилию. Это старинный швабский род.

— Значит, вы с Летицией фон Дорн скорее всего родственники! — торжественно объявил дез Эссар. — Она тоже прибыла в Сен-Мало откуда-то из Швабии.

— Поразительное с-совпадение.

Господин стал вглядываться в портрет, но распознать в этой мазне живое лицо было невозможно. Должно быть художник писал картину приблизительно, по описанию.

— Этот портрет принес мне некоторую толику славы, — сообщил дез Эссар. — Знаете, зачем я возил его в Париж? Я член Общества потомков корсаров, есть у нас во Франции такой почтенный клуб. Каждый год в конце декабря мы съезжаемся на торжественное заседание и обязательно устраиваем какое-нибудь действо. На сей раз затеяли конкурсную выставку картин с изображением предков. Я рассудил, что привозить Жана-Франсуа нет смысла. Знаменитым корсаром он не был. Где ему конкурировать с Дюгэ-Трюэном или Сюркуфом (между прочим оба наши, местные), а тут еще объявился потомок Карибского Чудовища капитана л’Олонэ. И я сделал ход конем. — Старик хитро прищурил глаз. — Я решил выставить Летицию фон Дорн. Пусть она не мой предок, но ведь тоже связана с историей рода. И что вы думаете? Единственная женщина-корсар вызвала огромный интерес у публики и прессы. Я получил первый приз, а фотографию картины опубликовали в «Иллюстрированной газете». Сейчас покажу.

Он полез в саквояж.

— Жаль, что я мало слушал рассказы отца, — вздохнул Эраст Петрович. — Он увлекался историей фон Дорнов. Может быть, что-нибудь знал и про Летицию. Хотя двести лет назад мы уже жили в России.

Я вежливо посмотрел на газетную вырезку, которую гордо продемонстрировал потомок корсара.

— Какой-то мсье, иностранец, так заинтересовался картиной, что захотел ее у меня купить, — продолжал хвастать дез Эссар. — Странный такой, в зеленых очках. Прямо влюбился в Летицию. Предложил тысячу франков. Потом три. Потом пять. Пять тысяч франков за скверную работу какого-то безымянного маляра! Она, честно говоря, и сотни не стоит. Я объяснил, что это семейная реликвия, которая не продается ни за какие деньги. Но все равно было очень приятно. Завтра утром придет гардьен и повесит портрет на самое почетное место, над камином.

Со славным мсье дез Эссаром мы расстались сердечно, потом бригадир отвез нас в соседний Сен-Мало и устроил в недорогом, но славном пансионе, окна которого выходили на крепостную стену и морскую ширь, мерцавшую под луной.

На следующий день, к полудню, мы намеревались отправиться на вокзал.

Забегая вперед, скажу, что назавтра, 2 января, парижский поезд снова уйдет без нас.

Маленькие приключения закончились. Началось большое приключение. Очень большое.

Утро мы провели безмятежно. Спешить было некуда, до отправления поезда оставалось несколько часов. Господин предавался дзэну — ухаживал за своей красивой внешностью: подравнивал виски и усики, вдумчиво причесывался, делал маникюр. Одним словом следовал завету великого Ямамото Цунэтомо, который рекомендовал самураю не пренебрегать румянами и пудрой, чтобы всегда достойно выглядеть.

Я же увлеченно работал над повестью о трех мудрецах, то и дело глядя на серый морской простор в поисках вдохновения. Потом на окно села большая черно-белая чайка, посмотрела на меня круглым глазом и предостерегающе стукнула клювом в стекло.

В следующее мгновение раздался частый стук в дверь.

— Откройте! Это Бошан!

Бригадир не вошел в номер, а вбежал. На щеках у него пунцовели пятна, глаза сверкали.

— Какое счастье, господа, что вы еще не уехали! — Жандарм задыхался от волнения. — Из Во-Гарни прибежал гардьен. Рано утром он пришел в замок и обнаружил хозяина мертвым.

— Ай-я-яй, — скорбно сказал я и молитвенно сложил ладони. — Мсье дез Эссар был довольно стар, но все равно очень жалко. Да ниспошлет ему Будда хорошее перерождение.

— Погоди, Маса, — поднял руку Эраст Петрович. — Если бы господин дез Эссар просто умер, бригадир так не волновался бы. Что с-случилось? Рассказывайте по п-порядку.

— Гардьен сказал, что хозяин, видно, споткнулся, упал, ударился и проломил себе голову. Но Вассье (так зовут слугу) человек нервный. Увидев бездыханное тело, он ничего толком не разглядел, сразу побежал в полицию. Я же, явившись в дом засвидетельствовать кончину, обнаружил следы взлома. В одном из окон выбита форточка, на подоконнике грязный след, дверцы буфета, где хранится столовое серебро, нараспашку. Это убийство! — Бошан задыхался от возбуждения. — У меня на участке произошло настоящее убийство, а я не знаю, что делать! Мсье Фандорин, мсье Сибата, ради бога! До парижского поезда еще целых два часа. Едемте на место преступления. Помогите мне начать расследование.

Эраст Петрович поморщился. Убийство было самого скучного сорта.

— Уверен, б-бригадир, что эта задача вам вполне по силам. Вор наверняка оставил множество следов и улик. Просто действуйте по учебнику мэтра Бертильона.

Бошан пробормотал:

— Ах, какая досада, что мистер Холмс уже уехал. Я бы, конечно, обратился за помощью к нему.

Эта реплика, кажется, задела Эраста Петровича. Меня, признаться, тоже. Мир устроен несправедливо. Самым гениальным детективом считается не самый гениальный детектив, а тот, про кого пишут книжки. Звездой сыска Шерлока Холмса сделал доктор Ватсон, подумал я и твердо пообещал себе, что прославлю на весь мир Эраста Фандорина таким же способом. Тем более что литературный труд чрезвычайно приятен.

— Чемодан собран, господин, — сказал я. — Отчего бы нам не прокатиться? Этого требует и долг учтивости по отношению к человеку, который вчера угостил нас хорошим ужином.

Через двадцать минут мы были в замке, с которым накануне я прочувствованно расстался навсегда.

Мы с господином поклонились телу несчастного мсье дез Эссара, чья мечта о приключениях столь печально осуществилась. Потом Эраст Петрович осмотрел труп.

Судя по вмятине и синяку на виске, беднягу убили тяжелой бронзовой вазой, валявшейся рядом, на ковре. У вора при себе не было даже ножа — схватил первое, что попало под руку. Крови вытекло совсем мало, удар пришелся по ночному колпаку.

Бригадир показал выбитое стекло, отпечаток на подоконнике.

— Стоптанная г-галоша, тридцать сантиметров, — сказал господин, поглядев в лупу. — Преступник высокого роста, не меньше метра восьмидесяти пяти. Телосложения при этом эктоморфического, иначе не пролез бы в форточку. Это уже особая примета: нужно искать долговязого, очень худого с-субъекта. А что у нас тут?

Он подобрал с пола драный картуз, не замеченный жандармом.

— Пахнет давно не мытыми волосами… — Нашел волосок, опять поднес увеличительное стекло. — Рыжий. Вот вам еще одна п-примета.

— Тощий длинный бродяга с рыжими волосами, — кивал бригадир, записывая в книжечку. — Сейчас из-за кризиса полно безработных и бездомных, они забредают и в наши тихие края.

Потом мы постояли перед буфетом, из которого явно что-то пропало, но не всё. Большое серебряное блюдо и два массивных кубка остались на месте.

Казус действительно был самый заурядный.

Господин вернулся к покойнику — должно быть, из почтительности, — а я стал подводить итоги. Бошан внимательно слушал, делая пометки.

— У американцев этот разряд преступлений, один из самых распространенных, называется «a burglary that went wrong», незадавшаяся кража со взломом, — объяснял я. — Это когда застигнутый врасплох воришка совершает убийство с перепугу и потом в панике сматывается. Произошло вот что. Вор пролез через форточку, начал вынимать серебро из буфета, но сверху на шум спустился хозяин — в халате и колпаке. Вор увидел дез Эссара слишком поздно, чтобы скрыться. Схватил вазу, ударил, а потом сбежал, даже не забрав остальное серебро. Вылезал тем же путем, через форточку. Вы ведь обратили внимание, что галоша отпечаталась носком к окну? Тогда же, вероятно, убийца обронил картуз и не заметил этого. Что нужно сделать дальше? — спросил я старательно скрипевшего карандашом жандарма.

— Что? — переспросил он, глядя собачьими глазами.

— Первое: вызвать слуг, хорошо знающих дом, и установить в точности, что` из серебра пропало. Второе: обойти скупщиков краденого…

— У нас их нет. Это же провинция.

— А ломбарды есть?

— Один, в Сен-Мало.

— Ну так наведайтесь туда. И обязательно пройдитесь по кабакам. Преступник — человек незамысловатый. После такой встряски наверняка захотел выпить. Может быть, налакался и валяется где-нибудь. Найти тощего дылду с рыжими волосами вам будет нетрудно. И у вас в послужном списке появится раскрытое убийство. Поздравляю.

Я посмотрел на свой «хэмпден». Была уже четверть двенадцатого.

— Господин, нам пора на станцию.

Эраст Петрович зачем-то снял с мертвеца ночной колпак, повертел его, пощупал и вдруг сказал:

— Мы не едем в Париж. Мы будем расследовать это дело. Оно интересное.

— Что ж в нем интересного? — удивился я.

Не отвечая, господин вышел в коридор и поднялся по лестнице в хозяйскую спальню. Мы с бригадиром шли следом, недоуменно переглядываясь.

Склонившись над смятой постелью, Эраст Петрович тщательно оглядел подушку в лупу.

— Хм. Очень странно. Нет даже микроскопических капелек крови. Неужели дез Эссара действительно убили внизу?

— А где же еще? — изумился я. — Конечно, внизу. Стукнули по голове тяжелой вазой.

— Ты невнимателен, Маса. По следу от удара видно, что били лежащего. Я решил, что преступник прикончил дез Эссара в кровати, а потом стащил вниз.

— Зачем?! — дуэтом воскликнули мы с Бошаном.

— Чтобы инсценировать незадавшееся ограбление. Изобразить убийство как с-случайное.

Я решительно ничего не понимал.

— Кто бы стал это делать? И ради чего?

Господин укоризненно покачал головой.

— Чем разглядывать серебро в буфете, лучше заметил бы другую п-пропажу. Чехол от картины лежит, а самого портрета нет.

В самом деле! Дез Эссар вчера сказал, что повесит портрет девушки-корсара на почетном месте, над камином. Парусина действительно лежала на дровах, но картины в салоне не было!

— Ты помнишь рассказ дез Эссара об иностранце в зеленых очках, который предлагал за портрет большие деньги? Не странно ли, что владелец картины убит, а она исчезла?

— Очень подозрительно, — признал я. Бошан просто почесал затылок. Он уже ничего не записывал, а только хлопал глазами.

— Но моя версия о том, что хозяину проломили голову в постели, не подтверждается. И это з-загадка, — задумчиво произнес Эраст Петрович. — Осмотрим-ка тело еще раз.

Мы спустились. Покрутив мертвую голову так и этак, а потом перевернув труп спиной кверху, господин присвистнул.

— Видите круглую вмятинку вот здесь? — Ткнул покойнику пальцем ниже затылка. — Феноменально сильный удар каким-то овальным предметом.

— Пальцем?

— Нет, диаметр чуть больше пальца. К тому же даже у тебя не хватило бы силы на такой удар. Дез Эссар спал на животе. Кто-то очень точно, с превосходным знанием анатомии, переломил четвертый позвонок. Вот почему в постели нет крови. Чем били — загадка. Следов от такого оружия я прежде не встречал. Потом убийца надел на мёртвое тело халат, стащил вниз и нанес еще один удар, вазой. Расчет был на то, что провинциальная полиция несведуща в криминалистике и не станет слишком тщательно копаться во вроде бы очевидном преступлении.

— Я и не стал бы, — признал Бошан. — Даже в голову бы не пришло.

— Это преступление совершено профессионалом наивысшего класса, — резюмировал Эраст Петрович. — Но убийца никак не предполагал, что расследованием тоже займется профессионал [он скромно не прибавил «наивысшего класса»], и потому преступник немного снебрежничал. Посмотрим, не совершил ли он и других оплошностей. За мной, господа!

Ах, как же я любил — и сейчас люблю — самое начало сложного расследования! Азарт, предвкушение охоты, аппетитный аромат тайны! Бригадир Бошан, кажется, был слеплен из того же теста. Может быть, из него и получился бы дельный сыщик.

Взволнованные, мы устремились за Эрастом Петровичем, который перешел на рысцу, очень похожий на взявшего след сеттера.

От окна, через которое влез, а потом вылез преступник, господин побежал по дорожке. После новогоднего заморозка наступила оттепель, снег стаял, и отпечатки галош были хорошо видны. Они довели до широкой лужайки, простиравшейся перед замком, и пропали.

— В той стороне ворота, — прошептал Эраст Петрович и по газону понесся к кустам, за которыми располагалась подъездная аллея.

Мы тоже бежали, но отстали, потому что у меня короткие ноги, а Бошану мешала сабля на боку.

— Ага, так и есть! — донеслось из кустов. — Как вам это нравится?

Господин держал в руках две потрепанные галоши.

— Еще одна оплошность. Он был уверен, что полиция не станет обыскивать парк… А вот это с-совсем интересно… — Вынул из галош скомканную газетную бумагу. — Настоящий размер обуви у преступника гораздо меньший. Отпечаток на подоконнике оставлен специально — чтобы полиция разыскивала человека большого роста…

Я тоже не терял времени даром.

— Вот его настоящая обувь, — показал я на довольно четкий отпечаток около лужи. — Размер миниатюрный. Это коротышка, ниже метра шестидесяти. И никакой он не бродяга.

— Да, наш клиент щеголь, — согласился Эраст Петрович. — Одет в синий бархат.

— Как вы всё это выяснили? — пролепетал бедный Бошан, не знавший, кого из нас слушать.

— Подметка остроносая, модного рисунка, рифленый каблук. Это очень дорогие штиблеты, — объяснил я.

А господин снял двумя пальцами с ветки нитку.

— Здесь убийца зацепился рукавом за колючку. Синий бархат, видите? Итак, прежние приметы отменяются. Тот, кого мы ищем, не высокого роста, не бродяга и не рыжий — кепка, разумеется, тоже оставлена для м-мистификации. Это очень хорошо одетый субтильный коротышка в синем бархатном плаще или пальто. И у него с собой довольно большая картина. Приметный субъект, не правда ли?

— Где только его искать? — развел руками Бошан.

— Начнем с железнодорожной с-станции. Человек в зеленых очках пытался купить картину в Париже. Резонно предположить, что туда же отправился и портрет. Парижский поезд еще не ушел?

Я взглянул на часы.

— Пять минут, как отправился.

— Это ничего. Едем на станцию. Если пассажир, соответствующий приметам, сел на поезд, бригадир даст телеграмму и голубчика п-примут по прибытии.

Бошан обрадовался, что и от него наконец есть польза.

— Положитесь на меня! Папаша Плюрьен, станционный жандарм, очень любопытен. На его скучной работе это неудивительно. Он не мог проглядеть такого приметного субъекта. Я отобью депешу в Реннский комиссариат. Возьмут как миленького!

Пышноусый папаша Плюрьен сказал нам:

— Пассажиров село немного. Год только начался, народ пока не расшевелился. Такого, как вам надо, точно не было.

Бошан ужасно расстроился. Он уже предвкушал, как будет отправлять важную депешу в комиссариат.

— Что же делать, мсье Фандорин? Неужели вы ошиблись, и дело не в картине?

— Я не ошибся. Я просто хотел сразу исключить второй вариант, — ответил Эраст Петрович.

— А первый какой?

Господин достал из кармана два скомканных клочка газеты — той самой, что была засунута в галоши. Расправил, показал.

— Лондонский «Морнинг пост», вчерашний номер. Это значит, что убийца накануне приплыл пакетботом из Англии. Если не поехал поездом в Париж, значит, собирается вернуться обратно. Сегодня есть рейс?

— Да, они ежедневные. Тут ведь курорт, очень популярный у англичан. Есть два рейса Сен-Мало — Саутгемптон. По четным дням, то есть сегодня, пароход отплывает в шесть часов пополудни.

— Отлично, — кивнул господин. — Времени более чем достаточно. В Сен-Мало!

… По дороге в город я сказал по-русски, потому что не хотелось терять лицо перед бригадиром Бошаном — он смотрел на меня почти с таким же благоговением, как на Эраста Петровича:

— Я совсем ничего не понимаю. Дез Эссара вызвали из Парижа телеграммой вчера перед рассветом. В тот же день из Лондона приплыл Бархатный Коротышка. Откуда он узнал, что дез Эссар возвращается домой, да еще везет с собой картину? И потом, зачем профессиональному убийце такой высокой квалификации мазня, которой красная цена сто франков? Объясните, господин.

— Понятия не имею, — ответил Эраст Петрович, и мне сразу стало легче. — Но очень хочу побеседовать с маленьким ф-франтом, чтобы он удовлетворил наше любопытство.

На пристани мы направились в пароходную контору, и Бошан, пользуясь привилегией мундира, потребовал кассира.

Беседу провел Эраст Петрович.

— Продали ли вы сегодня билет первого класса до Саутгемптона мужчине маленького роста в синем бархатном пальто?

Я хотел спросить, почему именно первого класса, но догадался сам. Человек, который покупает дорогую одежду и обувь, наверняка и путешествует с комфортом.

— Мужчине? Нет, — ответил кассир, и я было расстроился. Но он тут же прибавил: — Был мальчик в синей бархатной куртке, англичанин. Я удивился, как это он путешествует один.

— М-мальчик?

Мы пораженно переглянулись.

— Ну как — мальчик. Подросток лет пятнадцати-шестнадцати. Такой миловидный, золотые волосы до плеч. Сразу видно, что из хорошей семьи. Может быть, даже лорд.

— Это не наш, — шепнул я господину и спросил у служителя: — А во втором или в третьем классе никто похожий билета не покупал?

— В синем бархате? Нет.

Мы стали совещаться.

Бошан предложил дождаться отплытия, когда все пассажиры соберутся на причале, и посмотреть, не появится ли кто-нибудь более подходящий на роль убийцы. Да и на юного лорда тоже посмотрим, что он за птица.

Я был того же мнения, только считал, что не нужно отлучаться от кассы. Вдруг убийца еще не приходил за билетом и явится сюда?

Но Эраст Петрович сказал, что сидеть без дела несколько часов скучно. За это время можно попробовать разыскать юного пассажира и проверить, представляет он для нас интерес или нет, а прошерстить пассажиров перед отплытием мы успеем.

— Да как вы его найдете? — удивился Бошан, обводя рукой набережную, дома, кишащие народом улицы. — В этаком муравейнике?

— Элементарно, — ответил господин и поморщился. — Я хочу сказать, очень п-просто. Представьте, что вы провели весьма активную ночь. Лазили в форточку, совершили убийство и прочее. Вы устали и не выспались. Пароход отплывает только в шесть часов пополудни. Что вы сделаете?

— Завалюсь спать.

— Тогда с-следующий вопрос. Какая гостиница в Сен-Мало самая дорогая?

— «Юниверс».

— С нее и начнем.

Мы начали с самой дорогой гостиницы города Сен-Мало и ею же закончили. Портье сразу сказал: да, утром появился очень молоденький англичанин. Держался уверенно, по-взрослому, попросил лучший номер, велел подать туда завтрак, а потом не беспокоить его до пяти часов.

— Был ли у него при себе багаж? — спросил Бошан. — Плоский предмет вот такого размера?

— Или рулон? — прибавил я, подумав, что картину можно снять с рамы и свернуть.

— Нет, только небольшой чемодан.

Жандарм попросил книгу, в которую записывают постояльцев. В ней значилось «John Jones, London». Это немного подняло нам настроение, а то мы совсем сникли — очень уж маловероятной кандидатурой на роль хитроумного киллера казался английский барчук. Однако имя «Джон Джонс» выглядело фальшивкой. Я знавал в Америке четырех Джонсов. Одного звали «Элвертон Джонс», второго «Ланселот Джонс», третьего «Мелькисидек Джонс», а четвертого и вовсе «Гудхоуп Джонс», потому что мальчикам с самой распространенной фамилией никто не дает еще и самое распространенное имя. Как в Японии, например, никто не назовет сына «Судзуки Итиро» — это все равно что оставить человека вообще без имени.

— Сейчас мы выясним, наш это к-клиент или нет, — сказал Эраст Петрович. — 21-й номер в бельэтаже. За мной, господа.

Я заглянул в замочную скважину. В тридцать девять лет зрение у меня было отличное.

Кто-то лежал на кровати. Неподвижно.

— Спит, — шепнул я.

Господин кивнул: открывай.

Я вынул из потайного карманчика универсальную отмычку, поплевал на нее и очень деликатно отпер замок.

Жандарма оставили в коридоре, ибо у него скрипучие сапоги и он не учился искусству бесшумного перемещения.

Сначала мы приблизились к кровати. На ней безмятежно посапывал миловидный юноша, по подушке разметались золотые кудри. На убийцу этот херувим был совсем непохож.

Потом господин стал осматривать разложенную на стульях одежду, а я занялся чемоданом. Он был дорогой, хорошей кожи. Я осторожно открыл замочки, сумев не щелкнуть. Поднял крышку.

Очень надеялся увидеть сложенный холст, но увы: внутри были только сорочки, белье да плоская маленькая фляжка, в какие наливают горячительные напитки. Ничего криминального в багаже не имелось.

Послышалось тихое шипение. Эраст Петрович манил меня пальцем.

Улыбаясь, он показал мне рукав синей бархатной куртки — на локте была дырочка.

— Quod erat demonstrandum, — прошептал господин. На латинском языке это означает 証明終わり. И в полный голос позвал: — Бригадир, ваш выход. Арестуйте преступника.

Томившийся за дверью Бошан ворвался с топотом, потрясая револьвером. Грозно закричал:

— Vous êtes en état d’arrestation![4]

Юноша сел на кровати, хлопая ясными голубыми глазами. Чудесные кудри рассыпались по плечам. В расстегнутом вороте нижней рубахе покачивался многоцветный амулет — эмалевая райская птичка.

— What the fuck? — пробормотал он, из чего можно было заключить, что он вряд ли из хорошей семьи. Дальнейшие высказывания подозреваемого укрепили меня в этом мнении.

Эраст Петрович перевел на английский слова бригадира про арест, и Джон Джонс (буду называть его так) сказал: «Да какого хрена?» Когда же Бошан схватил его за плечо, взвизгнул: «Полегче, дядя!» Это определенно был подросток из нехорошей семьи, а может быть, и вовсе сирота, не получивший совсем никакого воспитания.

Интересно, что изумленным Джонс выглядел, а вот испуганным — нисколько.

— Одеться, обуться-то можно? — спросил он, спуская ноги на пол.

Я внимательно осмотрел его штиблеты, заодно убедившись, что именно они наследили в парке Во-Гарни. Прощупал брюки и пиджак, причем в потайном карманчике первых обнаружил однозарядный пистолетик — миниатюрный, но вполне смертоносный, если стрелять в упор, а из-под лацкана извлек длинную-предлинную иглу. Вид у нее был опасный.

— Какой интересный м-мальчик, — заметил Эраст Петрович. — Бошан, будьте начеку.

Пока интересный мальчик одевался, жандарм держал его на мушке.

— А китаеза кто? — спросил плохой подросток, посмотрев на меня. Взгляд у него был острый и быстрый, как у хорька.

— Кто надо, — невежливо ответил я, потому что с хамами вежливость излишня и потому что мне ужасно надоело все время объяснять: я не китаец, я японец.

— Начальник, причесаться-то можно? — повернулся к бригадиру Джонс. — У тебя пушка, чего я тебе расческой сделаю.

Он взял со столика щегольской футлярчик резной кости — совсем маленький, меньше, чем в ладонь. Держа с двух сторон за кончики, продемонстрировал Бошану: видишь, ничего опасного.

Потом сделал резкое движение — будто развел руками. Футляр разделился надвое, каждая половинка сверкнула сталью. Тут же последовало движение в обратном направлении: два коротких, узких клинка с хрустом вонзились Бошану в уши и остались там торчать — будто у жандарма по бокам головы вдруг выросли костяные рога.

Скорость, с которой осуществилась эта смертоносная операция, была поразительной, но еще быстрее Джонс действовал дальше.

Бошан не успел рухнуть на пол, лишь выронил револьвер, а шустрый юноша уже сунул руку в чемодан, под одежду, и вытянул нечто длинное, поблескивающее, змееобразное. Развернулся в мою сторону, слегка повел рукой, и что-то свистнуло, рассекая воздух. Это был небольшой стальной шар на цепочке — я никогда раньше не видел такого оружия. У меня отменная реакция, и все же я отпрянул недостаточно проворно. Чертова железяка чиркнула меня по лбу, совсем слегка, и тем не менее в глазах потемнело. Полуоглушенный, я ударился задом об пол — в тот самый миг, когда упало тело бедного Бошана. Увы, ему не суждено было стать настоящим сыщиком.

Всё кружилось и плыло. Я тряхнул головой, чтобы прояснилось зрение.

Джонс наскакивал на господина, нанося удары своим свистящим шаром слева и справа. Скорость была поразительной — как у атакующей гремучей змеи.

Эраст Петрович уворачивался, но ему приходилось трудно. Очень уж боек оказался вундеркинд — непонятно, откуда он такой взялся! Я не люблю непонятного и не люблю, когда кто-то хочет убить господина. Поэтому я вынул свой «браунинг» и два раза выстрелил: в правую ногу вундеркинду и в левую.

Он завопил и свалился, а господин с упреком сказал:

— Маса, зачем ты это сделал? Стрелять я тоже умею.

— Извините, рассердился, — ответил я. — Э, ты куда?

Это я обратился к Джонсу, потому что он не угомонился, а пополз по полу, на локтях, причем не к двери, а в противоположную сторону — наверное, очумел от боли.

Он дополз до чемодана, и я снова вскинул пистолет, готовый, что утомительный подросток достанет еще какое-нибудь орудие убийства. Но нет, он схватился за фляжку.

Снова грохнуло. Это выстрелил «герсталь». Пуля попала в златоволосый затылок, проделав дырку точно посередине. Джонс застыл.

Я кинулся к нему, перевернул. Голубые глаза затуманились, губы растянулись в мечтательной улыбке.

— Рай, — услышал я тихий шепот, — я в рай, и тьфу на вас на всех…

Взгляд застыл, губы сомкнулись. Он был мертв.

Наступила моя очередь предъявлять претензии.

— Зачем вы его укокошили, господин? Кто теперь удовлетворит наше любопытство? Неужели мы так и не узнаем, почему Джонс убил дез Эссара, куда делся портрет и откуда берутся такие удивительные подростки?

Эраст Петрович осторожно взял фляжку, отвинтил крышечку. Поморщился.

— Разве тебе не показалось странным его неудержимое желание выпить в такой неподходящий момент? Понюхай-ка.

Запах был отчасти знакомый — еще с российских времен, когда мы охотились на бомбистов. Нитроглицерин и что-то густое, цветочное, вроде розового масла. Господин терпеть не может этот запах.

— Видишь двойную стенку? При ударе к-колба разбивается, внутренний реагент смешивается с внешним, и происходит взрыв. В этом замкнутом помещении нас размазало бы по стенам.

— Он хотел взорвать себя вместе с нами? Но это поступок не бандита, а самурая! — восхитился я.

Эраст Петрович не выглядел восхищенным. Скорее озадаченным и, пожалуй, встревоженным.

— Хвост слона в ночи, — прошептал он.

— Что?

— Знаешь притчу про то, как человек в темноте нащупывает нечто узкое, не слишком большое и не догадывается, что взял за хвост с-слона? У меня такое же ощущение. Пока не явилась полиция, которую наверняка уже вызвал портье, давай попробуем понять, как нам действовать дальше. Расследование только начинается. Хватит тереть лоб! Ничего с ним не будет, он у тебя чугунный. Живей, живей!

Я перестал трогать набухающую шишку, и мы взялись за работу. Надо было посмотреть, не потянется ли от какой-нибудь из вещей мертвеца ниточка — не получится ли от хвоста слона добраться до его задницы.

Мы быстро рассортировали все предметы на перспективные и бесперспективные.

В первой группе оказались:

•  Шар на цепочке, которым был убит дез Эссар.

•  Миниатюрный пистолетик.

•  Фальшивая расческа.

•  Фляжка с гремучей смесью.

А еще я нашел в кармане бархатной куртки бумажку, на которой кривым почерком была написана какая-то белиберда: «MIRRORBOW 8 ROODELAPAY».

Эмалевую птичку мы перспективной не сочли. Как выяснилось много позднее, это была ошибка. (Зачеркнул, потому что в детективном моногатари так писать неправильно.)

Дальнейшие наши изыскания прервала полиция.

Но рассказывать про то, как нас опять арестовали и как мы познакомились с еще одним полицейским начальником, комиссаром Ляшамбром, я не буду, потому что это скучно.

Перейду сразу к событиям следующего дня.

Просто Эмма

Третьего января, с третьей попытки, мы наконец сели в парижский поезд. Этому предшествовали примечательные события, которые я могу восстановить в точности, потому что сразу всё записал в дневник — мне хотелось запечатлеть для будущих читателей особенности дедуктивного метода Эраста Фандорина. Эта техника сочетает Рацио и Сатори — западное упование на логику с восточной мобилизацией вдохновения.

Когда мы наконец отделались от полиции и остались вдвоем, господин задал мне вопрос:

— Что самое удивительное во всей этой истории? Есть одна вещь, которая не дает мне п-покоя.

— Тут всё удивительное и всё не дает покоя, — ответил я. — Причины преступления, его обстоятельства, личность преступника. Загадка на загадке.

— Я имею в виду не то, чего мы не можем объяснить по недостатку сведений. Я имею в виду то, что нам известно, и всё же не поддается объяснению.

Я подумал-подумал, но ничего не придумал. Терпеливо подождав, господин сказал:

— Феноменальный юноша был чрезвычайно шустр, но худосочен и при такой тонкокостности вряд ли физически силен.

— И что?

— Как же это он, убив дез Эссара наверху, в спальне, потом принес мертвеца вниз? Не проволок по лестнице, а именно принес — иначе на теле остались бы следы ударов о ступеньки.

Я горд тем, что сделал логический вывод, не дожидаясь дальнейших подсказок.

— Ему кто-то помогал! Джон Джонс был не один!

— Да. Там был второй. Который и забрал к-картину, после чего сообщники расстались. Вопрос номер один…

— Не прибыли ли они из Англии вместе? — перебил я. Мне очень хотелось показать, что я только в начале думаю медленно, зато потом разгоняюсь, как «леклэр». (Это у меня так написано в дневнике. Двухцилиндровый «L’Éclair», на котором мы участвовали в автопробеге Париж-Бордо, делал 35 километров в час, что тогда казалось мне фантастической скоростью.)

— И вопрос номер два…

— Не увез ли сообщник картину в Париж на вчерашнем поезде!

— Что нам, стало быть, необходимо установить?

Тут мне пришлось немножко сбросить скорость, но ненадолго.

— Как выглядит сообщник!

И мы снова отправились на причал. Бригадира Бошана с нами, увы, уже не было, но, зная, что мы связаны с полицией, кассир отвел нас к таможеннику, встречавшему саутгемптонский пакетбот, прибывший вечером 1 января.

Портовый чиновник хорошо запомнил золотоволосого подростка в синей бархатной куртке, потому что пассажиры первого класса вызывают у таможни больше интереса, чем скромные путешественники второго и третьего.

И да, наше предположение подтвердилось! Юный англичанин прибыл не один!

— Гарсон был с родителем. Солидный такой господин, в цилиндре, с тростью, всё смотрел на часы — демонстрировал, что торопится. Я разозлился, нарочно их долго досматривал.

— И что у них было в багаже? — быстро спросил я.

— Ничего, что можно было бы обложить пошлиной.

— А имя вы не помните? — спросил господин. — Может быть, Джонсы?

— Нет, что-то более сложное.

Таможенник почесал щеку, покряхтел — но нет, не вспомнил.

Не очень получилось и с приметами «родителя» — только что лицо у него бритое, а тросточка бамбуковая. Даже про рост и комплекцию мы ничего не выяснили. Служителя фискального ведомства багаж интересовал больше, чем его владельцы.

Но на железнодорожной станции, куда мы наведались сразу после пристани, нам повезло больше. Наблюдательный папаша Плюрьен сразу вспомнил, что вчера в полдень на парижский поезд в вагон первого класса сел солидный мсье в цилиндре, с бамбуковой тростью и — бандзай! — с длинным свертком под мышкой.

— Вы же давеча спрашивали только про синее бархатное пальто, а этот был в сером макинтоше, — развел руками жандарм. — Как молодого Бошана-то жалко, а? Хороший был парень. Человек, которым вы интересуетесь, он что — причастен к убийству?

— Сообщник, — объяснил я и попросил описать пассажира во всех деталях.

Зрительная память у Плюрьена была отличная. Он сказал, что рост субъекта около метра семидесяти пяти, телосложение плотное, рот щелью — почти безгубый, глаза с прищуром, как у президента Лубэ. Даже припомнил перламутровые кнопочки на штиблетах.

Только что проку? Человек, увезший картину, уже в Париже, и, по русской поговорке, найти его теперь так же невозможно, как вернуть выдутый при свисте воздух.

— Эта рыба сорвалась с крючка и ушла в пучину океана. Когда ничего не можешь поделать, пожми плечами и иди дальше своей дорогой, — философски сказал я господину.

— Рыба-то ушла, но кусочек лески остался. «Миррорбоу-восемь-руделапай», «Мирабау-восемь-руделапэй», — забормотал Эраст Петрович, произнося на разный лад абракадабру, накаляканную на листке юного самурая. — Судя по почерку, наш Оливер Твист не знал никаких языков, кроме уличного английского, и записывал на слух. Понял он только цифру. Остальные два слова, видимо, французские. «Мирабау, мирабоу». — Господин смежил веки, вынул из кармана нефритовые четки, которые своим магическим перестуком помогают рассредоточиться, то есть освободить Рацио и мобилизовать Сатори. — «Руделяпай, руделяпэй, руделяпэ»…

Вдруг он широко открыл глаза. В них мерцало сияние сатори.

— А что, если это?..

Повернулся к жандарму.

— Есть у вас на станции адресные книги?

— А как же, — ответил папаша Плюрьен. — Две, как положено. Нашего департамента и парижская. Вам которую?

— Парижскую.

В станционной конторе господин схватил толстый том, открыл раздел «Отели и номера», повел по странице пальцем. Палец остановился.

— Эврика.

Я посмотрел на идеально отполированный ноготь. Он упирался в строчку «Hôtel “Mirabeau”. 8 rue de la Paix».

— Гостиница «Мирабо» на рю Де ля Пэ, дом восемь. Вероятно, это адрес, который человек с перламутровыми к-кнопочками продиктовал своему сообщнику при расставании, а юный игнорамус записал, как услышал. Вот куда мы с тобой отправимся, Маса.

И мы отправились.

В дороге о предстоящем расследовании мы не разговаривали. Что нужно сделать на первом этапе, было ясно без разговоров, а строить версии слишком рано — пустая трата времени. Поэтому сначала я с увлечением писал повесть о новогоднем приключении в замке, а потом читал ее господину вслух. Читал с выражением, поглядывая на лицо слушателя. Оно было встревоженное. Я думал, что на господина так действует мой стиль. Но я ошибся. Дослушав, Эраст Петрович попросил меня немедленно уничтожить «эту г-галиматью» и никогда больше не браться за перо. Я обиделся, и вторая половина дороги прошла в полном молчании.

На вокзал Монпарнас мы прибыли в восьмом часу вечера и сразу же поехали на извозчике в префектуру, на остров Ситэ. У нас с господином имелись знакомые во всех главных полициях мира, и самый знаменитый — мэтр Бертильон, изобретатель системы идентификации преступников. Он всегда засиживался на службе допоздна. Это был настоящий нэссинка, относившийся к своему ремеслу как к Пути. В знаменитом криминалисте безусловно было много от японца — он, как и мы, не умел отделять работу от жизни, а жизнь от работы. Господин говорил, что Бертильон-сенсей относится к категории «клеточных» людей, которые любят всё на свете классифицировать, раскладывать по клеточкам и на каждую приклеивать ярлычок с названием. На одной классификации серьезное преступление, конечно, не раскроешь, но она может очень помочь сыщику в работе.

Я относился к сенсею Бертильону с почтением, но без любви, и читатель сейчас поймет почему.

— А, мсье Золотая Рука и мсье Серебряная Рука, — такими словами приветствовал нас начальник антропометрического бюро парижской полиции. — Удачно ли прошло путешествие в бретонскую дыру? Могу представить, как подействовало на местную полицию мое рекомендательное письмо!

Дело не в том, что мэтр был очень самонадеян и не в том, что Эраста Петровича он называл «золотой рукой», а меня только «серебряной». У меня со скромностью всё в порядке. Раздражало, что мсье Бертильон, уподоблявший каждого человека, согласно полезности, той или иной части тела, себя считал мозгом, а сыщиков — не более чем конечностями, исполнителями. Сидел с утра до вечера в своей лаборатории и мнил себя ниспровергателем всемирной преступности, а сам ни разу в жизни не поймал даже карманного воришки!

Но Бертильон нам сейчас был очень нужен, поэтому я улыбнулся ему самой лучшей своей улыбкой, а господин со всей учтивостью изложил нашу просьбу.

— Помогу с одним условием, — сказал сенсей. — Когда вы поймаете вашего интересного преступника, еще прежде, чем допрашивать, приведите его ко мне на бертильонаж. Я как раз разработал новый циркуль для измерения длины глазного разреза и градированные щипчики для мочки уха. Уговор?

Эраст Петрович пообещал, и Бертильон произвел странную манипуляцию: быстро написал что-то на листке, свернул его трубочкой и сунул в маленькое отверстие на письменном столе, заставленном колбами и пробирками.

— Хорошо. Я одолжу вам одного из моих ассистентов. Сам я из кабинета, как вы знаете, отлучаюсь редко — некогда. Но у меня есть «руки» и «ноги», которые выполняют работу на местности. Агент Ибаррá, которого я вызвал, — «нога». Очень резвая. Однако глубины мысли или отваги в драке от Ибарра не ждите. Это не его функция.

Господин уверил мэтра, что глубина мысли и отвага в драке от помощника не понадобятся — для этого есть мсье Сибата. Не скрою, мне было приятно.

Мы откланялись, чтобы не отвлекать занятого человека от работы, и подождали Ибарра в приемной.

Ожидание продлилось не долее минуты.

На лестнице послышались быстрые, легкие шаги, на пороге появился смуглолицый брюнет с маленькими подкрученными усиками, в фетровом полупальто и баскском берете. Руки у него были длинные, а ноги короткие, что придавало подвижной фигуре нечто обезьянье. Это впечатление еще усиливалось благодаря короткому вздернутому носу и чрезвычайно живому, юркому взгляду.

— Кто из вас мсье Фан-Дори`н? — спросил брюнет, посмотрев сначала на меня, потом на господина, потом снова на меня. — Вероятно, вы. Это ведь китайское имя? Согласно приказу шефа, поступаю в ваше распоряжение.

Действительно, резвый, но глубиной мысли не отличается, подумал я. Откуда Ибарра знает, что он прикомандирован к некоему мсье Фандорину, я догадался — у меня-то мысль работает хорошо. Отверстие на письменном столе было для пневматической почты. Свернутая трубочкой бумажка выскочила в комнате, где сидят сотрудники, готовые выполнять приказы своего начальника.

— Это мой ассистент господин Сибата, он японец, — объяснил господин, зная, что я сержусь, когда меня принимают за китайца. — Фандорин — я, это русская фамилия. Нужно же нам от вас вот что…

Следует отдать ажану (так называются французские полицейские) должное. Ибарра сразу понял задачу и попросил нас подождать на улице — он подаст экипаж к подъезду.

Я полагал, что речь идет о какой-нибудь служебной пролетке, но был приятно удивлен. Ибарра выкатился из внутреннего двора на трехколесном велосипеде с задним сидением для двух человек.

— Такие трипеды есть только в нашем бюро, — гордо сообщил он. — А скоро у нас будет настоящий автомобиль.

Мы неслись по мосту, а потом по набережной с ветерком — надо сказать, весьма холодным. В желтом свете фонарей мерцали и кружились мелкие снежинки. За годы жизни в России я полюбил зиму, но настоящую, со сверкающими на солнце сугробами и синим небом, а не сумеречную европейскую, «между волком и собакой».

Ибарра проворно крутил педали и болтал без умолку — не о предстоящем деле, которое его, кажется, не очень интересовало, а о приготовлениях к Всемирной выставке. Она должна была открыться только в апреле, но в Париже уже стояли павильоны всех стран, готовящихся продемонстрировать миру свои национальные достижения. Вырос целый город, состоящий из волшебных дворцов, сказочных замков, пагод, теремов и башен. Мы с господином, собственно, затем и приехали перед новым годом в Париж, чтобы насладиться этим пиршеством архитектуры, пока во французскую столицу не нахлынут толпы посетителей. Срочный вызов в Сен-Мало не дал нам времени исполнить свое намерение, но я надеялся, что, изловив господина с бамбуковой тростью, мы совершим обстоятельную экскурсию по территории выставки.

— …На аллее д’Антен выросли два огромных паласа со стеклянными крышами — Большой и Малый, но Малый только так называется, он больше Люксембургского дворца! — кричал Ибарра, полуоборачиваясь. — Швейцарцы построили альпийские горы с деревнями! Индийцы — Тадж-Махал! Вы, русские, — возвели настоящий Кремлéн и подарили нам мост через Сену, самый красивый в Париже! Я был на испытаниях движущегося тротуара! А еще у нас откроют метро. Вы знаете, что такое метро? Это подземная железная дорога, по которой можно будет домчаться от ворот Майо до Венсенского замка за тридцать минут! Для этого вырыли глубокие туннели — говорят, там под землей целый лабиринт, продолбили…

— Мы знаем, что такое «метро», мы живем в Нью-Йорке, — перебил я. — Лучше сосредоточьтесь на предстоящем деле. Если мы обнаружим в гостинице того, кого ищем, ни в коем случае не суйтесь. Мы всё сделаем сами, вдвоем.

Резонно было предположить, что старший из саутгемптонских пассажиров окажется не менее опасен, чем бойкий подросток, и мне не хотелось, чтобы славного болтуна постигла участь бедняги Бошана.

— Я никогда не суюсь под ножи и пули, — беспечно ответил Ибарра. — Дураков нет. Посмотрю издали, как вы его берете.

Мы уже ехали через Вандомскую площадь, которую я не любил из-за кичливой колонны, торчащей словно не нашедший взаимности тинтин. Мне как патриоту России было неприятно, что колонна отлита из пушек, захваченных при Аустерлицком сражении, несчастном для русского оружия. Проезжая или проходя мимо, я всегда отворачивался.

Отсюда начиналась Рю де ля Пэ, где под номером восемь, справа, светилась вывеска «Отель Мирабо». Судя по скромной изысканности подъезда, по серебряной, а не золотой ливрее швейцара, по матовым, а не вульгарно зеркальным дверям, гостиница была самого хорошего тона — не для нуворишей, а для взыскательных постояльцев со вкусом и достаточными средствами.

Ибарра приковал свое трехколесное транспортное средство полицейскими наручниками к решетке полуподвального оконца и поманил нас за собой.

— Я знаю здешнего портье, — сказал ажан. — Сейчас всё выясню.

Вестибюль был тоже бонтонный — мраморный, с высоченными потолками. Откуда-то доносились приглушенные звуки арфы. Интерьер подчеркнуто старомодный. Вместо холодного и яркого электрического света приятно-голубоватый газовый. В тысяча девятисотом году это считалось старомодно-стильным.

Ибарра, перегнувшись через стойку, пошептался с важным, как дюк или индюк, господином в крахмальных воротничках. Разговор занял минуты три.

К нам ажан вернулся сияющий улыбкой.

— Поздравляю! — сообщил он. — Ваш клиент действительно остановился здесь. Внешность, бамбуковая трость, длинный узкий сверток — всё совпадает. Прибыл вчера вечером, снял номер «люкс» за сорок франков. На две ночи. Имя Бенджамин Аспен, место жительства Лондон.

Мы переглянулись.

— Будем брать? — спросил я господина по-японски, испытывая сладостное волнение. Люблю арестовывать подозреваемых — это одна из больших радостей жизни. — Потолкуем с ним, удовлетворим свое любопытство, а потом передадим Ибарра-сану, и Бертильон-сенсей произведет свои антропометрические измерения.

— Только Аспена в номере нет, — продолжил ажан. — Утром ушел и еще не вернулся. Подождем там?

И жестом фокусника показал бронзовый ключ.

— Портье скажет Аспену, что в номере убирает горничная, и протелефонирует нам. Клиент войдет, вы его зацапаете. Я тихонько постою в уголочке, мешать вам не буду.

Хорошая «нога», подумал я. Отменно выполняет свою работу и отлично знает свое место. Пожалуй, в системе мэтра Бертильона есть толк.

— Мне нужно расспросить п-портье о впечатлении, которое на него произвел Аспен, — сказал Эраст Петрович.

Превосходный Ибарра оскалил мелкие белые зубы.

— Обижаете, мсье. Я уже расспросил. «Возраст около пятидесяти. Типичный англичанин. Держится строго и чопорно, повадки важного чиновника или офицера чином не ниже майора. Чувствуется привычка командовать», — сообщил мне мсье Пикар, а он, как все опытные портье, прекрасный психолог.

— Исчерпывающая характеристика, — кивнул господин. — Что ж, осмотрим номер. Ключ верните, он нам не понадобится. У мсье Сибаты отмычка.

Мы поднялись на лифте — старомодном, медленном — на четвертый этаж, что соответствует нашему пятому, потому что первый этаж у французов называется «уличным» и в счет не идет.

В номере осматривать было почти нечего. Из багажа только чемодан — с инициалами «В.А.» на латунной табличке. Внутри сорочки, кальсоны, коробка сигар. Ни оружия, ни чего-либо примечательного или подозрительного. Картины в комнате не было.

— Бреется очень острой бритвой, какой пользуются лишь люди, уверенные, что у них не дрогнет рука, — доложил я, сходив в ванную. — Больше ничего интересного.

— Парень из Сен-Мало ему не сын. Этот важная п-персона, а тот разговаривал, как люмпен. Что же их связывает?

— Скоро узнаем, — зевнул я, потому что был уже поздний вечер. — Сядем в кресла?

Господин покачал головой.

— А что если он до завтра не вернется? Так и будем здесь торчать? Лучше снимем номер и отдохнем. Ибарра, вы дежурьте внизу. Когда появится Аспен, дайте знать.

Эта идея мне понравилась больше, чем моя.

Мы взяли на том же этаже номер, заказали туда ужин и стали ждать, что` произойдет раньше — позвонит Ибарра или придет ответ из Лондона.

Дело в том, что, еще прежде чем заказать ужин, господин отправил с гостиничного телеграфа депешу сэру Роберту Андерсону, ассистент-комишенеру лондонской полиции. Время для отправки телеграммы, конечно, было невежливое, но сэр Роберт на своей хлопотной должности привык к тому, что экстренные сообщения могут поступить в любое время суток. Поэтому его служебная квартира находилась прямо на набережной королевы Виктории, в знаменитом краснокирпичном здании Нового Скотленд-Ярда. После одного деликатного и запутанного расследования, которое я, может быть, тоже когда-нибудь опишу, Андерсон чувствовал себя перед господином в долгу и только обрадовался бы, получив возможность отплатить услугой за услугу.

Телеграмма из Лондона пришла первой. Нам принесли ее вскоре после полуночи.

— Очень интересно, — пробормотал Эраст Петрович, пробежав глазами по наклеенным ленточкам. — Послушай-ка. Британские вежливости в начале п-пропускаю. «Единственный Бенджамен Аспен, соответствующий указанным Вами приметам и наличествующий в нашей картотеке, имеет отношение к преступному миру не с той стороны, которая Вас может заинтересовать, а с противоположной. Он был директором Эссекской колонии для несовершеннолетних преступников. Три года назад уволился по собственному прошению, не выслужив пенсии, поэтому нынешнее место жительства и род занятий в досье не значатся. Надеюсь, дорогой Фандорин, что эти сведения Вам помогут».

— Всё совпадает! — воскликнул я. — Строгость манер, привычка командовать, несовершеннолетний преступник! Очень похоже на дело Филипчука!

В восемьдесят восьмом году в Москве мы охотились за шайкой дерзких воров, которые каким-то необъяснимым образом умели проникать в самые узкие отверстия, куда пролезла бы разве что кошка. Конечно, возникла версия, что кражи совершают мальчишки, но очень уж ловко и расчетливо, совсем не по-детски, работала банда. В конце концов Эраст Петрович установил, что руководит шайкой начальник сиротского приюта Филипчук, весьма респектабельный чиновник ведомства благотворительных учреждений императрицы Марии Федоровны. Во избежание скандала дело замяли.

— С той разницей, что Филипчук на своей должности имел возможность подбирать исполнителей, а наш Аспен три года как уволился, — заметил Фандорин. — Примечательно еще вот что. Если бы англичанин даже и выслужил пенсию, снимать номер люкс в отеле «Мирабо» ему было бы не по к-карману. Интересная складывается версия…

— Какая? — спросил я, потому что у меня никакой версии пока не складывалось.

— Филипчук отбирал в свою шайку мальчиков, которых считал «одаренными». Помнишь его разглагольствования на допросах о том, что всякое дарование ценно и что грех зарывать в землю таланты, даже если они не востребованы обществом? Мы разоблачили Филипчука, потому что след привел в приют. А теперь представь себе, что след растворяется во мраке.

— То есть?

— Представь, что человек, работающий с трудными подростками, собирает самых одаренных — в преступном смысле — и потом вместе с ними уходит в подполье. Возможно, продолжает обучать их криминальному мастерству. Самая большая проблема всякой банды — лояльность. Взрослые преступники слишком алчны и безнравственны, чтобы хранить верность главарю. Подростки же обычно бывают по-собачьи преданы тому, кто их вырастил и воспитал. Ты слышал о «мальчишеских» батальонах парагвайского диктатора Лопеса, которые прославились абсолютным бесстрашием и лютой жестокостью? Если мое предположение верно, у Бенджамена Аспена такой «Джон Джонс» не один.

— Если ваше предположение верно, Аспен-сан очень интересный человек, — сказал на это я. — Хочу с ним скорее познакомиться.

Наше знакомство с очень интересным человеком состоялось буквально минуту спустя.

Затренькал телефон.

— Явился. Поднимается к себе, — шепотом доложил Ибарра. — Я отцеплю от велосипеда наручники и буду ждать в коридоре.

— Не нужно наручники, — ответил я, немного раздосадованный тем, что не успел доужинать. — Просто ждите в коридоре.

Мы вошли в темный «люкс», встали по обе стороны от двери. Ничего заранее обговаривать не стали. Дело было самое обычное. Я ткну Бенджамена Аспена пальцем в нервную точку на правом локте, господин — на левом. Обе руки повиснут. Поэтому и наручники не нужны.

Чтобы попасть средним пальцем (он у меня железный) в маленькую точку хидзимусуби, нужен свет, я ведь не кошка, которая видит в темноте.

Человек, который войдет в номер, прежде всего протянет руку к газовому рожку. Если Аспен правша, первый удар нанесу я. Если левша, это сделает господин. Последовательность будет такая: щелчок, загорелся свет, хруст удара, вопль, хруст второго удара. Господин скажет: «Позвольте представиться. Меня зовут Фандорин. Эраст Фандорин». В такие моменты он никогда не заикается. Потом я скажу: «А меня зовут Маса. Просто Маса». Возьму англичанина за шиворот, затащу в комнату, и начнется занимательный разговор.

Так всё должно было произойти. Но не произошло.

Войдя в темную прихожую, человек в цилиндре замер, по-собачьи втянул воздух и отскочил назад в коридор.

Впоследствии у нас с господином произошел спор, что` могло спугнуть Аспена и стать причиной последующих несчастий. Я считал, что во всем виновато пристрастие господина к одеколону с фиалковым ароматом. Эраст Петрович же утверждал, что я напрасно сунул в карман кусок недоеденной ветчины, которая якобы сильно пахла. Но это неправда — ветчину к тому времени я уже съел.

Как бы то ни было, Аспен не только уберег свои хидзимусуби от парализующих ударов, но еще и захлопнул дверь. В темноте я не сразу нащупал ручку. Мы потеряли по меньшей мере две секунды, а, когда выбежали, неожиданно проворный англичанин был уже у лестницы. Дорогу ему преградил Ибарра. Он расставил руки, будто собирался ловить курицу, и тонким голосом закричал: «Стоять! Полиция!»

Затем произошло печальное. Не останавливаясь, Аспен выдернул из бамбуковой трости шпагу и вонзил ее нашему помощнику в голову, а сам пронесся мимо и устремился вниз по ступенькам.

Мы подхватили бедного ажана под руки и сразу увидели, что ему уже не помочь. Глубоко вошедший клинок торчал из переносицы. Смерть, несомненно, была мгновенной. Новый век едва начался, а французские силы правопорядка лишились из-за нас уже второго сотрудника.

Мы бережно положили убитого на пол, и на этом потеряли еще несколько секунд. Зато потом уже не останавливались, спускались по лестнице прыжками.

Портье Пикар шокированно наблюдал, как мимо него к выходу с топотом промчался солидный господин в макинтоше и цилиндре, потом элегантный Фандорин-сан, потом сердитый азиат — я. Сердился я, во‐первых, на то, что из-за нашей оплошности погиб хороший человек, а во‐вторых, на то, что я отставал. Крикнув Пикару, что мы преследуем убийцу и что надо вызвать полицию, я ускорил бег и на улице догнал господина. Ноги у него длиннее, зато я своими перебирал вдвое быстрее.

Однако к нашему изумлению расстояние, отделявшее нас от Аспена, не сокращалось, а увеличивалось. Чопорный, корпулентный британец оказался невероятно резв. Он напомнил мне улепетывающего бегемота, которого я однажды видел в Африке. За мясной тушей гнались четыре львицы, но не смогли ее настичь.

Топоча по брусчатке, Бенджамен Аспен пересек пустую Вандомскую площадь, а потом и улицу Кастильоне.

— Дальше он никуда не денется! — крикнул мне Эраст Петрович. — Бери левее, а я правее!

В прежние времена беглец пересек бы рю Риволи и скрылся бы в парке Тюильри, где легко затерялся бы среди кустов, но сейчас это было невозможно. Улица Риволи превратилась в глубокий-преглубокий ров. Там прокладывали линию метрополитена.

То ли не зная этого, то ли от растерянности Аспен бежал прямо к забору, огораживавшему стройку. Я принял влево, господин вправо. Теперь убийце было не уйти.

Вот он оказался перед оградой, перелез и пропал.

Мы проделали тот же путь. Преграда была не слишком высокая, я перемахнул через нее и ухнул вниз, во тьму, не удержался на ногах, покатился по крутому склону. Я очень хорошо умею катиться мячом по наклонной поверхности, поэтому не расшибся и, достигнув дна ямы, сразу вскочил.

Свет уличных фонарей в котлован почти не проникал. Небо серело наверху длинной полосой, с двух сторон ограниченное черными краями разреза.

— Маса, он бежит в сторону Лувра! — донесся голос господина.

Я повернул голову влево.

По дну глубокой расщелины тянулись рельсы. В темноте скрипела щебенка.

Я кинулся в погоню, господин — за мной.

Глаза скоро привыкли к мраку, а ноги к бегу по шпалам. Нужно было делать скачки одной и той же длины, только и всего. Я представил себя циркулем, которым измеряют расстояния, и — раз-два, раз-два, раз-два — понесся или, как говорят русские, почесал с отменной скоростью.

Массивная фигура, топавшая впереди, понемногу становилась ближе. Медленно, но неуклонно я настигал бегемота, хотя он по-прежнему бежал очень хорошо, ровным широким аллюром стайера.

Перед самым Луврским дворцом траншея вдруг закончилась. Впереди зияла огромная дыра. Трасса уходила под землю.

Я был уже в двадцати шагах от Аспена и увидел, как, вбегая в туннель, он дергает книзу какой-то рычаг.

Раздался низкий и гулкий вой сирены.

Оказавшись под сводами подземной трубы, я остановился, потому что не видел ни зги. Пришлось доставать фонарик (он у меня всегда был с собой) и немного покачать пружину, чтоб зарядился аккумулятор.

— Вперед! — крикнул догнавший меня Эраст Петрович.

— Без вас бы не догадался, — огрызнулся я. — Секунду! Ноги переломаем.

Вот слабый луч наконец осветил блестящие рельсы, уходящие в черноту.

Мы бежали рядом и орали, потому что под землей сирена звучала оглушительно.

— Можно я выстрелю ему по ногам, как только мы его увидим? — спросил я. — Надоели эти гонки!

— Нельзя! Из т-туннеля он не сбежит! Но зачем он включил эту чертову сирену?

Это стало ясно, когда тоннель впереди вдруг раздвоился. По какому из рукавов бежать, непонятно. Если б не сирена, мы поняли бы это по звуку шагов, но их было не расслышать.

— Разделимся? — спросил я.

— Что?

— Раз-де-лим-ся? — Я показал руками.

— А если впереди будет еще развилка?

Но тут истошный вой наконец оборвался. Мы прислушались. Стук доносился из правого ответвления. Туда мы и помчались.

Шпал и рельсов здесь не было. Видимо, галерея предназначалась для служебных надобностей. Она повернула вправо и снова раздвоилась — господин угадал.

— Цумасаки! — приказал он. Это сокращение от цумасакибасири, техники особенного бега, довольно утомительного, но зато бесшумного.

Теперь звук наших шагов не заглушал топанье беглеца.

— Налево!

Галерея привела нас в подобие квадратного зала. Из него отходили еще три штольни: влево, вперед и вправо.

Мы напрягли слух. Было тихо.

— Я вижу, вы устали бегать, мистер Аспен, — громко сказал господин. — Прятаться смысла нет. Мы поочередно заглянем в каждый из коридоров и найдем вас. Давайте заканчивать. Или сопротивляйтесь, или сдавайтесь, причем я очень посоветовал бы вам выбрать второй вариант.

— Ладно, ваша взяла, — раздался хриплый прерывистый голос. Он звучал из среднего прохода. — В колледже я участвовал в марафонах и брал призы, но годы уже не те… Пробежал милю и задыхаюсь… Не стреляйте, я сдаюсь.

В луче появился человек, левой рукой прикрывавший лицо, а в правой державший за ствол «кобольт», очень солидное оружие, одно из лучших в карманном формате.

— Револьвер на пол! Руки выше головы! — приказал Эраст Петрович.

— Я подниму руки, если вы перестанете светить мне в глаза.

— А вы их з-закройте.

Звонкий удар металла о камень. Ладони поднялись кверху.

Лицо с закрытыми глазами было похоже на портрет кисти Сяраку — всё исчерчено резкими тенями. Спокойное лицо, даже слишком спокойное. Крепкий орех, подумал я, такой не расколешь.

— Вы ведь не полицейские? — сказал Аспен. — Тот дурачок в гостинице был из полиции, но вы что-то другое. Кто вы? Откуда? Вы, сэр, очевидно китаец…

— Японец! — рявкнул я.

— Прошу извинить. — Арестованный слегка поклонился. Глаза он по-прежнему держал закрытыми. — А вас, сэр, по выговору определить не могу.

— Я сейчас представлюсь, но после этого вопросы буду задавать только я. Вы будете отвечать.

— Как угодно. Я ваш пленник.

Опять церемонный поклон.

— Мое имя Фандорин. Эраст Фандорин. Я частный детектив.

По неподвижному лицу прокатилась волна. Глаза открылись. Они были черные, блестящие и не сказать чтобы спокойные — скорее ошарашенные. Не такой уж ты кремень, с удовлетворением подумал я.

— Фон Дорн? — переспросил Аспен, не вполне разобрав русскую фамилию.

Господин не стал поправлять. Ему не терпелось приступить к допросу.

— Вопросов у меня много. Где картина, которую вы с сообщником похитили в замке Во-Гарни? Это раз. Чем она настолько ценна, что вы пошли на убийство? Это два. Кто человек в зеленых очках, пытавшийся ее купить, и как вы с ним связаны? Это три. Много ли у вас помощников вроде юного Джона Джонса? Это ч-четыре…

— Allez! — сказал тут Аспен по-французски. Это слово в зависимости от ситуации может означать «Давай!», «Пора!» — что-то вроде нашего «Икоо!».

Я ослеп — прямо в глаза ударил невыносимо яркий луч прожектора.

В следующую секунду меня схватило множество рук, так что невозможно было пошевелиться. Держали профессионально: и за кисти, и за локти, и за плечи. Даже за щиколотки. Я услышал, как Эраст Петрович произносит бранное русское выражение, которое трудно перевести на японский, да, пожалуй, и не стоит. Можно было догадаться, что господина тоже схватили.

Через несколько мгновений, когда зрение вернулось, я увидел, что помещение полно людей. Их было не меньше десятка. Если быть точным — одиннадцать, не считая Бенджамена Аспена.

Четверо держали меня, четверо господина, еще двое наводили на нас пистолеты, а один, очень нарядный, с жемчужной заколкой в галстуке, с бриллиантиновым пробором, стоял перед Аспеном и изящно помахивал рукой. На пальце сверкал перстень.

— Видите? — сказал щеголь на французском. — У меня всё, как часы. Не хуже, чем у вас в Лондоне. По сирене ребята заняли позицию. И отработали в лучшем виде. Вы тоже молодец, что вывели их точно сюда, не заблудились.

— Прывычка, — ответил Аспен с сильным акцентом. — И да, вы своих хорошо отдрессыровали. Браво, ребята. Так держать! Я вижу, за Париж можно не волноваться.

Никто ему не ответил. Я обратил внимание, что парни, державшие нас с господином, смотрят только на мсье Бриллиантина — как хорошо обученные собаки на хозяина.

— Кто они? — спросил щеголь.

— Выясним.

Нас обшарили. Аспен с любопытством повертел в руках «герсталь». Мой нунтяку, пожав плечами, швырнул на пол. «Браунингом» тоже не заинтересовался.

Мне ужасно не понравилось, что эти двое, Аспен с французом, так свободно и открыто беседуют. Совершенно не заботятся о том, что мы можем узнать лишнее.

Мое опасение немедленно подтвердилось.

— А что с ними делать? — небрежно показал на нас своим сверкающим пальцем Бриллиантин. — Сразу или сначала хотите допросить?

Аспен насупил лоб, о чем-то сосредоточенно поразмышлял.

— Заприте обоих, поврозь. Сначала нужно выяснить…

Он не договорил.

Француз повернулся к своим.

— Десять два. Помните инструкцию?

Мне сзади на голову натянули матерчатый мешок, вывернули руки, защелкнули наручники, толкнули в спину.

— Маса, — услышал я голос господина. — Иси!

Совет был подан вовремя, а то я уже хотел драться ногами. Слово «иси» господин употреблял всякий раз, когда я мог совершить необдуманный поступок, продиктованный горячим чувством. В те годы я иногда бывал несдержан и совершал промахи. Господин учил меня, что во всякой чрезвычайной ситуации есть три типа поведения: «огонь», «вода» и «камень». Первый означает лобовую атаку, второй[5] — отступление или обходной маневр, третий — недвижность. Главное не ошибиться с выбором.

Поведение «огонь» со скованными руками и мешком на голове, да против нескольких хорошо обученных противников было бы безрассудством. Ну сшиб бы я ударами ног одного или двоих, а дальше что? Отступать и маневрировать в замкнутом пространстве тоже было некуда. Оставалось только превратиться в камень.

Я дал протащить себя по коридору, получил пинок, споткнулся о порог и чуть не упал. Сзади захлопнулась дверь. Где-то неподалеку еще одна — туда несомненно заперли господина.

Прежде всего я нащупал животом ручку на двери, присел, зацепил край мешка и стянул его с головы. Потом осмотрел дверь. Крепкая, но не металлическая, а деревянная. Если бы господин не сказал «камень», я такую запросто вышиб бы.

Оглядел свою темницу. Вообще-то она была не темная, а вполне светлая. Под потолком в углах горели электрические лампы — так называемые «свечи Яблочкова». Я очень гордился любыми достижениями России, поэтому всегда обращал внимание, какие где используют лампочки — американские Эдисона или наши.

Больше ничего приятного или утешительного в комнате я не увидел. Это было какое-то рабочее помещение, используемое строителями метрополитена. На столе лежали чертежи и графики, стены были обклеены всякими скучными объявлениями. Чтобы успокоиться, я все их одно за другим прочитал. И указ Парижского муниципалитета от 30 марта 1898 года о начале строительства «метрополитеновой железной дороги», и подряд, выданный «Companie de Chemins de Fer» на произведение землеройных работ, и приказ главного инженера Ф. Бьенвеню о стандартизации платформ, и мандат компании «Gnom GMBH» на рекрутирование и обучение строительных бригад, и прочую подобную чепуху.

Чтение всегда действует на меня умиротворяюще, даже усыпляюще. Я стал прикидывать, где бы мне полежать камнем, пока не наступит момент обратиться в огонь. Русская пословица гласит, что утро умнее вечера, и это очень хороший совет. Тем более что умнее такого паршивого вечера быть нетрудно.

Пол был замусоренный, и я решил, что устроюсь на столе. Только сначала сжался в комок и вывернулся вьюном, чтобы скованные руки оказались впереди. Иметь короткие ноги иногда очень полезно.

Теперь я мог улечься на спину, с относительным комфортом. Сказал себе: «Я камень, я камень, лежащий на дне глубокого темного омута» и сразу стал видеть сны. Их было много, но я запомнил только самый последний.

Будто я герой русской сказки Емеря-сан, ловлю на реке рыбу и вытащил большую-пребольшую щуку. Она просит отпустить ее, обещает выполнить любое мое желание. Глаза у щуки зеленые, ресницы длинные, щеки румяные, и я вдруг вижу, что это русалка, довольно упитанная и прекрасная собой. «Если я выполню свое желание, ты не захочешь, чтобы я тебя отпускал», — шепчу я, красивая щука смеется и мотает головой.

К сожалению, сон у меня очень чуткий. Раздался негромкий стук металла о камень, и я пробудился на самом интересном месте.

Сначала я просто послушал мерное «тук-тук-тук», еще окончательно не проснувшись и продолжая думать про волшебную щуку и желание, которое я не успел выполнить. Потом сообразил, что постукивают с той стороны, куда затащили господина. Догадался: это Фандорин бьет по стене наручниками. Я уловил, что звук не такой уж мерный, и вспомнил о русском тюремном телеграфе.

Россия — очень большая страна, в которой много очень больших тюрем. В них сидят как плохие люди, так и хорошие, причем в основном вторые. Это всегда так бывает: когда страной правят хорошие люди, в тюрьму попадают плохие, а когда правят плохие, то наоборот. Россия — страна прекрасная, но власть там, к сожалению, почти всегда скверная, иначе мы с господином не находились бы в изгнании. Впрочем я уклонился в сторону, а при описании приключений делать этого не следует, как не следует и углубляться в политические темы, потому что читатели начинают зевать или сердиться. Ведь если бы они хотели почитать про политику, то купили бы газету. Я всего лишь желал рассказать, что хорошие и умные русские арестанты изобрели отличный способ общения между разными камерами: отстукивать буквы по определенной системе. Алфавит делится на ряды по шесть букв в каждом. Сначала выстукивается номер ряда, потом номер буквы.

Я ударил по стене три раза подряд, чтобы дать понять: я слушаю. Схватил со стола огрызок карандаша, стал записывать ответ: 4–2, 4–1, 1–6, 1–2, 6–3… Написал на краю объявления таблицу: все 35 русских букв шестью строчками.

Перевел. Получилось: «У тебя есть часовой?».

Подошел к двери, приложил ухо. На той стороне никто не кряхтел, не сопел, не переминался с ноги на ногу. Вернулся, отстучал: «Нетъ».

«У меня тоже. Былъ, но полчаса назад ушелъ. Огонь».

И я перестал быть камнем, стал огнем.

Прежде всего избавился от наручников. Придвинул стол к стене, под одну из ламп. Ножки громко скрежетали, но часового-то снаружи не было. Влез, разбил стекло. В комнате стало немножко темнее — лампа погасла. Яблочковская «свеча» состоит из двух угольных блоков, соединенных металлической проволочкой. Она-то мне и была нужна. Я завернул конец крючочком, минут пять повозился и освободил руки.

С дверью поступил просто: разбежался, да вышиб ударом ноги. В следующее мгновение точно так же слетела с петель и соседняя дверь, а за нею в коридор выкатился Эраст Петрович. Он умел лягаться еще лучше, чем я.

— Живее! — сказал господин, поворачиваясь ко мне спиной.

Из-за слишком длинных ног он не смог, подобно мне, протиснуться через скованные руки и, должно быть, провел очень неудобную ночь.

Мы произвели столько грохота, что должны были переполошить всё подземное царство. Но со вторыми наручниками я управился быстро, и мы побежали прочь. В какую сторону нужно двигаться, сомнений не было — в противоположную той, откуда сочился яркий свет. В темноту.

Не знаю, гнались за нами или нет — очень уж гулко отдавался под сводами наш стремительный бег. Несколько раз были развилки, и мы поворачивали туда, где темнее.

Наконец в узкой галерее с низким потолком, до которого можно было достать рукой, стало совсем-совсем темно. Пришлось перейти на шаг. Я выставил вперед руку, чтобы не удариться о преграду. Но преграды не было. Мы шли, шли, шли, а лаз всё не заканчивался.

— Интересно, который теперь час, — сказал я, потому что идти во тьме и молчать скучно. — У меня всё выгребли из карманов, в том числе мой «хэмпден».

— Мой «брегет» тоже. Придется покупать новый, я привык к этой марке, — поддержал беседу господин.

— Вероятно, я долго спал. Уже далеко заполдень — судя по ощущению в моем желудке. Он у меня как хронометр. Через четыре часа после еды деликатно напоминает о себе. Через восемь становится требователен. Через двенадцать начинает бурчать. Через шестнадцать — кричит. Слышите?

— Еще бы, — ответил Эраст Петрович. — Странно, однако, зачем строители метро вырыли эту нескончаемую т-трассу со столькими ответвлениями… Скорее всего штольня, по которой мы бежали, соединилась со старинной сетью каменоломен. Я читал, что под Парижем сокрыт еще один город, подземный. В средние века горожане добывали в недрах камень, чтобы строить дома. Потом начали привозить материал из окрестностей, это было дешевле, и городские каменоломни вышли из употребления. Спускаться в них запрещено полицией, потому что несколько раз любопытствующие отправлялись вниз на экскурсию и пропадали в лабиринте. Найти из него выход непросто.

— Ничего, мы найдем, — бодро ответил я.

Я шел первым. Одну руку выставил вперед, второй вел по стене. Она была шершавая, я исцарапал себе все пальцы. И вдруг — не знаю, через час или через два — поверхность стала приятной на ощупь. Теперь она состояла из гладких круглых камней примерно одинакового размера.

— Кажется, мы куда-то приближаемся, господин! — сообщил я. — Иначе зачем облицовка?

Но шло время, а галерея никуда не выводила. Глаза я давно закрыл, потому что им наскучило без толку пялиться во мрак. Поэтому, когда господин воскликнул: «Маса, у меня не г-галлюцинация?», я равнодушно ответил: «Почем мне знать?» Но Эраст Петрович толкнул меня кулаком в спину, крикнул:

— Смотри!

Я открыл глаза. Впереди брезжило что-то серое. Никогда в жизни не видел столь прекрасного цвета!

Мы побежали. Свет понемногу становился ярче. Я уже не вел рукой по приятно-круглым облицовочным камням, в этом не было надобности. Оглянулся на них — и споткнулся на ровном месте. Это были не камни, а человеческие черепа! Обе стены были выложены ими сверху донизу! Оказывается, я несколько часов щупал мертвые головы!

Я закричал. Не от страха, а чтобы поскорее проснуться. Догадался, что всего этого на самом деле нет — ни бесконечного блуждания в темноте, ни подземных ходов, ни черепов. Я вижу дурной сон.

— Не ори, — сказал Эраст Петрович. — В восемнадцатом веке, когда в Париже стало тесно и понадобились новые п-площадки для строительства, сюда, в бывшие каменоломни, перенесли покойников с церковных кладбищ, несколько миллионов скелетов. Каждый старинный город стоит на костях… Ага, а вот и выход.

Мертвая улица вывела нас к решетке. По ту сторону тоже была галерея со стенами из черепов, но не темная, а подсвеченная. И оттуда доносились голоса!

— …Справа погребены останки гугенотов, убитых во время Варфоломеевской ночи. В 1572 году еретиков без церемоний свалили в яму на пустынном острове Сен-Луи, а впоследствии, когда остров застраивался, перенесли кости сюда, — громко говорил кто-то. — Направо вы видите вход в неисследованную часть катакомб. Она забрана решеткой. Загляните за нее, дамы и господа. По ту сторону — тьма веков и сонмы безвестных мертвецов.

Передо мной возникли две барышни. Никогда еще мое лицо не производило на женщин подобного эффекта. Одна барышня издала крик очень высокой частоты — у меня заложило уши. Другая уронила кружевной зонтик и осела на пол.

— Что вы здесь делаете, господа? Как вы туда попали? — сердито спросил мужчина с большими усами — несомненно экскурсовод. — Кто вам позволил? Я вызову полицию!

Мы с господином взялись за прутья и в четыре руки раздвинули их. Протиснулись через людей, взиравших на нас с изумлением.

— Я знаю, где мы, — сказал Эраст Петрович. — На площади Данфер-Рошро. Тут платный вход в катакомбы. Пардон, мадемуазель. Перметте-муа, мсье.

От нас шарахались. Господин выглядел ужасно: весь пыльный, ободранный, растрепанный, небритый. Я, вероятно, смотрелся не лучше, но Эраст Фандорин, всегда такой элегантный, являл собой зрелище почти душераздирающее. Представляю, как он страдал.

А испытания только начинались. Пришлось идти пешком до гостиницы через весь город, у нас ведь не было ни гроша. Подземные разбойники вынули из карманов всё.

Не то чтобы прохожие очень уж косились, в Париже полно клошаров, но обходили нас стороной. Полагаю, после долгих блужданий по затхлому подземелью, от нас еще и неважно пахло.

Мой желудок не обманул. Наша одиссея длилась без малого сутки. Время было предвечернее, уже сгущались зимние сумерки.

За стойкой дежурил Пикар. Пока мы отсутствовали, он успел смениться, отдохнуть и снова выйти на работу.

— Пропустите этих господ! — крикнул он преградившему нам дорогу швейцару. — Это наши постояльцы!

А нам сказал:

— О мон дье. Я распоряжусь принести в ваш номер побольше полотенец и мыла.

— И побольше еды, — велел я. Уточнил: — Побольше, чем полотенец и мыла.

— Догнали вы мистера Аспена? Зачем он убил бедного мсье Ибарра?

— Нет. Не знаем, — коротко ответил господин на заданные вопросы. — А есть у вас фиалковый шаумпунь для черных волос с п-проседью?

— Что? — переспросил Пикар, явив типичное для француза пренебрежение к любой косметической продукции, производимой вне Франции. «Schaumpoon» в те времена был новинкой, производившейся только германской фирмой «Шварцкопф». Господин выписывал эту жидкость в Нью-Йорк целыми коробками. — У нас до полудня всё кишело полицией. Ужас что творилось! Номер мистера Аспена опечатали.

— Угу, — кивнул Эраст Петрович, мрачно трогая свисающую со лба прядь. — Мы после заедем в префектуру. Только приведем себя в п-порядок.

— Сначала поедим, — напомнил ему я, когда мы поднимались в лифте.

— Ешь один. Я минувшей ночью не сомкнул г-глаз и хочу выспаться. К Бертильону отправимся утром. Я буду спать до половины восьмого. А ты пока д-думай.

— О чем?

— О с-странности.

— Какой странности?

— Куда делся часовой? Почему эти подземные жители, так профессионально нас взявшие, столь по-дилетантски нас упустили?

Ночь Эраст Петрович проспал с сеточкой на волосах, проснулся ровно в половине восьмого и потом около часа занимался туалетом.

— Что надумал? — спросил он.

— Загадка, — развел руками я. (Это такой европейский жест, означающий недоумение.) — И вообще, по системе сенсея Бертильона, я всего лишь «рука».

— Будем искать разгадку в м-метро. Едем. Без помощи полиции нам с подземной шайкой не справиться.

В коридоре мы остановились перед опечатанным «люксом». Я подергал ручку, опутанную шнуром, чтобы проверить, нельзя ли его снять, не повредив пломбы.

Вдруг дверь соседнего номера приоткрылась. Через щель на нас смотрела молодая дама. Ее глаза были расширены от ужаса.

— Вы за мной, да? — прошептала она. — Где Лулу?

Быстро прибавила:

— Я всё помню: полная секретность. Клянусь, я никому ни слова! Входите, господа, я исполню любые условия, только верните Лулу!

Она приняла нас за кого-то другого. Если бы дама была некрасивая и пожилая, наверное, мы сразу бы объяснили, что это недоразумение. Но она была очень, даже больше чем очень красивая. И совсем не пожилая.

Мы с господином переглянулись и приняли странное приглашение — вошли.

Номер был освещен ярким утренним солнцем. Волосы дамы, и без того золотисто-дымчатые, будто обрамились переливчатым нимбом, а глаза оказались совершенно поразительные: один изумрудно-зеленый, другой сине-сапфировый.

— У вас глаза разного ц-цвета, — сообщил незнакомке Эраст Петрович. Он, человек острейшего ума, всегда глупел в присутствии женщин, которые ему очень нравились.

— У меня гетерохромия. Результат неравномерного распределения меланина в радужной оболочке.

Не только красивая, но и ученая, подумал я.

Взгляд у дамы тоже был необычный. Изумрудное око смотрело на меня, а сапфировое на господина, кажется не упуская ни одного нашего движения, однако ощущения косоглазия (русские говорят: «один глаз на нас, другой в Арзамас», это такой город) при этом не возникало.

— Господи, но почему вы японец? — задала удивительный вопрос удивительная особа. Я расположился к ней еще больше.

— Обычно меня принимают за китайца.

— Это все равно что спутать англичанина с итальянцем, — ответила она, и была совершенно права.

— Мы не те, за кого вы нас приняли, сударыня, мы просто шли по коридору, — сказал Эраст Петрович. — Однако я вижу, вы чем-то испуганы. Если мы можем вам чем-то помочь, мы отложим свои дела, и…

Она перепугалась еще больше.

— Боже, что я натворила! Я нарушила условие! Теперь они убьют его! Господа, умоляю вас, забудьте о том, что я наговорила! И уходите, скорее уходите! Вы ничем не сможете мне помочь!

Я посмотрел на господина и понял, что сенсею Бертильону придется подождать.

— Меня зовут Эраст Фандорин. А это господин Масахиро Сибата.

— Просто Маса, — поклонился я. Приятней, когда красивая женщина называет тебя по имени. — Мы — те, кто может помочь в любых обстоятельствах, мадам. Кто такой Лулу? Ваш родственник или муж? Быть может, возлюбленный? Что с ним случилось?

Мне захотелось, чтобы неизвестный Лулу оказался родственником, а не мужем и тем более не возлюбленным.

Эраст Петрович сделал шаг вперед, как бы заслоняя меня.

— Я частный детектив. Маса — мой ассистент. Правильно ли я угадал, что произошло похищение? Если так, это как раз наша компетенция.

Прелестная незнакомка растерянно залепетала:

— Но ведь я уже… О господи, что мне делать?

— Довериться судьбе. Она свела вас со мной… с нами неслучайно, — проникновенно сказал Эраст Петрович. — Рассказывайте.

Но вместо того, чтоб рассказывать, красавица расплакалась. Я хотел в утешение погладить ее по плечу, но господин посмотрел на меня сурово.

— Она не в моем вкусе, — успокоил я его на русском. — Слишком тощая.

Вот что такое настоящая дружба.

С этого момента я взял на себя роль секунданта. Разговор вел Эраст Петрович, а я только кивал.

Беседа никак не складывалась. Мадемуазель (теперь, когда она так беспомощно, по-девичьи заплакала, стало ясно, что никак не «мадам») несколько раз пыталась начать, говорила: «Меня зовут… Меня зовут Ко… Ко…» — и снова заливалась слезами. Получалось какое-то куриное квохтанье, впрочем, очень милое.

Кружевной платочек скоро весь вымок, Эраст Петрович предложил свой. Она в него обильно высморкалась, и господин спрятал платок в карман. Зная его всегдашнюю опрятность, я слегка приподнял брови, сказавши себе: «Давненько мы ни в кого не влюблялись. Уже года четыре».

Ситуация безусловно располагала к возвышенной влюбленности. У французов она называется «Une demoiselle en détresse», что примерно соответствует мизансцене соёкадзэ в нашей любовной науке дзёдзюцу — когда кавалеру предоставляется возможность выставить себя в выигрышном свете перед попавшей в беду дамой.

— …Ко… Корделия Эрмин, — выговорила наконец барышня.

— Очень приятно, — в унисон ответили мы, и это было чистой правдой.

— Кто это — Лулу и что с ним с-случилось? — мягко спросил господин. — Очевидно он вам очень дорог?

— Очень! Это единственный, кто у меня есть на свете! — воскликнула Корделия. — Мой Бишон Фризе! Мы так любим друг друга!

Лишь я, хорошо изучивший господина, заметил, что он расстроился. Но в его голосе по-прежнему звучало только участие.

— Мсье Фризе — ваш жених?

Она удивленно похлопала длинными ресницами, с которых сорвались две хрустальные слезинки.

— Бишон-фризе — это порода собак. Такой маленький пудель. Вот мой Лулу, посмотрите.

Она расстегнула верхние пуговки на платье, обнажив прелестную белую ложбинку ниже шеи, и вынула золотой медальон.

С фотографии скалилась белая кудрявая собачонка.

— И этого ангела они угрожают убить!

— Я думал, тут трагедия, а это какая-то оперетта, — сказал я по-русски.

— В оперетте так горько не плачут, — ответил мне господин. — Извините, сударыня, на русском языке мы с Масой обмениваемся профессиональными ремарками. Кто угрожает убить вашего песика? И могу ли я узнать, почему вы в трауре?

Только теперь я заметил на рукаве у госпожи Эрмин черный креп.

Сначала она ответила на последний вопрос:

— Три месяца и двенадцать дней назад я осиротела. Мои дорогие папá и мамá погибли ужасной смертью. Я не могу об этом рассказывать… — Ее голос опять задрожал от слез. — Прочтите сами.

Она вынула из хорошенького бархатного портфеля атласный альбомчик, а оттуда сложенную обложку «Лё пти журнал». Там была изображена пылающая вилла. Внизу крупными буквами напечатано: «ПОЖАР В НЕЙИ. ПОГИБЛИ ИЗВЕСТНЫЙ ФИЛАНТРОП ФИЛИПП ЭРМИН И ЕГО СУПРУГА. Подробности на с. 4».

Мы с господином открыли четвертую страницу, прочитали заметку. В ней сообщалось, что из-за неисправности электрической проводки, совсем недавно установленной в особняке на бульваре де ля Соссе, ночью случился пожар. Жильцов — господина и госпожу Эрмин, а также их двадцатилетнюю дочь Корделию — вынесли из дома пожарные, однако вернуть к жизни смогли только девушку. Она надышалась дыма, но здоровое сердце и молодые легкие выдержали испытание, оказавшееся фатальным для пожилых родителей. Мадемуазель поразила пожарных тем, что, едва очнувшись, бросилась назад в огонь спасать свою любимую собачку.

Ниже рисунок: барышня в ночной рубашке, с пикантно обнаженным плечом и растрепанными волосами прижимает к груди пушистого пса. Подпись: «Ради Лулу я не пожалела бы и жизни! Он всё, что у меня осталось!»

В заключение говорилось, что м-ль Эрмин теперь унаследует всё колоссальное состояние отца.

По бриллиантовым серьгам, по элегантному наряду, по бархатному портфельчику было видно, что наша собеседница принадлежит к высшей прослойке обеспеченного класса, и все же упоминание о «колоссальном состоянии» заставило нас с Эрастом Петровичем переглянуться.

— Теперь понятно, — сказал господин. — У вас похитили собаку и требуют за нее выкуп. Причиной преступления, вероятно, стала вот эта статья. Из нее злоумышленники узнали, во‐первых, что вы очень богаты; во‐вторых, что вы безмерно любите вашего бишона, и, в‐третьих, что вы одиноки — ни братьев, ни сестер. Идеальная мишень для вымогательства. Вам осталось лишь объяснить, почему вы находитесь в этой гостинице и почему вы приняли нас за похитителей.

— Вчера я провела бессонную ночь, потому что накануне пропал Лулу. Мы с лакеем и горничной обклеивали окрестные улицы объявлениями. Я обещала тому, кто приведет мое сокровище домой, сто франков. Обессиленная, я уснула на козетке. В полдень меня разбудила служанка. Сказала, звонит мсье, который видел Лулу. Я так обрадовалась! А он, этот ужасный человек, говорит шипящим голосом: «Ваша болонка у нас. Если вы хотите снова ее увидеть, вам придется раскошелиться. И ста франками вы не отделаетесь».

— «У нас»? Именно так? Вы хорошо запомнили?

— Да. Он и потом всё время говорил «мы». «Мы пришлем вам коврик из ее шкуры» и прочие ужасные вещи. Я поняла, что он совершенно не разбирается в собаках, если принял Лулу за болонку, и стала умолять его ни в коем случае не кормить моего малыша костями, это ему вредно. «А мы и не собираемся его кормить, вот еще, — ответил негодяй. — Слышите, как псина воет от голода?» И я услышала плач Лулу. Бедненький, как же ему плохо и страшно!

Пришлось опять подождать, пока мадемуазель плачет. Наконец она высморкалась теперь уже в мой платок, который совать в карман я не стал.

— …Потом он стал меня инструктировать. Во-первых, полиции и вообще ни единой живой душе ни слова. За каждым моим шагом следят те, кто выкрал Лулу. При малейшем подозрении собаку убьют. Во-вторых, я должна вечером снять в гостинице «Мирабо» на рю де ля Пэ комнату, сорок первый номер. Со мной свяжутся, когда убедятся, что я исполнила первое условие. Я положила в портмоне десять тысяч, чековую книжку и вечером прибыла сюда. Всю ночь я прождала перед дверью, но ничего не произошло. А сейчас, услышав в коридоре приглушенные голоса, говорившие на непонятном языке, я решила, что это наконец похитители. Дело в том, что человек, который мне телефонировал, говорил по-французски с акцентом.

— Десять тысяч? — удивился я. — Вы готовы заплатить за собаку такие деньги?

— Я дам и больше. Сколько попросят, столько и дам. Потому и взяла чековую книжку. Вы не должны меня осуждать, мсье Маса, — вдруг забеспокоилась госпожа Эрмин. — Я знаю, вокруг много несчастных людей, которым не хватает даже на хлеб, но, пожалуйста, не считайте меня взбалмошной богачкой, кидающей деньги направо и налево. Я люблю моего Лулу, и он меня любит. Наверное, вам мои слова покажутся странными, но любовь собаки накладывает еще большие обязательства, чем любовь человека. Потому что у собаки кроме тебя никого нет и никогда не будет, ты — вся ее жизнь, весь ее мир. Предать собаку хуже, чем предать мужа или даже ребенка!

— Перестань пучить глаза. У этой девушки благородное сердце, — сказал мне Эраст Петрович по-русски.

— Я не пучу. Я восхищаюсь, — ответил я. — Редко встретишь западную женщину, столь глубоко понимающую суть любви и верности.

— Вы обсуждаете, как спасти Лулу? — с надеждой спросила Корделия. — Как вы думаете, почему похитители со мной не связались? А вдруг они узнали, что я нарушила первое условие?

Мы переглянулись.

— Вы его нарушили? Каким образом?

— Я не стала обращаться в полицию и не сказала о требованиях звонившего никому, даже слугам. Но я обратилась в частное детективное бюро.

— Вот что означали ваши слова «Так я уже…», — кивнул Фандорин. — Вы хотели сказать, что уже работаете с кем-то из наших коллег. С кем же? С Ляруссом, с Гранже или, может быть, с Колоннá?

Господин назвал трех лучших парижских специалистов.

— Нет, я подумала, что звонить в местную сыскную контору опасно. Что если кто-нибудь из моих слуг подкуплен и подслушает? Или вдруг у похитителей свой человек на телефонной станции?

— Совершенно резонное предположение, — одобрил Эраст Петрович и посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Она еще и умна». — Как же вы поступили?

— У покойного батюшки в кабинете прямая телеграфная линия в Лондон. У папá партнерство с благотворительным фондом Уильяма Рэтбоуна Шестого. Я умею пользоваться аппаратом, мне нравилось помогать отцу в работе. А недавно я прочитала в газете, что в Англии открылся филиал американского детективного бюро «Larr Investigations», где все агенты — женщины.

— Слышал про такое, — кивнул господин. — Эта фирма отпочковалась от «Пинкертона».

— Я подумала, что женщина вызовет у похитителей меньше подозрений. Отправила мистеру Рэтбоуну телеграмму, в которой попросила его связаться с агентством «Ларр». Объяснять ничего не стала, написала лишь, что дело очень важное и очень срочное. Сообщила, что искать меня следует в отеле «Мирабо». Рэтбоун — человек, на которого можно положиться. Через час я получила ответ с одним-единственным словом: «Done». Надеюсь, сотрудница агентства прибудет сегодня.[6]

— Значит, вы допускали, что похитители с вами ночью не с-свяжутся?

— Да. Я не исключала, что они захотят убедиться, нет ли слежки. Для этого им и понадобилось изолировать меня в гостинице.

Она действительно очень неглупа, сказал себе я.

— Полагаю, вы ошибаетесь, и вас заманили сюда с другой целью, — вдруг заявил Эраст Петрович, глядя куда-то в сторону.

— С какой «другой»? — удивился я.

— Госпожа Эрмин ждала гостей перед дверью в коридор. А они должны были появиться вот отсюда. — Он показал на дверь в стене. — Разве ты не видишь, что сорок первый номер — смежный с сорок вторым, где поселился Аспен? Очевидно, когда в «Мирабо» останавливается какая-нибудь важная персона, путешествующая со свитой, ее селят в сдвоенный «люкс», состоящий из сорок первого и сорок второго номеров.

— То есть… То есть вы предполагаете, что это дело связано с нашим?! — ахнул я. — Но как?!

— Через Аспена, разумеется. Теперь понятно, зачем он снял номер на две ночи. Для того, чтобы передать человеку в зеленых очках картину, так надолго останавливаться незачем. Нет, Маса, этот оборотистый господин намеревался сразу заняться следующим делом. Тут чувствуется работа какой-то сложно устроенной машины, работающей с точностью хронометра. Если бы мы с тобой вчера не вспугнули Аспена, он исполнил бы свой план касательно мадемуазель Эрмин.

— Какой план? Я ничего не понимаю. Совсем ничего, — пролепетала Корделия.

Еще бы! Я и сам с трудом поспевал за дедукцией Эраста Петровича.

— И десятью тысячами франков явно не обошлось бы, — продолжил господин. — У столь серьезной организации должны быть более высокие ставки…

Он на несколько секунд задумался.

— Вопрос первый: что это за организация? Она с легкостью вызывает мастеров высшей преступной квалификации из Англии, чтобы устроить убийство с кражей в Сен-Мало, и тут же переключается на аферу с вымогательством в Париже. При этом, как мы с тобой видели, у них есть здесь местная бригада (назовем ее так), с которой мы имели удовольствие вчера познакомиться.

— Синдикат, принимающий заказы на преступления? Вроде организации нашего доктора Линдта или профессора Мориарти, на которого так долго охотился мистер Холмс? — предположил или, лучше сказать, сформулировал гипотезу я.

— Похоже на то. Мы действительно в Сен-Мало ухватили за хвост слона, — произнес Эраст Петрович.

Мы обменялись улыбками. С большими злодействами работать очень интересно, а тут угадывалось сатанинство какого-то исполинского масштаба. Давненько мы не охотились на крупного зверя.

Корделия спросила:

— Чему вы так обрадовались, господа? Вы считаете, что еще остается надежда спасти Лулу?

— Каваисоо, нэ. Ину га тамэ да то омоттэтэ[7], — вздохнул господин. С каждым годом он изъяснялся на японском всё хуже. — Позвольте вам задать два вопроса, сударыня. Какого размера состояние, которое вы унаследовали?

— Нотариус говорит, около десяти миллионов. Я пока еще не очень разобралась во всех этих долях, акциях и инвестициях.

— А кому всё это достанется, если вы… если с вами что-то случится?

— Не знаю. Я была единственным ребенком. У отца в Америке сводный брат, но они много лет в ссоре, мы совсем не общались.

Господин опять перешел на японский.

— Вот и версия. Сводный брат или его дети с точки зрения наследственного права — близкие родственники. Пожар в Нейи крайне подозрителен. Это раз. Если бы вся семья погибла, состояние досталось бы американской ветви семейства. Однако наша клиентка чудом уцелела. И теперь те же, кто устроил пожар — предположим — решили довести дело до конца. Это два. Просто убить наследницу они не захотели, это произвело бы скандал и повлекло за собой расследование. Тут придумано нечто иное. Нужно понять, что именно. И это три. Зачем Аспену понадобилось, чтобы девушка поселилась в смежном номере? Что здесь должно было произойти? Попробуем вычислить. Обыщи еще раз «люкс», а я всё осмотрю здесь. Понадобится миллиметровый обыск, так что не торопись.

Я, конечно, обратил внимание на то, что меня он выставляет, а сам остается наедине с красавицей, но повел себя тактично, только немножко подмигнул.

Проникнуть в соседний номер через внутреннюю дверь было легко, печать для этого срывать не пришлось. Я попросил у барышни заколку и через полминуты был уже в «люксе».

Обыски бывают «метровые», «сантиметровые» и «миллиметровые». Последний самый дотошный — проверяется буквально каждый миллиметр. Работа эта очень нудна. Я разделил помещение на квадраты, снял пиджак, засучил рукава и приступил. Было очень скучно. А вот господин, судя по доносившимся звукам, отлично проводил время. Все время звучал то мелодичный голосок Корделии, то звучный баритон Эраста Петровича. Иногда наступала тишина. Когда очередная пауза слишком затянулась, я подсмотрел в щель. Мадемуазель тихо плакала, положив голову господину на плечо. Он бережно гладил ее по волосам.

На исходе второго часа я наконец обнаружил кое-что интересное.

— Идите сюда, господин! — крикнул я по-русски. — Хватит обжиматься!

— Как тебе не стыдно? — укорил меня господин, входя. — Ты подглядывал, я заметил! А я всего лишь хотел…

Он не договорил и присвистнул.

Я показал ему маленькое, аккуратно просверленное отверстие в стене, спрятанное под картиной в золотой раме. Стена была смежная с сорок первым номером.

— Ну-ка, что у нас с той стороны?

На той стороне находился газовый рожок.

— Он не работает, — сказала Корделия. — Ночью я пробовала включить — не горит.

Я отвинтил стеклянный колпак, отсоединил от стены медную трубку.

— Маса, ты не закончил обыск «люкса»? Продолжим вместе. Хватит «метрового».

— Что мы ищем, господин?

— Баллон, большую флягу, какой-нибудь герметично закрытый сосуд. И шланг.

— Я видел в туалетной комнате запасной баллон для газа. И рядом свернутый резиновый шланг, какие используют для мытья ванн и уборных, — вспомнил я. — Но не придал значения. Причем тут Аспен?

Не отвечая, Эраст Петрович вернулся в «люкс». Поднял баллон, чуть отвернул краник, понюхал зашипевшую струю.

— Ах вот оно что. Поистине дьявольский замысел! Это сжатый светильный газ с повышенной концентрацией окиси углерода, и подмешано что-то еще, с легким запахом абрикосовых косточек. Аспен собирался подсоединить баллон через отверстие в стене к неисправному рожку. Через некоторое время, надышавшись отравы, госпожа Эрмин уснула бы и больше не проснулась. Все решили бы, что произошла обычная утечка газа. Здесь готовилось очередное убийство, и опять, как в замке Во-Гарни, чрезвычайно ловко устроенное. Бенджамен Аспен — настоящий дьявол!

Мне захотелось самому сделать резюме, чтобы Корделия, последовавшая за нами в комнату, не думала, будто дедуктировать умеет только мсье Фандорин. Да и пора было посвятить бедную девушку в подоплеку чудовищной истории.

Газовая лампа

На своем неважном, но, смею думать, понятном французском, я объяснил, что всё дело в наследстве и что на подозрении ее американские родственники. Вероятно, они пожелали завладеть состоянием Эрминов и наняли для этой цели некую преступную организацию. С первого раза убить всю семью под видом несчастного случая у злодеев не получилось, поэтому последовала вторая попытка.

— Вы в огромной опасности, мадемуазель, — сказал я. — Они, конечно, попробуют довести свое черное дело до конца. Но ничего не бойтесь. Вы под нашей защитой.

Вместо того, чтобы ободриться, Корделия горько-прегорько расплакалась. Я подумал, что она сильно испугалась, но ошибся.

— Это значит… Это значит, что возвращать Лулу они не собираются… Мой малютка, наверно, уже мертв!

— Зачем им убивать пса? — стал утешать ее я. — Это же не свидетель, который сообщит полиции приметы преступников. Просто вышвырнули шавку… я хочу сказать собачку на улицу, и дело с концом. Даже закоренелые злодеи не станут убивать невинную тварь.

Это, положим, было неправдой. Закоренелые злодеи потому и злодеи, что убивают невинных — просто для своего злодейского удовольствия. Но главное, что Корделия немного воспряла духом.

— Я напечатаю объявление во всех газетах! Я пообещаю огромную награду! Моего Лулу будет искать весь Париж!

Она немедленно села составлять трогательное объявление, а мы с господином обсудили положение. Оно было трудное.

— Ты совершенно прав, Маса. Аспен — человек серьезный, как и организация, к которой он принадлежит. Если наша версия верна и они получили заказ на убийство, то от своей цели не отступятся. Мы должны защитить госпожу Эрмин, это главное. Самая лучшая защита — нападение. Если мы найдем и уничтожим банду, девушка будет спасена. Но как одновременно охранять нашу подопечную и вести поиск, непонятно.

— Нам придется разделиться, — сказал я. — Один охраняет, второй ведет поиск. Другого выхода нет.

— Ты опять прав. Бросим жребий?

Я засмеялся.

— Знаю я, как с вами кидать жребий, господин. Просто оставайтесь с Корделией-сан, и всё. Вам ведь этого хочется? А я займусь поиском бандитов. Добуду их хоть из-под земли.

Шутка была смешная, я засмеялся. Ведь гнездо преступников находилось именно под землей. Придумал я и хорошее название для шайки: «Metrobuilders», «Метростроевцы».

Мы расстались.

Эраст Петрович занял оборону в номере, забаррикадировав двери и вывесив снаружи табличку «Не беспокоить» — чтобы преступники не постучались под видом гостиничной обслуги. Я же отправился к мэтру Бертильону.

В префектуре собралось большое совещание. Полицейские очень не любят, когда убивают их товарищей. Все жаждали мщения.

Я сделал доклад, который произвел сильное впечатление. Пришлось только повторять некоторые фразы, потому что французы не отличаются сообразительностью, желудок для них важнее мозга. Говоришь им: «le tunnel qui est près de Rivoli»,[8] а они переспрашивают: «В каком смысле рётунерь?»

Полиция выразила готовность взять нашу клиентку под свою защиту, но я вежливо отклонил это предложение. От профессионалов уровня Аспена и Бриллиантина обычные ажаны не уберегут. Под охраной Эраста Петровича она будет в большей безопасности.

На рю Риволи я привел целый взвод полицейских, вооруженных карабинами. В котловане, где ночью было безлюдно, копошились сотни людей. Они с изумлением уставились на войско, спустившееся в разрез. Прибежал представитель компании «Гном», руководившей рабочими бригадами.

— Это совершенно невозможно! — возмутился представитель, выслушав комиссара. — Ваш китаец всё выдумал. У нас под землей нет никакой секретной базы! Это нонсенс.

Но когда я описал место, где на нас напали бандиты, сердитый господин притих.

— Похоже на контору шестого участка, в четвертой галерее сектора S. Я провожу вас туда.

Мы проделали под землей тот же самый путь. Туннель наполнился топотом, лязгом металла, по своду шарили десятки электрических лучей.

Я, конечно, не рассчитывал, что мы накроем шайку, но надеялся обнаружить какую-нибудь зацепку, которая поможет выйти на след.

В подземном зале, куда сходились галереи и где нас с господином ослепили прожектором, никого не было. Представитель «Гнома» сказал, что эта часть «инфраструктюр» уже не используется, поскольку все работы в данном секторе закончены.

Собрав полицейских, я объяснил им про «миллиметровый обыск», велел докладывать мне обо всём мало-мальски примечательном и обосновался в помещении, которое недавно было моей темницей. Меня поминутно выдергивали, показывали то одно, то другое, то третье, потому что каждый участник обыска трактовал «примечательность» по-своему. Длилось это несколько часов, и ничего полезного обнаружено не было. Не вышло проку и из разговора с представителем «Гнома». На гигантской стройке трудилось почти три тысячи человек: землекопы, бурильщики, прокладчики, электрики, плотники, каменщики. Любой из них мог состоять в банде «метростроевцев». А мог и никто не состоять.

— Нутро Парижа всё изрыто каменоломнями, подземными ходами, канализационными каналами и еще бог знает чем, — сказал мой собеседник. — Испокон веков в этом темном мире прятались шайки преступников. По ночам, когда прекращаются работы и становится безлюдно, в метротуннель можно проникнуть с тысячи разных сторон. О многих лазах мы даже не догадываемся.

Получалось, что день потрачен попусту. Никаких следов я не обнаружил.

В отель я вернулся поздно вечером, усталый и недовольный. Чувствовал себя таксой, которая излазила все закоулки подземной лисьей норы, но зверя не нашла.

Я постучал в дверь с табличкой «Prière de ne pas déranger» условным стуком.[9]

Тишина.

Крикнул:

— Это я, Маса!

Послышался странный звук, похожий на возглас испуга, что-то заскрипело.

Моментально мобилизовавшись, я выхватил «наган», одолженный в префектуре вместо моего канувшего «браунинга», вышиб дверь ногой и ринулся, вернее прыгнул в номер, перевернувшись и перекатившись по полу, чтобы не попасть под пулю. Вскочил, готовый стрелять.

На кровати сидела мадемуазель Эрмин. Она была в нижней юбке, но совершенно обнажена выше талии. Господин стоял рядом. Он, наоборот, был в незастегнутой рубашке, но с голыми ногами. Барышня закрыла лицо ладонями, господин нахмурился.

— Прошу извинить за вторжение, — сухо, с достоинством сказал я, повернулся и вышел.

Я вернул дверь на место, вставил в петли вылетевшие шурупы, стал их вкручивать пальцами.

Меня переполняли горькие чувства.

Верный вассал Тэрада Кацуёри, оставленный охранять семью своего господина, когда все остальные самураи отправились в Корейский поход, шесть лет не прикасался к супруге и не ходил к куртизанкам из солидарности с товарищами, терпевшими лишения войны, а Эраст Петрович не выдержал и шести часов! Это во‐первых. А во‐вторых, недостойно благородного мужа делать объектом страсти (мысленно я употребил более короткое русское выражение) даму, которую ты защищаешь, ведь она находится от тебя в полной зависимости.

Правда, по раскрасневшемуся лицу Корделии-сан было непохоже, что положение объекта страсти ее удручило. Возможно, любовное приключение, наоборот, помогло ей отвлечься от печали. Но в тот момент я был очень зол и даже бормотал вслух разные недобрые слова — на русском, ибо этот язык лучше всего подходит для выражения гневных чувств.

Вдруг, когда я, согнувшись, возился с нижней петлей, мне в загривок уперлось что-то твердое, очень похожее на дуло.

Раздался грозный шепот:

— Руки над головой!

Я медленно распрямился, готовясь развернуться и вышибить оружие, но тот, кто был у меня за спиной, благоразумно отступил на несколько шагов.

— Оборачиваюсь, — предупредил я.

Обернулся — и ужасно удивился.

В коридоре стояла хрупкая, миниатюрная барышня. В правой руке у нее был револьвер «бульдог», в левой саквояж. Из-под похожей на шлем шляпки выбивались рыжие локоны, глаза на скуластом личике свирепо щурились.

— Кто ты такой и что ты делаешь около сорок первого номера? — спросила барышня с английским акцентом, картавя на букве «р»: «солок пелвого номела».

Я сразу перестал удивляться, потому что догадался, кто это.

— Давайте я сначала скажу, кто вы, а потом объясню, кто я. Вы — сотрудница агентства «Ларр инвестигейшнз» и приехали из Лондона по вызову госпожи Эрмин. Дело в том, что она и наша клиентка. Я и мой шеф, мистер Фандорин, охраняем Корделию. В данный момент я проверяю, достаточно ли крепка дверь.

Брови рыжеволосой барышни сдвинулись, и я счел нужным ее успокоить:

— Вы не беспокойтесь, вашими конкурентами мы не являемся. Госпожа Эрмин нам не платит. Деньгами, — подумав, уточнил я. — Зовут меня Масахиро Сибата, но вы зовите меня просто Маса. А как прикажете обращаться к вам?

Только теперь она убрала револьвер.

— Эмма. Просто Эмма. По фамилии у нас называют начальницу мисс Ларр. Всех остальных только по имени. Мы не любим церемоний.

Оно было и видно: Эмма шагнула вперед и толкнула меня острым пальчиком в грудь.

— Не загораживайте проход, а? Я хочу войти.

Я не сдвинулся с места. Господину и Корделии надо было дать еще минуту-другую, чтобы они привели себя в приличный вид.

— Сначала я ознакомлю вас с ходом событий. При госпоже Эрмин некоторых вещей говорить не следует, она и так очень испугана.

Я объяснил, как обстоят дела. Эмма выслушала, не задав ни одного вопроса, что свидетельствовало, с одной стороны, об исчерпывающей полноте моего рассказа, а с другой о толковости слушательницы.

— Ясно, — сказала она в конце. — Теперь мы уже войдем внутрь?

Эраст Петрович с Корделией сидели в противоположных концах номера. Он дымил сигарой, она читала книжку.

— Прибыла сотрудница лондонского сыскного агентства мадемуазель Эмма, — объявил я.

— Просто Эмма, — поправила рыжая девица. — Мадемуазели вышивают крестиком, а я — детектив. Вы двое, выйдите. Это моя клиентка, я желаю поговорить с ней наедине. Потом решу, нужны мне такие помощники или нет.

Господин бросил на нее ледяной взгляд и, видно, решил, что препираться ниже его достоинства. Мы вышли и довольно долго простояли в коридоре, отвернувшись друг от друга. Эрасту Петровичу, наверное, было передо мной стыдно (во всяком случае я на это надеялся), я же больше не сердился, а думал про Эмму: ничего себе, выставить за дверь самого Фандорина! Удивительная девица. Очень похожа на маленького колючего ежика — они тоже бывают рыжие.

— Можете велнуться, — послышалось изнутри.

Корделия сидела на прежнем месте, Эмма стояла рядом, положив руку ей на плечо, — давала понять, что главная защитница клиентки теперь она.

— Ладно, вы мне плигодитесь. Можете остаться.

Мне такое нахальство даже понравилось, а господину, судя по выражению его лица, нисколько.

— Сударыня, — холодно сказал он, игнорируя Эмму и обращаясь к Корделии, — выбирать вам. Либо вы будете следовать моим рекомендациям, и тогда за вас отвечаем мы с Масой, либо вы доверяетесь агентству «Ларр инвестигейшнз», и тогда мы откланяемся.

— Вы не можете меня бросить! — воскликнула Корделия. — После того, что… После того, как вы… уже вошли в курс дела.

— Конечно, нет, — нежно ответил он. — Но вы должны подтвердить, что руковожу расследованием я.

— Да, да! — прошептала госпожа Эрмин.

Эмма понимающе хмыкнула:

— Ну, если он уже вошел в кулс дела, тогда конечно. Блаво, коллега. Очень плофессионально.

(Пожалуй, я больше не буду передавать на письме ее картавость. Замечу лишь, что этот маленький дефект несколько смягчал жесткость, если не сказать грубость Эмминой речи, в которой начисто отсутствовала какая-либо женственность.)

Корделия от этой инсинуации вспыхнула, а господин побледнел, что являлось у него признаком ярости, и я счел необходимым вмешаться, чтобы не произошло ссоры.

— Раз вопрос о руководителе решился, давайте приступим к совместной работе. Предлагаю выслушать соображения мадему… соображения Эммы. Надеюсь, они окажутся не менее острыми, чем ваш язычок.

Я нарочно выразился насмешливо, потому что в общении с нахалами самое лучшее — сразу сбить спесь. Какая-то девчонка смеет хамить величайшему сыщику современности! Ну-ка поглядим, чего ты стоишь, девочка, подумал я.

— Да чего тут соображать? — скривила она пухлые губки. Про такие обычно говорят, что они созданы для поцелуев, но у Эммы они, кажется, были созданы только для того, чтобы делать презрительные гримаски. — Первым делом пошлю телеграмму мисс Ларр. Пусть они там в Америке выяснят всё что можно про предположительных заказчиков — родню госпожи Эрмин. Сбор сведений займет пару дней. А мы тут тем временем попробуем поискать исполнителей.

— Каким, позвольте узнать, образом? — вежливо осведомился Эраст Петрович. — Никаких следов «метростроевцы» не оставили. Аспен тоже исчез.

— Осталась линия вашей картины. Таинственный покупатель, который ее домогался на выставке. Нужно расспросить тамошних служителей. Они наверняка запомнили колоритного господина в зеленых очках и, может быть, что-нибудь расскажут.

Эраст Петрович несколько мгновений смотрел на Эмму. Затем вдруг улыбнулся.

— Ваша идея, может быть, не слишком перспективна, но она на сей момент единственная. Пожалуй, вы окажетесь полезным членом нашего экипажа, сударыня. Как говорят в вашей стране, welcome on board. Двое из нас отправятся в клуб, а третий останется охранять госпожу Эрмин.[10]

— Я даже догадываюсь кто, — буркнула Эмма, не слишком смягченная его любезностью. — Ладно, «Простомаса», завтра с утра этим и займемся. Давайте спать, что ли? Я чертовски устала. Девочки на кровати, мальчики в креслах. Мы трое спим по очереди.

Она, кажется, не умела не командовать.

Я дежурил первым.

Свет погасили, но мне казалось, что спит только англичанка. С ее стороны постели доносилось ровное сопение. Госпожа Эрмин ворочалась и вздыхала, Эраст Петрович тихонько пощелкивал своими четками — восстанавливал внутреннюю гармонию. Не хочет спать — его дело. Ровно через два с половиной часа, как условились, я сдал ему пост и сразу уснул. Перед пробуждением мне снилась рыжая лисичка. Она сначала меня обнюхала, сверкая шальными глазенками, потом повернулась задом и стала мягко, щекотно водить своим пушистым хвостом по моему носу. Я чихнул и открыл глаза.

Надо мной низко склонилась Эмма. Она дула мне в лицо.

— Пора, — прошептала она. — Мы с вами уходим. Держу пари, что, как только за нами закроется дверь, красавчик-брюнет переберется на кровать. Ну а у нас есть дела поважнее.

Было уже не рано. В окно светило яркое солнце.

Эмма сразу повела себя так, словно она начальница, а я подчиненный. Я не возражал. Меня это даже забавляло.

Действовала она очень уверенно.

Сначала велела портье выяснить, где в декабре проходила выставка, устроенная Клубом Потомков Корсаров. Через минуту у нас был адрес.

Потом не позволила мне взять извозчика.

— Мы должны проверить, нет ли слежки. Очень надеюсь, что есть. Тогда мы сами последим за следящими. Я послежу, — уточнила она. — У меня это получится лучше.

Я улыбнулся, спорить не стал.

— Как же мы это сделаем?

— Идите в сторону Оперы. Я отстану. Никто меня не заподозрит. Идет себе какая-то финтифлюшка, и идет. Тем более, вас они знают, а меня нет.

Я перестал улыбаться. Вот это было уже соображение веское. Действительно, кому придет в голову, что субтильная рыженькая барышня — сыщик?

Так мы и сделали.

Я деловитой походкой дошагал до конца улицы, повернул на бульвар. Через пару минут меня догнала Эмма.

— Никого нет. Я бы заметила. А может быть, я запалилась.

Она все время перескакивала с английского на французский, потом обратно.

Я не понял слово «grillé», и она объяснила:

— Если гостиничный портье работает на них, он мог меня спалить. Ну, дать им знак. Согните локоть, я возьму вас под руку.

Мы пошли рядом, будто гуляющая парочка. Солнце светило совсем не по-январски, воздух нагрелся, и моя спутница вынула из-под пальто маленький кожаный веер, стала обмахиваться. Я никогда раньше таких вееров не видел, присмотрелся — между складок было вклеено маленькое зеркало. Оказывается, Эмма внимательно наблюдала за тем, что сзади.

— Простое и полезное изобретение, — одобрил я. — Но сыщику мужского пола оно, к сожалению, не пригодится. Европейские мужчины не обмахиваются веерами.

— Из мужчин получаются паршивые сыщики, — ответила Эмма. — Вы слишком полагаетесь на силу, а в нашей профессии требуются совсем другие качества.

— Какие же? Научите, — иронически улыбнулся я.

— Те, какими ваш пол обделен. Интуиция, понимание людей, беспозвоночность.

Последний термин меня очень заинтересовал. Я попросил объяснить, что это такое.

— Мужчина — как дуб. А надо быть вьюном. Всюду прорасти, вокруг чего угодно обвиться. Не ломаться, а только гнуться. Прогресс — это победа вьюна над дубом. Ума над силой. Поэтому будущее за нами, женщинами. Пройдет сто лет, и наступит новый матриархат. Мы будем использовать вас на работах, требующих физической силы и сноровки. Только для этого.

Я улыбался.

— И наверно для войны?

— Когда мы придем к власти, войны закончатся. При матриархате ни войн, ни завоеваний не было. Вся эта пакость началась только при патриархате.

— Но хоть для производства детей мы вам пригодимся?

Она поморщилась.

— Вот еще! Вы видели, как используют племенных быков на современных фермах? Доят, как коров, а потом пересаживают семя. Один бык может оплодотворить сотню телок.

Эмма так хищно это сказала, что я поежился и пожалел мужчин двадцать первого века.

За интересной беседой время летело незаметно.

Эмма знала Париж гораздо лучше меня. Мы несколько раз повернули, пересекли Елисейские поля и в конце концов оказались перед большим домом, похожим на кремовый торт.

— Клуб Потомков Корсаров арендовал для своей выставки этот особняк, — сказала Эмма. — Это очень зазнайское заведение, называется «Крем де Крем». Слуги здесь важные, как члены Палаты Лордов. Вряд ли они станут с нами разговаривать, но я попробую. Вы не суйтесь, только всё испортите.

— Откуда вы знаете, что это за заведение и какие здесь слуги?

Она посмотрела на меня снисходительно.

— Агентство откомандировало в Париж именно меня, потому что это моя зона. Сотрудница должна знать про свою зону всё, что про нее нужно знать. Минуту.

Она расстегнула пальто, достала из внутреннего кармана, которых там было множество, большие серебряные часы на цепочке, повесила на шею.

— Зачем? — удивился я.

— Это фотоаппарат. У всех сыщиц агентства есть такие. Может пригодиться.

Впечатленный, я больше не задавал вопросов. Эта пигалица явно знала, что делает.

Мы вошли в высокие узорчатые двери. В великолепном порфирно-мраморном вестибюле за стойкой черного дерева сидел похожий на Бисмарка господин. Фуражка с лавровыми листьями и раззолоченная ливрея у него были роскошнее парадного гвардейского мундира.

Он окинул нас тяжелым взглядом. Должно быть, азиат в шляпе-котелке и рыжеволосая барышня не показались этому Фудомё солидными посетителями.[11]

— Чем могу служить?

Если б я не понимал по-французски, то по тону решил бы, что он спрашивает: «Сами уберетесь или вам оторвать голову?»

— Нам нужно поговорить с господином управляющим, — проворковала Эмма, приблизившись. Я и не подозревал, что она умеет говорить таким ангельским голоском. — Я переводчица мсье Кукинаки, советника японского посольства. Он выбирает площадку для проведения выставки императорского фарфора.

Я приосанился.

— Запишитесь в книге посетителей. Кто вы, откуда, число. Такой у нас порядок.

Фудомё пододвинул альбом с серебряным гербом на обложке.

— Помедленней, — шепнула мне Эмма, не шевеля губами.

Я неторопливо обмакнул ручку в чернильницу, потом сделал вид, что снимаю с пера волосок. Аккуратно вывел иероглиф «тайто», состоящий из 84 черточек.

Всё это время Эмма без умолку стрекотала.

— А посетители выставок тоже записываются в книгу? А сколько обычно приходит людей? Ну, например, на последнюю выставку сколько пришло? Я читала про нее — портреты корсаров, очень необычно! На такую странную экспозицию наверно и люди приходят необычные?

Сначала привратник неохотно, но отвечал. «Да, записываются все… Посетителей обычно немного, потому что у нас строгий тон: господа должны быть в белом галстуке, а дамы в жемчугах или бриллиантах, мы гонимся не за количеством публики, а за ее качеством». Но до вопроса о посетителе в зеленых очках Эмма не добралась.

— Если этот мсье — дипломат, почему он без перчаток? Никогда не видел дипломатов без белых перчаток, — заявил вдруг чертов Фудомё.

Я действительно не ношу перчаток. У меня никогда не мерзнут руки, они всегда горячие, даже в русский мороз.

— Могу я попросить у вашего спутника визитную карточку? Уж она-то у советника посольства обязательно должна быть.

Он уставился на меня испепеляющим взором.

— Вы кто такие? Аферисты? Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал охрану!

Мне стало интересно, как в этой ситуации поступит Эмма.

Она поступила нестандартно. Перегнулась через стойку и плюнула грозному стражу в физиономию — обильно и с удивительной меткостью: прямо в глаз, как плюющаяся ядом черношеяя кобра.

— Поучись разговаривать с дамами, скотина!

Служитель вскочил, опрокинув стул. Заорал: «Охрана!», ринулся куда-то вглубь помещения.

— Уматываем! — приказала Эмма, но я, не дожидаясь этого ценного указания, и так уже бежал к двери.

Она выскочила на улицу на пару секунд позже. Мы понеслись прочь, свернули за угол и остановились только там.

— «Не суйтесь? Всё испортите»? — саркастически повторил я. — Браво. Редко увидишь столь успешный опрос свидетеля.

— Этот индюк все равно ничего бы не сказал. Мне нужно было его отвлечь.

Эмма вынула из-под пальто альбом для посетителей.

— Здесь записаны все, кто побывал на корсарской выставке. — Она стала листать страницы. — Вот день открытия, двадцатое декабря. И дальше, до двадцать седьмого, когда она закрылась.

Я пожал плечами.

— Во-первых, тут сотни имен. Во-вторых, как вы поймете, кто из этих людей был в зеленых очках? Не говоря уж о том, что записаться можно кем угодно. Ваш трофей не имеет никакой ценности. А вернуться в особняк мы теперь не сможем. Отличная работа, нечего сказать!

Не знаю, какое чувство было сильней — разочарование в сыщице, которая сначала показалась мне очень способной, или удовлетворение от того, что она провалила дело.

— Возвращаемся в гостиницу, — приказал я, перестав изображать послушность. — Посмотрим, что скажет настоящий детектив.

Эраст Петрович как истинный джентльмен ни единым словом не упрекнул Эмму, а только вздохнул.

— Пока из Америки не получен ответ на наш запрос, давайте работать с тем, что есть. А есть у нас мало что.

— Да ничего нет, ни одного следа, — печально молвил я.

— Это не совсем так. В номере остался чемодан Аспена. Осмотрим его еще раз. Осталось орудие убийства — трость-шпага.

— И мой альбом, — прибавила Эмма.

Мы на нее даже не взглянули.

— Заеду к Бертильону, — сказал господин. — Этого требует долг вежливости. Попрошу дать мне орудие убийства для изучения. А потом мы займемся дедукцией.

Мару-Буругу, или Расколотое сердце

В западной литературе, когда автор никак не может выбрать, какое из двух названий лучше, он дает оба, ставя между ними «или». Это означает: читатель, выбирай сам, какое тебе больше нравится. Так же поступлю и я, ибо в этой главе переплетутся две линии — детективная и сердечная. Первая будет важнее для читателей, вторая для автора.

Ах, Эмма, Эмма…

Я хорошо знаю женщин и многих из них любил. Все они были красавицы. (Если вы не считаете женщину красавицей, не вступайте с ней в нежные отношения — она почувствует в вас недостаток восхищения и обидится. Красота же, как сказала одна мудрая писательница, не в предмете, который ты созерцаешь, а в твоей собственной способности видеть предмет красивым.) Сотни женщин, тронувших мое сердце, были просто красивыми и порадовали мое тело. Десятки — плюс к тому еще и удивительными, они порадовали мое сердце. Единицы — уникальными. Эти принесли мне не только счастье, но и боль, заставили мое сердце обливаться кровью, потому что слишком сильная любовь ранит и даже может убить.

То, что «просто Эмма» относится к разряду женщин уникальных, я понял, когда мне в первые же сутки знакомства пришлось трижды радикально переменить свое впечатление о ней.

При первом взгляде она показалась мне дурочкой, потешно изображающей сыщицу. Потом — нахалкой, обладающей некоторыми способностями. После скандала в выставочном павильоне я разжаловал ее в никчемные скандалистки. Но во время обсуждения дальнейших действий Эмма предстала перед мной в новом свете.

Весь ход разговора я подробно записал в дневник и могу восстановить эту сцену в подробностях. Она того стоит.

Вернувшись из префектуры, Эраст Петрович произнес перед нами речь, суммировав всё, что известно о злоумышленниках, и всё, чего мы не знали. Вторая часть получилась намного длиннее первой. Затем, как водится, господин осведомился, есть ли у нас вопросы. Смотрел он при этом на меня, ибо от женской части аудитории ничего дельного не ждал.

Перед тем я внимательно изучил наши скудные трофеи, разложенные на столе: чемодан Аспена, бамбуковую трость-шпагу и украденный альбом (думаю, Эраст Петрович поместил его туда исключительно из вежливости — чтобы не обижать Эмму). У меня была одна идея, но высказывать ее я не торопился. Чем дольше коллеги проскрипят мозгами над этой головоломкой, тем выше они оценят мою смекалку, думал я.

— У меня вопрос. Даже несколько вопросов, — заявила Эмма. Она всё возилась со своим дурацким альбомом, перелистывала в нем страницы, словно могла вычитать там спасительную подсказку. Меня это начинало раздражать.

— Слушаю вас, сударыня, — вежливо повернулся к ней Эраст Петрович.

— Вы рассказали, что там, под землей, главарь «метростроевцев» предлагал вас убить, но Аспен велел этого пока не делать. Перед тем вы ему представились. Он повторил вашу фамилию «Фандорин» с изумлением. Так?

— Да.

— И что же в этой фамилии, по-вашему, могло его удивить?

Эраст Петрович пожал плечами.

— Аспен, по-видимому, состоит в серьезной преступной организации. В этой профессиональной среде мое имя довольно известно.

— А что если вас с Масой не убили из-за вашей фамилии?

— Мне приходило это в голову. Не решил ли Аспен запросить инструкции у кого-то вышестоящего, когда понял, что захватил самого Эраста Фандорина.

Корделия, сидевшая тихо, как мышка, кинула на возлюбленного свой изумрудно-сапфировый взгляд, полный восхищения.

— А может быть, ваша слава тут ни при чем? И дело именно в «фон Дорне»? Он ведь именно так расслышал фамилию, — задумчиво произнесла Эмма. — Взгляните-ка вот сюда. На список людей, посетивших выставку 27 декабря.

Она ткнула пальчиком в страницу. На одной из строчек аккуратным почерком было написано: «Д-р Ван Дорн, Марбург».

— Ну и что? — спросил я, всё больше сердясь. Жалко было тратить время на чепуху.

— Давайте сопоставим факты, — сказала Эмма. — Первое: на выставке был некий человек в зеленых очках, очень заинтересовавшийся картиной. Именно он, вероятно, и нанял убийц. Второе: на картине изображена женщина, которую звали «Летиция фон Дорн». Третье: «ван Дорн» — это та же фамилия, только на голландский лад. Четвертое: после того, как Аспен узнал, что вы «фон Дорн», вас не убили, а посадили под замок. И потом с какой-то странной небрежностью позволили сбежать.

— Какой же вы делаете вывод из всех этих фактов? — спросил Эраст Петрович, слушавший Эмму более внимательно, чем я.

— Не является ли доктор ван Дорн из Марбурга нашим человеком в зеленых очках? Только как это узнать? Вот в чем штука.

— Что ж, это гипотеза, имеющая право на существование, — признал господин — как мне показалось, из деликатности. — А есть ли в городе Марбурге доктор ван Дорн и носит ли он зеленые очки, мы выясним очень просто. Я немедленно отправлю телеграмму моему доброму знакомому полицайрату Шпехту из берлинской Крипо. Он выяснит это по своим каналам. До получения ответа предлагаю версию госпожи Эммы отложить.

— Просто Эммы, — поправила она.

Господин написал запрос в Германию, и я отнес его на телеграфный пункт. Полицайрата (это такой чин, вроде нашего главного кэйбу) я тоже знал. Мы познакомились не по детективной линии, а по автомобильной: вместе участвовали в гонках Париж — Бордо, на той самой машине «L’Éclair», которую я уже поминал. Спорт сближает людей еще больше, чем профессия.

Когда я вернулся в номер, господин выкладывал из чемодана вещи Аспена, одну за одной. Два пиджака, три сорочки, галстук, воротнички, перчатки и прочее. Каждый предмет внимательно осматривал, ощупывал, изучал ярлычки. Ничего интересного не обнаружил.

Я решил, что пора. У меня было придумано красивое вступление, подводящее к идее, которой я очень гордился.

— Расскажу вам историю оружейника Утиды Годзаэмона, — сказал я, когда господин со вздохом убрал вещи обратно в чемодан. — Это был прославленный мастер по изготовлению мечей. Его клинки ценились на вес золота — буквально: меч клали на одну чашу весов, а на другую сыпали золотые монеты. Из-за этого, будучи человеком нестяжательным, мастер Годзаэмон всегда делал рукоять и ножны из самого легкого дерева. В те времена у самураев считалось высшим шиком носить за поясом меч в простых деревянных ножнах, но с клинком драгоценной стали.

— На кой вы нам рассказываете эту чушь? — перебила невежливая Эмма.

— А вот на кой. — Я взял трость Аспена. — Не кажется ли вам странным, что человек, богато одевающийся, путешествующий первым классом, с дорогим чемоданом, ходил с непрезентабельной бамбуковой тросточкой?

— Не хотел привлекать к ней внимание. Там же спрятана шпага.

— Я, в отличие от вас, знаю толк в холодном оружии, — снисходительно сказал я барышне. — Посмотрите на этот клинок. Это толедская сталь виртуозной закалки и ковки. Видите эти узоры? Тут чувствуется рука выдающегося мастера. А вот здесь, под самой рукояткой, его личное клеймо.

Я показал едва заметную голову мавра, изящно выгравированную на стали.

— И что?

— Это штучное оружие, изготовленное на заказ. Нужно отправляться в Толедо, разыскать мастера, ставящего такое клеймо, и выяснить, для кого он сделал шпагу.

Говоря это, я смотрел на господина. Он должен был по достоинству оценить остроту моего ума.

Эраст Петрович провел пальцем по клинку.

— Что ж, если не будет никакой другой нити, придется тянуть за эту. Дождемся для порядка ответа из Берлина и отправимся в Испанию.

— Я всегда мечтала побывать в Испании! — воскликнула мадемуазель Эрмин. — Вы ведь не оставите меня здесь?

— Ни в коем случае, — нежно ответил господин. — Я отвечаю за вашу безопасность.

Эмма сделала неделикатную гримаску и, кажется, собиралась отпустить какую-то ремарку, но тут в дверь постучали.

— Сударыня! Это вопиющее нарушение правил! — послышалось с той стороны, и раздался странный звук, как будто голос говорящего сорвался на визг. — У нас в гостинице строжайше воспрещено селиться с животными!

Теперь за дверью не завизжали, а залаяли:

— Уау! Уау!

— Лулу! — ахнула Корделия. — Это Лулу!

Она кинулась к двери так стремительно, что мы не успели ее удержать.

— Стойте! Это может быть ловушка! — крикнул господин.

Но поздно. Мадемуазель Эрмин уже повернула ручку.

Из коридора в номер, тявкая и постанывая от возбуждения, ворвался белый пушистый песик в клетчатой жилетке, с щегольским сверкающим ошейником. Он запрыгал вокруг Корделии, бешено виляя хвостом.

— Ваша собака сжевала фикус и нагадила на ковер! — возмущенно бубнил гостиничный швейцар. Я видел его раньше и поэтому спрятал «наган». Нет, это была не ловушка.

Собака и ее хозяйка заглушали друг друга визгом.

— Душенька! Сладенький! Как же ты, бедненький, настрадался! — захлебывалась Корделия.

— Йи! Йи! Йи! — вторил ей Лулу.

Он так извивался, что она никак не могла ухватить его.

— Здесь что-то не так, — сказал господин и выглянул в коридор. — Почему похитители вдруг вернули собаку?

— Потому что Лулу прелесть! Он обаял их! Даже эти изверги не смогли причинить ему зла! Смотрите, они купили ему жилеточку! Чтобы бедняжка не мерз!

Корделия опустилась на корточки и расцеловалась со своим любимцем. Хотела наконец взять его за бока, но Эмма внезапно оттолкнула клиентку.

— Что вы себе позволяете?! — вскрикнула госпожа Эрмин, плюхнувшись на пол.

— Смотрите! — Эмма показывала пальцем на жилетку. — Там с двух сторон торчат иголки.

Действительно, из швов что-то слегка высовывалось и поблескивало.

Эраст Петрович взял Лулу за передние лапы, поставил на задние. Я осторожно расстегнул и снял жилетку.

Господин надел перчатку, выдернул коротенькую булавку.

— Маса, лупу!.. Чем-то намазано… Вот еще одна. И еще. Нужно будет попросить мсье Бертильона сделать анализ, но я уверен, что это яд. Аспен и компания не отступились от своего намерения. Какой дьявольски точный расчет! Если бы не Эмма, вы подняли бы собаку и укололись!

Корделия схватилась за сердце.

— Они хотели меня отравить?! Боже… А Лулу? Его они не отравили?

Судя по тому, как собачонка прыгала, самочувствие у нее было прекрасное.

Я поклонился Эмме и принес извинения за то, что разговаривал с ней в насмешливом тоне.

— Вы спасли не только госпожу Эрмин, вы спасли нашу честь. Если бы у нас на глазах погибла клиентка, мы не смогли бы жить с таким позором, — взволнованно сказал я.

— Она моя клиентка, — ответила Эмма. — Я отлично обошлась бы без вас обоих.

Даже эта грубость не ослабила моего восхищения. Но главный триумф молодой сыщицы был еще впереди.

Вечером пришел ответ из Берлина — раньше, чем результат лабораторных анализов из префектуры.

Шпехт-сан с истинно немецкой обстоятельностью подробно докладывал «дорогому Эрасту», что доктор Ян ван Дорн значится в адресной книге провинции Гессен-Нассау как житель города Марбург, Фридрих-Вильгельм-штрассе 12. Выяснение второго вопроса — носит ли означенный субъект зеленые очки — заняло больше времени, потому что пришлось посылать запрос начальнику марбургской полиции, а тот, в свою очередь, навел справки в участке по месту жительства. Ответ положительный: доктор ван Дорн ходит в очках со стеклами зеленого цвета. В конце длиннющей телеграммы Шпехт-сан выражал надежду, что «дорогой Эраст» при случае расскажет, чем вызван такой интерес к марбургскому доктору и его очкам.

Мы все пришли в возбуждение, даже господин не справился с волнением.

— Это не просто след! — воскликнул он. — Это прямой выход на заказчика похищения картины! А от него мы выйдем и на Аспена с его «метростроевцами!» Эмма, вы феноменальная сыщица!

Я был того же мнения.

— А вы поезжайте в свое Толедо, кабальело, — картавя сказала Эмма в ответ на мои искренние восторги. Характер у нее, увы, был ужасный. Хотя «кабарьеро» по-испански значит «самурай», так что ничего особенно обидного в ее словах не было.

С этого момента в нашей маленькой команде без каких-либо споров или обсуждений произошло перераспределение ролей. Теперь стала распоряжаться Эмма. Эраст Петрович уступил ей первенство, я же и раньше на него не претендовал.

Рыжеволосая сыщица взялась за дело решительно, и все ее решения были здравыми.

Сначала она потребовала, чтобы госпожа Эрмин рассталась с собакой. Корделия протестовала, говорила, что теперь ни за что на свете не разлучится со своим драгоценным Лулу, но Эмма заявила: «За нами следят, и с вашей кудрявой собакой, на которую все будут пялиться, нам от слежки не оторваться». Мы с господином поддержали этот бесспорный аргумент, и рассыльный увез псину в Пасси, где богатая наследница после пожара на родительской вилле снимала апартаменты.

Столь же безжалостно Эмма запретила Корделии заехать домой за вещами, которые понадобятся в дороге (что мы все отправляемся в Марбург, даже не обсуждалось — это было очевидно). На квартире госпожу Эрмин могла подстерегать смертельная опасность, притом самого неожиданного свойства. Газовый светильник и собачья жилетка продемонстрировали, что убийцы чрезвычайно изобретательны.

Из отеля мы выбрались незаметно — через служебный ход. Деньги за проживание оставили на столе.

Перед тем, как вывести Корделию в темный переулок, мы с господином проверили, нет ли там чего-нибудь подозрительного, и не спускали глаз с окон напротив, держа оружие наготове.

Откуда-то Эмме было известно, что с Восточного вокзала ежедневно в полночь уходит франкфуртский поезд. (Ах да, она же говорила, что Париж входит в ее «зону» и поэтому она знает про город всё, что нужно знать.) Пока мы охраняли клиентку, сыщица взяла два купе первого класса.

Она хотела лично оберегать Корделию, а нас с господином поместить вместе. И тут произошла дискуссия, в которой наша новая руководительница впервые не смогла настоять на своем.

— Личный телохранитель должен хорошо владеть приемами рукопашного боя. Какому виду боевого искусства отдает предпочтение ваше агентство? — спросил Эраст Петрович.

— Вы про бокс и сават? Это тупые мужские забавы, — небрежно покривилась Эмма. — Мы в «Ларр инвестигейшнз» привыкли полагаться на интуицию, ум и современные технологии. В отличие от вас, мы живем уже в двадцатом веке.

— А что вы будете делать, если нападет профессиональный убийца?

— На этот случай у меня есть револьвер, и стреляю я отлично. Даже не пытайтесь, Фандорин. С клиенткой поеду я, — отрезала сыщица.

Эраст Петрович вздохнул и смирился, но в разговор вмешалась мадемуазель Эрмин.

— Со мной в купе будет мсье Фандорин. Потому что я не знаю, сколько мне осталось жить на этом свете. Наверное, эти люди своего добьются и убьют меня. Каждую оставшуюся минуту я хочу провести с тем, кого люблю.

Она взяла господина под руку, прижалась головой к его плечу — и суровая Эмма была вынуждена уступить.

В полночь поезд тронулся. Влюбленные голубки поехали вместе, а я оказался наедине с Эммой. Мое сердце взволнованно билось. Я еще не понимал, что тоже влюблен, но мое сердце это уже знало. Мне-то, болвану, казалось, что я просто испытываю к своей спутнице интерес как к необычайно одаренному сыщику.

И очень хорошо — иначе я пустился бы в ухаживания, поскольку считал себя очень ловким соблазнителем. Это всё бы испортило, в том нет ни малейших сомнений.

Эмма смотрела в черное окно, за которым мелькали огоньки, и вела себя так, словно находится в купе одна. Меня словно и не существовало. Мысли ее блуждали где-то далеко, а через некоторое время она начала напевать очень приятным, хрипловатым контральто красивую английскую балладу «Три ворона». Песня очень грустная — про убитого рыцаря. Потом Эмма запела другую песню, которую я раньше не знал, тоже старинную и печальную. Припев у нее был такой:

Но нет, я не прослезилась,

И он ничего не сказал.

Лишь сердце мое разбилось,

Как упавший на пол бокал.

— Какие трогательные слова, — сказал я в паузе. — И какой мелодичный у вас голос.

— Помолчите, а? — совсем немелодично рявкнула Эмма. — Я просчитываю, как действовать в Марбурге. Черт знает почему, но, когда я пою, у меня лучше работает голова.

— Это называется «медитация». У каждого она своя. Господин, например, перебирает нефритовые четки, а я открываю запасники памяти и позволяю голове выхватывать из прошлого что она пожелает. Очень часто оттуда приходит подсказка. Вот и сейчас, когда вы повторяли ваш припев, я вдруг вспомнил одну давнюю историю из моей жизни. Теперь пытаюсь понять, чем это воспоминание может пригодиться в нашем запутанном расследовании.

Эмма, конечно, спросила, что за история. На это я и рассчитывал. Если хочешь понравиться женщине, которую не трогает твое мужское обаяние — а Эмму мое, увы, не трогало — увлеки ее интересным рассказом.

— В тринадцать лет я был маленьким исчадием ада. Я круглый сирота, рос у чужих, недобрых людей и в конце концов сбежал от них. Целый год я прожил один в трущобах портового города Ëкохама — и, как ни странно, выжил. Для этого мне пришлось превратиться в волчонка, умеющего быстро нападать и быстро убегать, нарушающего все на свете законы и правила. Нет более опасного существа, чем ожесточившийся подросток. Он ничего не боится и никого не жалеет, в том числе себя.

Эмма внимательно слушала, это меня подбадривало.

— Наверное, я бы превратился совсем в звереныша, если бы был один. Но нас было двое, я и моя подружка Кёко. Она тоже сбежала из места, где ей не нравилось — из чайного дома, это такой японский бордель. Родители продали ее туда девочкой-ученицей, но Кёко не захотела учиться на проститутку. Она была на год младше меня. Мы жили в порту под брезентовым чехлом от американской пушки, которую купила императорская армия. Днем спали или играли в японские карты на щелбаны. Разговаривали мало. Что мы могли друг дружке рассказать? Вечером выходили на промысел. Промысел был такой. На малолюдной улице Кёко садилась на землю и, если видела одинокого прохожего, мужчину или еще лучше женщину, горько-прегорько плакала. Большинство проходили мимо, но некоторые останавливались и спрашивали, что стряслось. Если человек был бедно одет, Кёко шипела: «Вали, куда шел!» Если же прохожий выглядел многообещающе, начинала рассказывать жалостную историю. Убедившись, что рядом никого нет, я высовывался из-за угла и кидал камень прямо в затылок ротозею или ротозейке. Никогда не промахивался — глаз у меня уже тогда был верный, а рука твердая. Потом мы обирали жертву и сматывались. Кёко при этом хохотала. Сердце у нее было жесткое, как шкура акулы. Однажды зимой с ней заговорил немолодой мужчина в хорошем кимоно с гербом на воротнике. На поясе у него висел шелковый кисет, а в нем — я услышал — звякали монеты. Я был уверен, что нас ждет хорошая добыча. Камень попал прямехонько в затылок «болвану» (так мы их называли). Человек упал ничком. Его седоватые, коротко стриженные волосы окрасились кровью. Когда я подбежал, Кёко уже сорвала кисет. «Тут золото! — ахнула она. — Давай стащим с него кимоно, оно шелковое. За такое дадут не меньше десяти иен!» Я взял за один рукав, она за другой. Потянули. Вдруг из рукавов высунулись две руки и цепко ухватили меня за правое запястье, мою подружку за левое. Дернули, стукнули нас лбами, так что у меня помутилось в глазах. Когда я очухался, я лежал на земле, и мне было очень трудно дышать. Рядом стонала Кёко. Человек стоял одной ногой на моей груди, другой — на груди моей напарницы. Я понял, что нам конец. Когда крепкая рука ухватила меня, я успел заметить, что на ней отрублен мизинец, а от кисти вверх тянется сплошная цветная татуировка. Нам с Кёко не повезло. Мы напали на профессионального бандита, они в Японии называются «якудза». Это самые опасные люди на свете.

— А что значит отрубленный мизинец? — спросила Эмма. Она очень хорошо меня слушала.

Я объяснил, что у якудза принято отрубать себе палец, если ты совершил какую-нибудь оплошность. Это доказывает крепость духа и восстанавливает честь.

— Потом мужчина назвался: «Я — Тёбэй Одиннадцатый», и мне стало совсем страшно. «Тёбэй-гуми» была самой знаменитой бандой Ëкохамы, а про ее главаря Тёбэя Одиннадцатого рассказывали легенды. «Если бы вы были постарше, я бы вас убил, — сказал Тёбэй. — Но мои правила запрещают убивать детей, даже таких паршивых. Я дам вам шанс. Воспользуетесь вы им или нет — дело ваше. Каждый человек сам выбирает, каким путем ему идти до могилы». — «Какой шанс?» — спросила Кёко. — «Парня я могу взять в ученики. Его вырастят настоящим мужчиной. Тебя — отдать в наш чайный дом «Цветок сливы». Там тебя научат быть настоящей женщиной. Сейчас вы оба — гнусное отребье. Не потому что вы промышляете грабежом, а потому что вы оскверняете это почтенное ремесло подлостью. Грабитель, живущий по правде, нападает только на плохих людей, а вы нападаете только на хороших. Ведь на твои слезы откликаются лишь добрые люди, остальные проходят мимо. Мои помощники и помощницы обучат вас жить по правилам чести. Если вы захотите». — «А если не захотим, ты нас убьешь?» — спросила Кёко. — «Нет, я предоставлю вас вашей шакальей карме, — ответил Тёбэй. — Скажешь «нет», и я отпущу тебя. Катись куда хочешь. Так да или нет?» — «Нет! — сразу крикнула Кёко. — Не для того я сбежала из одного борделя, чтобы попасть в другой!» — «Никто не заставит тебя быть проституткой, хотя это тоже почтенное ремесло, если выполнять его с честью. У тебя будет выбор. Ты можешь стать честной воровкой, честной торговкой опиумом, честной контрабандисткой. Всякий, кто живет по твердым правилам и никогда их не нарушает, честен». — «Я не хочу жить по правилам, — сказала Кёко. — Я ненавижу правила». А я подумал и сказал: «Я пойду за вами, Тёбэй-сама». Так я принял самое главное решение в моей жизни. У Тёбэя был обычай — я потом это узнал: он набирал в банду мальчишек вроде меня, зубастых волчат, и выращивал из них волков. Теперь-то я знаю, что так же поступают опытные главари шаек во всем мире. Лучшие бойцы в любой сильной банде — из бывших уличных сорванцов.

— Что было потом?

— Я стал учеником банды «Тёбэй-гуми» и состоял в ней, пока карма не свела меня с господином Фандориным. Тёбэя Одиннадцатого к тому времени уже не было в живых, он убил себя, чтобы не попасть в руки полиции. Это был человек чести.

— А что случилось с твоей подружкой?

— Когда Тёбэй отпустил ее, она отбежала в сторону и стала звать меня. Я не пошел. Тогда она плюнула и скрылась в темноте. Больше я никогда ее не видел, но рассказывали, что потом, года через два, ее зарезал пьяный матрос. Кёко всегда говорила, что собирается жить только до восемнадцати лет, так как после этого наступает старость, но не дожила и до четырнадцати. Без правил выжить на свете еще трудней, чем с правилами. А была ли у вас встреча или ситуация, которая определила всю вашу жизнь?

Эмма заколебалась, словно не могла решить, отвечать мне или нет.

— Ладно, — сказала она в конце концов. — Раз уж у нас тут такая исповедальня… Да, у меня была встреча, которая определила мою жизнь. Правда, не в тринадцать лет, а в девятнадцать. Я, как ваша подружка Кёко, не хотела жить по правилам. Во всяком случае по тем правилам, которые мне предписывалось соблюдать. Раз я родилась на свет девочкой, мне полагалось помалкивать, не рассуждать, ничем интересным не заниматься и только надеяться, что какой-нибудь выгодный самец захочет меня осеменить, а потом я буду, как свиноматка, рожать ему поросят.

Я сочувственно покивал, хотя, честно говоря, к этому моменту мне тоже уже очень хотелось, как выразилась Эмма, ее «осеменить» — но не только, не только. Мне хотелось, чтобы наши души слились и мы ощутили себя крепостью, готовой выдержать удары судьбы и враждебность мира. Что ж, откровенная беседа была шагом в правильном направлении.

— Я была задиристой девицей. Ушла от родителей, зарабатывала уроками музыки. Не признавала косметики, коротко стриглась, одевалась не красиво, а удобно, строго придерживаясь лишь трех цветов: зеленого, белого и фиолетового.

— Почему?

— Green, White, Violet, сокращенно GWV, означает «Give Women Vote». Это главный лозунг женского движения за право голоса. По этому триколору мы узнавали единомышленниц. Я была активисткой «Женской лиги», движения суфражисток. Мы проводили пикеты и демонстрации, а самые отчаянные устраивали «боевые акции», призванные привлечь внимание общества к нашей борьбе. Я относилась к числу «самых отчаянных».[12]

Не сомневаюсь, подумал я, любуясь ее скуластым личиком и представляя, как оно разрумянится в минуту страсти.

— Однажды мы перекрыли дорогу кортежу королевы Виктории. Потому что она тоже женщина и не смеет позволять, чтобы ее сестер держали в рабстве. Я дралась с полицией, сломала зонтик о морду констебля и угодила в участок. Мне угрожала тюрьма. Денег ни на залог, ни на адвоката у меня не было. Но утром меня выпустили, потому что кто-то внес требуемую сумму. Когда я вышла из-под ареста, меня встретила молодая женщина. Она сказала: «Я видела, как ты лупила полицейских. Много силы и храбрости, но мало ума — вот в чем твоя проблема. Плевать на избирательное право. Нам не нужно равенство с мужчинами, потому что они нам не ровня. Они хуже нас. Я научу тебя, как…»

Тут Эмма запнулась, нахмурилась и вдруг ни с того ни с сего разозлилась, хотя я молчал и слушал ее с самым сочувственным выражением лица.

— Я раскусила вас! Вы с вашим японским коварством пытаетесь влезть ко мне в душу! Сама не понимаю, чтó на меня нашло!

— Я догадался. Вы говорите о мисс Ларр, которая привела вас в сыскное агентство. Это, должно быть, незаурядная женщина. Расскажите мне о ней, прошу вас, — попросил я.

Но Эмма кинула на меня свирепый взгляд, велела катиться к черту, и наша беседа прервалась.

Моя спутница легла на диван лицом к стене и очень скоро засопела — этот милый звук я уже слышал минувшей ночью. Я же долго сидел в темноте, прислушивался к сонному дыханию поразительной девушки и мечтал о времени, когда оно будет раздаваться рядом каждую ночь, но только ближе, совсем близко.

Утром во Франкфурте мы пересели на местный поезд и к полудню были в Марбурге.

Первое впечатление от городка было самое приятное. Прилепившийся к пузатому холму, Марбург напомнил мне яблоко — красный от черепичных крыш, похрустывающий инеем, какой-то круглый. Может быть, мне так показалось, потому что по-японски «мару» значит «круглый», и получалось: Мару-буругу — Круглый Город. А еще, поскольку из-за влюбленности я пребывал в сердечном волнении, Марбург напомнил мне своим цветом и контуром сердце.

О том, как действовать, мы договорились еще утром, в вагоне. План составила Эмма. Он был прост.

Мы с Фандориным сопровождаем Корделию в гостиницу, а Эмма тем временем производит разведку. Гуляющая барышня привлечет меньше внимания, чем «опереточный красавчик» или «азиат» — так выразилась наша невежливая предводительница.

Отель мы выбрали заранее — по рекламному объявлению на вокзале. Гостиница называлась «Wasserfall», «Водопад», и сулилась, что она лучшая в Марбурге.

Извозчик провез нас вдоль живописной речки ни к какому не водопаду, а к невысокой плотине, построенной между двумя прибрежными мельницами. Вода с плеском перекатывалась через дамбу, падала вниз на метр или полтора и разливалась широкой запрудой. Под ивами стоял старый дом в переплетении фахверков. Это и была идиллическая гостиница «Водопад», которая потом много лет будет являться мне в кошмарных снах.

— У нас с мужем свадебное путешествие, поэтому прошу без вызова нас не беспокоить, — сказала Корделия на рецепции с невозмутимым видом. — Мою компаньонку и секретаря моего супруга поселите по обе стороны от нашего номера.

Из-за мертвого сезона других постояльцев, кажется, не было. Нашему приезду в гостинице очень обрадовались.

Голубки сразу заперлись у себя. Я отобедал шницелем с кислой капустой, запил пивом. Эта трапеза вдохновила меня на танку:

Шницель надежды,

Кислая грусть капусты,

Темное пиво.

Хмельна, тяжела, горька

Безответная любовь.

Настроение, однако, было хорошее. Я ждал возвращения той, кто настроила меня на поэтический лад, и предвкушал встречу с человеком в зеленых очках. По сравнению с тупиком, в котором расследование находилось до появления Эммы, дело сильно продвинулось. Доктор ван Дорн, кто бы он ни был, поможет разъяснить тайну картины и выведет нас на след Бенджамена Аспена, а коллеги Эммы тем временем работают в Америке с предположительными заказчиками второго преступления. Не одна, так другая цепочка обязательно выведет нас на след зловещих «метростроевцев». У меня будет много шансов продемонстрировать Эмме, чего я стою, и она оценит мои достоинства, говорил себе я.

Разведчица вернулась часа через два.

— Я понаблюдала за домом, поговорила с соседями и булочником, — рассказала она нам. — О докторе ван Дорне все говорят уважительно. Солидный человек, семейный. Жена, маленький сын. Он не врач, как мы думали, он доктор исторических наук. Владелец фирмы «Генеалогише ферзухунген», которая берет заказы на восстановление родословных, поиск предков и прочие подобные изыскания. Дела у фирмы, видимо, идут очень хорошо — либо же доктор просто богатый человек. Особняк, в котором он живет, выглядит весьма респектабельно.

— Или же фирма — не более чем прикрытие для иной деятельности, — заметил Эраст Петрович. — Он действительно носит зеленые очки?

— Да, булочник сказал, что герр доктор всегда в них.

— Что-нибудь подозрительное около дома или в самом доме вы заметили?

— Ничего. Охраны не видно. Когда постучал почтальон, открыла горничная в переднике. В общем, не похоже на логово криминального мастермайнда.

Этого английского слова я не знал, но переспрашивать не стал, чтобы не терять лица, а лишь задумчиво кивнул.

— Полагаю, самый простой способ разрешить эти загадки — нанести герру ван Дорну визит, — сказал Эраст Петрович. — И будет лучше, если это сделаем мы с Масой. Я не исключаю, что резиденция этого г-господина может оказаться менее безопасным местом, чем выглядит снаружи. Очень уж серьезные преступники обслуживают нашего доктора. А вы, дорогая Эмма, оставайтесь охранять Корделию.

Я ожидал, что сыщица заспорит, но нет.

— Ладно. Только я вам не «дорогая», я просто Эмма. За клиентку не беспокойтесь. Я буду держать револьвер наготове.

Дом доктора ван Дорна и вправду был очень хорош. Недавней постройки, в два этажа, с мезонином и нарядной готической башенкой. По дороге мы с господином обсуждали, под каким предлогом вступим в разговор с хозяином. Фандорин объявил белобрысой, совсем не похожей на преступницу горничной, что мы — клиенты. Герр доктор без предварительной договоренности не принимает, ответила она, но Эраст Петрович уверил, что хозяин будет очень рад нас видеть, ибо мы явились с важными новостями.

После этого нас пропустили в прихожую.

Оставшись вдвоем, мы исполнили обычную в таких ситуациях процедуру: проверили помещение. Если здесь обитает воротила криминального мира, прикидывающийся добропорядочным обывателем, дом скорее всего напичкан всякого рода хитроумными устройствами для тайного наблюдения и обороны. Особенно в прихожей. У главаря нью-йоркской банды «Черная звезда», например, прямо перед входом, под невинным ковриком, был спрятан люк, открываемый пружиной, и я туда провалился, лишь чудом не свернув себе шею.

Господин рассеянно прошелся вдоль левой стены, я, позевывая, вдоль правой. Ногами я надавливал на половицы, прислушиваясь к их скрипу.

Эраст Петрович остановился перед зеркалом, якобы поправляя пробор.

— Мутноватое, — пожаловался он на немецком и потер поверхность — проверял, не прозрачная ли.

Ничего подозрительного мы не обнаружили. Из глубины дома пахло грибным супом. Детский голос звонко крикнул:

— Mutti, ich komme gleich nach![13]

Эраст Петрович прошептал:

— Если это профессор Мориарти, то очень странный.

К нам вышел сухопарый господин в домашней куртке. На носу у него зеленели круглые очки, лицо недовольно морщилось.

— Господа, я больше не принимаю заказов. И сообщил бы вам об этом, если бы вы мне написали. Вам не пришлось бы зря тратить время.

Слова он выговаривал вяло, небыстро. Даже я с моим скудным немецким всё понимал.

— Ах, какая незадача! А что случилось? — спросил Эраст Петрович. — Почему вы больше не принимаете заказов? Может быть, вы нас хотя бы выслушаете? Мы полагаем, дело вас заинтересует.

Это он втягивал собеседника в разговор, чтобы провести нинсо-синдан: составить впечатление о характере и личности на основании мимики, контура морщинок и прочих мелочей, которые позволяют опытному наблюдателю читать незнакомого человека, как книгу.

— М-м… Максимум того, на что вы можете рассчитывать — общая консультация. Времени на серьезную архивную работу у меня нет. Я, видите ли, подписал договор на эксклюзивное обслуживание. Да что же мы разговариваем в прихожей? — сконфузился хозяин. — Прошу в кабинет. С кем имею честь?

На всякий случай я последовал за ним первый, хотя уже видел, что никакая опасность нас здесь не подстерегает. У меня возникло нехорошее предчувствие, что мы притащились в Марбург зря. Этот мямля никак не походил на «криминального мастермайнда» (так, кажется?).

— Я Масахиро Сибата. А это герр Фандорин, — сказал я, когда мы вошли в просторную комнату, причем произнес вторую фамилию как можно отчетливей. Кабинет был весь в книжных шкафах, на нескольких широких столах лежали старинного вида бумаги, пергаменты, фолианты в жухлых кожаных переплетах.

— Как-как?! — вскричал хозяин, остановившись. Оказалось, что он не такой уж вялый — умеет и приходить в волнение. — Фандорин? Я не ослышался? Неужели… неужели вы из российской ветви фон Дорнов? То-то мне показалось, что вы говорите с русским акцентом! Ах вот почему вы пришли! Господи, садитесь же, садитесь!

Он обернулся ко мне:

— А вы? Вы тоже?! Неужели существует и японская линия фон Дорнов?! Ах, как интересно! Сейчас я угадаю! Она идет от Готлиба фон Дорна, пропавшего без вести в китайских морях во время Первой опиумной войны, больше не от кого! Я угадал?

Мы с Эрастом Петровичем озадаченно переглянулись. Я совсем ничего не понимал. У господина же, кажется, возникла какая-то версия.

— А вы из голландской ветви Дорнов? — спросил он. — Вы занимаетесь историей нашего рода? Это ваше хобби?

— Не хобби, а работа. Последние годы — основная работа. — Ван Дорн был очень взволнован. — Я же говорю: у меня эксклюзивный договор. До его исполнения я не могу брать никаких других заказов. Клиент очень щедро — невероятно щедро — платит мне за то, чтобы я восстановил всё генеалогическое древо Дорнов, прямо от Тео Крестоносца, который вернулся из Святой Земли в 1100 году от Рождества Христова…

Я хотел задать сразу несколько вопросов — они прямо пихались локтями у меня в голове, но Эраст Петрович цокнул языком: не перебивай, он всё расскажет сам.

— Я действительно из боковой ветви Дорнов. В семнадцатом веке был такой Корнелиус фон Дорн, младший сын, зарабатывавший на жизнь шпагой. Он кстати говоря основатель вашей линии, потому что нанялся на службу к московскому царю и больше в Европу не вернулся. Так вот, участвуя в Голландской войне, Корнелиус обрюхатил в Утрехте трактирщицу. Она потом дала сыну фамилию отца, только заменила «фон» на «ван». Сюда, в Марбург, переселился мой дед, он был часовщик. А я с детства люблю историю. Здесь в университете лучшие в Европе архивы, их создал еще герцог Филипп Великодушный. Запах манускриптов и инкунабул всегда меня завораживал! Я испортил себе зрение, разбирая старинные письмена. В свое время я решил, что нужно зарабатывать хлеб только тем, что ты с удовольствием делал бы и бесплатно. Так я создал свою генеалогическую фирму. Я могу читать документы на всех европейских языках, а также на арабском, еврейском и русском. Да-да, kirillitsa, glagolitsa, ustav, poluustav — любой шрифт.

— Так давайте говорить по-русски! — с облегчением сказал я, очень устав от немецкого. О половине сказанного приходилось догадываться.

— Govorit netu, tolko chitat. Зачем мне говорить на других языках? С кем? Я не интересуюсь живыми людьми, только мертвыми.

— Расскажите про эксклюзивный договор, — попросил Эраст Петрович. — И про клиента.

— Фирма приносила мне мало денег, потому что я все время отвлекался на собственные изыскания — изучал историю Дорнов. Для самого себя. Десять лет назад я выпустил на личные средства брошюру «Тео фон Дорн и его потомки». Генеалогия была неполная, доведена только до четырнадцатого столетия, издание самое скромное, и то жена была недовольна, что я трачу деньги на глупости. А получилось, что эта брошюра нас обогатила. Вскоре ко мне обратился человек, подписавшийся «Э.П. фон Дорн». Что за имя скрывается под инициалами и из каких он фон Дорнов, я до сих пор так и не знаю. Незнакомец написал много лестного о моей работе, сообщил, что он тоже принадлежит к этому старинному роду, очень интересуется его историей, но делает это по-дилетантски, а я — профессионал высочайшей пробы. Так не возьмусь ли я продолжить труд по восстановлению фамильного древа Дорнов в качестве своего единственного занятия? Условия, которые мне предложили, были фантастическими. Я получу в пользование особняк, идеально обустроенный и для работы, и для семейной жизни, мне назначат очень большое жалование и станут покрывать все накладные расходы. И с этого момента я будто переселился в сказку! Занимаюсь делом, которое мне интересней всего на свете, а мне за это еще и великолепно платят!

— Да, удивительная история. Но позвольте спросить…

— Нет, это вы позвольте вас спросить, — перебил господина ван Дорн. — Вернее, расспросить — во всех подробностях: как сложилась судьба русской линии? Я пока дошел лишь до начала восемнадцатого века, когда вы во втором поколении обрусели и стали писаться то «Фондориными», то «Фандориными», но что произошло в течение последующих двухсот лет и как род ветвился дальше, мне неизвестно. Мне пригодится любая информация! Называйте всех ваших предков по отцовской линии, скольких знаете! Записываю.

Он уселся к столу, обмакнул ручку в чернильницу и жадно воззрился на Эраста Петровича.

— Моего отца звали Петр Исакиевич, он родился в 1834 году и умер в 1875-ом, — начал господин, прошептав по-японски «Маса, гаман».[14]

Я сам видел, что мы имеем дело с энтузиастом, а с этой публикой правило обращения такое: подыграй им, и они твои — всё потом выложат, ничего не утаят.

— Отец был… Даже не знаю кем. Легкомысленным человеком, игроком, который не умел ни выигрывать, ни проигрывать. Дед — его звали Исакий Самсонович — родился в 1812 году и умер вскоре после моего рождения, сорока пяти лет. Судя по рассказам, он был человек странный. Может быть, даже не вполне нормальный.

— Добрый или злой? — перебил ван Дорн. — Это важно. И что значит «не вполне нормальный»? Он обладал какими-то неординарными способностями?

— Право не знаю. Я деда не помню. Отец не любил про него рассказывать. Вот мой прадед, Самсон Фандорин, тот действительно был особенный. В детстве вундеркинд, потом самый молодой профессор Московского университета. К сожалению, он очень рано погиб, вернее сгинул без вести. Историей рода интересовался отец, он даже собирал разные фамильные реликвии. Некоторые у меня сохранились, но что они значат и кому из предков принадлежали, я понятия не имею. Мои интересы всегда были больше устремлены на современность…

— Вундеркинд, самый молодой профессор, — бормотал ван Дорн, строча пером по бумаге. — Отлично, отлично! И он никого не убил, никаких злодеяний не творил, этот Самсон?

— Да нет же, он был профессор естественных наук, многообещающий ученый. С какой стати он стал бы творить злодейства?

— Видите ли, в чем дело. Представители рода фон Дорн делятся на три типа, — сказал доктор. Очки у него сползли на кончик носа, подслеповатые глазки с красными веками возбужденно помаргивали. — «Белые», «черные» и «серые». Это не я придумал, это гипотеза моего клиента. Занимаясь своими дилетантскими исследованиями, он пришел к выводу, что среди его предков и родичей, многочисленных фон Дорнов, де Дорнов, ван Дорнов и просто Дорнов, аномально высока пропорция выдающихся личностей — как добротворящих, «белых», так и злотворящих, «черных». Большинство, конечно, были ни рыба ни мясо, вроде вашего отца, то есть «серые». Они моего клиента не интересуют. Мы, голландские ван Дорны, тоже все «серые», никто из моих предков Э.П. фон Дорну не понадобился. Я должен собирать сведения, как можно более подробные, только о ярких представителях рода — как «белых», так и «черных».

— Феноменально, — коротко прокомментировал это любопытное сообщение господин. — Однако позвольте перейти к цели нашего визита. Мореплавательница Летиция относилась к «белым» или к «черным» Дорнам?

Я внимательно наблюдал за реакцией доктора. Реакция была многообещающая. Он вздрогнул.

— Как странно, что вы про нее спросили! Я только что, буквально на прошлой неделе, наткнулся на имя этой поразительной женщины в парижской газете. Там в одном салоне был выставлен ее портрет. Летиция-Корнелия-Анна фон Дорн (1677 года рождения, год смерти не установлен) была невероятно интересной особой. Судя по тому, что она плавала с корсарами, — из «черных» Дорнов, но это вопрос открытый. Во всяком случае Летиция относится к разряду Дорнов, вызывающих жгучий интерес моего клиента. Я связался с ним по телеграфу, получил инструкцию выкупить портрет и в тот же день отправился в Париж. Картину купить мне не удалось. Владелец не отдавал картину ни за какие деньги. Я, как условлено, поднялся до пяти тысяч франков, потом запросил санкцию на повышение суммы. Получил отказ и вернулся в Марбург несолоно хлебавши. Однако откуда про Летицию фон Дорн знаете вы?

Эраст Петрович сейчас был похож на ястреба, камнем падающего на добычу. Даже заикаться перестал. Вопрос он проигнорировал.

— Опишите вашего клиента. Что он за человек? Откуда? Как выглядит? Вообще — всё, что вы про него знаете.

— А я ничего про него не знаю. Только что он очень богат. Признаться, я удивился, когда он отказался предложить за нужную ему картину больше пяти тысяч.

— Как это вы можете ничего не знать о человеке, с которым имеете дело уже целых десять лет?

— Я никогда его не видел.

— Но вы ведь с ним общаетесь?

— Только по телеграфу. У меня здесь, в доме, установлен собственный аппарат Бодо, я научился с ним обращаться. Адресат один-единственный. Я отбиваю депешу и через некоторое время — бывает сразу, а бывает нескоро — получаю ответ. Вот я вам покажу…

Он снял с полки папку, на которой была приклеена этикетка «Переписка с работодателем», вынул оттуда листок с аккуратно наклеенными телеграфными ленточками.

«Благодарю за выписку из «Гессенской хроники» о закладке Теофельса. Попробуйте установить, в каком году был возведен донжон».

Подписи не было, да и зачем она, если корреспондент всегда один и тот же?

Доктор пояснил:

— Теофельс — это родовое гнездо, названное в честь Тео Крестоносца, который на свою палестинскую добычу построил замок. Клиент велел собирать об этом владении все сведения, даже самые пустяковые.

Посмотрев на идентификационный шифр, пробиваемый телеграфным аппаратом отправителя, Эраст Петрович сказал по-японски:

— Это закодированный номер, не позволяющий вычислить адрес. Я видел такие в британском военном министерстве минувшей осенью, когда пытался предотвратить Южноафриканский кризис. Мы имеем дело с человеком непростым. А от хозяина, боюсь, ничего полезного мы больше не узнаем. Его используют вслепую, это ясно.

Я был того же мнения.

— А кто отец Самсона Фандорина? — спросил доктор. — Того, что был вундеркиндом? От Корнелиуса фон Дорна до конца восемнадцатого века мне нужно восстановить еще три или четыре российских поколения.

Но Эраст Петрович не был расположен к генеалогическим беседам.

— Поговорим об этом в другой раз. Нам с коллегой пора идти, — учтиво, но твердо молвил он.

Мы откланялись.

На улице господин остановился, внимательно осмотрел стену особняка, дошел до угла и удовлетворенно кивнул:

— Ага, вот и связь.

— Какая связь?

— Телеграфная. Должен же домашний аппарат ван Дорна быть соединен с сетью. Видишь?

Он показал на столб, к которому от крыши дома тянулся провод.

— Держу пари, что хозяин кинулся отстукивать своему клиенту новость: появился еще один родственник.

— Для клиента это плохая новость. Потому что вы очень белый фон Дорн, а он, похоже, совсем черный, — заметил я.

— Очень хочу его по-родственному обнять, — мрачно ответил Эраст Петрович. — Порасспросить и про дез Эссара, и про семью Эрмин. Вернемся в гостиницу, обсудим ситуацию с Эммой. Две головы хорошо, а три лучше.

Я обратил внимание, что голову Корделии он учитывать не стал. Ну и правильно. Женская голова должна быть или красивой, или умной — так я всегда полагал. Эммина голова, правда, была и то, и другое. Это меня сбивало.

Мы шагали очень быстро. Каждому хотелось поскорее увидеть даму своего сердца — как говорят европейцы. В отличие от нас они считают, что душа обитает не в животе, а в сердце. Выражение «дама моего живота» показалось бы им странным. Хотя лично мне кажется, что, если ты по-настоящему любишь, то всеми органами своего тела, и живот с сердцем тут даже не на первом месте.

Но не буду отвлекаться на философию. Приближается драматический момент моего повествования.

Дам нашего сердца мы услышали еще прежде, чем увидели. Из-за двери большого номера, находившегося посередине между двумя номерами поменьше, доносились райские звуки. Звучало пианино, волшебный контральто пел:

O Sally my dear, I would love you and wed you,

O Sally my dear, I would love you and wed you.

Второй голос, мягкий и нежный, подхватил:

She laughed and replied: Then don’t say I misled you.

Don’t say I misled you, oh no, no-no-no.[15]

Мы замерли перед входом. Я шепнул:

— Это моя Эмма учит вашу Корделию петь английские баллады. Знаете, как она пела мне ночью, в купе?

Но пение вдруг оборвалось, раздался скрип, шаги.

— Кто там топчется за дверью? — спросила Эмма напряженным голосом. Щелкнул курок.

Мы поспешили откликнуться.

Рассказав о беседе с ван Дорном, Эраст Петрович перешел к анализу. Я очень люблю эту часть дедукции. Своим ясным умом господин высвечивает тайну, как прожектор рассекает мглу, и постепенно начинают проступать контуры искомого. Необъяснимое обретает логику и смысл.

— Кое-какие загадки проясняются. Во-первых, зачем клиенту доктора понадобился потрет Летиции фон Дорн. Этот человек, не останавливаясь перед затратами, собирает реликвии своего — хм, нашего рода. Известно, что коллекционеры иногда становятся настоящими маньяками, на грани помешательства. Помнишь, Маса, дело фабриканта Синельникова, который из-за почтовой марки отравил родного брата?

— Но почему тогда этот страстный коллекционер не захотел предложить больше пяти тысяч? — спросила Эмма, слушавшая с довольно скептическим видом. — Он ведь очень богат.

— Потому что дез Эссар сказал, что не отдаст картину ни за какие деньги. И тогда «Э.П.» — буду для краткости именовать его так, хотя сходство инициалов мне неприятно — исполнил свою прихоть другим образом. У этого человека в распоряжении имеется собственная секретная организация, принимающая преступные заказы — вроде дела о наследстве Эрминов. Вот где источник богатства «Э.П.». История с портретом Летиции — это не бизнес. Это личное, для души. Из чего я делаю следующий, самый главный вывод…

Господин помолчал. Обычно он излагал ход дедукции без эффектных пауз, но сейчас ему, видимо, хотелось произвести впечатление на слушательниц.

Однако Эмма испортила весь эффект.

— Что у нас есть кандидат на роль таинственного клиента. Бенджамен Аспен. Это всё объясняет. Полоумный коллекционер так захотел получить портрет, что немедленно сорвался с места, переплыл через Ла-Манш и не успокоился, пока не захапал добычу, а уже потом вернулся к своей злодейской работе — к охоте на госпожу Эрмин.

— Ну конечно! — воскликнул я. — Вот почему Аспен не стал нас убивать! Услышав вашу фамилию, он подумал, не родственник ли вы ему! Вот что означали слова: «Сначала нужно выяснить»! Каким-то образом он быстро установил, что да, родственник. Потому нам и позволили сбежать! Это очень похоже на пьесу кабуки, где ронин Санкити узнаёт, что человек, которого он нанялся убить, приходится ему двоюродным племянником. Санкити совершает харакири, ибо не может нарушить приказ, но не желает обагрить меч кровью родственника.

— А? — переспросила Эмма, уставившись на меня. — Что за бред вы несете?

— Это пока только предположение. Нужно проверить, действительно ли Аспен и «Э.П.» — одно и то же лицо, — сухо заметил Эраст Петрович. Мне кажется, он был недоволен, что Корделия смотрит с восхищением не на него, а на Эмму. Я, признаться, тоже ею восхищался и даже не обиделся, что она назвала мои слова бредом.

— И как мы будем это проверять? — спросила сыщица.

— Пройдем по единственной линии, которая есть.

— Это по какой же?

— По телеграфной. Нам известен один ее конец — ван Дорн. Нужно найти второй, и тогда мы выйдем на «Э.П.», кем бы тот ни оказался.

У меня возникла идея. Очень хорошая.

— Нужно выманить «Э.П.» из тьмы на свет. Как медведя из берлоги. Я возьму за шиворот ван Дорна и заставлю его отправить клиенту телеграмму. Вы придумаете текст, на который Аспен обязательно клюнет.

Эраст Петрович сделал гримасу.

— Маса, сколько раз тебе повторять: когда исполняешь белое дело грязными руками, на нем остаются черные пятна и оно становится грязным. Ван Дорн не злодей и не преступник. Брать его за шиворот я тебе не дам, а по доброй воле он нам не поможет. «Э.П.» — источник его благополучия. Мы поступим иначе. Пройдем по линии в самом буквальном смысле.

Эмма опять осталась охранять Корделию, а мы с господином вернулись к дому ван Дорна и проследовали за проводом, от столба к столбу, пока не оказались на Банхоф-штрассе, около Марбургского телеграфа.

— Директор разговаривать с нами не станет. Знаю я немцев. С ними надо действовать по-немецки. Казенно, — сказал господин. — Эх, жаль, что междугородная телефонная связь пока существует только между большими городами. Двадцатый век до Марбурга еще не добрался. Будем действовать по обыкновениям девятнадцатого.

Мы отправили в Берлинский полицай-президиум герру Шпехту телеграмму следующего содержания:

«НАХОЖУСЬ НА МАРБУРГСКОМ ТЕЛЕГРАФЕ ТЧК ЕСТЬ КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ РАЗГОВОР ТЧК ФАНДОРИН».

Через четверть часа пришла ответная депеша, которую телеграфист, почтительно на нас посмотрев, куда-то отнес. Вернувшись, попросил пройти в кабинет директора. Тот учтиво поздоровался, показал полученное из Берлина сообщение.

«ДИРЕКТОРУ МАРБУРГСКОГО ТЕЛЕГРАФА ТЧК ПРЕДОСТАВЬТЕ ГЕРРУ ФАНДОРИНУ АППАРАТ ПРЯМОЙ СВЯЗИ ДЛЯ СЕКРЕТНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ С ПОЛИЦАЙ-ПРЕЗИДИУМОМ ТЧК ПОЛИЦАЙРАТ ГУСТАВ ШПЕХТ».

— Мой кабинет и аппарат прямой связи в вашем распоряжении. Раз переговоры секретные, я выйду, не стану мешать.

Немцы очень похожи на нас, японцев. Понимают, что такое дисциплина и долг. Русский или французский чиновник лопнул бы от любопытства, задал бы тысячу вопросов, а этот глядел на господина, как солдат на фельдфебеля. Ждал приказаний.

— Сначала выясните, когда и при каких обстоятельствах провели телеграфную линию на Фридрих-Вильгельм-штрассе номер 12, — сказал Эраст Петрович строгим тоном, безо всякого «пожалуйста» — иначе немец перестал бы вести себя как подчиненный с начальством.

— Слушаюсь.

Директор вышел, через некоторое время вернулся и доложил:

— Линия проведена по частному заказу, с разрешения почтового министерства, в июне 1892 года. Счет оплачен фирмой «Генеалогише ферзухунген».

Увы, эта информация нам ничего не давала. Таинственный клиент произвел выплату со счета самого ван Дорна. Откуда поступают деньги доктору, без санкции суда узнать было невозможно. В России можно сунуть банковскому служащему так называемого «барана в купюре» и он сообщит нужные сведения. Но не в Германии. Хотя столь серьезного акунина, как «Э.П.», и при санкции суда за финансовый хвост скорее всего ухватить не удалось бы. Существует множество хитрых уловок, чтобы запутать банковские следы.

Оставалась еще одна надежда. Для краткости просто приведу телеграфную переписку, которую я потом скопировал в свой дневник.

«ПРОШУ УСТАНОВИТЬ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ТЕЛЕГРАФНОГО АППАРАТА ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ НОМЕР DS14622».

«АППАРАТ ТАКИМ НОМЕРОМ ИМПЕРСКОМ СЕКРЕТНОМ РЕГИСТРЕ ОТСУТСТВУЕТ».

«ЧТО ЭТО МОЖЕТ ОЗНАЧАТЬ ВПР».

«ЧТО БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ БОЛЬШИЕ ЧУДЕСА ТЧК ВЫ МЕНЯ ЗАИНТРИГОВАЛИ ТЧК ПРОШУ ПОДРОБНОСТЕЙ».

«НЕ ТЕЛЕГРАФНЫЙ РАЗГОВОР ТЧК МОЖНО ЛИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ УСТАНОВИТЬ СТРАНУ ВПР».

«РУБРИКАТОР DS ОЗНАЧАЕТ DEUTSCHSPRACHIGE ТО ЕСТЬ ЧТО АППАРАТ ПРИСПОСОБЛЕН ПЕРЕДАЧИ СООБЩЕНИЙ НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ УМЛЯУТАМИ ТЧК ТАКИЕ ИСПОЛЬЗУЮТСЯ ТРЕХ СТРАНАХ ГЕРМАНИЯ ЗПТ, АВСТРО-ВЕНГРИЯ ЗПТ ШВЕЙЦАРИЯ ТЧК СООБЩИТЕ ЧЕМ ЕЩЕ МОГУ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН».

Эта недлинная переписка, а вернее сказать перестучка растянулась до позднего вечера, потому что ответа на запрос о номере пришлось ждать больше трех часов. Должно быть, Шпехт наводил справки через вышестоящую инстанцию, прусское министерство внутренних дел.

— Ничего себе зона поиска, — вздохнул Эраст Петрович. — Германия, Австро-Венгрия, Швейцария. Единственное, что мы установили: мой родственник чертовски богат и умеет находить окольные тропы. Но это было известно и раньше. Ладно, послушаем, что скажет наша т-талантливая напарница.

Эмма сказала:

— Аспен помешан на роде фон Дорнов. Так?

— Да.

— Он даже не стал вас убивать, когда появилось предположение, что вы тоже из фон Дорнов. Так?

— Да.

— После вашего визита доктор несомненно отправил своему клиенту сообщение о таком интересном родственнике. Стало быть, Аспену уже известно, что вы в Марбурге. Так?

— Скорее всего.

— Отправляйтесь завтра утром к доктору и скажите, что желаете встретиться с «Э.П.». Передайте для него послание. Такое, которое заставит Аспена вылезти из укрытия, где бы он ни прятался. Я уверена, что после всего произошедшего он испытывает к вам жгучее любопытство и охотно согласится. У него достаточно средств обеспечить свою безопасность.

— Интересная мысль, — признал господин. — Дерзкая, но интересная.

— Чем это отличается от моего предложения, которые вы отвергли, господин? — спросил я.

— Тем, что не придется «брать за шиворот» порядочного человека. Но какого рода послание, сударыня, может побудить «Э.П.» (буду пока называть его так) выйти на контакт?

— Придумайте сами. Хоть на это-то вы способны? — дернула плечом Эмма. — А теперь давайте спать. Уже поздно. Похоже, день завтра будет хлопотный.

В эту минуту она была невыразимо прекрасна — как греческая богиня охотников Диана или наша Аматэрасу, повелительница мужчин.

Поэтому, когда мы с Эммой вышли в коридор, я сказал:

— Вы самая удивительная женщина из всех, кого я встречал в своей жизни. Знайте, что я полюбил вас.

— Здрасьте. Этого еще не хватало!

Она замигала рыжими ресницами.

— Да, я полюбил вас, — решительно продолжил я. Так захотело мое сердце. Человек может быть сложен в мыслях, но он должен быть прост в чувствах. И не скрывать их, если они сильные. — Я знаю, моя любовь безответна. У меня есть предположение еще более грустное — что вы вообще не умеете любить.

Мне кажется, это замечание ее задело.

— Любят те, кто не может жить без подпорки. Я как цапля, я отлично умею обходиться одной ногой, вторая мне ни к чему!

— Нет, без любви обходятся те, в ком хватает сердечного тепла только на самого себя.

Я впервые видел Эмму сбитой с толку. Она смотрела на меня с недоумением.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы знали. Вам достаточно подать знак, и вы сделаете меня счастливым, а я постараюсь сделать счастливой вас. Если же нет — не беспокойтесь, я не стану докучать вам своей любовью. Это всё, что я хотел вам сказать. Теперь в наших отношениях установится ясность.

— Вы странный мужчина, — хмыкнула Эмма. — Или японцы все такие?

— Я не «японец», я Маса. Просто Маса. Спокойной ночи.

Учтиво поклонившись, я направился к себе в номер. Сердце мое трепетало. Я знал, что спокойной ночи у меня не будет.

Но душа устроена причудливо. Выплеснув из нее со словами огненные искры, я будто притушил костер. Он уже не пылал, а тлел ровным, чуть потрескивающим пламенем. Оно не обжигало, а грело. Уснул я очень быстро и спал очень крепко.

Пробуждение было такое, что я решил, будто мне снится чудесный сон.

Надо мной склонилась Эмма, она теребила меня за плечи.

— Маса! Маса!

Я подумал, что не хочу просыпаться. Я притянул Эмму к себе и стал целовать в горячие губы.

Под ними оказались зубы, которые меня больно укусили.

— Прекратите! Не до глупостей! Что-то случилось! Вставайте!

Она рывком высвободилась. Я сел.

— Случилось? С кем?

— С ними! С Корделией и Фандориным!

Сам не понимаю, почему я первым делом посмотрел на каминные часы. Как будто имело значение, сколько сейчас времени.

Было начало седьмого. Зимой это еще совсем ночь.

— Я не спала. Услышала за стеной странные звуки, — отрывисто говорила Эмма, пока я натягивал брюки и рубашку. — Я постучалась. Ответа нет. Лишь какое-то бормотание. Скорее! Нужно выбить дверь, она заперта на засов. У меня не хватит сил!

Я чуть не упал, наступив на шнурок. Выскочил в коридор.

— Господин!

Никакого ответа.

Отбежал, вышиб створку.

Первое, что я увидел — серый прямоугольник распахнутого настежь окна. Оттуда несло холодом. У кровати светился ночник. Эраст Петрович сидел совсем голый, согнувшись и обхватив голову. Он слегка раскачивался и монотонно повторял: «Сэпамуа, сэпамуа, сэпамуа…».

— Что с вами, господин?!

Я схватил его за руки, заглянул в лицо. Оно было бледное, с закрытыми глазами.

— Скорее! Они ее уводят! — закричала Эмма.

Я бросился к окну.

На дальнем конце лужайки смутно темнели три фигуры: две плотные по бокам, одна тоненькая посередине. Донесся слабый, жалобный вскрик.

— Оставайтесь с господином! — прорычал я, перепрыгивая через подоконник.

Но Эмма последовала за мной.

— Он жив. И не ранен, крови нет. Займемся им потом! Нужно спасать клиентку!

Лужайка была уже пуста. Похитители и их жертва исчезли. За ивами шумел водопад.

— Там река! Никуда не денутся! За мной! — приказал я.

В этой ситуации детективные таланты Эммы были не нужны. Требовались скорость, решительность и ловкость.

— Погодите! Я не успеваю за вами!

На берегу оказалась пристань. Вдоль белопенной полосы, очерчивающей плотину, стремительно работая веслами, плыла лодка. Теперь стало видно, что похитителей трое. Двое гребли, один прижимал к себе вырывающуюся жертву. Корделия была в чем-то белом — вероятно, в ночной рубашке.

— Вон лодка! Скорей! — толкнула меня Эмма.

Действительно, у причала покачивался маленький ялик. Весла были в уключинах.

Мы запрыгнули, оттолкнулись.

Те, в четыре руки, гребли быстрее и достигли противоположного берега, заросшего густым ивняком, на минуту или полторы раньше.

Склон был крутой и темный, я лез по нему вслепую. Эмма отстала.

— Догоняйте! Нельзя их упустить! — крикнула она сзади. — У вас есть оружие?

«Наган» остался на тумбочке, но это было неважно.

Наверху я огляделся и ничего не увидел. Пустырь, деревья, неясные очертания домов. Ни души.

Но из темноты вновь раздался сдавленный возглас — Корделия не сдавалась, она звала на помощь! Кажется, впереди был мостик, перекинутый через ручей или овраг. На той стороне светился уличный фонарь.

Пригнувшись, я понесся длинными скачками торабасири. Этот метод бега негоден для больших дистанций — не выдерживает дыхание, зато он очень скор.

Через несколько секунд я был уже на мостике.

— Маса!!! На помощь! — услышал я крик сзади и остановился.

Кто-то напал на Эмму!

При торабасири обернуться, когда разогнался, можно только одним способом: перекувырнувшись через голову. Приземляешься на корточки и застываешь, как вкопанный.

Только это меня и спасло — то, что я перекувырнулся и присел на корточки.

Проделав кульбит, я оказался на той стороне мостика. Сюда уже достигал свет фонаря. У меня над головой просвистело что-то блестящее. Я выпрямился и увидел, как из черноты надвигаются две фигуры — одна потоньше, другая поплотнее.

Знакомый голос сказал на немецком:

— Еще разок. Покажи, что ты умеешь.

Аспен!

Второй человек — тот, что стройнее — сделал быстрое движение: выхватил что-то из-под куртки, кинул. Метательный нож!

Бросок был отличный — быстрый и точный, прямо мне в горло, но теперь я уже изготовился к обороне и качнулся вправо. В следующее мгновение мне пришлось уклоняться от третьего ножа, потом от четвертого. Это был настоящий мастер кунайдзюцу, метания ножей — искусства, которое наши ниндзя довели до совершенства. Только ниндзя, бросая кунай, находятся в постоянном движении, а напарник Аспена стоял на месте. Это его и погубило.

Уклоняясь от четвертого броска, я присел, на глаза мне попался валявшийся у обочины увесистый камень. Я подхватил его и показал метателю, что тоже умею швыряться опасными предметами (как я уже говорил, эту науку я освоил еще подростком). Уворачиваться моего противника не учили. Это очень большое упущение. Ну, то есть он попробовал увернуться, но лучше бы этого не делал — дернулся вбок, повернул голову, и получил удар в висок. Если б в лоб, обошлось бы тяжелым сотрясением мозга, а так, конечно, треснул череп — я понял это по хрусту. Камень я кинул очень сильно, потому что торопился спасать Эмму.

Однако оставался еще Аспен. Куда делась Корделия, было непонятно. Наверное, они оглушили ее, чтобы не кричала и не мешала расправиться с преследователями. Размышлять об этом сейчас было некогда.

Прежде чем броситься назад, к Эмме, я должен был одолеть Аспена — иначе он выстрелит в спину.

В руке у виновника всех наших бед посверкивал вороненой сталью хорошо знакомый мне «герсталь» — револьвер, похищенный у господина.

— Всё, японский Кугель. Твои похождения закончились, — сказал Аспен. — Попрыгал, поскакал, и хватит. Теперь я тебя слопаю.

(Я понимаю, что для такого момента повествования это не совсем уместно, но не могу здесь удержаться от культурологического комментария. В России очень любят сказку про круглый моти, который катится по белу свету в поисках приключений. Его имя Коробокку. Считается, что это очень русская сказка. На самом деле она есть у разных народов. У англичан моти называется Джонни Кэйк, у немцев Кугель. Заканчивается сказка у всех народов трагически: булочку съедают. То, что Аспен обозвал меня не Джонни Кэйком, а на немецкий лад, лишний раз подтвердило гипотезу господина: это и есть Э.П. фон Дорн. Мысль пронеслась у меня в голове, но не задержалась, потому что, когда на тебя направлено дуло револьвера, выпускающего шесть пуль за две секунды, лучше держать голову пустой и прозрачной.)

— Хорошая штука, я оставил ее себе, — помахал «герсталем» Аспен и тут же выпустил в меня весь барабан: бам-бам-бам-бам-бам-бам!

Когда моя голова пустая и прозрачная, а я весь превратился в пружину, попасть в меня очень трудно даже с маленького расстояния. Если в тебя стреляют, нужно стать вихрем «торнадо», который закручивается спиралью. Я видел такой на Диком Западе. Попробуйте, постреляйте в торнадо. Одна пуля, правда, продырявила мне рукав, другая чиркнула по воротнику, третья слегка опалила волосы над ухом, зато остальные три улетели в молоко (не знаю, почему это так называется).

А потом, когда «герсталь» выплюнул все свои заряды, я налетел на Аспена и сшиб его с ног сочным маэгири. Прежде чем бежать к Эмме, я наклонился над упавшим и сказал ему:

— Ты не фон Дорн, ты фан Дорн.

По-английски получилось очень остроумно, потому что fun значит «потешный». После этого я собирался хорошенько стукнуть пленника по голове, чтобы она минут на пятнадцать отключилась. Но Аспен, оскалившись, просипел:

— Фон Дорна захотел? Руки коротки.

Это меня заинтересовало.

— Ты не фон Дорн? А кто же он?

— Его имя можно назвать только шепотом, — еле слышно сказал Аспен. — Наклонись.

Иногда, увы, я делаю ошибки. Я наклонился.

Он рванулся кверху и впился зубами мне в горло. Хватка у него была, как у крокодила, мертвая.

От неожиданности и боли (а мне было очень больно) я сделал еще одну ошибку: ткнул Аспена указательными пальцами в оба уха. Если удары нанесены одновременно, а пальцы натренированы, это мгновенная смерть. В свое оправдание могу только сказать, что я очень волновался за Эмму.

Сунув в карман «герсталь», возвращение которого наверняка порадует господина, я побежал назад, через мостик, в темноту.

Я кричал: «Эмма! Эмма!»

Ответа не было.

Я обежал весь берег, но нигде не нашел ее. Эмма исчезла. В одном месте серая зимняя трава была примята, что-то посверкивало. Я поднял полураскрытый кожаный веер с зеркальцем и окоченел от ужаса. Какое-то время пометался в кустах, больше ничего не обнаружил. Вспомнил о госпоже Эрмин. Кинулся обратно.

Аспен и метатель ножей лежали там же, но Корделии нигде не было. Следов тоже. Оставалось надеяться, что она пришла в себя и сбежала, однако я был не в том состоянии, чтобы надеяться на хорошее. Бедняжку наверняка уволок куда-то третий похититель.

Уже начинало светать.

Я приказал себе перестать паниковать и начать думать.

Что сейчас сделал бы господин?

Он сказал бы: «Ничто и никто не исчезает бесследно. Ищем следы, пока они не остыли».

Следы…

Остались два покойника. Их надо обыскать!

Я вынул фуросики, развернул и стал обшаривать покойников, складывая в платок всё, что найду. Начал с метателя, потому что он был ближе.

Совсем молодой парень, мало пожил на свете, подумал я, но не с сожалением, а с удовлетворением, потому что таким людям на свете долго жить незачем — чем дольше они живут, тем больше успевают напакостить.

Я успел осмотреть только внутренний карман пиджака. Вынул оттуда железнодорожный билет; маленький складной монокль для секретного наблюдения (такими пользуются шпионы) и нечто неожиданное: красивую эмалевую фигурку — райскую птичку. Точно такую же, какая висела на шее у незабываемого Джона Джонса!

Но поразмышлять над находкой мне не довелось — тишину нарушили пронзительные свистки, крики «Halt!». Должно быть, в каком-то из окрестных домов имелся телефон и жильцы после выстрелов позвонили в полицию.

Двое шуцманов в красивых касках с острыми шишечками на макушке застукали меня над мертвецами, шарящим по карманам. После этого оставалось только одно: сматываться.

Я бежал вдоль реки, чувствуя себя растерянным и несчастным. Сзади топали сапогами служивые, дули в свои свистелки.

Жизнь была ужасна.

Эмма исчезла, Корделия тоже, а еще что-то непонятное стряслось с господином. Надо как можно скорее вернуть его в нормальное состояние.

Я понятия не имел, как и где искать наших спутниц. Но Эраст Петрович всегда знает, что делать. Он что-нибудь придумает.

Оторвавшись от своих неуклюжих преследователей, я некоторое время поблуждал по улочкам, а потом по старому каменному мосту вернулся на правый берег реки, в нашу гостиницу.

Было уже совсем светло.

Я так торопился, что даже не ответил на «гутен морген» гостиничному пфёртнеру (это как портье, только очень строгий, немецкий).

В номер я ворвался с криком:

— Господин! Скорее приходите в себя! У нас беда!

Эраста Петровича не было. Его одежды тоже.

Я испытал невероятное облегчение. Господина опоили какой-то дрянью, чтобы похитить Корделию. Наверное, таинственный «Э.П.» приказал не убивать родственника. Но Эраст Петрович стряхнул оцепенение и начал действовать. Теперь всё будет хорошо. Остается только его найти.

— Где герр Фандорин? Он вышел? Давно? — спросил я пфёртнера, вернувшись в фойе.

— Во-первых, с вами поздоровались, а вы не ответили, — деревянно отвечал мне чертов фриц (так называют немцев, когда на них сердятся). — Может, у вас в Китае так и принято. У нас в Германии — нет. Во-вторых, это приличное заведение, и у нас не носятся сломя голову. В-третьих, вы сломали дверь…

Я не стал слушать дальше, а схватил его за голову и три раза стукнул ею о стойку.

— Ваш товарищ полчаса назад уехал, — сказал тогда пфёртнер совершенно нормальным тоном, словно я вышиб из него пробку, мешавшую ему быть живым человеком.

Тогда и я повел себя вежливо.

— Гутен морген. Извините, я очень торопился. И сейчас тороплюсь. Уехал? На чем?

— На карете. — Служитель осторожно потрогал лоб, немножко синий. — Приехал экипаж, два господина прошли в номер и через некоторое время вывели герра фон Дорена.

— Фандорина, — поправил я, ничего не понимая. — Что значит «вывели»?

Эраста Петровича очень трудно, даже невозможно куда-нибудь вывести — особенно если это делают всего два человека.

— Мне кажется, он был нездоров. Еле переставлял ноги. Я решил, что эти господа из больницы.

— Как они выглядели?! — закричал я. — Да говори же ты скорее, пока я тебя снова не стукнул башкой о деревяшку!

— Такие крепкие, в одинаковых черных пальто, в цилиндрах. Похожи на служащих похоронной конторы. Карета тоже черная. И лошади черные.

— Они что-нибудь сказали?!

— Нет.

— В какую сторону поехала карета?

— По-моему, в сторону, противоположную центру…

Пфёртнер смотрел на меня так, что было ясно: как только я отойду, он немедленно наябедничает в полицию. Телефонный аппарат стоял рядом. Поскольку меня наверняка и так уже разыскивают по подозрению в убийстве, далеко я не уйду. Японцу в Марбурге спрятаться так же невозможно, как немцу в какой-нибудь Сагамихаре.

Поэтому я забежал к себе на одну минуту, как следует оделся, взял самое необходимое и выбрался наружу через окно.

В момент душевного землетрясения, когда мир вокруг рушится, нужно не выть и метаться (хоть очень хочется), а, наоборот, застыть, умолкнуть, обратиться в камень.

Так я и поступил. Сел над рекой в густом кустарнике и стал решать самую трудную моральную проблему в моей жизни.

Люди часто называют трудной моральной проблемой ситуации, в которых ничего морально трудного нет. Правильный выбор очевиден, просто очень не хочется его делать. Например, что` морально трудного, если нужно сохранить достоинство, понеся тяжкий ущерб? Никуда не денешься — самоуважение стоит дорого. Даже если приходится заплатить жизнью за то, чтобы потом до конца дней не терзаться сознанием своей низости, это, конечно, печально, но ломать голову тут не над чем. Трудная моральная проблема — когда ты знаешь, что при любом выборе твое сердце будет разбито. Выражусь жестче: когда выбираешь, кого предать.

Все мои спутники попали в беду и нуждались в спасении: бедная, беззащитная Корделия, завладевшая моим сердцем Эмма и мой господин, которому я поклялся служить до смерти.

А я остался совсем один, и мне было не разорваться. Я должен был выбрать, кого из них троих спасать в первую очередь, притом что второй очереди и тем более третьей скорее всего не будет. Двоих придется бросить и предать. Ужасное решение.

Будда мне судья, но бедную, беззащитную Корделию я отставил сразу. Однако терзание между верностью и сердцем продолжалось долго. Как это всегда бывает при тяжких сомнениях, разум сразу начал подсуживать сердцу. Господин-де человек сильный, он выбирался и не из таких передряг, а Эмма, маленькая, храбрая, непреклонная Эмма, отчаянно звавшая меня на помощь и не дождавшаяся ее, совершенно беспомощна в руках негодяев. Я уж даже и вскочил, готовый снова бежать на ту сторону реки, к зарослям, где видел Эмму последний раз. Вдруг там остались какие-то следы?

Но я японец. У нас при столкновении верности и сердца всегда побеждает верность. Даже если сердце при этом раскалывается на куски.

Я брел по берегу реки Лан, смотрел сквозь слезы на круглый холм, увенчанный замком, и просил прощения у Эммы.

Колебания остались позади, я шел спасать господина. Но мое сердце было разбито.

Чтобы взять себя в руки, я сочинил танку. Может быть, стихотворение было не самого тонкого вкуса, но горе не заботится об изысканности.

Мару-Буругу.

Круглый, как сердце, город

Расколот рекой,

Как расколото горем

Мое бедное сердце.

Все люди разные

Истинное назначение поэзии — отделить чувство от мысли. Поэтому все великие стихи не очень умны. Они написаны не для ума, а для сердца. Если же пересказывать содержание не красивыми образами, а обычными разумными словами, испытаешь разочарование. Один из самых знаменитых стихов русской поэзии (автор — великий Пусикин) называется «Аната-о айситэ ита». Мужчина обращается к женщине: «Я вас когда-то любил, хотя теперь уже не очень люблю, однако надеюсь, что вас так же сильно, как я, полюбит кто-нибудь другой». Если такое сказать прозой, дама обидится: «Зачем же вы желаете, чтобы меня опять полюбил кто-то, не умеющий любить по-настоящему?» Но когда то же самое проговорено языком сердца, дама это чувствует, и у нее на глазах выступают растроганные слезы. Пускай он несет чушь, думает дама, но как это красиво! Или взять нашу поэзию. Она, конечно, намного умнее западной, поскольку читателю приходится пошевелить мозгами: о чем, собственно, пишет автор? Лягушка прыгнула в старый пруд, раздался всплеск воды — и что? А, так это о неповторимости мгновения, о том, как сиюминутное со звоном ударяется о вечность, догадывается человек, и ему приятно, что он такой умный. Ну а всё же, с точки зрения смысла, Мацуо Басё сочинил чушь. Если каждый раз, когда лягушка прыгает в пруд, погружаться в копеечное философствование, окружающие сочтут тебя глубокомысленным идиотом.

Прошу прощения за это ненужное отступление, отяготившее мой рассказ. Потом я это выкину. Я просто тяну время, прежде чем приступить к описанию одного из самых черных периодов моей жизни. Листаю свой дневник, нахлынули воспоминания, и каждая строчка дается с всё большим трудом.

Танка про расколотое сердце сделала свое дело — помогла мне отделить мысль от чувства. Я сел на скамейку близ реки, поднял воротник, чтобы поменьше мерзнуть и, согласно детективной науке, стал анализировать ситуацию, а затем составлять план действий.

Мы совершили ужасную ошибку, недооценив противника — вот первое, что я себе сказал. А ведь парижские события показали, что мы имеем дело с мощной, предприимчивой и вездесущей организацией.

Она выследила нас и нанесла отлично подготовленный удар, даже серию ударов.

Сначала каким-то загадочным образом вывели из игры Эраста Петровича. Потом похитили Корделию. Заманили меня в засаду (а на мостике была именно засада). Похитили (господи, дай бог чтоб только похитили!) Эмму. Приехали в гостиницу за господином и увезли его в неизвестном направлении. Единственное, что у них не получилось — избавиться от меня.

Потом я стал ломать голову над вражеским замыслом.

Тут было несколько загадок.

Почему всех похитили, а убить хотели только меня?

Вероятно, для Корделии Эрмин у них запланирован финал, изображающий несчастный случай или естественную смерть, предположил я.

Господина они не умертвили, потому что главный акунин «Э.П.» испытывает родственные чувства. И это не Аспен, мы ошиблись.

Но зачем они похитили Эмму? А может быть, ее убили и кинули тело в реку? Мое сердце тоскливо сжалось, мешая дедукции, но усилием воли я отогнал чувства прочь. Приказал себе: «Не разбрасывайся. 二兎を追う者は一兎をも得ず. Тем более за тремя. Твой заяц — господин, за ним и гонись. О Корделии и даже об Эмме, как это ни горько, на время забудь».

Карета увезла господина в неизвестном направлении и следов не оставила. В таких случаях Эраст Петрович говорил: «Надо построить радугу». Один конец радуги упирается в землю там, где находишься ты. Напрягаешь разум, призываешь на помощь сатори. Это усилие излучает сияющую радугу, которая вторым своим концом должна указать точку поиска.

Я зажмурился, сжал кулаки, попробовал излучить радугу.

За что можно зацепиться, от чего оттолкнуться?

Единственное, что у меня было — предметы, которые я успел извлечь из кармана метателя ножей.

Я повертел в пальцах эмалевую райскую птичку. Что она означает — непонятно.

Кожаный веер я спрятал в карман, поближе к сердцу.

Покрутил монокль. Раздвинул его, заглянул в окуляр. Вещь хорошая, английской работы, но что от нее проку?

Долго рассматривал билет. Германские имперские железные дороги. Проездной билет № 102227. Из какого-то Швебиш-Халля до Марбурга с пересадкой в Штутгарте. На два лица. Отбытие вчера в восемь часов вечера, прибытие в половине третьего ночи.

Первым моим порывом было отправиться на станцию с двойным названием. Но что я там буду делать, в этом Халле? Кого искать? Один пассажир мертв, другой увел куда-то Корделию.

Нет, я только попусту потрачу время. Тем более что господина увезли в карете, а не по железной дороге…

Следующая идея была продуктивнее: отправиться к ван Дорну и потолковать с ним по душам. Вдруг он все-таки что-то знает. Эмма была уверена, что после нашего визита доктор обязательно должен был связаться со своим клиентом. По крайней мере я добуду копию телеграммы и узнаю, что именно вчера было сообщено таинственному «Э.П.».

Но и это не поможет мне добраться до «Э.П.». А совершенно ясно, что найти Эраста Петровича я смогу, только если доберусь до его сатанинского родственника.

В депеше господина полицайрата было сказано, что сведений о телеграфном аппарате, с которого «Э.П.» выходит на связь, нет даже в секретном регистре министерства, а значит, аппарат был получен и установлен за взятку.

Вот он, путь к «Э.П.»! Круг лиц, которые могут предоставить подобную услугу, должен быть очень узок. Может быть, это вообще один чиновник. Надо установить, кто это, а потом я вытрясу из взяточника сведения о том, где находится аппарат. Там же отыщется и «Э.П.»!

Дальнейший ход моих мыслей был уже прост.

Ясно, что помочь в этом деле мне может только Шпехт-сан. А значит, я немедленно отправляюсь в Берлин.

Я посмотрел на часы и очень удивился. Был уже четвертый час пополудни. Оказывается, я просидел над рекой много часов. Это оттого, что мысль много раз ходила по одному и тому же кругу — пока круг не превратился в радугу.

В обычное время мой нетерпеливый живот бурчанием напомнил бы о себе, но есть совсем не хотелось. Заходя вперед, скажу, что я ничего не ел и ни минуты не спал все последующие дни, не испытывая потребности ни в пище, ни в отдыхе. В периоды крайнего напряжения сил и чувств обычные нужды исчезают. Я, конечно, читал о верных вассалах клана Отоми, отказавшихся от еды и сна до тех пор, пока они не отомстят за своего господина, но считал поэтическим преувеличением, что они просуществовали так целых семнадцать дней. Теперь тот же путь предстояло пройти мне. И, поверьте, обходиться без еды было не самое трудное.

То, что я столько времени потратил на построение радуги, очень осложнило мое положение, и без того сложное. Я понял это, когда вышел на большую улицу, ведущую к вокзалу. Около афишной тумбы стояли люди. Какая-то фрау рассеянно на меня оглянулась и вдруг вскрикнула:

— Mein Gott! Guk mal![16]

Все тоже обернулись, уставились на меня и вдруг кинулись наутек. Сбежал даже гужевой извозчик, бросив свою повозку. Я остался в одиночестве.

На тумбе висел плакат с крупной надписью «ОСТОРОЖНО: КИТАЕЦ — УБИЙЦА». Под нею рисунок: блинообразная физиономия, ежик коротко стриженных волос и узенькие-преузенькие глазки. За сведения о моем местонахождении полиция обещала 500 марок. Вероятно, за ними все и побежали. А может, от страха. В мирном круглом городе, наверно, редко убивают. Особенно «китайцы».

Все-таки не зря немцев у нас называют «японцами Запада». Это самая четкая и распорядительная европейская нация. Полиция успела не только объявить меня в розыск, но уже напечатала объявления и даже их расклеила!

В растерянности, однако, я пребывал недолго. Это состояние, в котором уважающий себя человек задерживаться не должен.

Прежде всего я, конечно, побежал в сторону, противоположную той, куда удалились местные жители, и забрался в какие-то безлюдные задворки. По счастью, зимой рано темнеет, и довольно скоро наступили сумерки. Я шел, выбирая неосвещенные переулки, и решал непростую задачу: как добраться до Берлина человеку, которому нельзя появляться в людных местах? Ведь на вокзале горит яркий свет, полно народу и несомненно дежурит полиция. Мало выбраться из Марбурга. Чертову афишу наверняка уже развешивают на соседних станциях. Скоро начнут таскать в полицию всех азиатов, обитающих в округе.

По дороге на Фридрих-Вильгельм-штрассе я всё придумал.

В дом ван Дорна я пролез через открытую форточку на первом этаже. Подкрался к кабинету, где доктор давеча принимал нас с господином. Прислушался.

Мне повезло. Хозяин был внутри, шуршал бумагами.

Дверь не скрипнула. Оказавшись за спиной у ван Дорна, я сначала зажал ему рот ладонью, чтобы доктор не заорал, и только потом поздоровался.

— Прошу простить за беспокойство, но у меня к вам большая просьба, — тихо сказал я на самом старательном немецком, потому что решил пока не выходить за рамки вежливости.

Историк вздрогнул и замычал.

— Пожалуйста, не шумите, — попросил его я и, когда он испуганно кивнул, убрал ладонь.

— Ка…кая… прось…ба? — сдавленно прошептал ван Дорн. Его глаз за зелеными стеклами я не видел, поэтому не могу сказать, с ужасом он на меня смотрел или нет. Наверно, с ужасом. Марбург город маленький, и герру доктору уже, наверное, было известно про «китайца-убийцу». Не исключаю, что он даже успел донести в полицию о вчерашнем визите.

— Большая, — повторил я. — Не будете ли вы любезны показать мне телеграмму, которую вы отправили господину фон Дорну после нашего посещения?

Я решил для себя: если доктор начнет отпираться, я перестану быть вежливым. Но ван Дорн сразу сказал:

— Да-да, конечно. Сейчас…

Взял папку, которую я уже видел, вынул оттуда верхний листок.

«МЕНЯ ПОСЕТИЛ НЕКТО ЭРАСТ ФАНДОРИН, КОТОРЫЙ ЯВЛЯЕТСЯ ОТПРЫСКОМ РУССКОЙ ЛИНИИ РОДА, ПОТОМКОМ КОРНЕЛИУСА ФОН ДОРНА. УВЕРЕН, ЧТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ ВАС ИНТЕРЕС. НЕ ЗНАЮ, «БЕЛЫЙ» ОН ИЛИ «ЧЕРНЫЙ», НО ОПРЕДЕЛЕННО НЕ «СЕРЫЙ». ПРИМИТЕ ЗАВЕРЕНИЯ В ИСКРЕННЕМ ПОЧТЕНИИ, ВАН ДОРН».

Была там и ответная депеша, состоявшая из одного слова DANKE. Отправлена в 4:15 пополудни.

Ничего полезного я не узнал. Это меня расстроило. Однако доктор повел себя со мной безупречно, и я счел своим долгом объяснить, с каким опасным субъектом он имеет дело.

— Скажу вам нечто очень важное, — начал я, — потому что вы кажетесь мне человеком искренним.

— Каким? — удивился ван Дорн. — Я не очень хорошо понимаю ваш акцент.

Но дело было не в моем плохом немецком. Это слово, известное всякому японцу, не переводится на европейские языки.

Однажды господин сформулировал мысль, с которой я поначалу не согласился.

Эраст Петрович сказал: «Человеку кажется, что им владеет много разных мотивов и страстей, но в каждом есть некий главный двигатель, побуждающий тебя к одним действиям и отвращающий от других. Если знать, что это за мотор, суть личности раскрывается, как на ладони. Но большинство не понимает даже про самих себя, что ими движет на самом деле». Я, помню, заспорил и даже не спросил, в чем же его собственный мотор. А теперь, в зрелые годы, думаю, что господин был прав. И угадываю, чтó направляло все его действия: отвращение к некрасоте поступков. Не любовь к красоте, а именно отвращение к некрасоте. Потому что он был не творец Добра, а истребитель Зла, это совсем другая миссия.

Мною же всегда владело очень японское стремление к сэйдзицу. В европейских языках нет точного перевода для этого понятия. Каждый раз мне приходилось подыскивать какие-то приблизительные слова, близкие по смыслу.

— Anständiger Mann[17], — пояснил я ван Дорну, хотя это не совсем сэйдзицу. — Знайте же: ваш клиент — злодей и преступник. Он приказал убить мсье дез Эссара, чтобы завладеть его картиной. И это далеко не единственное преступление вашего «Э.П.». Его подручные сегодня похитили моего друга, которого вы вчера видели, и еще двух женщин. Мой вам совет: прекратите все сношения с фон Дорном. Это очень опасный человек.

— О боже, — пролепетал ван Дорн, побледнев. — Я так и чувствовал, что добром это не кончится. Слишком уж всё было похоже на сказку. Но какой ужас, что герра Фандорина похитили! Неужели это из-за моей телеграммы?

Я промолчал, чтобы еще больше не отягощать совесть почтенного историка.

— Могу ли я… Могу ли я хоть как-то искупить свою вину? — Его голос дрожал от волнения. — Скажите, я всё сделаю!

— Вы можете сделать три вещи. Вернее, две вещи сделать и одну не сделать.

— Говорите!

— Начну с последней. Пожалуйста, не сообщайте «Э.П.» об этом разговоре.

— Обещаю! Я вообще больше никогда не буду ему писать!

— Во-вторых, есть ли у вас расписание поездов?

— Конечно. Мои исследования понуждают меня много путешествовать.

Он снял с полки брошюру, я открыл ее на страничке «Berlin» и обрадовался. Через полтора часа в столицу отправлялся поезд — как кстати.

— В-третьих, подарите мне, пожалуйста, ваши зеленые очки.

Выходя, я еще прихватил одну из тросточек герра ван Дорна, и на улице превратился в слепого. Шел, постукивал по тротуару палочкой. Если прохожие на меня и глядели, то с сочувствием.

Но меня мог выдать акцент. Поэтому на вокзале я пристроился неподалеку от билетной кассы.

Очень скоро я увидел того, кого ждал: молоденькую медхен, путешествовавшую в одиночестве.

Я замычал, протянул вперед бумажку. На ней было написано: «Высокочтимый (Sehr geehrter) господин или высокочтимая госпожа, я слепой и немой от рождения. Прошу вас купить мне билет до Берлина. Деньги у меня есть».

Напрямую к кассиру я не обратился, опасаясь, что тот предупрежден полицией и настроен на бдительность — может раскусить мой маскарад.

Барышня сначала, конечно, отпрянула. Потом, прочтя начало, нахмурилась — подумала, я клянчу милостыню. А в конце, как и следовало, была растрогана доверчивостью бедного калеки — я протянул ей свой бумажник.

Она тоже направлялась в Берлин и купила мне билет на соседнее место, а потом заботливо отвела в вагон и там тоже всё хлопотала. Накрыла меня своим пледом, предложила бутерброд и горячий чай. За плед я поблагодарил, от угощения отказался. Пища не лезла мне в горло.

Мы поехали.

Милая бесхитростная девушка рассказывала про свою милую бесхитростную жизнь (она, как Красная Шапочка, ехала проведать бабушку), я со своим неважным немецким половины не понимал, но просто наслаждался звуками нежного голоса.

Как же я люблю женщин. Если человечество чего-то стоит, то только из-за них. Они добрые, самоотверженные, терпеливые и терпимые, от них исходят любовь, тепло и ласка. А те из них, кто неласков, недобр и нетерпим, обладают другими, еще более драгоценными качествами. Ах Эмма, Эмма…

Мне было всего тридцать девять лет, я пока не вышел из возраста глупости. Я еще не знал, какими бывают женщины.

— Ой, у вас из-под очков слезы текут, — сказала моя спутница. — Вы, наверное, очень страдаете? Представляю, как это ужасно — ничего не видеть, ничего не говорить.

И заплакала сама.

Вот я пишу сейчас эти строки, и мои глаза тоже заволакивает влага. Прошло много лет, но проклятое писательство лишь растревожило старую рану. Зачем, зачем я стал ее бередить?

Не буду продолжать. Тем более что после отъезда из Марбурга мне было не до ведения дневника, и дальнейшие события сохранились у меня в памяти какой-то сумбурной чехардой.

Увы, моя вторая попытка стать писателем вновь оказалась неудачной.

На этом рукопись Масахиро Сибаты обрывается.

Часть вторая

Сокрытое во тьме

Все люди разные

(Продолжение)

Брюнет с черными усиками

Брюнет с аккуратными черными усиками медитировал в позе «Спящий тигр». Это самый лучший способ взять под контроль ярость, которая клокочет внутри. Ярость была не гневная, не горячая, а холодная, никогда не перегорающая, потому что мерзлота, в отличие от огня, пожирающего самого себя, вечна. Медитация сжимала ярость, как пружину, всё существо наполнялось звенящей силой.

Он приготовил себе подарок, небольшой красивый праздник. Потому что любил себя баловать и любил красивое. В конце концов даже бог имеет право на отдых. Вот и в христианской Книге сказано: «И завершил Господь к седьмому дню дела Свои, и почил от всех дел, которые делал».

Глаза с огромными черными зрачками на несколько мгновений открылись, осмотрели помещение. Тонкие губы тронула улыбка. И поглядел Бог вокруг на то, что Он сделал, и сказал себе: это хорошо.

Этюд был подготовлен безупречно. Луч лампы высвечивает зелень нефрита, иероглифы начертаны с элегантной небрежностью, волосы сидящей девы отливают бронзой. Остается только дождаться гостя. Он в пути, скоро будет здесь. Ожидание праздника — тоже праздник. Спешить некуда.

На столе лежала пришедшая накануне телеграмма из Марбурга, во всех отношениях приятная.

Быстрый стук. Голос:

— Господин, экстренное сообщение из Парижа!

Ресницы снова открылись и больше уже не закрывались. Зрачки стремительно сузились. Цвет глаз оказался бирюзовый, с ледяным отливом.

Тронув узкой рукой висок (он был седоватый, словно примороженный инеем), брюнет тихо спросил очень молодого человека, просунувшего голову в дверь:

— К-кто ты? Я тебя раньше не видел.

— Кнобль, дежурный… Я только что закончил школу. Первый день здесь.

Парень очень волновался.

— Я же отдал рафи`ку п-приказ не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Ни-при-каких.

— Но рафик проверяет посты, а пришла телеграмма. Там написано: «Сверхсрочная. Вручить немедленно».

Сидящий вздохнул, протянул руку.

— Давай.

Прочитал. Поморщился. Блаженное состояние было разрушено, праздник испорчен.

Минувшей ночью ему приснился кошмар. Будто он — не он, а кто-то совсем другой, в ком не леденеет безмолвная вечная ярость, а журчит родник, горячий ключ, и вокруг не ночь, а сияющий день. Никогда, никогда раньше ему не снился день, только ночь, только темнота. Отвратительный сон, не к добру.

Так и вышло. В Париже очередной кризис, требующий вмешательства. И праздник отменяется. Нет времени.

Ярость вонзалась в сердце острыми ледяными иголками, требовала выхода.

Нажал на кнопку, вызвал местного рафика.

— Еду в Париж. Немедленно. — Набросал несколько строчек на листке. — Это отправить Лябурбу.

— Слушаю, господин.

Рафик чувствовал неладное. Пальцы на левой руке, заложенной за спину, нервно сжимались и разжимались.

— Так как тебя зовут? — повернулся брюнет к дежурному. — А да, Кнобль.

Приказал старшему:

— Собрать фидаинов.

Через минуту все кроме часовых, шесть крепких парней в одинаковых черных сюртуках, стояли перед столом в ряд.

— Я отдал приказ не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах, — сказал брюнет, прохаживаясь вдоль шеренги и поочередно глядя в лицо каждому. — Вам ведь известно, что приказы нарушать нельзя?

Все молчали.

Он остановился перед крайним. Это был Кнобль.

— А он нарушил.

Взгляд светился бешенством.

Рука сделала движение — такое быстрое, что оно было почти неуловимо для глаза. Палец коснулся груди Кнобля, будто легонько клюнул его в сердце.

Голова дежурного запрокинулась, он вскинул руку, но она тут же безвольно опустилась, колени подломились, тело обмякло, повалилось на пол.

— Мои-приказы-нарушать-нельзя, — раздельно повторил брюнет. — Это первое, чему вас всех учат. Уберите п-падаль. Тем, кто меня сопровождает, через пять минут быть готовыми к отъезду. Я напишу короткое письмо, потом уезжаем.

Полицайрат Шпехт

Хорошие детективы получаются из людей двух очень разных, даже противоположных видов: наркоманов Приключения и наркоманов Порядка. (Если человек не наркоман своего ремесла, ничего путного из него не выйдет; все успешные профессионалы — наркоманы.)

Сыщиков первого типа дурманит аромат тайны, опасности, азарта. Маньяков Порядка лишает душевной гармонии всякое отклонение от нормы (особенно столь вопиющее, как преступление), и такой человек не успокаивается, пока не восстановит нарушенный уклад вещей. Это не охотник, это садовник, подстригающий кривые ветки и выпалывающий сорняки.

Советник Густав Шпехт, начальник четвертого абтайлунга берлинского Полицай-президиума, был беспримесным представителем второй категории. В Крипо (криминальной полиции) он служил не по карьерным или, упаси боже, романтическим мотивам, а по душевной склонности. Больше всего он любил составлять квартальные и годовые отчеты о расследованных правонарушениях и очень страдал, если какие-то преступления оставались нераскрытыми. Но это у герра Шпехта случалось очень редко. Созданная им система сыска работала, как превосходно отлаженная машина.

Машины, а точнее сказать автомобили, были второй страстью полицайрата. Его пленяла идея контролируемой скорости. Рысаки тоже двигаются быстро, иногда даже быстрее гоночного «бенца», но лошадь не механизм, у нее башка с ушами, и черт знает, что под этими ушами происходит. Лошадь может испугаться, вскинуться на дыбы, споткнуться — да мало ли. Автомобиль же, если содержать его в порядке, никогда не подведет.

Своим абтайлунгом Шпехт управлял так же, как «бенцем»: всё у него было смазано, отрегулировано, предусмотрено и надраено. Взявшись за дело, всегда доводил его до конца — как и положено дятлу, долбил в одну точку, пока не выстучит добычу. Потому всего в сорок два года Шпехт и достиг столь ответственного поста, потому и получал жалование по самой высшей ставке, положенной по чину[18] — пять тысяч марок в год плюс премиальные.

Десять процентов жалования и все премиальные Густав откладывал на новую машину: «бенц-спайдер» с четырехступенчатой коробкой передач, аппарат мечты, первая ласточка двадцатого века, который несомненно станет веком автомобилей и других высокоточных, превосходно сконструированных механизмов.

Ровно в семнадцать тридцать, когда заканчивалось присутствие, Шпехт отложил в сторону папку с делом об убийстве в «Кайзерхоф-отеле» (расследование там шло к завершению) и придвинул брошюру с описанием «спайдера». Готовясь сделать на заводе заказ, Густав вносил в заявку свои дополнительные пожелания. Этим приятным занятием он всегда занимался после работы, когда почему-либо требовалось задержаться в кабинете.

Большое здание Полицай-президиума на Александр-плац, так называемый Роте Бург, Красный Замок (стены были красного кирпича), к вечеру подзатихало, но жизнь не останавливалась. Криминал-инспекторы знали, что начальник еще здесь и, чертыхаясь, оставались на служебных местах. Группы, ведущие «горячие» дела, продолжали работать. В новоустроенном машбюро лязгали «ундервуды» — пишбарышни сверхурочно перепечатывали все рукописные архивы. Ну и, конечно, в приемной сидел секретарь полицайрата Зальц. Он был предупрежден о том, что ожидается посетитель.

Посетитель явился в начале восьмого.

— Пришел, — доложил Зальц.

Шпехт вышел из-за стола навстречу гостю, крепко пожал ему руку.

— Entrez donc. Je vous ettende.[19]

Немецким помощник герра Фандорина несколько лет назад почти не владел.

На широком узкоглазом лице Масахиро Сибаты удивленно вскинулись брови.

— Жидёче? Но откуда вы дзнари, сьто я приду? — спросил он на немецком со своим смешным акцентом.

Густав запомнил японца улыбающимся, лоснящимся, вечно что-то жующим, но сейчас ассистент герра Фандорина был хмур, небрит и встрепан.

— А, я догадался, — сказал герр Сибата. — Мое описание уже дошло и до Берлина?

— Какое описание?

— Марбургская полиция объявила меня в розыск. По подозрению в двойном убийстве.

— Конечно, ложному, — кивнул Шпехт. — Ничего, с этим мы разберемся.

— Нет, тех двоих действительно убил я. Но их нельзя было не убить. Они были дзродзеи.

— Кто? — не сразу понял полицайрат. — А, злодеи. Расскажите всё по порядку. Во всяком деле знаете ли, необходим поря…

— Потом! Это долгая история. Сначала помогите мне найти господина!

Японец дернул себя за ворот — задыхался от волнения.

— А почему надо искать герра Фандорина? Да вы успокойтесь.

— Потому что он пропал! — закричал Сибата. — И я не успокоюсь, пока его не найду!

— Я же говорю: успокойтесь. Если герр Фандорин и потерялся, то он уже нашелся. Сегодня после обеда… Если быть точным — у меня записано — в четыре ноль семь курьер доставил от него записку. Из нее я и узнал, что вы нынче появитесь.

Узкие глаза азиата стали круглыми от изумления, а потом снова растянулись в щелки, сияющие радостью.

— Я ничего не понимаю, но какое счастье! Господин освободился! И вычислил, что я явлюсь к вам, потому что больше не к кому! Где записка? Давайте!

— Там говорилось, что по прочтении я должен немедленно ее уничтожить. Поэтому я запомнил наизусть. Не знаю, чем вызвана такая секретность…

Шпехт придвинулся и тихо, почти шепотом повторил заученное: «Дорогой Густав, дело оказалось очень запутанным и куда тянутся концы, я пока не знаю, поэтому по прочтении листок уничтожьте. Всё объясню потом. Сегодня в конце дня к вам прибудет мой помощник, которого вы, конечно, помните по автогонкам. Передайте ему, что с девяти часов вечера и до полуночи я буду ждать его в шахте U-Bahn на Потсдамер-плац. Своих людей ни в коем случае не присылайте, всё испортите. Фандорин».

Японец попросил повторить еще раз. Спросил, что такое «шахта U-Bahn» и где находится Потсдамер-плац. Густав объяснил, что в Берлине строится подземная железная дорога и что на Потсдамской площади будет одна из станций, а сейчас там просто шахта.

— Как в Париже, — нахмурился японец. — Там они тоже орудовали под землей.

— Кто «они»?

— Мы называем их «метростроевцы». Судя по всему господин узнал про эту банду что-то новое, поэтому вам лучше подождать, пока он всё объяснит сам. Скажу лишь, что это очень большая и очень опасная организация, промышляющая убийствами и похищениями. А кроме того она подкупает правительственных чиновников — здесь, у вас, в Германии.

— Ах вот почему я должен был уничтожить записку.

Шпехт тоже насупился. Происходил непорядок, чудовищный непорядок. Чтобы начальник криминальной полиции был вынужден шептаться в собственном кабинете? Неслыханно!

— Всё это мы исправим, — уверенно сказал он. — Отправляйтесь к вашему шефу, и потом оба возвращайтесь сюда. Я буду ждать. А кроме того учтите, что у нас в городе появились уличные телефонные аппараты. За десять пфеннигов вы можете позвонить прямо ко мне в кабинет. Скажете фрейлейн: «Номер 1225», а потом, когда соединят, назовете дежурному мое имя.

— Я знаю, как работают телефоны-автоматы, — ответил Сибата. — У нас в Нью-Йорке они появились уже давно. Пойду. Мне не терпится поскорее увидеть господина.

— Вечно вы торопитесь. — Шпехт неодобрительно покачал головой. — Это из-за торопливости вы с Фандориным в Бордо сошли с дистанции. Гнали по 40 километров в час, а воду в радиатор подлить забыли. Я же ехал не спеша и добрался до финиша. Вас ждут на Потсдамер-плац с девяти, а сейчас еще нет семи. По вашему осунувшемуся лицу видно, что вы ничего не ели. Здесь рядом отличная пивная. Поужинаем, расскажете мне что знаете, а потом отправляйтесь. На извозчике это меньше получаса.

— Я не хочу есть. А кто не торопится, тот занимает семнадцатое место — как вы в Бордо. Лучше уж идти первым и сойти с дистанции.

Это была не очень вежливая ремарка, но Густав не обиделся. Он видел, что герр Сибата сам не свой от волнения.

Полковник Хентеш

А еще на свете есть люди, которых делает сильными ненависть. Чем ее больше, тем человек сильнее.

Полковник Хентеш был почти сверхъестественно силен. Он мало что на свете не ненавидел. Априори проникался мгновенной ненавистью ко всему, на что устремлялся тяжелый взгляд его водянистых, вечно полуприкрытых набрякшими веками глаз. И ко всем, кого встречал на своем пути. Потом, нечасто и неохотно, делал исключение для отдельных явлений жизни и очень немногих людей, зато уж относился к этой заповедной зоне своей души со свирепой бережливостью. Когда он командовал офицерским училищем, кадеты знали: если ты сумел добиться расположения грозного начальника, он будет печься о тебе, как о родном сыне. Заглазное прозвище у полковника было Краб, потому что крабы пожирают своих детенышей, оставляя только самых сильных. Хентешу всю жизнь давали какие-нибудь противные клички — он мало кому нравился, с раннего детства. В школе, например, он был «Мясо» (по-венгерски «хентеш» — «мясник»), в полку — «Мерин», из-за неприязни к женскому полу и лошадиной физиономии. Шеф называл его похоже: «Конеголов», но по другой причине, необидной.

Берлин полковник ненавидел люто. Во-первых, пруссаков, искалечивших его жизнь. Во-вторых, сам город — одновременно чопорный и суетливый, в парадном мундире и грязном нижнем белье. В-третьих, из-за берлинского задания Хентеш был вынужден покинуть Будапешт, единственное хорошее место на земле, и еще нескоро сможет туда вернуться.

После долгой эпопеи с интригами, взятками и устранением человеческих помех (Хентеша привлекали только к последнему из этих видов деятельности) правительство и муниципалитет дали согласие на строительство первой подземной линии. Проект навесного метро наконец был похоронен — вместе с несколькими энтузиастами этой разновидности городского транспорта. Всем им Хентеш организовал мирную, совершенно неподозрительную кончину. Путь к настоящему метрополитену наконец был расчищен, и с первого января в спешном темпе начали прокладывать Шарлоттенбургскую трассу. Шахтная система под Потсдамер-плац была подготовлена заранее, полковник разместил там свой командный пункт.

Его дело было создать на новом месте работоспособный филиал. Опыта после Лондона и Нью-Йорка накопилось достаточно. В хороших кадрах, слава богу, недостатка тоже нет. Хентеш привез с собой свежих выпускников Школы. Это были не болваны-кадеты, которых он когда-то обучал армейской науке, а отборный человеческий материал, самородок к самородку, просто некого ненавидеть. Взял с собой и новоназначенного берлинского рафика, Каспера. Толковый парень, со временем будет не хуже парижского Лябурба, нью-йоркского Дойла или лондонского Аспена.

Но работы было столько, что полковник почти не спал. Обычно даже ночевал не в отеле, а прямо под землей, в рабочем кабинете, на стульях. Ведь берлинская командировка не отменила и других, рутинных дел. Нужно было продолжать разработку операции «Король Умберто», очень важной и сложной.

А тут еще Шеф со своими выкрутасами! Ну хорошо: приехал в Берлин, моментально решил самые неотложные проблемы — за это спасибо. Но что за несносное пристрастие смешивать дело с развлечениями! И эта несолидная страсть к эффектности! Примчался как вихрь, так же стремительно унесся, а нелепый, абсолютно никому не нужный спектакль разыгрывай полковник Хентеш! Как будто у него мало серьезных дел. Но никуда не денешься. Приказ есть приказ. Всё будет сделано и об исполнении доложено, с приложением фотографий. В конце концов и у великих бывают свои слабости.

— Мой дорогой Мамянь, — сказал Шеф на вокзале (называл Хентеша еще и так, на китайский манер), — я всё подготовил, но, увы, вынужден срочно уехать. Жалко, не увижу, как это произойдет. Обязательно сделайте красивые снимки. Крупный план, разные ракурсы. Хочу кое-кому показать. Отправьте в Париж, вот адрес. Это особняк, который я приобрел в Булонском лесу. Теперь ведь мне часто придется бывать в Париже.

И отбыл в своем салон-вагоне.

Раньше девяти объект появиться был не должен, поэтому полковник сидел у себя в кабинете, работал.

Всех людей Хентеш отпустил, зачем они? Оставил только одного, Кугельхена. Беспокоился за него после сегодняшнего инцидента с Кноблем. Кугельхен парень талантливый, но тоже совсем зеленый, его еще натаскивать и натаскивать. Пусть поднаберется опыта.

Из Главной Конторы поступила телеграмма за подписью генералдиректора: «ШУЛЬЦ БОЛЕН НЕИЗЛЕЧИМО. ПРИМИТЕ МЕРЫ». Значит, договориться с директором конкурирующей компании «Унтергрундбангезельшафт» не удалось. Придется организовать ему что-нибудь скоропостижное. Опять дополнительная работа.

Сразу, на вдохновении, набросал маленький план. Поручить дело Кугельхену, он в любую щель пролезет.

Ночь, спальня, форточка, инъекция, внезапная остановка сердца. Fall geschlossen[20], или, как говорят у англичан, сase closed.

В три минуты десятого на столе зажглась лампочка. Хентеш когда-то ненавидел электричество, а потом полюбил и всё, что возможно, электрифицировал.

Мигание лампочки означало, что объект прибыл.

Каким образом японец найдет Четвертый бункер, Шеф не объяснил. Просто сказал: «Не беспокойтесь, сам придет».

Перерыв на десять минут, сказал себе Хентеш, поднимаясь. Еще четверть часа, пока Кугельхен фотографирует труп, уйдет на составление рапорта. И можно вернуться к работе.

Шарик

В Школе фидаинов ему дали имя Кугельхен, Шарик, потому что он был маленький, подвижный и коротконогий — будто не шел, а катился. Ну и из-за шариков, конечно.

Шарику всё на свете было любопытно — с самого рождения. Мамаша-покойница рассказывала, что он еще младенцем высовывался из колыбельки и с интересом глазел, как она на кровати обслуживает мужчин.

Из-за жадного любопытства ко всему на свете он сызмальства часто попадал во всякие передряги. Однажды сиганул с Радецки-брюке в речку Вену, захотелось ощутить, каково это — лететь по воздуху. Чуть не потонул. В восемь лет располосовал ножиком кошку — не от жестокости, а потому что стало интересно, чем это она урчит в животе.

Много чего было.

В венской шайке «Чистильщики» его, малолетка, держали на равных со всеми, потому что от Шарика было больше проку, чем от любого взрослого вора. Специальность у него была козырная — «нюхач». Он намечал, какую подломить квартиру, и ни разу не подвел товарищей. А почему? Потому что лазил в форточки не для наводки, а просто из любопытства — посмотреть, как люди живут. Во всякие дома пробирался, не только в богатые. Иногда по пять-шесть раз за ночь. Ну и, конечно, брал на заметку годные адресочки.

Грабежом «Чистильщики» тоже промышляли. И Шарик старался ни одного гоп-стопа не пропустить. Любопытно было посмотреть, как разные люди себя ведут с приставленным к горлу ножом. Страх у всех разный. Кто побелеет, кто затрясется, кто в обморок бухнется, кто заругается, кто обмочится. Изредка попадались и бесстрашные, таких кореша резали. Шарик нагибался, жадно смотрел, как в глазах гаснет жизнь. Пару раз и сам пырнул, попробовать.

Три года назад собрались они потрясти одного «гуся». Присмотрели его на Хауптбанхофе, приняли прямо с будапештского поезда. Аппетитный такой господин: пожилой, солидно одетый, с богатым портфелем, в каких чепуху не носят.

Пристроились на своей пролетке за извозчиком, надеясь на удачу. В фартовом ремесле без нее никуда. Бывало, что ездки получались пустые. Но «гусь» сошел в тихом переулке и не сразу скрылся в подъезде, а свернул в темную подворотню. «Нынче нам везуха, — оскалился Ковачек. — Работаем!».

Выпрыгнули из пролетки, догнали, налетели.

Ковачек сзади обхватил клиента лапищей за рожу, чтоб не завопил, щелкнул прямо перед глазами выкидухой. Лопата зашипел: «Жить хотим — тихо стоим». Кугельхен, которого тогда звали Шнырь, уже шарил по карманам — и сразу нашел любопытное: пистолет с перламутровой рукояткой.

Это они на герра Хентеша напали, идиоты. Та еще везуха.

Хотя как сказать? Ковачеку и Лопате, конечно, не свезло. Господин полковник их головами стукнул, обоим черепа проломил. У него силища, как у парового молота. Шныря схватил за ворот, оторвал от земли, сам весь рычит, лошадиные зубы ощерил. Но не убил, высмотрел что-то в пацане. Перекинул через плечо, отнес на квартиру, стал задавать всякие вопросы. И взял с собой в Будапешт, определил в Школу. Это ль не везение?

Где бы был Шарик, кем бы он стал, если б не столкнулся в темной венской подворотне с судьбой? В темноте и сгинул бы, навозным червем. А судьба вывела его к свету, сделала фидаином, которому еще в этой жизни удается вкусить Рая. От воспоминаний о Рае у Шарика всегда сладко замирало сердце, а рука сама собой лезла в карман, потрогать птичку, вещественное свидетельство того, что Рай был не видением и не сном.

Земное-то счастье он познал еще до Рая, во время учебы. Там опытные учителя умеют в каждом новичке найти свой талант, так что сам начинаешь себя уважать: вот-де я, оказывается, каков — умею делать что-то лучше всех.

Кто-то без промаха стреляет. Кто-то работает ножом, как светило хирургии скальпелем. Кто-то голыми руками справляется с дюжиной вооруженных. Кто-то ловчее мартышки. Кто-то может нырять и плавать не хуже дельфина. Один парнишка, англичанин, умеет изгибаться навроде змеи, он у себя в Лондоне был «трубочистом» — это домушники, которые через трубу лазят. Да всех талантов не перечислить.

Шарику специальность определили в первую же неделю: быть ему лазутчиком. Пролезть куда-нибудь, оставаясь невидимым; всё высмотреть и запомнить четко, как на фотографии; раствориться в ночи и слиться с туманом — это он умел лучше всех. Обнаружился, вернее развился у Кугельхена и еще один маленький, но полезный дар. С детства он отлично бил из рогатки, никогда с ней не расставался. Теперь ему изготовили карманную катапульту из каучука со стальным сердечником. Классная штука. Свинцовым шариком он мог с двадцати шагов уложить человека наповал — бил точнехонько в глаз. На выпускном экзамене выпулил двадцать шариков за минуту, и все в десятку. Никто кроме него в Школе этим оружием не владел.

Господин директор и сам герр Хентеш сулили Кугельхену большое будущее. Большое будущее — это, конечно, хорошо, но еще лучше поскорее попасть в Рай. Об этом мечтают все фидаины. Однако попадут туда только те, кто заслужил. Кто честно выполнял приказы.

Это Шарик так коротал время — мыслями о своей счастливой судьбе, воспоминаниями о Рае. Ожидание ему давалось нелегко. У тех, в ком самое сильное чувство любопытство, плохо с терпеливостью.

Свой пост, как велено, он занял в половине девятого и настроился ждать долго. Герр Хентеш сказал, может, и до полуночи.

Но ровно в девять замигала сигнальная лампочка. Это значило, что кто-то наверху открыл дверь. Она хлипкая, замок самый плевый, но вниз, в шахту проведен провод. Если кто незваный вздумает зачем-нибудь ночью пролезть на стройку, часовые внизу враз узнают. Сейчас-то часовых не было, господин полковник всех отпустил. Оставил только Шарика.

Раздались гулкие шаги. Ступеньки на лестнице, ведущей в шахту с Потсдамер-плац, были железные.

Шарик затаился в нише.

В галерее всюду горел свет, неяркий, но, если привыкнуть, всё видно.

Открылась дверь. Вошел невысокий, плотный человек. Глаза узкие — точно он, японец. Повертел башкой, прислушался. Ну-ка, куда пойдет?

Под землей было так: галерея прямо, где потом будет станционный зал; галерея налево, где склад; справа дверь с надписью «Вход запрещен». Там бункеры для своих, работягам совать нос не положено.

Японец поколебался. Потом уставился на какую-то закорюку, выведенную мелом прямо над запрещающей табличкой. Радостно вскрикнул. Кинулся к двери. Она была не заперта.

Шарик в своих матерчатых тапочках бесшумно крался сзади. Он знал, что живым отсюда японец не выйдет, и не мог взять в толк одного. Если человека надо грохнуть, на кой все эти манирлихи? Вынуть рогатку, натянуть резинку на полную силу, да свинцовой дулей в затылок. Плевое дело. Но инструкция есть инструкция.

В квадратном зальчике, где герр полковник обычно собирает ребят, чтобы раздать задания, тоже три коридора: налево пойдешь — в первый бункер попадешь, направо — во второй, прямо — в третий и в четвертый.

Японец остановился и опять без ошибки направился, куда следовало. На стене около среднего прохода тоже белел мудреный знак. «Иероглиф» — вот как это называется, такая грамота китайская.

Дальше коридор раздваивался — в третий бункер идти или в четвертый. В третьем телеграф, в четвертом кабинет начальства.

Никаких надписей мелом на стене не было, но японец углядел что-то на полу галереи, что вела в четвертый бункер. Наклонился, подобрал и аж заквохтал от радости. Это были не то бусы, не то четки, зеленые.

— Данна! — заорал японец. — Доко дэсу? Анта но китёна нэндзю-о оросьте симатта ё![21]

И как побежит. Шарик — за ним, вдоль стеночки, беззвучный и невидимый в своем сером наряде.

Вдруг зазвучала музыка. Там в кабинете граммофон, он и заиграл, запел женским голосом. Песню Шарик слышал, «Три ворона» называется. Красивая такая, но грустная. Ее ребята из Англии иногда пели, когда тосковали по родине. У них она вроде «Милого Августина», все ее знают.

Японец завопил пуще прежнего:

— Эмма!

Распахнул дверь в четвертый бункер.

Вот тебе на! Там в кресле сидела баба. Рыжеволосая. Не шелохнулась, не повернулась. Шарик ее никогда раньше не видел. Как и когда спустилась в шахту, хрен знает.

— Эмма! — снова закричал японец. Кинулся, тронул бабу за плечо, а она возьми — и бух на пол. Стук глухой, неживой. Шарик не сразу сообразил, что это манекен.

Поражаться поражался, но что велено, исполнял: проскользнул в бункер, дверь за собой закрыл тихонько, хотя можно было особо не осторожничать — граммофон заглушил бы.

Теперь полагалось оставаться в закутке перед дверью, ждать команды. Шарик и остался, только рогатку приготовил.

Японец очумело пялился на манекен и даже не заметил, как из глубины комнаты, из полумрака вышел герр полковник. Кашлянул.

Этот повернулся, спрашивает:

— Кто вы? Где господин? Где Эмма?

Говор смешной такой, будто дурака валяет.

Герр Хентеш остановил граммофон. Стало тихо.

— «Эмма в Раю». Это единственное, что я должен тебе сказать. Черт знает, что это значит, да мне честно говоря и наплевать, — сердито пробурчал герр Хентеш. — Приказано — исполнил. Так в рапорте и напишу.

— В каком рапорте? — пролепетал японец. — Эмма… в раю?

Герр полковник подошел к нему ближе, с интересом оглядел.

— Чем это ты «особо опасен»? С виду не скажешь. Ладно, мне некогда. Заканчиваем спектакль.

У японца откуда ни возьмись в руке появился револьвер.

— Кто ты такой?! Где господин?!

— Ну, с револьвером всякий может, — разочарованно протянул герр Хентеш и приказал: — Кугельхен!

Выбить из руки револьвер с десяти шагов для Шарика был пустяк.

Клиент вскрикнул, схватился за ушибленную кисть, револьвер отлетел к стене.

Только теперь, обернувшись, японец увидел, что сзади есть кто-то еще.

«Ничего-ничего, я не вмешиваюсь, не обращай на меня внимания», — показал жестом Шарик. Его работа была закончена. Такой приказ: сопроводить и обезоружить, дальше господин полковник сам.

Приказы нарушать нельзя, это самое худшее преступление. Вот первое правило, которому учат в Школе. Кто нарушил — смерть. А страшнее всего, что не попадешь в Рай. Бедняга Кнобль. Сам виноват, но всё равно жалко парня.

Японец нагнулся, вынул из-под штанины нож — левой рукой. Правая-то отшиблена.

— Это уже интересней, — сказал герр полковник и сделал шаг в сторону.

Оружие ему было не нужно. Он своими длинными руками мог такое вытворять — залюбуешься. Шарик приготовился любоваться.

Но японец-то не знал, что человек у него за спиной — просто зритель. Всё оглядывался через плечо.

Потом вдруг дернул рукой — и Шарик ослеп на левый глаз. Скосился правым. Ужасно удивился. Неестественно огромная рукоятка торчала прямо из головы, заслоняя половину обзора.

В следующий миг свет померк, будто на окне закрылась ставня. Любопытно, чтó за нею — такова была последняя мысль убитого.

Снова полковник Хентеш

Мальчишку было очень жалко. Какой талант погублен!

До этого момента полковник ненавидел Сибату только за то, что из-за чертова ублюдка пришлось оторваться от дел, заниматься ерундой. Теперь же ненависть так сдавила горло, что стало трудно дышать.

— Ловкий бросок, — просипел Хентеш, проталкивая ком в горле. — Но ты, приятель, остался без ножа.

Он еще не придумал, как именно убьет желтомордую гадину, но решил, что раз такое дело, торопиться не будет. Помянет Кугельхена честь по чести.

Японец тер правую руку. Она после удара наверно онемела. Но не пятился, и страха в глазенках не было. Не понял пока, с кем имеет дело.

Вдруг подскочил, выкрикнул что-то гортанное, ударил Хентеша ногой в грудь. Ишь ты.

Полковник уворачиваться не стал. О его грудь можно было только ушибиться. Многолетними тренировками он закалил тело так, что кулаком пробивал пятидюймовую доску, о голову ломал кирпич, а мышцы на груди и животе стали вроде бронеплит.

Японец отскочил. Рожа удивленная.

Хентеш приблизился, скаля желтые зубы. Ждал следующего наскока.

Во второй раз азиат с разворота впечатал каблук полковнику в пах. Другому этот удар расплющил бы всё хозяйство, но Хентешу плющить там было нечего. Тридцать четыре года назад в битве под Садовой осколок прусской гранаты навсегда избавил его от мужской слабости, которую по недоразумению называют мужской силой. С тех пор Хентеш перестал быть мягким. Ничто больше не мешало ненависти накачивать тело и дух сталью.

Маленькими шагами, растопырив руки, будто ловил гуся, полковник стал загонять прыгучего коротышку в угол. Сибата отступал, акробатику больше не демонстрировал. Сообразил, что бесполезно.

Наступил на что-то, чуть не упал, но выправился. Подобрал с пола свинцовый шарик.

Тем временем Хентеш придумал, как сделает.

— Ты прикончил парня, который подавал большие надежды. Он изобрел искусство без промаха стрелять из катапульты вот такими шариками. Я разработал для мальчишки прекрасный план, который из-за тебя теперь не состоится.

План действительно был прекрасный. Прикончить короля Умберто выстрелом из рогатки. Как воробья.

Его величество едет в открытом ландо по бульвару. Вдруг откинулся назад, вместо одного глаза дырка. Все кричат, суетятся, ничего не понимают. Ведь ни выстрела не было, ни дыма — ничего. А Кугельхен слезет с дерева и, пока шум да гам, тихо смоется.

Теперь придется изобретать что-то другое.

— За это ты умрешь медленной, страшной смертью, — продолжил Хентеш, всё больше закипая — готовил себя к атаке. — Я сломаю тебе локти, запястья, колени и голени. Оттащу в дальнюю, глухую штольню. В рот суну кляп, чтоб не орал. И оставлю валяться в темноте, пока не сдохнешь.

У японца, кажется, отошла ушибленная рука. Он подкинул шарик на ладони. Поцокал языком.

— Це-це-це. Европейцы думать, будто они изобретать всё на свете. Но у нас на Востоке всё давно уже изобретено. Например, тосэкидзюцу, искусство кидать камешки. Я хорошо уметь с детства.

Он размахнулся, и Хентеш зажмурился, потому что глаза были его единственным уязвимым местом. Всё остальное было из стали. Валяй, швыряй свой свинцовый шарик, стреляй дробинкой по слону.

Но шарик не попал в полковника. Вместо этого раздался стеклянный звон. Хентеш удивленно открыл глаза. И удивился еще больше, потому что совсем ничего не увидел, одну черноту. Не сразу догадался, что Сибата расколотил висевшую под потолком лампу.

Полковник ринулся к выходу, чтобы японец не удрал. Нащупал ключ в двери, повернул.

Всё, теперь никуда не денется.

Что ж, поиграем в кошки-мышки.

— Ну-ка, где ты прячешься, японская макака? — спросил он, навострив уши.

Услышал легкий щелчок — отпрыгнул в сторону. Молния, грохот, визг пули, отрикошетившей от стены.

Ловкач подобрал с пола свой револьвер! Как только отыскал его в потемках?

Хентеш расстроился. Красиво расправиться с Сибатой не получится. Что ж, у нас тоже есть пистолет, отличный семизарядный «люгер», новинка оружейной индустрии. Это, конечно, совсем не то, что переломать кости голыми руками, но ничего не поделаешь.

Перестрелка вслепую — игра тонкая, тут всё решает во‐первых, бесшумность, во‐вторых, крепость нервов. Кто выдал себя шумом, становится мишенью. А кто выстрелил первым и не попал, вообще подписывает себе смертный приговор. Высветился вспышкой — покойник.

В бункере воцарилась мертвая тишина. Оба старались не дышать.

Медленно, по сантиметрам, полковник достал из кармана серебряный портсигар. Швырнул в дальний угол, держа пистолет наготове.

Однако гнусный японец на уловку не купился, не выстрелил на звук.

Вместо этого впереди вдруг вспыхнул фонарик. От яркого луча Хентеш едва не ослеп, но реакция не подвела — выстрелил, целя чуть выше луча, чтоб наверняка.

В ответ полыхнуло внизу, на полу. Зарница осветила лежащую фигуру с вытянутой кверху рукой. Она-то и держала фонарь.

Последовало два удара. Первый — в середину груди — сбил полковника с ног. Второй — затылком о землю — оглушил его.

Очнулся Хентеш от того, что ему обожгло щеку. Открыл глаза, сощурился. Луч светил прямо в лицо. Вторая оплеуха окончательно привела раненого в сознание.

Меня подстрелили, сказал себе полковник. Кажется, я умираю.

И захрипел от ненависти. Но она впервые в жизни не наполнила тело силой. Оно было бездвижное, непослушное.

Раздался голос с акцентом:

— Чей это адрес в Париже?

В луче появилась рука с листком бумаги. Это была записка с парижским адресом Шефа. Японец успел обшарить карманы.

Потом потряс телеграммой из Главной Конторы.

— А от кого телеграмма из Карлсбад? Кто такой «Смит»? (Генералдиректор всегда подписывается: Смит, Карлсбад. Так повелось еще с тех пор, когда было две конторы — старая, в Лондоне, и новая, в Карлсбаде, и генералдиректор все время ездил туда-сюда.) Это твой начальник? А «неизлечимо больной Шульц»? Это такой код?

Стало очень холодно. У Хентеша заклацали зубы. Ненависть выходила из него, оставляя после себя ледяную пустоту.

— Не смей подыхать! — закричал японец. — Скажи главное: где мой господин, где Фандорин?

На последнем выдохе умирающий пробормотал:

— В цар…стве мер…твых.

Потому что на пороге смерти не врут.

У Минотавра

После окончания рабочего дня Карл-Фридрих, как обычно, обошел все служебные помещения. У него был принцип: доверять следует только самому себе, ибо люди, даже самые старательные, могут оказаться небрежны, ленивы, заняты посторонними заботами, и так далее, и так далее. Иногда мечталось, что лет через сто, когда технический прогресс разовьется до совсем высоких высот, от живых сотрудников можно будет вовсе отказаться, заменить их четкими, предсказуемыми, никогда не ошибающимися машинами. Удалось же в финансовом отделе вместо десяти счетоводов, перемножавших цифры столбиком, оставить двух клерков с арифмометрами, а вместо целого зала, где скрипели перьями переписчики, оборудовать небольшую комнату машинного бюро. Не говоря уж о телефоне, пришедшем на смену курьерской доставке.

Пристрастием к механической четкости Карл-Фридрих напоминал Густава Шпехта — но только этим, больше ничем. Полицайрат превыше всего в мироустройстве ценил Порядок. Карл-Фридрих знал, что на земле безраздельно царит Хаос и надо не сражаться с ним, а как можно грамотней и профессиональней использовать открывающиеся возможности. Вся история цивилизации построена на использовании разрушительных инструментов и сил во благо прогресса. Кто контролирует Хаос, тот управляет миром.

Компания, которой Карл-Фридрих посвятил свою жизнь и свои незаурядные способности, именно этим и занималась: управляла миром через приручение Хаоса. Гигантская работа еще только разворачивалась, но сделано было уже многое, очень многое.

Он обошел все три этажа, открывая двери мастер-ключом. Осмотрел каждое помещение. Кое-где, недовольно бормоча под нос, исправил упущения и записал для памяти, кому потом сделать выговор.

На верхнем этаже находились региональные отделы. Три старых: будапештский, лондонский, нью-йоркский, два новых — парижский и берлинский. И еще два временных сектора, которым только предстояло разрастись в отделы: венский и санкт-петербургский. Два эти города пока были под вопросом. В Вене никак не получалось преодолеть сопротивление местных сторонников S-бана, надземного метро. В российской столице проект двигался еще трудней, поскольку к организационным сложностям прибавлялись технологические. Город был построен на рыхлой почве, изобиловал водными потоками, в том числе подземными. Ну а кроме того обе империи, австро-венгерская и российская, были насквозь источены коррупцией. Хорошо, когда взяточничество умеренно и введено в четкие рамки (вышеупомянутый порядок Хаоса). Тогда ясно, кому и сколько дать за решение вопроса — как, например, было в Берлине. Но в Вене и в Санкт-Петербурге хапают в десяти разных инстанциях, безо всякой системы. Договорился с одним чиновником, тут же вылезает другой. Очень тяжело работать.

На втором этаже располагался научно-инженерный департамент, к которому Карл-Фридрих относился с большим уважением и в повседневную деятельность которого почти не вмешивался, лишь следил, чтобы сотрудников (сплошь золотые головы) вовремя обеспечивали всем необходимым для работы. Здесь он лишь проверил, заперты ли сейфы с технической документацией и чертежами. Ученые — люди рассеянные.

Нижний этаж был личной епархией Карла-Фридриха, и тут уж он ничего не пропустил, даже подергал выдвижные ящики письменных столов. Но вымуштрованные бухгалтеры, экспедиторы, связисты, диспетчеры, кадровики и секретари оставили свои рабочие места в идеальном состоянии.

К себе Карл-Фридрих вернулся как обычно в шесть тридцать, довольный. Наступал самый тихий, самый приятный момент дня, с половины седьмого до семи, когда прибудет ночная смена. Блаженное одиночество — если не считать охраны, но ее не видно и не слышно.

Прошел через пустой секретариат, где стены были обвешаны таблицами и схемами, заставлены канцелярскими шкафами, к кожаной двери. На ней медная табличка «Генералдиректор». Она сияла ярче золота, и всё же Карл-Фридрих усмотрел пятнышко, вынул платок, потер.

В кабинете раздавался треск внутреннего телефона.

Карл-Фридрих вошел, ворча вслух:

— Ну что ему еще надо?

Снял трубку.

— Зальцарт.

— Надо же, а я думал Моцарт, — послышался скрипучий голос. — Мне отлично известно, кто берет трубку. Достаточно было бы просто сказать: «Слушаю» или «У аппарата».

Чем-то раздражен, понял Карл-Фридрих и насторожился.

— Новостей нет? — спросил звонивший. — Особый режим сохраняется?

— Если бы что-то изменилось, я бы немедленно сообщил, герр Смит.

Буркнул что-то, бросил трубку.

— Что это с ним? С чего он разнервничался? — проворчал Карл-Фридрих. Была у него такая привычка — разговаривать с собой.

Герр Смит никогда не терял хладнокровия и очень редко рявкал на своего заместителя.

Ну да, произошел инцидент, но что в этом такого уж экстраординарного? Организация большая. То там, то сям вечно случаются какие-то сбои. Люди, упорядочивающие Хаос и укрощающие огонь, бывает, обжигаются и даже гибнут. Кому положено — разберутся и починят поломку.

Господин генералдиректор в своем кабинете появлялся редко — только для сверхважных встреч. Обычно там сидел Карл-Фридрих Зальцарт, заместитель. Решал все текущие проблемы, а если возникали вопросы, которые выходили за его компетенцию, звонил Вниз.

Герр Смит человек особенный. Может быть, даже и не совсем человек. Во всяком случае у него имелось свойство мистическое, сверхъестественное: обычно он откуда-то заранее знал, с чем звонит заместитель, и давал ответ сразу. Это был гений из гениев, державший в своей светлой голове всю сложнейшую структуру Организации, да еще изобретающий новые усложнения.

Самое поразительное, что светлая голова обитала в кромешной темноте. Там, Внизу, никогда не загорался свет. Он даже не был туда проведен.

Карл-Фридрих ни разу не спускался Вниз, но про отсутствие освещения знал точно, потому что лично подписывал все счета на обеспечение подземной резиденции. Туда даже свечей не закупали.

Конечно, генералдиректор слепой, ему лампы и свечи ни к чему, а всё же странно и жутко представить, как это он там живет, в вечной тьме, вдвоем с незрячим слугой. Бородатый Янашек тоже нечасто поднимается в контору, потому что почта путешествует вверх-вниз по пневмопроводу, а покупки и прочие объемные предметы просто ставятся в лифт.

С перепиской так: вся поступающая корреспонденция перепечатывается для герра Смита на брайлевских «ремингтонах» — три специально обученных машинистки набивают выпуклые буквы. А отвечает генералдиректор рукописно. Почерк у него заглядение, все строчки ровнехонькие — нипочем не догадаешься, что начертаны во мраке.

Дверь в лифт, ведущий Вниз, находилась прямо в кабинете. Снаружи ничего особенного, можно подумать, за неприметной створкой ватер-клозет или кладовка. А отпереть из кабинета нельзя. Внизу должны нажать кнопку, и тогда дверь уезжает в стену, открывается кабина. Очень простая — ни красного дерева, ни позолоты, ничего. Зачем слепым вся эта красота? А зеркало есть. Установлено для красоток, которых мюнхенский поезд по пятницам привозит из Кюлунга, а по субботам увозит обратно. Женщины не могут без зеркала.

Вот тоже интересный вопрос: какая слепому разница, красива любовница или нет. Хотя в Кюлунге, наверное, некрасивых не держат. Гостьи бывают надменные и милые, веселые и меланхоличные, но все чудо как хороши. Некоторые болтливы, но о том, что происходит Внизу, никогда ни словом не заикаются. Видно, такое условие. А может быть, просто хорошая выучка.

Только раз одна, поднявшись утром, мечтательно сказала: «Будто побывала внутри музыкальной шкатулки», — и тут же прикусила язык. Что имела в виду — бог весть. Иногда, когда приходил лифт, Карлу-Фридриху казалось, что откуда-то еле слышно доносится звук флейты, или скрипки, или фортепиано.

Очень любопытно, конечно, было бы хоть разок побывать Внизу. Но если бы предложили, Карл-Фридрих скорее всего отказался бы. Жутко.

Минуты не прошло после звонка — вдруг распахнулась дверь, будто от толчка.

Зальцарт несказанно удивился. К нему никто не входил без стука, а уж чтобы вот так вламываться — это вообще было что-то невероятное.

На пороге возникла невысокая, но довольно широкая фигура. Человек с коротко стриженными, торчащими ежиком волосами уставился на Карла-Фридриха свирепо сощуренными глазами. Оторопевший вице-генералдиректор не сразу сообразил, что глаза не сощуренные, а азиатские. Изумление сменилось страхом.

Это был он! Тот самый японец, из-за которого со вчерашнего дня во всех легальных подразделениях Организации ввели особый режим! Как проник в контору — загадка. Особняк висит прямо над обрывом, откуда открывается чудесный вид на Карлсбад. С той стороны забраться невозможно. Фасад выходит в огороженный сад, где обычно дежурят трое охранников, а со вчерашнего дня охрана усилена, и их стало пятеро. При этом у входа только один, изображает швейцара, остальные прячутся в боскетах, прикидывающихся кустами. По виду обычное учреждение, а на самом деле неприступная крепость. Никто подозрительный, в особенности разыскиваемый повсюду японец, внутрь попасть никак не может. Как это они его прошляпили?

Зальцарт выбежал из-за стола, кинулся к окну, закричал:

— Охрана! Сюда!

Снаружи никто не отозвался.

— Они накинурись на меня и хочери убичь, — сказал за спиной сердитый голос. — Я нитего не сдерар, торько восёр во двор. Но я сам их убир. Всех пячерых. Есё есчь?

— Что? — пролепетал Карл-Фридрих, обернувшись.

Японец недовольно рассматривал манжет. На нем алели пятна.

— Я спрашивать, в доме еще охранники есть?

Акцент был сильный, но понять можно.

Зальцарт помотал головой — не только в смысле «нет», но и в надежде, что ему снится кошмар и поскорее бы проснуться.

— Как вы сюда попали? — спросил он дрожащим голосом. — Ведь еще вчера вы были в Берлине.

Страшный азиат смотрел на графики, на стопки бумаг.

— Был телеграмма из Карлсбад. Подпись «генералдиректор Смит». Я приехать сюда на поезд. На вокзале в адресной книге смотреть, какие в городе фирмы и учреждения, кто там начальники. Увидеть компания «Gnom GMBH. Персонал для тоннельных работ», генералдиректор Джон Ф. Смит. Вспомнить, что строительство парижский метро тоже делать какой-то «Гном». Вы и берлинский U-Bahn строить, герр Смит? Мне очень, очень нужно вежливо задать вам кое-какие вопросы. Надеюсь, вы вежливо на них отвечать.

Говорил японец учтиво, в конце даже поклонился, но кроме забрызганного кровью манжета у него еще торчала из кармана рукоятка чего-то нехорошего, и у Карла-Фридриха задрожали колени.

— Я не Смит. Я заместитель. И я ничего… почти ничего не знаю о неофициальной деятельности компании. Моя функция — сугубо легальная сфера. Финансы, техническое обеспечение, рекрутирование бригад — настоящих, строительных. Есть и другие бригады, я знаю, но этим занимается Будапешт, управление полковника Хентеша, которого… которого вы уже видели.

— Ничего не понял и ничему не верю. — Японец насупил брови. — На дверь написано «Генералдиректор», ты сидеть за столом важный, а сам не генералдиректор? Кто тогда генералдиректор? Где он?

— Внизу, — прошептал Карл-Фридрих. Переход с «вы» на «ты» не сулил ничего хорошего. — За той дверью лифт.

Японец подошел, подергал ручку.

— Ее так не откроешь. Там электрический замок. Он отпирается только из подземелья.

— Подземелье, опять подземелье. Как они мне надоеть, — проворчал азиат. — Ничего, открывать без электрический замок.

Отошел на шажок, вывернулся и как ударит ногой — дверь соскочила с верхней петли, покосилась. Открыл створку, с интересом посмотрел на кабину.

— Посидите, пожалуйста, тут, пока я не вернуться, — обратился он к Зальцарту, вновь сделавшись вежливым. — У меня еще будут к вам вопросы. Только никуда не уходить, пожалуйста. Если вы не против, на всякий случай я вас связать.

Он очень быстро и ловко прикрутил руки Карла-Фридриха к подлокотникам шнуром от телефонного аппарата.

Поклонился, шагнул в лифт, прикрыв за собой покосившуюся дверь. Заурчал подъемник.

Зальцарт стал извиваться, но понял, что распутаться не получится. Закричал:

— Эй, кто-нибудь!

Было только без пяти семь, но иногда кто-то из ночной смены приходил раньше.

Кабинет озарился ослепительно ярким сиянием, наполнился грохотом и дымом. Лопнули и вылетели стекла, разлетелись бумаги. Через несколько секунд пыль и копоть осели. Черные обугленные стены, обломки мебели, разбросанные куски багрового мяса — вот всё, что осталось. Пахло гарью, химией, требухой и розовым маслом.

Когда появляешься на свет с именем «Джон Смит», у тебя два пути: или воспользоваться удобствами незаметности и затеряться в многотысячной массе всех Джонов Смитов, или, наоборот, всю жизнь доказывать себе и окружающим, что ты не аноним и не серое ничтожество, а the Джон Смит, единственный и неповторимый, а прочие джонсмиты — жалкие самозванцы.

Если бы судьба предоставила выбор, он возможно предпочел бы первое — никогда не любил выпячиваться. Потому что когда все на тебя пялятся, а ты никого не видишь, это опасно. Но опции быть таким же, как все, у слепорожденного нет. Ты обречен быть особенным.

В юности он придумал писать после имени инициал «F». Когда спрашивали, что это за сокращение, отвечал по-разному: «Филибер», «Филиас», «Фердинанд». На самом деле полное имя, которое он себе придумал, было John Fuck-you-all Smith.

«Джоном Ф. Смитом» он оставался и теперь, когда второй компонент из задиристой декларации превратился в профессию. Но сам себя называл «Минотавром», а свое подземное обиталище — «Лабиринтосом».

Оно было тщательно спланировано и превосходно обустроено.

Место — Карлсбад — он выбрал по двум соображениям. Одно деловое, второе личное.

В деловом смысле очень удобно находиться не на краю Европы, в Лондоне, а в самом центре. Минотавр привык планировать на годы вперед. Из Карлсбада близко и до Будапешта, и до Вены, и до Берлина, да и Санкт-Петербург не столь далеко, а Нью-Йорк все равно в другом полушарии, с ним связь по телеграфу — хоть из Лондона, хоть отсюда.

А еще он перенес главную контору в Карлсбад из-за целебного источника. Тело у Минотавра было хилое, капризное, требовавшее заботливого ухода. Главная контора «Гнома» стояла прямо над пещерой, в которой бил термальный ключ с волшебной водой. Вокруг источника и был выстроен Лабиринтос. Каждое утро начиналось с укрепляющей ванны, дававшей заряд на весь день. По субботам, когда из Кюлунга приезжала очередная гурия, Минотавр просиживал в горячей воде вдвое дольше обычного, и энергия Земли заряжала его булькающей силой.

Лабиринтос был личной маленькой Вселенной, в которой Минотавр безраздельно царствовал и которую полностью контролировал. Зрение здесь не требовалось, оно было лишним. Ни один луч света сюда не проникал.

Повсюду царил идеальный порядок. Ни одна вещь не смела стронуться с раз и навсегда отведенного ей места. Затейливо и сложно расположенные шестнадцать комнат имели каждая свое назначение: Спальня, Кабинет, Столовая, Ванная, Мечтательная, Эротическая, Массажная, Комната Янашека, Комната Луня, Телеграфная, остальные — инструментальные.

Лабиринтос обслуживали два камердинера: чех и китаец, оба тоже незрячие, причем Лунь наверх никогда не поднимался и тамошние даже не догадывались о его существовании.

Мир был невидимым, но прекрасным, просто красота здесь была осязательная, обонятельная, вкусовая и звуковая.

Вместо картин — скульптуры, мебель резная, шкафы с барельефами. Прикосновение к любому предмету было наслаждением. К категории удовольствий относились и сеансы массажа. У Луня магические пальцы, от их прикосновения тело оживало и пело.

У каждого помещения собственный аромат, источаемый курительными палочками и кадильницами. Просыпаясь, Минотавр вдыхал аромат свежего луга, принимал ванну в хвойном лесу, мечтал о будущем в легком маковом дурмане, и так далее.

За вкусовые изыски отвечал Янашек, он был отличный гастроном, умевший готовить блюда всех стран мира.

Но главным источником красоты был, конечно, Звук. Во-первых, музыка, которую исполнял сам Минотавр в инструментальных комнатах: Фортепианной, Скрипичной, Флейтной, Тромбонной. Во-вторых, поющие полы. Они были повсюду — и в комнатах, и в коридорах, и на спиральной лестнице, которая спускалась от лифта на жилой этаж. И каждое помещение звучало на свой лад — негромко, но у Минотавра был очень острый слух, и он всегда знал, где находятся слуги, без труда отличал тяжелый шаг Янашека от порхающей поступи Луня.

Слух обеспечивал и связь с конторой. В кабинете у заместителя были устроены секретные отверстия, трубы оттуда тянулись в кабинет Минотавра, и он мог слышать каждое слово, произнесенное наверху. У славного Зальцарта имелась очень удобная привычка: размышлять вслух. Поэтому почти всегда было понятно, над чем он ломает голову.

В самом начале седьмого, закончив читать пальцами отчеты с обоих строительств, парижского и берлинского, Минотавр позвонил заместителю узнать, нет ли новостей. Накануне произошло катастрофическое событие: погиб Конеголов. Какой-то бешеный японец, неизвестно кем присланный и на кого работающий, обезглавил всю боевую службу Организации.

Прочитал еще раз вчерашнюю телеграмму. Телеграф в Лабиринтосе был тоже специальный, пробивавший на ленте дырочки.

«Дорогой Нютоу, — писал Яньло, называя Минотавра на свой китайский лад. («Нютоу» означало «Быкоголов».) — Мы очень скоро найдем и обезвредим агрессора. До вас он не доберется, он даже не догадывается о вашем существовании. Берлинский казус произошел из-за моего легкомыслия. Бедняга Мамянь погиб по моей вине. Но конфликт будет урегулирован в самое ближайшее время. Тем не менее на всякий случай примите дополнительные меры предосторожности».

Чтобы Яньло каялся — это было неслыханно и очень тревожно.

Вдруг из слуховой трубки донесся скрип стула, топот, крик: «Охрана! Сюда!»

Минотавр встрепенулся, весь обратился в слух.

Вот так штука! Загадочный Японец все-таки добрался до Карлсбада!

Разговор между Зальцартом и человеком, который вместо «л» произносил «р» и шепелявил на звуке «т», Минотавр подслушал, стоя подле ликвидационного пульта и держа руку на рычаге.

Минотавр нервничал, лишь когда в будущем могло произойти нечто опасное. Когда же опасное уже случилось, на смену тревоге приходило возбуждение.

От рычага наверх тянулся провод. Взрывчатая смесь «розалин», используемая при прокладке туннелей, чудесное изобретение научно-инженерного отдела, идеально подходила для замкнутых помещений. Компактная стограммовая мина, заложенная под паркетом, уничтожила бы всякого, кто попытался бы проникнуть из кабинета в лифт.

Проще простого было бы подорвать картавого вместе со слабаком Зальцартом, но тогда Японец так и останется загадочным. А загадку обязательно нужно расшифровать.

Поэтому Минотавр подождал, чтобы лифт начал спускаться, и лишь потом опустил рычаг. Этот заместитель все равно пришел в негодность, придется искать нового.

Лабиринтос находился на семьдесят метров ниже уровня земли, а лифт был небыстрый, спускался вниз целых две минуты.

На случай вторжения разработана специальная инструкция. Минотавр нажал кнопку «Тревога‐2». (Сигнал «Тревога‐1» означал «Срочно ко мне»; «Тревога‐2» — «В лифте чужой».)

Янашек и Лунь действовали четко. Первый — слышно по звуку пола — бежал из Столовой, второй из своей комнаты. На счете «50» оба были уже у лифта.

Переключив трубку на трансляцию, Минотавр сказал:

— Там один человек. Он мне нужен живым.

— Яволь, — ответил Янашек.

Китаец прошипел:

— Шиши.

В верхнем мире от слепых телохранителей было бы мало проку, но здесь, во тьме Лабиринтоса, они дали бы сто очков вперед любому лейб-гвардейцу.

Минотавр опустился в кресло, приготовился насладиться звуками. Они рассказывали ему больше, чем глаза зрячему, потому что взгляд всегда на чем-то фиксируется, а что-то упускает. Слух же регистрирует всё.

Лунь встал слева от лифта, Янашек справа.

Вот кабина достигла площадки. Со свистом раздвинулись двери.

Японец пробормотал непонятное:

— Мата маккурона ями ка…[22]

Шелест быстрых движений. Два болезненных удара по чувствительным барабанным перепонкам — выстрелы. Вскрик слева, стон справа, что-то рухнуло.

Щелчок фонарика. Сопение.

— Кусо! Фтари мо синда ка…[23]

Он застрелил обоих!

Минотавр не испугался, а пришел в еще большее возбуждение. Засиделся он в своем уютном мирке, истосковался по приключениям. Прикончить Японца можно ста разными способами, это успеется. Сначала поиграть, как кошка с мышкой. Вытянуть всё, что удастся.

Сначала он выбрал в ароматеке обонятельное сопровождение. Пожалуй, подойдут духи из эссенции высокогорного эдельвейса с легким привкусом тления. Сунул фиал в специальный карманчик на лацкане.

Для музыкального аккомпанемента что-нибудь простое, заманивающее. Губная гармоника «Дюк»? Отлично!

… Экипировавшись, переключил слухопровод в обратную сторону, чтобы его было слышно в прихожей. Сначала сыграл начало песенки «Ах, мой милый Августин», вдохнул запах из серебряного сосудика и уютным голосом произнес по-английски:

— Вам по лестнице.

Хихикнул — было слышно, что японец подскочил на месте. Шарит лучом по стенам, озирается, не может сообразить, кто и откуда с ним говорит.

— Я внизу, в апартаментах. — Еще несколько аккордов на гармонике. — Вы, наверно, разочарованы, ожидали великолепных интерьеров, а вокруг голые каменные стены. У меня свои представления о красоте. Видите, вдоль лестницы висят металлические круги? Они не для украшения. Это моя коллекция дисков для симфониона. Его переливчатое звучание намного аристократичней, чем скрипучий вой этих ваших новомодных граммофонов, не находите?

Легкое шуршание. Крутит головой. Озадачен.

— Ты кто? Где ты?

— Да-да, простите. Давайте знакомиться. Я — Джон Ф. Смит, генералдиректор компании «Гном», конструктор будущего. С кем имею честь?

— Сейчас узнаешь! — прорычал японец.

Ринулся вниз по лестнице и тут же остановился — ступени под его ногами запели каждая на свой лад. Минотавр снова хихикнул.

— Большая просьба. Передвигайтесь, пожалуйста, в темпе «аллегро», а не в темпе «виваче», этот ритм меня утомляет.

Двинулся медленней. Ждет нападения или засады. Светит лучом, револьвер или пистолет (что там у него?) наготове. Ну погуляй, погуляй по Лабиринтосу. И я погуляю.

Минотавр легко поднялся, заскользил на цыпочках — на такую поступь полы не реагировали. А японца было отлично слышно. Вот он исполнил польку в коридоре, потом менуэт в Столовой, канкан в Эротической комнате, где на время задержался. Любовные приспособления и инструменты азиата, видимо, заинтересовали.

Помещения были распланированы так, что исполнять па-де-де, ни разу не пересекшись, можно было до бесконечности.

План составился такой. Довести незваного гостя до Геенны. Это техническое помещение, куда слуги относят мусор. Когда он накапливается, нужно в коридоре нажать рычаг, пол раскрывается, под ним шахта. Японец бухнется на кучу гниющих отбросов и, поскольку она мягкая, скорее всего расшибется не до смерти. Можно будет пообещать ему вызволение в обмен на чистосердечный рассказ. А потом плотно закрыть люк. Пусть подыхает.

Но на случай, если болван все же свернет себе при падении шею, Минотавр попытался втянуть его в беседу. В каждой комнате ненадолго останавливался у слухопровода. Подудит в гармонику, вдохнет аромат эдельвейса, завяжет непринужденный разговор.

— Дорогой Тесей, вы меня никогда не найдете, я невидимый, я бесплотный дух, — поддразнивал он яростно пыхтящего японца. — Если хотите от меня что-то узнать, давайте по-честному. Я отвечаю на ваш вопрос, вы — на мой. И так по очереди. Договорились? Спрашивайте о чем хотите.

— Где господин? — раздалось из трубки.

— Чтобы я ответил, мне нужно знать, кто ваш господин.

«Ах, мой милый Августин, всё прошло, все!»

— Фандорин!

— Фон Дорн? — удивился Минотавр. — А, вы тоже любитель пошутить. Ну, шутки за вопрос не считаются. Спрашивайте про что-нибудь существенное.

Тут пришлось переместиться, потому что японец под бравурные раскаты марша кинулся из Тромбонной в Диванную — дураку показалось, что голос звучит оттуда.

— Так на чем мы остановились? — спросил Минотавр минуту спустя, уже из Фортепианной. Заодно пробежался пальцами по клавишам старинного «Кристофори». Настроение было приподнятое, брамсовское. Снова взялся за гармонику.

— Где Эмма?

— Кто это? Судя по имени, дама. Опишите ее.

— Маленькая. Скуластая. Рыжеволосая.

— Не будьте кретином, я слепой.

— Эмма картавит. Голос хрипловатый. Хорошо поет.

— Английские баллады? Любит «Три ворона»? — догадался Минотавр. — Ну как же, как же. На этот вопрос я ответить могу.

— Где она, где?! — завопил японец.

— В Раю, я полагаю.

— Вы убили ее?!

Яростное престиссимо. Сорвался с места.

— Теперь моя очередь, — сказал Минотавр уже из Скрипичной, исполнив начало милой песенки «Май бонни» всё на той же гармонике. — Кто вас прислал? Которая из триад?

Не ответил. Взбеленился из-за «Эммы».

Побегали еще минут десять.

— Вам не надоело? — поинтересовался Минотавр. — Ладно, сдаюсь. Идите вперед, там за поворотом дверь. Входите, поговорим по-настоящему.

Не пошел в Геенну. Неглуп.

Другой вариант был скучный: подождать, пока забредет в котельную, запереть снаружи стальную дверь и вызвать по телеграфу подмогу. Все равно теперь придется искать новых слуг. Ах, Лунь, ах, Янашек. Непросто будет найти вам замену…

Вдруг Лабиринтос наполнился скрежетом и грохотом. Происходило что-то непонятное. Нежный слух Минотавра страдал от мерзкого, адского шума. Пришлось заткнуть уши.

Длилось это долго, с четверть часа. Потом наступила тишина, она была блаженством. Но где японец?

Ксилофон! Он около котельной!

Минотавр кинулся на цыпочках по коридору и с размаху налетел на шкаф, которому здесь находиться никак не полагалось. Больно ушибся. Повернул в Столовую — и прямо в дверном проходе споткнулся о лежащий стул, упал.

Так вот чем он гремел!

Тварь! Он сдвинул с места мебель! Вселенная утратила стройность!

Давно уже, очень давно Минотавр не ощущал себя таким беспомощным, потерявшимся.

В Кабинет, скорее! Там, в шкафу, среди кипсейков, сентиментальных сувениров прошлого, хранится трость, без которой в прежние, далекие времена он не выходил из дому. С нее, с трости, всё когда-то и началось. Там, под Темзой.

Десять лет назад Джон Ф. Смит, еще никакой не Минотавр, а просто инвалид, ненавидевший весь белый свет за то, что тот на самом деле был не белым, а черным, получил от жизни небольшой, но очень приятный подарок.

В ту пору у него было пристрастие, одна из немногих радостей бытия. Вместо моциона он катался на метро. Потому что не шаришь по тротуару палочкой, а сидишь на месте и в то же время едешь. Катался он в основном по линии «Ватерлоо-Сити», потому что на ней начинали испытывать электрические поезда. И довольно часто ток отключался. Поезд вставал, свет гас, пассажиры волновались, а Смит наслаждался: в такие моменты он был не хуже, а лучше всех.

В тот день повезло особенно. Поезд застрял в туннеле под Темзой, надолго. Всех попросили выйти из вагонов, идти в полной темноте, по шпалам. Мужчины чертыхались, женщины визжали, все спотыкались, кто-то падал, Смит же блаженствовал. Сейчас все вокруг были слепые, а он единственный зрячий. Развлекался как мог. Щипал приличных дам за неприличные места и сразу отскакивал — зонтиком лупили кого-то другого. Несколько раз сам треснул палкой впереди идущих джентльменов. Абсолютно безнаказанно.

Вдруг в локоть вцепились железные пальцы.

— Наблюдаю за вашими фокусами. Вы занятный г-господин, — сказал голос с легким заиканием

— Как это вы за мной наблюдаете? — поразился Смит. — Тут же ни зги!

— Я вижу в темноте, как при дневном свете. И знаете, чем вы меня з-заинтересовали? Улыбкой. Почему она у вас такая мечтательная?

Собеседник был странный, ситуация тоже. Может быть поэтому Смит ответил правду.

— Потому что я мечтаю.

— О чем?

— О мире, который будет управляться из-под земли.

Он действительно часто фантазировал — воображал себя невидимым и вездесущим владыкой, который обитает в подземном дворце, и правит оттуда народами. Был бы Жюль Верном, написал бы про это роман.

Незнакомец надолго замолчал. Потом очень тихо сказал:

— Послушайте, ведь вы гений. Мы с вами друг другу п-пригодимся.

До Кабинета добраться не получилось. Дорогу перегородил диван. Минотавр ощупывал гладкую кожу, пытался сообразить, где лучше перелезть. А сзади, всё ближе, под шагами звенели струны. Японец шел на звук, был уже близко!

Минотавр вскарабкался, перекинул ногу через спинку, неуклюже спрыгнул. Наступил на валявшуюся подушку. Она поехала по полу. Слепой взмахнул руками. Упал. Ударился виском об угол отодвинутого от стены комода.

Через минуту луч фонаря осветил застывшее лицо с разинутым ртом и белыми, затянутыми мутной пленкой глазами.

В Раю

Не существует никакого человека и человечества. Эта вредная чушь выдумана, чтобы держать женщин в рабстве. Есть мужчины, живущие в одном мире, и есть женщины, живущие в другом. В первом мире властвует Сила, во втором — Красота.

К сожалению, отдельно от мужчин существовать невозможно. Потому что хоть Сила без Красоты отвратительна, но и Красота без Силы мало на что способна. Сосуществование необходимо. Но все беды происходят из-за того, что нарушена иерархия. Обществом правит Сила, а должна — Красота. Пока она не подчинит себе Силу, жизнь останется жестокой и безобразной. Казалось бы, совершенно очевидная истина — что женщины мудрее, сложнее, интереснее, милосерднее, аккуратнее, добросовестней, они лучше знают, как жить, и потому должны управлять обществом — не приходит в голову ни одному так называемому мыслителю. Они выдумывают религиозные доктрины, социальные теории и прочую белиберду, а на самом деле дорога к всеобщему счастью очень проста: ключ — во всевластии Красоты.

Философствование, которому сейчас предавалась Сюань-Нюй, конечно, было мужским занятием, но она не отрицала огульно всё, исходящее от мужчин. Те из них, в ком развито женское начало — художники, ученые и, разумеется, философы — бывают вполне хороши, и у них есть чему поучиться. Когда воспитанием детей станут ведать исключительно женщины, мальчики будут вырастать только такими: тонко чувствующими, образно мыслящими, мягкими в обращении. Надобность в солдатах отпадет, потому что закончатся войны. Женщины решают разногласия иными способами. Тяжелую физическую работу будут выполнять машины. И на всей земле воцарится рай. Как здесь, в Кюлунге.

Одна из привилегий рая — предсказуемость, упорядоченность, приятная рутина. То, что в поэзии называется «негой». Находясь у себя в Раю, Сюань-Нюй по вечерам всегда предавалась неге — встречала закат в одиночестве, любуясь тем, как солнце опускается за вершины гор и окрашивает долину малиновым светом.

Парадизшлосс парил на своем утесе, будто на облаке. В эти блаженные минуты хозяйка замка действительно ощущала себя в своей башне Таинственно-Темной Девой, повелительницей подлунного мира.

Было время, когда Яньло раздражал ее своими китайскими причудами. Она внутренне морщилась, когда он называл ее «Сюань-Нюй», раздраженно говорила: «Я Сюзанна». А потом постепенно вошла во вкус. Быть богиней Начала Инь намного интересней, чем просто Сюзанной.

Богиней не рождаешься. Богиней становишься. Если тебе очень сильно повезло или очень сильно не повезло (по китайской натурфилософии это одно и то же). Ну и, конечно, если ты выкована из гибкой нержавеющей стали.

Жила-была девочка Сюзанна, благовоспитанная маленькая леди. Плыла с папой, мамой, сестрами и слугами в Индию, жить в белом дворце. Пароход сделал остановку в Порт-Саиде. Тринадцатилетняя дурочка смотрела на грязный варварский город, морщила носик, прикрывалась кружевным зонтиком, чтобы не загорело личико. Мимо прошел по палубе жирный туземец в красной феске. Улыбнулся маслеными губами, подмигнул. Девочка презрительно отвернулась. Откуда ей было знать, что это Мансур-бей, умеющий находить товар на любой вкус. Заказчику приснилась юная девственница с удивительными глазами. Это был богатый левантинец, который привык исполнять любые свои фантазии. Он призвал Мансур-бея, описал деву, увиденную во сне. Мансур-бей стал искать — и нашел.

Вечером, перед самым отплытием, Сюзанну выкрали прямо с палубы, через иллюминатор спустили в лодку, и следующие двадцать лет она провела в Порт-Саиде. Удовлетворив свою фантазию, левантинец продал девочку в публичный дом. Там Сюзанна и обнаружила, что она выкована из гибкой нержавеющей стали. Узнала и поняла мужчин, узнала и поняла женщин, узнала и поняла жизнь.

Когда десять лет назад познакомилась с Яньло, была уже хозяйкой собственного мира, лучшего порт-саидского борделя. Но еще не богиней. Возвращаться к европейской жизни и не думала. Зачем? Что умерло, то умерло.

«Вот мужчина, от которого может быть много пользы», — подумала она про Яньло. То же, слово в слово, сказал ей вскоре после знакомства и он: «Вы — женщина, которая мне очень пригодится». А потом прибавил: «Если захотите, я сделаю вас богиней».

Яньло принадлежал к очень редкой породе мужчин, которые ведают не только красоту Силы, но и силу Красоты. В моменты страсти, когда Инь и Ян соединяются в неразделимый круг, Сюзанне даже казалось, что они могли бы полюбить друг друга. Но никакой любви, конечно, не существует. Это выдумка женщин, их главное оружие в великой войне за господство. Уж самой-то верить в опасную химеру ни в коем случае нельзя. Разве что немного потешиться ею в минуту наслаждения.

Тем более невозможна любовь между богом и богиней. Они выше любви.

Яньло — бог тьмы и смерти, Сюань-Нюй — богиня света и жизни. В союзе они непобедимы.

Лишь дураки полагают, будто свет и жизнь — это нечто милое, всем приятное. Свет слепит (чего милосердно не делает темнота), жизнь безжалостна, в ней все друг друга жрут или норовят сожрать.

Богиня жизни — это богиня выживания. Она владеет всеми навыками этого главного искусства. Например, тайнами женской войны.

В самом начале Яньло сказал: «Слабое место любой армии или военизированной организации вроде моей состоит в том, что война ведется только мужским оружием. Я хочу это исправить. Ты будешь главнокомандующим моих женских войск».

На первом этапе она действовала под его руководством. Потом стала придумывать новое сама, и Яньло не вмешивался — понял, что соратница разбирается в своей сфере лучше. Это от Сюзанны он узнал, что люди бывают «парные» и «непарные» — и что в Организацию следует рекрутировать только вторых. «Непарные» не нуждаются в партнере, с которым нужно делить жизнь, не мечтают о семье и детях, а главное — не способны полюбить. Им это не нужно. Тот, кто нуждается в любви, рано или поздно предаст дело. Сюзанна и в свой бордель брала только «непарных» женщин. Они не влюблялись, не делали глупостей.

Персонал Парадизшлосса делился на три разряда.

Самые ценные, жемчужина к жемчужине, — «кукловодки», специалистки по психологии и манипулированию, у которых имеется к этому природный дар, развитый обучением.

Всякий человек подобен музыкальному инструменту. Поймешь, как на нем играть, чтó это — скрипка, флейта, барабан, труба, погремушка или бубен — и исполняй любую мелодию. Сюзанна Сюань-Нюй сама была «кукловодкой» наивысшего уровня. Обычно ей хватало короткого разговора или даже внимательного взгляда — и она видела перед собой всю партитуру даже самой сложной личности.

Еще были «гурии», умевшие воспламенять сердце и тело, оставаясь при этом холодными. Богиня жизни ведает и чувственностью, ибо какая же без чувственности жизнь? Еще в Порт-Саиде клиент, проведший ночь в борделе «Шахерезада», с этого момента мечтал только о том, чтобы провести там тысячу и одну ночь.

Гурии были «стационарные», не покидавшие замковых покоев, и «выездные». Вторые, конечно, ценились выше. Некоторые из них одновременно были и «кукловодками» — таким Сюань-Нюй доверяла самые трудные задания.

Наконец, во всякой войне, даже женской, не обойтись без убийства. Для этого ремесла в Парадизшлоссе имелись «матадорки». Они владели наукой умерщвления не хуже, чем самые ловкие фидаины, и при этом могли проникнуть туда, куда мужчинам хода нет. Некоторые сложнейшие операции Яньло поручал «матадоркам», и они никогда не подводили. Например, в прошлом году нужно было устранить французского президента Феликса Фора, всячески мешавшего парижскому метропроекту. Ничего оригинального изобретать не стали, воспользовались отличной разработкой кайзеровской разведки, которая лет двадцать назад точно таким же манером убрала русского полководца, главу антигерманской партии. Фамилия того генерала выскочила у Сюань-Нюй из головы, но принцип был гениален: не только избавиться от человека-помехи, но и через скандал скомпрометировать его позицию.

Опытная матадорка Зета устроилась служанкой к любовнице президента. Во время очередного интимного визита подлила высокому гостю в кофе капель, которые разрывают сосуды при сильном убыстрении пульса — и бумс! — в разгар любовных страстей у большого человека случился удар. Франция не горевала, а остроумничала: «Президент пал при исполнении обязанностей». Покойник сразу превратился в фигуру комическую, и вся его политика подверглась пересмотру. Никому, конечно, и в голову не пришло заподозрить преступление. Вот что такое чистая, красивая работа.

Конечно, кукловодка Лиззи прикончила свою тезку, австрийскую императрицу, возражавшую против строительства в Вене подземного метро, тоже виртуозно, хоть и не собственными руками. Лиззи приручила полоумного анархиста, мечтавшего о том, чтобы убить какую-нибудь — все равно какую — венценосную особу, и потом некоторое время держала столь ценный кадр в резерве, пока не поступит приказ, на кого натравить несчастного психа. Операция-то прошла безукоризненно, но с венской подземкой все равно ничего не получается, увы. Яньло ужасно недоволен.

Если не происходило чего-то экстраординарного, предвечерний ритуал всегда был один и тот же.

Пока воздух не начинал малиноветь, лиловеть, пунцоветь, Сюань-Нюй смотрелась в зеркало, любуясь своим лицом. Ненакрашенное, оно было никаким, ни одной красивой или примечательной черты. Разумеется, кроме глаз. Но природная красота, которую все так ценят, для умной женщины только помеха. Красивое лицо всегда одно и то же, в конце концов это надоедает. Ни в Порт-Саиде, ни здесь Сюань-Нюй у себя красавиц не держала.

Лицо должно быть, как пустой холст, на котором хороший художник может написать картину ослепительной красоты, а потом стереть ее и создать другую.

При помощи косметики владетельница Парадизшлосса могла менять свой облик до абсолютной неузнаваемости, становиться не красавицей, а тысячей разных красавиц. Если понадобится для дела — так и дурнушкой. Кем угодно.

Конечно, очень повезло с кожей. Она была гладкая, упругая, свежая — безо всяких кремов, притираний и ванночек. В свои сорок три года Сюань-Нюй с легкостью могла выдать себя за двадцатилетнюю. Что ж, китайская богиня ведает еще и секретом вечной молодости, это одно из ее сокровищ.

Бесцветное и прозрачное, как вода, лицо слегка окрасилось в самые первые цвета заката. Отодвинув венецианское зеркало, Сюань-Нюй села на подоконник и через оконный переплет стала смотреть на простирающуюся внизу долину, на верхушки гор, на высокое и широкое небо.

Восхитительное зрелище! А особенная изысканность в том, что эпицентр Красоты не виден. Потому что ты находишься внутри него.

Люди, которые проходят и проезжают по дороге там, внизу, обычно не замечают маленького сказочного замка, парящего на острой скале, над пропастью, потому что башни и зубцы стен сливаются с деревьями. Но Парадиз, сотворенный людьми, еще прекрасней, чем долина и горы, сотворенные Богом.

Да, Яньло умеет делать подарки.

Замок на горе Кюлунгберг в Шварцвальде был выстроен полоумным баварским королем Людвигом лет тридцать назад как архитектурная фантазия на тему Средневековья. Поскольку баварский ландтаг протестовал из-за огромных расходов на возведение другой подобной химеры, гигантского Нойшванштайна, для новой своей затеи Людвиг купил землю в соседнем Вюртембергском королевстве. Получился настоящий шедевр зодчества — зачарованный чертог из сказки.

Яньло выкупил это чудо света у наследников Людвига за баснословные деньги и подарил своей подруге, а все необходимые усовершенствования сделала уже она сама.

Дорога к Парадизшлоссу вела снизу, от деревни Кюлунг, через густой лес. Вид на замок открывался внезапно — такой, что захватывало дух. Во время древнего землетрясения от горы отделился кусок, и на верхушке этой лесистой скалы, за подъемным мостом, перекинутым через глубокую расщелину, тянулся к небу затейливый, ажурный, будто летящий по воздуху контур. Райский чертог на облаке, да и только.

Когда на инициацию привозили очередного мальчишку, он останавливался внизу, в деревенской гостинице. Там же потом и приходил в себя. А чтоб не подумал, будто всё приснилось, в руке переливается всеми цветами радуги райская птичка.

Мужчинами так легко манипулировать!

От любования сказочным зрелищем ценительницу Красоты отвлек совершенно несказочный звук: зазвонил телефон.

Матадорка, дежурившая в караульной башне, что возвышалась над подземным мостом, доложила: в зарослях на той стороне замечен посторонний, притом что снизу сигнала о чужих не поступало.

Те, кто прознал о чудесном невидимом замке, иногда забирались на гору, как же без этого, и, бывало, пялились на Парадизшлосс с обрыва, но попасть сюда они могли только через деревню, а там во всех домах жили свои люди. Они немедленно телефонировали наверх про очередного визитера.

Раз этот появился внезапно, значит, желает остаться незамеченным.

Всё же Сюань-Нюй не насторожилась.

— Ну и что? Поглазеет и уйдет.

— Он не просто глазеет. Он собирается спускаться с обрыва.

Тогда Сюань-Нюй переместилась к окну, которое было обращено к горе.

— Где?

— Видите кривую сосну? Метров пятьдесят влево от моста?

К стволу, кажется, была привязана веревка. Сюань-Нюй взяла бинокль, через который обычно разглядывала долину.

Плотный человек в черном костюме с ловкостью циркача скользил вниз, отталкиваясь от каменистого откоса ногами. Лица было не видно, только спину и широкие плечи. Остановившись на уступе, акробат обернулся посмотреть, сколько еще до дна расщелины. Круглое лицо, раскосые глаза, черные волосы бобриком.

— Мирину ко мне, живо! — сказала Сюань-Нюй в трубку. — И пришли Эфу. Пусть ждут меня в Круглой Башне.

Отсоединилась.

Подумать только! Проклятый японец каким-то колдовским образом добрался и сюда! Неужели мы с Мириной все-таки ошиблись и тут замешана какая-то серьезная организация? Но которая? «Клык Дракона»? Или кто-то западный, вроде агентства «Пинкертон»?

Во вчерашней телеграмме от Яньло сообщалось, что главная контора подверглась нападению. Охрана перебита, Смит и его заместитель мертвы. «Буду выяснять, кто за этим стоит. Вряд ли Берлин и Карлсбад — совпадение», — говорилось в конце.

Нет, не совпадение.

Подъем займет у японца намного больше времени, чем спуск, но чертов азиат очень уж проворен. Он наверняка уже понял, что в замок проще всего пролезть через Круглую Башню — потому и спускается в этом месте.

Сюань-Нюй взбежала по ступенькам в овальное помещение первого этажа. Эфа, самая смертоносная из матадорок, уже ждала, как всегда неподвижная, обманчиво сонная, с полуприкрытыми глазами.

Вторая вызванная еще не явилась.

Кукловодку Мирину разыскали не сразу, потому что она была в музыкальном салоне. Напевала, аккомпанируя себе на пианино, и, как часто в минуты досуга, мечтала о том, как купит совершенно необитаемый остров у берегов Австралии, заселит его коалами, ленивцами и вомбатами. Там-то и будет настоящий земной рай.

Свое имя, с которым появилась на свет, Мирина никогда не вспоминала. Новое имя ее полностью устраивало. Сама его выбрала: Мирина, легендарная царица амазонок. В ее государстве женщины правили и воевали, а мужчины вели домашнее хозяйство и возились с детьми.

Заглянула гурия-ученица, их использовали для повседневной работы. Позвала к госпоже кастеллане (так в Парадизшлоссе было принято называть владелицу замка).

— Он здесь, твой Ромео, — сказала Сюзанна вместо приветствия. Ее глаза светились возбуждением, но по-разному. Левый, сапфировый, горел жарким огнем. Правый, изумрудный — холодным.

— Какой еще Ромео?

— «Просто Маса». Японец.

Мирина тронула рыжий локон, прищурилась, ничего не сказала.

— Видишь за окном веревку? Это он спустился вниз, закинул крюк или петлю на зубец башни и карабкается. Лезть высоко, но он шустрый. Минут через пять, максимум через десять доберется. Что ты молчишь?

— Слушаю.

— Ты в него часом не влюбилась? После Марбурга ты какая-то странная.

— Ты меня знаешь, Сюзи. Я этого не умею, — спокойно ответила Мирина. — В Марбурге я всё исполнила по инструкции. Окликнула его, чтобы он остановился прямо под фонарем. Не знаю, как болван-фидаин мог промахнуться. Но… скажу честно, я почему-то была рада, что японец остался жив. Он занятный. Не такой, как другие мужчины. Пожалуй, я к нему даже привязалась. Как привязываются к собаке. У меня в детстве был спаниель. Заболел, пришлось отравить, чтоб не мучился. Тем более собаку убивают, если она взбесилась. Скажи, что нужно делать. Я всегда исполняю инструкции.

В Париже она тоже в точности выполнила инструкции, присланные по телеграфу.

Сюзанна прибыла на место первая. Ей было поручено провести диагностику сыщика Фандорина — «особенный» он или нет. Сюзанна сообщила: они оба особенные, и срочно вызвала Мирину, чтобы занялась японцем. Прислала подробное резюме на обоих. Там в конце говорилось: «Поскольку они очень разные, я беру на себя господина. Его слабое место — нежная damsel, которую нужно спасать. Это я. Слуга-японец будет воском в руках властной, непредсказуемой, неприступной амазонки. Тебе даже прикидываться не придется. Просто будь собой».

Задание было любопытное. Пожалуй, даже небесприятное. Но закончилось паршиво. Даже катастрофично. Разгромлены берлинская база и главная контора. Убиты оба ближайших помощника Шефа: глава и легальной, и нелегальной структур. И бог знает сколько рядовых бойцов, каждый из которых представляет собой огромную ценность.

И всё потому, что они с Сюзанной недостаточно хорошо выполнили свою работу. Не поняли, что в этой парочке опаснее слуга, а не господин.

— Убьет его Эфа, — показала Сюзи на молчаливую матадорку. — Но перед этим ты должна вытянуть из него главное: кто за ним стоит. Не может быть, чтобы всю эту вакханалию твой воздыхатель устроил в одиночку.

— Ясно, — кивнула Мирина, сосредотачиваясь. — Но убью его я. Слабость в себе нужно давить собственной рукой. Этот твой урок, самый первый, я хорошо усвоила. Помнишь — когда ты вызволила меня из-под ареста?

— Еще бы. — Сюзи улыбнулась. — Я специально приехала в Англию поискать новые кадры среди суфражисток. Думала, зря трачу на этих куриц время, пока не увидела рыжего цыпленка, который вмазал коленкой по яйцам полицейскому. С тех пор цыпленок вырос в орлицу.

— Всё, — подняла палец Мирина. — Спрячьтесь обе, и ни звука. Мне нужно настроиться.

Окна в башне были мелкого плетения, каждый стеклянный квадратик разного цвета — очень красиво, особенно в лучах заходящего солнца. Подоконник, пол, стены — всё будто в переливчатой мозаике.

Натянутая веревка подрагивала, через открытую форточку было слышно приближающийся шорох.

Вот из-за витража выплыла круглая голова. Мокрый от пота ежик волос, наморщенный лоб, устремленные вверх глаза.

Маса прижался лицом, расплющив нос, сощурился, но вряд ли что-то разглядел — помещение должно было показаться ему темным.

Мирина смотрела из-за выступа стены. Если бы не стекло, запросто могла бы дотронуться.

Японец подтянулся повыше, примерился к форточке, понял, что не протиснется, и полез дальше. Вероятно, намеревается добраться до зубцов и вскарабкаться на крышу.

Тогда Мирина негромко запела:

Но нет, я не прослезилась,

И он ничего не сказал.

Лишь сердце мое разбилось,

Как упавший на пол бокал.

При первом же звуке Маса чуть не сорвался. Соскользнул по веревке, кое-как удержался.

— Эммм… Эммм… — мычал он. Потом крикнул: — Эмма!

Тогда она выглянула, схватилась за сердце, ахнула.

— Маса?!

Его круглые щеки тряслись, из глаз лились слезы, губы хотели что-то сказать — и не могли.

Наконец выговорили:

— Вы живы? Живы? Но как… как? Вас тут держат в плену?

— Да, — сказала она, оглядываясь. — Я не знаю, откуда вы взялись, но ради бога тише!

— Откройте окно.

— Оно не открывается. Здесь нигде окна не открываются, только форточки. Цветные стекла вставлены в решетку.

— Она хлипкая, я ее вышибу!

— Она только кажется хлипкой. Тут настоящая тюрьма. Вы лишь наделаете шума, и сюда прибегут. Поговорим через форточку. Вы долго сможете удерживаться на веревке?

— Сколько нужно! Да, расскажите мне всё! А потом я влезу на верх башни, спущусь вниз и освобожу вас! Что с вами случилось в Марбурге? Что было потом? Знаете ли вы, где мой господин? И что с мадемуазель Эрмин? Ее убили?

— Я ничего не знаю. На меня накинулись сзади. Прижали к лицу какую-то пахучую тряпку. И я стала как в тумане. Всё плывет, кружится, и непонятно, что на самом деле, а что мерещится. Какой-то раствор опиума. Я пришла в себя только здесь. Но вы? Как вы меня нашли?

— Потом. Долго рассказывать.

— Нет, сейчас!

Она вскарабкалась на подоконник, просунула руку в форточку, потрогала его лицо.

— Настоящий! Я вдруг испугалась — снова галлюцинация. Мне здесь все время что-то подмешивают.

— Кто эти люди? Что им нужно?

— Сначала расскажи, как ты меня нашел, — перешла Мирина на «ты» (они говорили по-французски), продолжая поглаживать его виски. Руки у него всё равно были заняты — распускать не будет.

— Я был в Карлсбаде. У них там наверху контора, а глубоко под землей живет слепой человек, очень неприятный. Жил. Больше не живет.

— А кто тебе помог к нему попасть?

— Никто. Я шел по следу.

Он действительно похож на лобастого, упрямого бульдога, который взял след и ни за что с него не сойдет, подумала Мирина.

— Но как ты догадался, что нужно искать здесь, в горах?

— Там в конторе расписание. Написано: «Гостьи по пятницам из Кюлунга». А слепой сказал, что ты в Раю, «im Paradiz». Я подумал, он имеет в виду, что ты убита. Но на всякий случай пошел в читальню. Увидел по атласу, что есть такая гора Кюлунгберг, а на ней деревня Кюлунг. Заколебался — ехать туда или нет. Какие еще «гостьи по пятницам»? Может быть, к слепому просто возили обычных проституток?

Мирина внутренне улыбнулась. Необычных, о каких необычных! Старый греховодник Быкоголов любил попользоваться служебным положением, раз в неделю ему доставляли новую гурию. Мирина и сама разок съездила, из любопытства — посмотреть на подземную резиденцию главного создателя Системы. Смотреть там оказалось нечего, тьма тьмущая, но послушать очень даже было что. Лапать себя она, конечно, слепому развратнику не дала, но славно помузицировали, поболтали. Уникальный был субъект. Как теперь без него?

— …В читальне хороший каталог. Стал я смотреть про гору Кюлунг. Вдруг ахаю. Там, оказывается, рядом замок, называется Парадизшлосс! И еще вспомнил, что те, покойники, тоже Paradise поминали! Я тебе рассказывал про парнишку из Сен-Мало.

Всё стало ясно. Никто за Масой не стоит, никто ему не помогает. Просто это такая бульдожка, которая не остановится, пока не перероет всё небо и всю землю.

— Погоди. — Маса вдруг захлопал глазами. — А откуда слепой тебя знает? Он сказал, что ты «картавая» и поешь балладу про трех воронов.

Сюань-Нюй что-то совала сзади в руку. Рукоятку ножа. Разговор можно заканчивать. Всё, что требовалось установить, установлено.

— Это тоже долгая история. Еще дольше, чем твоя. Но сначала я тебя поцелую. Закрой глаза.

Он зажмурился, выставил губы трубочкой. Мирина коснулась их своими. Губы были горячие и слегка трепетали. Делая вид, что обнимает японца за шею рукой (в форточку можно было просунуть только одну), Мирина приложила лезвие к канату чуть выше коротко стриженой башки. Приготовилась чиркнуть и сразу отскочить.

Черт, как же непросто это сделать. Кисть будто свело судорогой, она не повиновалась.

Сюзанна толкнула сзади в поясницу.

Скрип. Треск. Из-за дрожи в пальцах рассечь веревку одним ударом не вышло. Она порвалась, и быстро, но не мгновенно — в пол-секунды или секунду. Мирина отшатнулась, выдернула руку из окна.

Японец не рухнул вниз. Успел ухватиться за раму форточки. Глаза широко раскрыты, полны ужаса и недоверия. Точно так же посмотрел на маленькую хозяйку Рикки, когда она напоила песика отравой и он вдруг почуял, что издыхает. Мирине, девочке с характером, было 14 лет. Она сказала родителям: «Рикки мой, я должна сделать это сама». И сделала.

Сюзи крикнула:

— Что застыла?! Режь по пальцам!

— Не… мо… гу… — пролепетала Мирина. Действительно не могла.

Когда японец увидел воскресшую «Корделию», ужас в глазах сменился яростью. Подтянувшись, Маса поставил ноги на оконный выступ и стал бить локтем по окну.

Полетели красивые, разноцветные осколки. Удары были такой неистовой силы, что металлический переплет сначала погнулся, а затем обвалился внутрь — Мирина еле успела отскочить.

Маса приземлился на ковер, его порезанное стеклянными крошками лицо было страшным.

— Matalo![24] — приказала Сюань-Нюй матадорке — Эфа была испанка.

Гибкая и грациозная — в самом деле, как тореадор, атакующий быка, — Эфа схватила японца за руку, вывернула ее, так что он ткнулся носом в пол. Потом выдернула из высокой прически длинную иглу, но ударила поверженного противника не сразу, а сначала наклонилась и шепнула ему в ухо: «¡Muere, toro!»[25]

Потом произошло страшное. Уж на что у Мирины были крепкие нервы, но она закрыла глаза, а Сюзанна вскрикнула.

Стремительно изогнув короткую, на вид малоподвижную шею, японец вцепился Эфе зубами в нос, зарычал, рванул… Раздался отвратительный хруст, выплеснулась темно-красная струя, матадорка взвыла и схватилась ладонями за лицо. Щеря окровавленные зубы, Маса выплюнул багровый ошметок, вскочил, нависая над Эфой. Та вскинула руки. Между разинутым ртом и вытаращенными глазами зияла еще одна дыра. Из нее толчками лилась кровь.

Тут-то Мирина и зажмурилась. Услышала новый звук, сочный и смачный. Матадорка охнула и умолкла.

Мирина на миг приоткрыла и снова сжала веки. Неистовый японец воткнул указательные пальцы в обе глазницы матадорки, до упора, и поворачивал их. Должно быть, достал до самого мозга.

Выдернул — и Эфа опрокинулась на спину.

Убийца повернулся к Мирине и Сюзанне. Его вид был кошмарен.

— Я очень, очень сердит, — сказал Маса, приближаясь к Мирине. На Сюзанну прикрикнул: — Не двигайся!

При всем своем огромном опыте, при доскональном знании мужчин, Мирина совсем, совсем не понимала, что сейчас происходит с человеком, которого она столько времени так уверенно и легко водила на поводке. Выражение черных глаз всё время менялось, и что означали эти перемены — загадка. Ярость в них погасла, появилось что-то иное, новое.

Все трое молчали.

— Почему ты не стала резать мне пальцы? — спросил Маса. — Я был в оцепенении. Я бы упал.

— …Не знаю.

Мирина действительно не знала, что на нее нашло. Откуда взялась эта слабость.

— Я никогда не пойму, какая ты. И не хочу этого понимать, — продолжил он, глядя на нее и всё сильнее кривясь, будто видел нечто отвратительное. — Но ты не стала резать мне пальцы, поэтому я тебя не убью. Живи свою жуткую жизнь дальше, Эмма.

— Я не Эмма. Мне было приказано назваться этим именем. На самом деле я Мирина.

— Мне неважно, кто ты на самом деле.

Он повернулся к Сюзанне, которая, как ей было приказано, не двигалась, лишь в ужасе смотрела на японца. Пальцы у него были в крови и слизи, губы алые, как у насосавшегося вурдалака.

— Как мне быть с тобой, кицунэ? Наверное, господин тоже не стал бы тебя убивать, несмотря на твое вероломство. Но если господин мертв, его желания утратили смысл. Скажи мне: жив он или нет?

— Жив, — быстро ответила Сюань-Нюй.

— Тогда рассказывай, где он. Если я подумаю, что ты мне врешь или что-то недоговариваешь, я возьму тебя за твою тонкую шею и буду сжимать ее, пока не потухнут твои разноцветные глаза.

Он действительно ухватил ее за горло своими жуткими руками. И Сюань-Нюй всё ему рассказала, всю правду. Потому что в жизни не видывала никого страшнее.

Дослушав ее быстрый, сбивчивый монолог, Маса задал несколько вопросов. Потом разжал пальцы.

— Ладно. Прикажи опустить мост, я уйду. И без фокусов, иначе я убью всех, кто в замке. Я очень, очень сердит. Можешь известить этого твоего Яньло, что Масахиро Сибата отправляется к нему.

Два Э.П

Монолог

Знаете, что я придумал? Я расскажу вам о себе. Вы поймете, кто я, какой я и почему. Понимание — первый шаг к диалогу.

Просто с-слушайте.

Я вырос в Гонконге, где мой отец владел крупной пароходной компанией. Вы бывали в Гонконге? Это одно из самых поразительных мест на свете. Стальные зубы западной цивилизации вгрызаются там в податливую плоть Востока, увязают в ней, и непонятно, кто хищник, а кто добыча. А впрочем, там все хищники. Все, кто имеет хоть какое-то значение.

Отец был в высшей степени успешным хищником. Напористым, безжалостным, не упускавшим ни одной возможности сделать деньги. А возможностей в шестидесятые годы было очень много. В конце концов глава одной из ведущих гонконгских триад — таких называют шаньчжу, «хозяин горы», решил, что со слишком оборотистого «круглоглазого» нужно взять налог. Чтобы сбавить ему обороты и приучить к китайским правилам игры.

В подобных случаях обычно похищают наследника, старшего сына.

Однажды я г-гулял с гувернером по променаду вдоль моря. Мне было восемь лет. Такой мальчик в матроске и шапочке с помпоном. Л-любил кататься на пони и играть в солдатики. Меня схватили сзади, перекинули через перила набережной в лодку, там подхватили на руки, закутали в одеяло и шикнули: «Не ори!», а когда я все-таки заорал, очень больно укололи иглой. И потом всякий раз, когда я не слушался, укалывали в болевую точку. Гувернера, как я потом узнал, убили, чтобы продемонстрировать серьезность намерений. Сунули мертвецу в руку письмо с требованием выкупа: десять тысяч фунтов.

Отец поступил по-бизнесменски: списал сына в убытки. Десять тысяч компанию не разорили бы, но тут было дело принципа. Никто не смеет вымогать деньги у Карла фон Дорна.

П-полгода меня продержали в подземелье. Сначала я ненавидел темноту, боялся ее. А потом научился видеть во мраке, и темнота стала моим другом. Когда ко мне спускались тюремщики, это им было неуютно, не мне. Один раз дунул сквозняк, лампа погасла, и я увидел, что страшный человек, коловший меня иглой, отрéзавший мне палец, вдруг стал беспомощным. Я подкрался к нему сзади, крикнул «Бу!», и он от меня шарахнулся. А я засмеялся… Да, про палец. Мне отрезали его вот здесь, на левой руке, в первые же дни, чтобы послать отцу. Я с детства был правшой, а после этого решил, что искалеченная левая рука станет моей главной. Переучился. И отрезанный палец мне потом тоже пригодился. Видите, я нажимаю на ладони, под перчаткой, кнопочку, и выскакивает стальной коготь. Он не раз спасал мне жизнь.

Однажды меня вывели наружу, завязав глаза, чтобы я не ослеп от дневного света, и увезли в горы. Виски у меня стали седыми — в точности, как у вас. Мы с вами поразительно похожи, прямо братья-близнецы. Хотя родство очень дальнее, но об этом потом.

Сначала «хозяин горы» хотел меня убить и подбросить т-труп к конторе моего отца. Чтобы все знали: триада «Красный Дракон» шутить не любит. Но потом шаньчжу — очень умный и дальновидный человек, настоящий провидец — придумал нечто более полезное. Он решил, что в мире, где всем заправляют белые, триаде пригодится белый китаец. И взялся за мое воспитание. Однажды, годы спустя, шаньчжу сказал: «Охранник Вэйдун рассказал мне, как ты напугал его, подкравшись сзади. Мальчишка, способный напугать Вэйдуна, далеко пойдет, подумал я. И передумал тебя убивать».

В почтенных и старинных триадах предпочитают рядовых б-бойцов, так называемых «сорок девятых» (у них там всё построено на нумерологии), не брать с улицы, а взращивать, с детства. Это единственный способ обеспечить качество человеческого материала — я сейчас в этом вопросе разбираюсь намного лучше китайцев, ибо присоединил к дальневосточному опыту ближневосточный. Позже расскажу, если хотите. Но и китайская дрессировка очень хороша. Тебя берут, как щенка, крутят-вертят, определяют, на что ты можешь быть годен, и потом уже натаскивают для некоей определенной функции: «когти», «глаза», «уши», «кулак», «канатоходец», и так далее, всего у них 24 специальности.

Поскольку у шаньчжу на меня были особые п-планы, я обучался всему понемногу. Но сначала из меня «выжали воду», то есть истребили природную мягкость. Лишь после этого стали закалять тело и дух, тренировать ум, обучать знанию людей и вещей. К двадцати годам я чувствовал себя зрелым мужем. Мое образование было закончено. Шаньчжу выпустил меня в цель, как стрелу в мишень.

Я вернулся в свою семью. После двенадцатилетнего отсутствия. С седыми висками, без среднего пальца на левой руке, с китайской непроницаемостью на лице — и тем не менее совершенно несомненный Эрнест-Петер фон Дорн, давно оплаканный и даже позабытый. Рассказал почти правду — о том, что меня воспитывали в удаленном буддийском монастыре. Попал во все гонконгские г-газеты. Спросил у папы, проникновенно глядя ему в глаза: «Батюшка, почему вы меня не выкупили? Мне было очень трудно». Старый жмот кряхтел и сопел, ему было со мной некомфортно. Но я был просто идеальный сын: сдержанный, готовый наверстывать и приносить семейному предприятию пользу. Ровно через год, в канун моего совершеннолетия, вся семья фон Дорнов — папа, мама, братья и сестры — утонули в заливе, катаясь на катере. Я не поехал на прогулку, у меня не было времени для развлечений. Я трудился в конторе. Одно из любимых изречений шаньчжу, очень некитайское, но абсолютно верное, было такое: «Человек сам выбирает, кто ему родня». Эти люди, фон Дорны, были мне не родня. Они меня предали. Я сам нанял водолаза, который пробил дыру в днище катера.

Так я стал единственным владельцем пароходства, а в триаде получил титул «белого бумажного веера» — это вроде канцлера при монархе. В таком молодом возрасте никто и никогда, тем более иностранец, не достигал этого возвышенного п-положения, но «хозяин горы» высоко ценил мои способности и обладал хорошим чувством юмора. «Ты ведь и в самом деле белый», сказал он.

Скоро я предложил триаде «Красный Дракон» выйти за пределы Китая и приступить к завоеванию европейских рынков. Западные люди травят опиумом Китай, а мы будем травить их самих. Для этого следовало перенести центр операций в центральную точку транспортных маршрутов — на Суэцкий канал. И контора пароходства переехала в Порт-Саид. Я провел там десять лет и обогатил тайное знание Китая тайным знанием арабского мира.

Сначала я работал в основном с опиумом. Потом стал перемещать самые разные товары — из тех, что относятся к числу запретных и потому особенно прибыльны. Я придумал систему, при которой легальный бизнес существует отдельно от нелегального, у меня возникло две параллельные организации — так сказать, «надземная» и «подземная». У каждой из них были свои цели и свои источники прибыли, но при необходимости они приходили другу на помощь.

Дела шли так гладко, что я з-заскучал. Но десять лет спустя я встретил в очень странном месте гениального человека, который навел меня на гениальную идею.

Не нужно пользоваться лазейками и неустроенностью легального «надземного» мира только ради прибыли. Сколько, в конце концов, человеку нужно денег?

Нет, нужно управлять миром. Незримо, чтоб никто не догадывался. В буквальном смысле незримо — из места, укрытого от глаз. Из-под з-земли.

Планета сегодня зависит от нескольких волевых точек. Лондон, Париж, Берлин, Нью-Йорк (не Вашингтон, нет!) плюс Санкт-Петербург и Вена. Шесть империй. И в каждом из этих городов уже существует или планируется метрополитен.

Вот она, идеальная структура столицы империи! Наверху дворцы и министерства, внизу — лабиринт, откуда в любой дворец и в любое министерство при необходимости можно попасть. Кто владеет чревом столицы — владеет империей.

Моя подпольная, нелегальная организация и прежде брала заказы на устранение политических вождей любого уровня. Но ведь я могу это делать не для заказчика, а для себя, понял я. Менять монархов, президентов, министров — кого угодно. Через некоторое время, когда метро в Париже и Берлине, а потом, если получится, в России и Австро-Венгрии будет построено, я вообще откажусь от шумных террористических актов. Те, кто мне мешает, будут просто исчезать. Проваливаться сквозь землю. В прямом смысле. Был человек — и нету. Это производит гораздо большее впечатление, не правда ли?

Мои метробригады помимо запланированных подземных трасс пробивают секретные штольни. Обеспечивают доступ в самые защищенные объекты. Через несколько лет дергать за все ниточки буду я. Из-под земли.

…Послушайте, Фандорин, я вам рассказываю поразительные, величественные, фантастически интересные вещи, а вы сидите, как истукан, и не произносите ни слова! Конечно, хорошо, что вы перестали на меня кидаться — поняли, что ваша жалкая японская выучка бессильна против настоящего китайского искусства, которому я обучался в правильном возрасте целых двенадцать лет. Но может быть, я в вас ошибаюсь и вы просто с-сыщик? Дотошная, нюхастая ищейка, уткнутая мордой в землю, которой всё равно, что искать, лишь бы искать? Может быть, цель всей вашей жизни — рыскать по следу, ловить мелких грызунов и радоваться своей жалкой добыче?

Да вы понимаете, что вы не какой-то Шерлок Холмс или Пинкертон? Вы — Дорн! И возможно даже особенный Дорн! Я думал, я такой один, а нас, может быть, двое? Если бы не эта надежда, вас уже не было бы на свете. Вас прикончили бы в туннеле парижского метро!

Опять молчите. Хорошо. Давайте я расскажу вам не про себя, а про нас. Про Дорнов.

Сначала я занялся историей своего рода от скуки. Это было время, когда мой порт-саидский бизнес полностью наладился, дело шло само собой, у меня появилось много свободного времени. Я развлекался тем, что путешествовал по арабскому Востоку, изучал этот удивительный мир, колыбель оксидентальной цивилизации. Ну и, конечно, не мог не заинтересоваться историей средневекового ордена ассасинов, могущественной тайной организации, у которой можно было позаимствовать очень многое для моего собственного бизнеса — я имею в виду нелегальный сектор деятельности. Степень верности и управляемости персонала у ассасинов была такая, какая не снилась никаким т-триадам или вашим ниндзя.

Вы слышали об имаме Хасане ибн Ас-Саббахе? Если что-то и знаете, то наверняка немногое. А это самый великий деятель всей истории. Я считаю его своим учителем. Он составил идеальную формулу управления миром, которая держится на двух элементах: информации и страхе. Больше ничего не нужно — ни огромной армии, ни чиновничьего аппарата, ни попов, ни колоссальных расходов. Тот, кто больше всех знает и кто умеет вселять м-мистический ужас, всегда будет на вершине горы. Любопытно, что титул Саббаха был почти такой же, как у главы моей китайской триады: «Старейшина Горы». Это уж мой личный вклад и мое великое открытие, что истинное обиталище наивысшей власти не гора, которая у всех на виду, а подземелье, яма, куда не может заглянуть никто. По-настоящему страшно только невидимое.

У Саббаха было собственное государство, очень небольшое, запрятанное в глухой горной местности. Оттуда, из неприступной крепости Аламут, Имам правил всем миром (а в ту эпоху мир, которым имело смысл править, ограничивался арабским Востоком — немусульмане за людей не считались).

Саббах наводнил сопредельные земли лазутчиками, они выведывали все тайны. Эти шпионы были бесстрашны и вездесущи. Их искусство представлялось колдовским. Не существовало секретов, которых не знал бы Саббах.

Он не воевал с государствами, он воевал с г-государями. Всякий монарх, губернатор, князь, феодал-крестоносец, вызвавший неудовольствие Старца Горы (его называли и так), истреблялся. Ничто не могло спасти приговоренного.

Для этого, кроме лазутчиков, у Саббаха были искуснейшие в мире убийцы, ассасины. Они умели прикидываться кем угодно, проникать в любую твердыню, владели всеми способами и инструментами убийства, а главное были абсолютно бесстрашны. Обычно, совершив дело, они даже не пытались скрыться. Принимали истязания и смерть молча, с блаженной улыбкой. Это внушало еще больший ужас.

На стене крепости Аламут сияла табличка, на ней высекали имена больших людей, умерщвленных ассасинами: султанов, королей, герцогов, полководцев. Рассказывают, что это был список из нескольких сотен имен.

Старец сидел на своей горе, словно паук, и каждый владыка чувствовал себя мухой, которая обязана слушаться, когда от паука поступает сигнал, — иначе смерть.

Тут, конечно, интереснее всего с-система, которая позволила одному человеку собрать в своих руках такую власть. Я подробно изучил кратологию, науку власти Хасана ибн Ас-Саббаха, потому что намеревался взять ее на вооружение и довести до совершенства с учетом современных д-достижений. Кое-что оказалось выдумкой, но многое, считавшееся легендой, подтвердилось, а некоторые приемы и фокусы я обнаружил сам, наняв специалистов по древним летописям и шифрам.

Страх смерти как рычаг контроля предназначался для внешнего использования. Для чужих. Для своих, посвященных, стимулятор был противоположный: отсутствие страха перед смертью. И нечто даже большее — смертепоклонство.

Саббах создал общество, в котором повседневная жизнь была лишена всяких радостей и соблазнов. Она состояла только из тягот: трудного учения, постоянных испытаний, невкусной пищи и полного отсутствия любви. Красота з-запрещалась и изгонялась. Удовольствия тоже. Всего этого просто не существовало, это был харам, грех. Богатство не имело смысла, оно ничего не давало. Но фидаины — так звали рядовых воинов — знали, что есть и другое, райское существование, полное неизъяснимых наслаждений. Потому что каждый из них однажды побывал в раю. Одурманенный опиумом молодой мужчина оказывался в сказочном ч-чертоге, где его ласкали ослепительные красавицы, а столы ломились от изысканных лакомств. Потом фидаин приходил в себя, вновь оказавшись в убогой келье. Но теперь он знал: смерть человека, который честно и до конца выполнил свой долг, открывает двери в рай. Навечно. И смерть воспринималась как заветная награда. Нужно было только исполнить полученный приказ.

Красиво и гениально, правда?

Попасть в фидаины было очень непросто. Принимали только сирот, ибо у ассасина не может быть личных привязанностей. Соискатели проходили проверку и экзамены, так что из ста человек в число избранных попадали всего пятеро: самые сильные, храбрые, сметливые и целеустремленные. Они становились учениками, причем каждого готовили, выражаясь современным языком, по индивидуальной п-программе, приноравливаясь к способностям. Тех, кто оказывался недостаточно хорош, не выгоняли, а убивали.

Абсолютная безжалостность, нулевая сентиментальность — непременное условие правильного функционирования этой системы. Известно, что Старец, не дрогнув, пронзил кинжалом собственного сына, который не в точности выполнил полученный приказ. Перешагнул через труп и, как ни в чем не бывало, отправился на конную прогулку.

Всю эту методологию использую при подготовке персонала и я. Но я обогатил арабскую науку китайской. Офицеры моего войска, как и у ассасинов, называются «рафиками», это достойнейшие из достойных. Но мои ближайшие помощники не из арабского, а из китайского пантеона, и сам я считаю себя не имамом, а…

Но нет, про это позже. Я обещал рассказать о роде Дорнов. О том, как мы связаны с создателем ордена ассасинов.

О, это было одно из самых чудесных мгновений моей жизни! Может быть, даже самое чудесное.

Я читал сказание о Саббахе, мало кому известное. Рукопись добыли мои исследователи. Она называлась «Старец Горы и Розовый Алмаз». В манускрипте рассказывалось, что ибн Ас-Саббах много лет, не жалея ни сил, ни средств, повсюду разыскивал некий д-драгоценный камень, круглый алмаз необычной розовой расцветки. Имам верил, что в этом камне содержится великая сила, способная преобразовать мир. Ну, легенда и легенда, я читал просто из любопытства. И вдруг натыкаюсь на пассаж: «В лето Хиджры 477-ое, на следующий год после того, как поклоняющиеся деревянному кресту варвары захватили и разграбили великий город Аль-Кудс, Имаму донесли, что Розовый Камень найден и находится во владении франкского сотника по имени Теофондорн». И я вдруг понимаю: это же крестоносец Тео фон Дорн, основатель нашего рода! Трясущейся рукой разворачиваю свиток дальше, а там смазанное пятно, ничего не прочесть! Можно разобрать только самый конец: «…И закручинился Старец, и поклялся перед Всемогущим Аллахом, что не оставит поисков и будет искать Камень до тех пор, пока не отыщет, но Великий Аллах не любит суесловных зароков и не дал рабу Своему исполнить клятву, так что где обретается Камень, неведомо и поныне».

В этот момент я понял, что всё было неслучайно. И странности моей судьбы, и переезд на Ближний Восток, и увлечение генеалогией, и копания в истории ассасинов. С тех пор я многое узнал про Розовый Камень. Он в разные эпохи появлялся в разных местах, всякий раз при поразительных обстоятельствах. Я ищу его. Клятв не даю, памятуя ошибку имама, но сбить меня с пути еще никогда никому не удавалось.

Я вижу, вы слушаете внимательно. Я все-таки сумел расшевелить вас!

Тогда вот что. На сегодня всё. Мне нужно заняться делами. А завтра я прочитаю вам художественное произведение. Я так много об этом размышлял и грезил, столько раз пытался воскресить те события, что в конце концов будто пробил дыру во времени — увидел и услышал, как это произошло. Как это могло произойти. А потом записал увиденное и услышанное.

Завтра я прочту вам мою новеллу о Старце Горы и Тео фон Дорне. Можете считать мое сочинение б-беллетристикой. Для меня же это — картина реального прошлого. Всё так и было.

Чтение

«В этот день Хасан намеревался исполнить два важных дела: просто важное и очень важное. На неважные дела он своего времени не тратил, ибо время — это капитал, который Аллах отмеряет каждому Своему чаду и прибавки не дает. Время — единственное, что имеет ценность, всё прочее — химера. Никчемник пускает сокровище на ветер, без толку и смысла; человек разумный расходует с пользой каждую минуту. Долгие годы Хасан скупился тратить время на сон и спал только урывками, пока не понял, что оторвавшейся от действительности душе иногда ниспосылаются озарения, которые не доступны бодрствующему уму, и с тех пор стал почивать столько, сколько надобилось телу.

Важные дела бывают двух видов: те, что объявляются сами, требуя от тебя действий, и те, что затеваешь ты по своей воле. Первые — оборона от нападений, которым подвергает тебя жизнь. Вторые — твое наступление на нее. В великой повседневной войне с жизнью нельзя давать ей попущений. Если она не нападает, нападай сам. Укрепляй свои позиции, захватывай новые территории. В конце концов ты, конечно, все равно проиграешь, потому что жизнь вечная, а ты нет, но смысл существования в том, чтобы уйти из этого мира гораздо бóльшим, чем пришел. По размеру, которого ты достиг в конце земного пути, Аллах Своего раба и оценит, назначив тебе в Следующем Обиталище соответственное место.

Первый день месяца шавваль аль-мукрем года Хиджры 475-го выдался тихим. Жизнь на Хасана не нападала, в ней было меньше напора, чем в Имаме. Он-то тихих, бездеятельных дней не ведал и не допускал.

С утра, благо обстоятельства позволяли, осуществил давно задуманное действо, предназначенное для новых фидаинов. Их поступило двенадцать человек, свежий выпуск тайной школы. Все молодец к молодцу, превосходно обученные, только что вкусившие Рая и ошеломленные испытанным чудом, но и сомневающиеся, не привиделось ли оно. Люди всегда сомневаются, на то они и люди. Нужно было сомнение в душах фидаинов истребить, навечно. Каждый раз Хасан придумывал для этого нечто новое, небывалое — не любил повторяться. Придумал и сейчас.

Вчера стало известно, что шахид Сафар благополучно выполнил послушание. Посреди сельджукского лагеря он бросил дротик во вражеского сераскера и пронзил ему горло, а потом пал под саблями телохранителей. Сафар был из того же выпуска школы, хорошо знакомый фидаинам. На вечное житье в Рай он попал самым первым из всех.

Хасан объявил, что выкупил голову новомученика и что сегодня оживит ее — попросит рассказать товарищам, что ожидает героя после смерти.

Имам прошел в Медный Покой, где всё было подготовлено для магического сеанса. Комната, сплошь окованная листами надраенной меди, сияла красноватыми бликами, отражая огни множества свечей. Посередине, на полу стояло золотое блюдо. На нем возвышалась отсеченная голова Сафара, омытая, прекрасная в смерти, со скорбно приподнятыми бровями.

— Готов? — спросил, войдя Хасан. Больше в покое никого не было.

Глаза открылись.

— Готов и всё исполню, — почтительно ответил Сафар великому старцу.

Телохранители не убили его — не догнали. В темноте и суете ловкий юноша ушел от погони. Сельджуки объявили всем, что убийца сераскера убит и обезглавлен, дабы не потерять лица. Поздно ночью Сафар вернулся в Аламут, никто кроме Имама его не видел. Так и придумалось новое чудо.

В полу была выемка, в золотом блюде — отверстие. Сафар сидел на корточках, целый и невредимый.

— Потом втайне переправлю тебя отсюда в другое место, начнешь новую жизнь. Такой удалец мне еще пригодится, — сказал Хасан, помазав шею юноши кисточкой — получилась запекшаяся кровь. — Тебя назначат рафиком.

— Лучшей наградой мне была бы смерть, — вздохнул Сафар, но без роптания, мечтательно. Он был лучший из лучших.

С ролью мертвой головы он справился безупречно. Глухим потусторонним голосом поведал окоченевшим фидаинам, как взлетел узкой, темной пещерой к ослепительному сиянию, был встречен смеющимися гуриями, увенчан цветами и отведен во дворец, описать который земными словами невозможно, ибо слова такой красоты неведомы человекам.

— Молю, Учитель, отпусти меня поскорее обратно. Я вернулся сюда, в юдоль грязи и лишений, лишь из благодарной почтительности к тебе.

— Отпускаю тебя, пребывай в вечном блаженстве, — склонился перед головой Хасан, и сияющие очи сомкнулись.

Юноши простерлись ниц, обливаясь счастливыми слезами. Если у кого-то из них и оставалось сомнение, не был ли увиденный однажды Рай наваждением, теперь оно исчезло. На любого из этих двенадцати теперь можно будет положиться без малейших колебаний. Сеанс удался.

Когда фидаины ушли, Хасан сказал Сафару:

— Ты так хорошо исполнил мой приказ, что я, так и быть, выполню твое заветное желание.

Вынул кривой кинжал дамасской стали и отсек шахиду голову. Иначе потом все спрашивали бы — куда делась голова Сафара? Свидетели чуда расскажут всем, как мертвец разговаривал, и возникнет еще одна легенда о Старце Горы. Легенды и страх — вот что обеспечивает надежную власть над миром.

Ну и, конечно, нельзя было оставлять в живых того, кто знает, как сотворяются чудеса. Это опасно.

Довольный, Имам приступил ко второму делу, великой важности. С некоторых пор Хасан стал замечать в себе признаки недуга, который однажды — может быть, скоро — остановит спотыкающееся сердце. Жизнь, козни которой Старец успешно отбивал в открытых сражениях, готовилась нанести удар изнутри. Что ж, значит, придет время переместиться в Иное Место, более возвышенное, и наблюдать за человечьим миром оттуда. Уходя, достойный муж должен оставлять дом, дававший ему приют, в порядке. Для этого следует назначить вместо себя нового надежного хозяина.

Пришел час выбрать преемника. После долгих размышлений и молитв решение было принято.

Хасан призвал к себе Бузурга, начальника барсовой стражи, и сразу, без предисловий, объявил:

— Я болен. Может быть, я справлюсь с болезнью и проживу еще много лет. А может быть, Аллах призовет меня скоро. Пора подготовить наследника. Им будешь ты.

Вот и всё, что было сказано.

Тридцатилетний Бузург никогда не проявлял волнения, он был как око урагана — всегда спокоен, какие бы вихри вокруг ни ярились. Это он придумал барсовую стражу: ловить горных барсов, дрессировать их и потом использовать для охраны подходов к замку. Барсы ластились к Бузургу, как кошки. Хасан предугадывал, что, если молодого человека как следует обучить, так же к нему будут льнуть и люди.

Бузург дважды моргнул — и только.

— Ты хочешь задать вопрос, — кивнул Хасан. — Задавай.

— У тебя четырнадцать сыновей. Почему ты выбрал меня?

— Потому что ты обладаешь наилучшими задатками. Но их предстоит еще развить, и я этим займусь. Быть хорошим государем — особое искусство. Ты постигнешь его с самых азов. Сегодня начальный урок. Садись и слушай.

Бузург был хороший кандидат в преемники. Он не стал тратить время на изъявление благодарности, просто сел на подушки и приготовился слушать.

— Истина первая, с которой всё начинается, такова: быть хорошим государем и быть хорошим человеком — совсем разные вещи. Более того, хороший человек никогда не станет хорошим государем, а хороший государь не опустится до того, чтобы быть хорошим человеком. У Аллаха для государей составлены особые хадисы, не предназначенные для остальных. Есть качества, считающиеся у обычных людей плохими, но для государя они хорошие. И наоборот. Попробуй назвать три необходимых качества, без которых государь ни на что не годен.

Ученик надолго задумался. Хасан его не торопил.

— Неколебимость — окружающие ее всегда чувствуют. Храбрость — все боятся, а ты нет. Предвидение — способность видеть дальше. Есть и другие важные качества, но если только три, то, наверное, эти.

— Ты руководствуешься опытом укротителя барсов. Для того, чтобы править людьми, потребны совсем иные таланты. Забудь про неколебимость. Государь должен быть гибок, как змея. Это главное. Второе качество, без которого государь ничего не стоит, — целеустремленность. Третье — понимание людей. Каждое из этих умений представляет собой целую науку. Ты должен будешь постичь все три в совершенстве. К трем наукам присовокупляются мастерства, без владения которыми государь уязвим. Они тоже потребуют обучения, хоть и менее обстоятельного. Мастерство первое: научись ни к кому и ни к чему не привязываться сердцем, это для государя слабость. Иначе в решительный миг ты сделаешь неправильный выбор. Цени не человека, а его полезность. Второе: будь умен, но не будь мудр. Мудрец никогда ничего не добьется, мудрость помешает ему действовать. Третье: не будь храбр, а будь бесстрашен. Это значит: в минуту необходимости без колебаний рискуй жизнью, но никогда не рискуй собой без нужды. Четвертое: не истребляй в себе страсти, не пытайся заледенеть изнутри. Держи страсти глубоко-глубоко, как земля таит огненную лаву. Следи, чтобы лава никогда не выплеснулась наружу. Ты не вулкан, ты — государь. Однако без внутреннего пламени ты мертвый камень. Лелей свой огонь, согревайся им. Вот семь дисциплин — три главных и четыре вспомогательных — которым ты будешь обучаться. Лишь поднявшись на все семь ступеней, ты будешь готов занять мое место. Тебе всё понятно?

Бузург кивнул.

— Тогда приступаем к учебе. Начнем с гибкости…

Но в этот день учебе начаться было не суждено. Вошел глава лазутчиков Джафар, пошептал Имаму на ухо, и тот сомкнул очи.

Новость была великая. В Аль-Кудсе объявилось Око Шайтана.

Велев Джафару задержаться, а наследника отослав, Старец долго и истово молился, чтобы известие не оказалось ложным.

Про Око Шайтана написано в тайных трактатах, известных очень немногим посвященным. Это идеально круглый розовый алмаз весом 64 кирата, в котором, согласно преданию, заключена великая сила — сила Зла. Владеющий Камнем властвует над миром, ибо ведает все помыслы Шайтана и может обращать их себе на пользу.

Где обретается Око, неведомо никому. Известно лишь, что оно с древних времен сомкнуто и почивает мертвенным сном. А известно это по Туманному Зеркалу, поверхность которого окутана дымкой. Когда она прояснится, это будет означать, что Око вернулось в этот мир.

Туманное Зеркало прежде хранилось в сокровищнице багдадских калифов и считалось одним из самых драгоценных достояний мусульманского мира. Но Хасан отправил к калифу посланца: «Отдай Зеркало, или умрешь» — и калиф прислал Старцу Горы заветную реликвию, потому что боялся смерти.

Хасан повесил Зеркало у себя в молельне. Пока Око Шайтана было сомкнуто, он мог считать себя самым могущественным человеком Божьего мира.

Но три месяца назад, совершая намаз, Имам уловил краем глаза некое странное сияние, повернул голову и увидел, что Туманное Зеркало более не туманно. Оно светилось на стене, словно в нем отражалось солнце, хотя день был пасмурный.

Хасан подошел и замер. Никогда еще он не видел своего лица таким испуганным и жалким.

Око Шайтана открылось! Вернулось в этот мир! Если оно попадет в руки к кому-то другому, этот человек станет могущественнейшим из смертных, а Хасан ибн Ас-Саббах обратится в ничтожество.

Три тысячи лазутчиков были разосланы по всему исламскому миру, от Магриба до Самарканда, выискивать, высматривать, вынюхивать — не мелькнет ли где-нибудь Розовый Камень.

И вот Джафар пришел и сказал:

— Око Шайтана видели в Аль-Кудсе.

Аль-Кудс, который неверные кяфиры называют Иерусалимом, а кривоверные яхуды Ерушалаимом, находился в 400 фарсангах от Аламута. Пешему это два месяца пути, конному — три недели. Но Хасан послал почтового сокола, который за день долетел до Багдада, а еще через день второй сокол влетел в окно лавки близ Иродовых ворот и сел на плечо Шарафу аль-Хатибу, иерусалимскому рафику Братства Горы.

Прочитав послание, написанное на шелковой ленточке секретными письменами, Шараф благоговейно поцеловал легкую ткань, которой касалась рука Имама, и стал думать, как выполнить задание.

Как и все остальные шестьдесят рафиков Братства, Шараф все последние месяцы искал священную реликвию. Это его люди вышли на след Камня и отправили донесение главе лазутчиков, так что аль-Хатиб уже знал всё, что следовало знать.

Несколько месяцев назад рыцарь Тео фон Дорн, маленький военачальник, командовавший отрядом крестоносных лучников, копал со своими людьми колодец неподалеку от городских стен и нашел круглый камешек размером с небольшую сливу, излучавший золотисто-розовое сияние. Кяфир — человек обстоятельный. Он стал ходить по ювелирам и купцам, пытаясь понять цену своей находки, боялся продешевить. Сириец Массум, знаток драгоценностей, определил, что это алмаз, и предложил тысячу золотых, но Дорн не дурак и стал расспрашивать дальше. Теперь генуэзский торговый дом Кьямпи дает уже десять тысяч, но рыцарь по-прежнему думает.

В своем донесении Шараф предложил заплатить пятнадцать или двадцать тысяч. Похитить камень, конечно, легко, но это противоречило бы кодексу Братства. Злые методы позволительны лишь против злодеев и преступников, а немецкий франк (или франкский немец, один дьявол их, неверных, разберет) ничего плохого не сделал — наоборот, вернул миру великое сокровище.

Но приказ, записанный на шелковой ленте, предписывал изъять алмаз силой и с елико возможно большим коварством, ибо Оком Шайтана можно завладеть лишь шайтанскими способами, иначе оно не дастся в руки.

Об этом Шараф аль-Хатиб и размышлял. По части коварства он был великий мастер. Как лучше порадовать Шайтана, чтобы не чинил препятствий?

Мессир Аршамбо де Сент-Эньян стоял на коленях, благоговейно сложив руки. Его очи были полны слез, губы беззвучно шептали молитву. Хозяин дома, ошарашенный визитом столь значительной персоны, переминался с ноги на ногу, поскребывал пятерней волчью щетину на подбородке. Рыцарь фон Дорн вообще напоминал матерого волка: ходил на кривоватых ногах мягко, желтоватые глаза смотрели настороженно и немигающе, движения были скупы и обманчиво неспешны.

Великого воина Дорн видел вблизи впервые. Сент-Эньян, самый доблестный витязь крестоносного войска, покрывший себя вечной славой при взятии священного города, явился в глинобитный сарай, где Тео жил со своими лучниками, без предупреждения и с изысканной учтивостью попросил показать камень, о котором столько говорят.

Дорн вынул из мешочка, висевшего на груди, под рубахой, замотанный в три слоя замши кругляш. Укутывать камень было необходимо. Очень уж он был холодный, прямо кусок льда.

— Это оно, оно! — прошептал Сент-Эньян. Тогда-то он и пал на колени, залился слезами.

Дорн не торопил большого человека, он был терпелив.

Лишь когда Аршамбо поднялся, хозяин переспросил:

— «Оно»?

— Райское яблоко, — сияя счастливой улыбкой, ответил гость. — То самое, сорванное с Древа Познания происками Сатаны. Ты величайший муж всех времен, Тео. Ты вернул пропажу. Теперь всё в мире наладится! Добро одержит победу над Злом, и на земле воцарится Царство Божие. Мне было знамение. Явился архангел и повелел идти в поход к Гробу Господню, ибо там, у возрожденного Храма, воссияет свет. Ныне можно приступать к великому делу.

— Какому делу? — насупил брови Тео. Он был человек приземленный, высоких слов не любил и им не доверял.

— Мы с тобой восстановим Храм Господень и украсим его алтарь Райским Яблоком! Мы соберем благородных соратников и создадим рыцарский орден, Орден Храмовников! Мечом и крестом — и более крестом, чем мечом — мы понесем во все земли Христову Правду, а Райское Яблоко сделает нас непобедимыми! Мы с тобой обретем величие и вечную славу!

Дорн хмыкнул.

— Не хочу я ни величия, ни славы. Я хочу построить хороший дом, который станет моей крепостью, завести семью, прожить жизнь в довольстве и счастье, а потом улечься под пол церкви, как подобает уважаемому человеку. Купи у меня алмаз, и делай с ним что захочешь. А я вернусь на родину, построю собственный замок и женюсь.

Аршамбо несказанно удивился. Долго смотрел на собеседника, качал головой.

— Воистину неисповедимы пути Господни. Почему Он выбрал своим инструментом тебя, тусклый человек?

— Сам ты тусклый, — огрызнулся Тео, кладя руку на эфес. Он ни перед кем не пасовал, пусть даже перед таким грозным воином.

— Проще всего было бы убить тебя и забрать камень, — задумчиво молвил Сент-Эньян.

— Посмотрим, кто кого убьет!

Тео обнажил меч, приготовился к схватке.

— …Но Райское Яблоко нельзя добывать через грех, — продолжил благородный витязь. — Хорошо, сударь. Герцог Годфруа наградил меня за штурм ста штуками индийского шелка. Я собирался пожертвовать драгоценную ткань на нужды будущего ордена, но готов отдать шелк тебе. Ты продашь его в Германии за двадцать тысяч монет, этого хватит на хороший замок. Если же алчность не позволит тебе удовлетвориться этой платой, я вызову тебя на Божий поединок, честь по чести, и зарублю. Это будет грех простительный.

С этими словами Аршамбо ушел, еще раз поклонившись камню, но не его хозяину.

Тео вздохнул с облегчением. Он знал, что, если бы дело дошло до схватки, ему бы нипочем не совладать с таким рубакой.

Угрозы поединка Дорн, однако, не испугался. Подумал, что скажет генуэзцам про шелк, и те предложат больше.

Рыцарь выпил вина и запел швабскую песню. Он тосковал по своей зеленой родине.

Скоро в ворота опять постучали. Лучник доложил, что пришел старик, прикатил тачку, в которой сидит очень красивая девушка.

Дорну стало любопытно. Он вышел во двор. Девушка действительно была красивая, похожая на мраморную статую, только очень худая и бледная. Бедно одетый, сгорбленный старик всхлипнул и заговорил на ломаном греческом, языке всего восточного Средиземноморья. За время похода через византийские земли худо-бедно научился этому квохтающему наречию и Дорн.

— О, милосердный господин! Добрые люди рассказали, что ты владеешь волшебным камнем, способным исцелять болезни. Вот моя дочь Мириам, ей всего семнадцать лет, но ее источил недуг, она скоро умрет. Позволь ей коснуться камня! Вдруг он ее вылечит. Я потратил все свои сбережения на лекарей, у меня осталась только вот эта серебряная цепочка, память о покойной жене. Я знаю, стоимость цепочки невелика, но больше у меня ничего нет. Возьми и позволь моей Мириам коснуться чудесного камня!

Девушка ничего не говорила, просто смотрела на рыцаря огромными прекрасными глазами.

Тео взял цепочку. Вещь была хоть и недорогая, но хорошая, тонкой работы.

Сердце у Дорна было суровое, иначе он не выжил бы в долгой тяжелой войне. Но в сердце что-то шевельнулось.

Тео сказал:

— Я дам твоей дочери посмотреть на камень, а цепочку оставь себе. За погляд денег не берут. Идем в дом.

Старик помог больной выбраться из тачки, обхватил, повел внутрь.

Дорн вынул из ладанки сверток, а из свертка алмаз, засиявший красками заката.

— Одним пальцем, бережно! — предупредил он девушку. — Руки-то чистые?

Райское яблоко лежало на шероховатом дубовом столе, между руками Дорна, почти такими же темными, как дерево. Рыцарь зорко оберегал свое сокровище.

— У тебя доброе и доверчивое сердце, — молвила девушка нежным голосом. — Шайтан любит добрых и доверчивых. Его любимое злодейство — коварно их обманывать.

— Что? — удивился Тео, не уверенный, что правильно понял.

А девушка выпростала из широких рукавов руки, в каждой длинная игла, и с хрустом пришпилила обе кисти фон Дорна к столу. Это была питомица Шарафа аль-Хатиба, лучшая из лучших.

— Теперь он твой, господин, — сказала она рафику.

Шараф распрямил согбенные плечи, приблизился к глупому кяфиру и первым делом закрыл ему ладонью уста, чтобы тот не позвал на помощь воинов.

— Забираю Око Шайтана посредством шайтанской уловки, — торжественно провозгласил рафик. И вынул нож — перерезать дураку горло.

В опасности Тео утрачивал обычную медлительность, действовал и двигался стремительно, не рассуждая, по-волчьи. Острыми кривыми зубами он вцепился лже-старику в ладонь, а когда тот отдернул руку, наклонился и схватил губами Райское Яблоко. Уперся в стол, с ревом отодрал приколотые кисти — брызнули красные капли. Увернулся от кинжала, ринулся к окну и прыгнул головой вперед. Вышиб раму, упал наземь, осыпанный слюдяными осколками. К командиру уже бежали воины. Из-за камня во рту, он не мог ничего сказать, только мычал, тыкал окровавленной рукой на окно.

Когда лучники ворвались в комнату, там уже никого не было.

Шараф и его помощница ушли через крышу.

— Ничего, — говорил девушке рафик. — Я придумаю что-нибудь другое. Камень все равно будет наш.

Тео фон Дорн смотрел на свои обмотанные тряпками руки и сосредоточенно думал. Ум у него был невысокий, но цепкий.

«Это ассасины, больше некому, — сказал себе рыцарь. — В следующий раз они меня прикончат». И больше думать ни о чем не стал, всё и так было ясно. Сто штук шелка — неплохая плата. Хватит и на замок, и на тысячу арпанов пахотной земли. Можно было бы выторговать и больше, да видно не судьба.

— Эй! — крикнул он своим людям. — Я отправляюсь к мессиру Аршамбо де Сент-Эньяну. Все со мной. Мечи держать обнаженными, глядеть в оба!

Так Райское Яблоко досталось будущему создателю Ордена Тамплиеров, а Тео фон Дорн вместо ослепительно-белой или кромешно-черной судьбы выбрал обыкновенную, скучно-серую».

Диалог

— Как вам мои п-писательские способности? Кроме вас я зачитывал новеллу только одной особе, но она, увы, не ценительница литературы. Я имею в виду даму, известную вам под именем «Корделия Эрмин».

— К-Корделия?! Где она? Что с ней?

Смех.

— Ну вот мы и заговорили. Стена гордого молчания т-треснула. Сердечные привязанности, Фандорин, это слабость, точка уязвимости.

— Что вы сделали с Корделией?!

Шум, грохот, звук ударов.

— П-полежите, Фандорин, успокойтесь. Вам пора бы уже понять, что застать меня врасплох невозможно. Главное, чему меня обучили во время тренировок — умению ускорять время. Великие мастера боевых искусств способны двигаться втрое быстрее самого ловкого из обычных людей. Я — вдвое. То, что для вас одна секунда, для меня — две. Я успеваю сделать вдвое больше. Хотите, расскажу про вашу пассию? За это вы дадите слово больше на меня не кидаться.

— …Слово. Без п-предупреждения не буду.

Смех.

— Какой же вы потешный с вашими п-правилами благородного мужа цзюнцзы. Хотя, конечно, мы с вами вообще комичная парочка. Два заики с седыми висками. У меня впечатление, что я разговариваю с зеркалом. Вы, кстати, заика от рождения? Я-то начал заикаться, когда посидел один в темной пещере. Потом мог вылечиться, но не стал. Слова звучат с особой весомостью, когда произносятся с натугой. Признаюсь вам в одном из моих маленьких тайных удовольствий. В некоторые моменты я заикаюсь нарочно. Смотрю на человека, ждущего решения своей судьбы, и говорю: «Ну что ж, пожалуй, нужно тебя п-п-п…» А он дрожит: простить или прикончить?

— Перестаньте болтать! Что с Корделией?

— Вот это мне тоже доставит удовольствие. Сюань-Нюй — моя помощница, непревзойденный знаток душ. Когда я заинтересовался человеком, который принадлежит к роду Дорнов и, возможно, даже является особенным Дорном, я командировал мою дорогую подругу в Париж. Она продиагностировала вас и вашего помощника, вызвала для подкрепления чрезвычайно способную б-барышню, которой я велел назваться Эммой, и дальше вас вели, как бычков на веревочке. Наркотиком, Фандорин, вас напоила Сюань-Нюй. Ах, какая гамма чувств на непроницаемой физиономии! Что вам еще рассказать про Сюань-Нюй?

— …Ничего. Где мой п-помощник? Он убит?

— А на этот вопрос я вам отвечу в обмен на еще одно обещание.

— Какое?

— Вы отправитесь со мной на экскурсию в музей и будете вести себя п-паинькой. Тогда я расскажу про вашего японца.

— Какой к ч-черту музей?

— Музей рода Дорн. Это близко, нужно всего лишь пройти к-коридором… Идите за мной. Видите, как я доверяю вашему слову? Не боюсь повернуться к вам спиной… На самом деле, хе-хе, у меня на затылке третий глаз. Японцы этой практикой не владеют, они варвары… Вам не нравится темнота? А я ее люблю. Сейчас включу свет, иначе вы не сможете полюбоваться экспонатами… Вот моя коллекция, результат кропотливых трудов нашего с вами марбургского родственника. В экспозицию включены только особенные Дорны. У каждого из них есть чему поучиться. Знаете, что удивительно? Среди наших предков попадаются исключительно яркие личности, но никто из Дорнов не прославился. Я вижу в этом нечто символическое. Мы — могущественные, но невидимые деятели теневого мира. В конце концов вы тоже не бог весть какая звезда, пользуетесь известностью в весьма узких к-кругах… Итак. Витрина первая. Райнбот фон Дорн — пожалуй, единственный из рода, кто оставил по себе хоть какое-то имя в истории.

— Кто он? Что это за фолиант?

— Видите, вы про Райнбота даже не слышали. Это средневековый поэт, жил в тринадцатом веке. В учебниках по истории германской литературы ему обычно отводят абзац или два. Райнбот сочинил поэму «Святой Георгий» — перед вами самый ранний список этого, прямо скажем, скучного сочинения. Обошелся мне в двадцать тысяч марок.

— П-поэт? Что же в нем может быть «особенного» — в том смысле, который вкладываете в это слово вы?

— Насколько мне известно, это единственный в истории человек, использовавший стихи как инструмент политического манипулирования. Райнбот состоял при дворе баварского герцога Отто, который приходил к стихотворцу за наставлением всякий раз, когда не знал, как поступить. Райнбот был одним из ранних мастеров германской точной рифмы. Умение складно соединять слова производило на современников впечатление колдовства — будто это некое откровение, исходящее от Господа. Допустим, герцог спрашивал поэта: «Нападать мне на графство Боген или поостеречься?» Райнбот возводил глаза к небу и декламировал:

Коль ты упустишь графство Боген,

Все назовут тебя убогим.

Герцог Отто воспринимал эту рекомендацию, как древние греки речение дельфийского оракула — и отправлялся на войну. В хрониках пишут, что без «наитий» Райнбота баварский государь не принимал ни одного решения. Я придумал для этого термин: «поэтократия».

Наш с вами предок безусловно был гений. Никаких сомнений: Райнбот относится к плеяде «черных Дорнов». Под его рифмованные указания герцог чрезвычайно расширил свои владения, для чего, разумеется, пришлось пролить очень много крови. В конце концов Отто был даже отлучен от церкви. Зато вошел в историю с эпитетом «Блистательный». Я обожаю Райнбота фон Дорна. Я ведь тоже поэт, просто рифмую не слова, а достижения…

Перейдем к следующей витрине. Она посвящена самому раннему из «белых Дорнов», доминиканскому монаху Бенедикту Ротенбургскому. Во времена Великой Чумы вся Швабия была завалена гниющими трупами и охвачена ужасом. Когда кто-то заболевал, все бросали несчастного и бежали куда глаза глядят. Бенедикт устроил первую лечебницу, в которой ухаживал за зачумленными, облегчал их страдания и провожал в последний путь с молитвой. Сначала его считали безумцем, потом святым. Но канонизирован Бенедикт не был, для этого ведь требуется чудо. А чуда не произошло. Некоторое время зараза миловала монаха, а потом все-таки угробила, и его похоронили в чумной яме.

— Но в витрине ничего нет.

— Пустота — лучший из памятников, ибо всякий наполняет ее собственным смыслом. Уж этому-то от японцев вы должны были научиться…

— Какой превосходный п-портрет. Будто кисти Гольбейна. Кто это?

— Родоначальник моей ветви. Некто Горацио фон Дорн, живший в шестнадцатом веке. Вы угадали, это Гольбейн-младший, «Портрет неизвестного». Стопроцентно гарантировать нельзя, но высока вероятность, что изображен мой предок. Во-первых, у него на пальце печатка с инициалами HD. А во‐вторых, доктор Ван Дорн откопал в архиве запись о том, что английский король Генрих VIII наградил некоего немецкого дворянина за «великие секретные услуги», повелев придворному живописцу мастеру Гольбейну сделать «a likeness of the aforesaid German gentleman». Мои люди похитили портрет из Лондонской Национальной Галереи[26] — тамошние идиоты отказывались продать картину и даже выменять ее на д-другую. Каков взгляд, а? Горацио фон Дорн был мастер политических интриг, заговоров, закулисных маневров и тайных переговоров. При этом, так сказать, свободный художник — его нанимали разные государи. Услуги Горацио фон Дорна стоили очень дорого. Действовал он по всей северной Европе. Следов почти не оставил — разве что вот этот «Портрет неизвестного». Умнейший был господин. Разумеется, «черный», чернее некуда. Идемте дальше?

— Погодите, но это…

— Узнали? Да, портрет Летиции фон Дорн, благодаря которому состоялось наше з-знакомство.

— Зачем нужно было убивать бедного дез Эссара? Вы ведь могли заплатить любые деньги, если портрет вам так уж нужен.

— Я деловой человек, Фандорин. Деньги любят счет, кидать их на ветер — распущенность. Я назначил максимальную цену за портрет в 5000 франков, потому что это стоимость расходов на то, чтобы командировать в Бретань лондонского рафика с одним фидаином, которые добудут экспонат для моего музея. Владелец картины сам выбрал свою участь.

— Для вас убить человека совсем ничего не значит?

— Почему же, значит. Я получаю несказанное удовольствие, когда лишаю кого-то жизни. Власть над жизнью и смертью — это и есть настоящая власть. Я — Яньло, Бог Смерти. Но поскольку я бог, я никогда не руководствуюсь личными чувствами. В своих п-приговорах я бесстрастен. Умерщвляю только тех, кого необходимо или целесообразно умертвить.

— Послушайте, а зачем вам всё это? Воображать себя китайским богом смерти, создавать все эти… т-турусы на колесах: подземные лабиринты, сеть профессиональных убийц, какие-то адские иерархии и ритуалы? Неужели только ради того, чтобы «уйти из этого мира гораздо бо`льшим, чем ты сюда пришел» — так, кажется, сказано в вашей новелле?

— Да. Это единственное, ради чего стоит жить на с-свете.

— А не ради того, чтобы стать лучше?

— Если в своей собственной оценке — конечно. Если же вы определяете «лучшее» по чьим-то представлениям, то это зависимость и несвобода. Я — бог. Вселенная принадлежит мне, я ее центр и смысл. Бог — тот, от кого зависят все, но кто не зависит ни от кого. Я сам решаю, что хорошо и что плохо. Посмотрел на дело рук своих и сказал: «Это хорошо». Вот что такое настоящее величие. Но китайская натурфилософия дуалистична. Она признает, что мир состоит из белого и черного. Только при правильном дозировании того и другого возможна г-гармония. Во почему мне нужны вы, Фандорин. Вы — «белый». Я готов считаться с вами, соизмерять свои действия с вашими ограничениями, даже конкурировать. Тогда возникнет идеальная мандала. Вы ведь знаете, что такое «мандала»?

— Схема Вселенной.

— Вы должны понять, что мы не враги. Мы необходимы друг другу. Я уже знаю, как мы станем делить п-прерогативы. Есть проблемы, которые лучше решать по правилам Добра, и есть проблемы, которые можно решить только хирургически. Я готов дать вам приоритет. Лишь в том случае, если вы окажетесь бессильны, явится Яньло и сделает то, что должно быть сделано. Вы спросили «зачем вам всё это», и я ответил за себя. А теперь отвечу, зачем это вам, «белому» Дорну. Разница между нами, «черными», и вами, «белыми», ведь понятна, не правда ли? Мы заботимся только о своем благе, вы — о благе мира. Ну так я готов работать на вас, подчинить свои цели вашим. Я предлагаю вам инструмент, целую мощную систему, которая позволит изменить мир к лучшему — в вашем понимании. Человечеству совершенно необходим мозг, некий волевой центр, который будет уберегать цивилизацию от опасностей и гибели, направлять и корректировать ее развитие. Разве вы не видите, куда всё движется? Если предоставить людей самим себе, скоро они начнут массово истреблять друг друга. Наука и техника развиваются намного быстрее, чем эта ваша этика. В конце концов цивилизация изобретет оружие такой колоссальной силы, что сама себя уничтожит. Вы — мы — можем спасти мир, ускорить прогресс, регулировать ход истории. Но одними только вашими, «белыми» методами не получится. Нужен и скальпель или, если угодно, меч Яньло. Я вам предлагаю истинное величие, Фандорин. Такое, каким никто никогда не обладал. Что с-скажете?

— Я встречал на своем веку много м-мерзавцев. Они бывают примитивные и философствующие. Вторые еще отвратительнее первых. А хуже всего те из них, кто стремится к в‐величию.

— Грубость ответа свидетельствует о том, что вам нужно время обдумать мое предложение. Оно слишком масштабно и пока не поместилось в вашу квадратную «белую» голову. Что ж, я вас не тороплю. Продолжим экскурсию? Следующий наш герой — кондотьер Карло Тедеско. Так его называли итальянцы, хотя он родился на свет Карлом фон Дорном… Что такое? Я же велел меня не беспокоить? Срочная телеграмма из Кюлунга? Давайте.

— Я согласился вытерпеть вашу экскурсию в уплату за то, что вы расскажете, где мой п-помощник. Что с ним? Он жив?

— …Более, чем мне хотелось бы. Всё, экскурсия закончена. Потом договорим, Фандорин. Отведите его назад, в камеру. Объявить тревогу. Боевая готовность!

Триалог

На площади около станции Маса долго выбирал извозчика. Нанял пожилого, с мясистыми брылями, на них складки в виде полумесяцев — верный знак добродушия и болтливости.

— Впервые у нас в Швебиш-Халле, господин китаец? — сразу же подтвердил правильность физиогномического диагноза возница. — Куда прикажете?

— В Теоферьс.

— Куда? А, в Теофельс. Ну да, само собой, — обрадовался извозчик.

Что обрадовался понятно, поездка была прибыльная — километров двадцать в одну сторону. Но в каком смысле «само собой»?

Бывшая мадемуазель Эрмин, гнусная гадина, сказала, что главный акунин с китайским именем Яньло, обитает в замке Теофельс. Что гадина сообщила правду, Маса не сомневался. По трем причинам.

Во-первых, в разноцветных глазах мерзавки трепетал панический ужас, а он исключает ложь.

Во-вторых, замок Теофельс — родовое гнездо фон Дорнов. Естественно, что маньяк, помешанный на генеалогии, решит обосноваться именно в этом месте.

Наконец, ближайшая к замку железнодорожная станция находилась в городке Швебиш-Халль. У нехороших людей, которые пытались убить Масу в Марбурге, при себе имелись билеты как раз из этого пункта.

Если бы расследование вел Фандорин, он, конечно, сразу же отправился бы сюда. Маса же устроил себе лишние приключения, потащился сначала в Берлин, оттуда в Карлсбад, потом в Кюлунг. По-русски это называется «левой рукой за правое ухо». Что ж, есть великие сыщики и есть упорные сыщики. Не можешь быть первым — будь вторым.

Как устроено логово Яньло, Сюань-Нюй не знала. «Наверняка что-нибудь подземное, он обожает подземелья, — сказала она. — Я никогда у него не была. Он не приглашает, а я не напрашиваюсь. Не люблю низкого и темного, люблю высокое и светлое. Наверняка попасть в Теофельс непросто. Еще труднее, чем ко мне».

«Ничего, я попаду. Я всюду попадаю», — ответил Маса.

Начать следовало с осмотра местности.

Первые пять минут любопытный возница выспрашивал седока, кто он, да откуда да зачем прибыл.

Маса рассказал, что он приказчик богатого китайского коммерсанта, занимающегося экспортом чая. Командирован найти хороший участок для строительства фабрики по расфасовке.

Пока извозчик катает по окрестностям, собирался что-нибудь выведать про замок и его обитателей.

Но выведывать не пришлось.

— Опять китайцы понаедут! — воскликнул разговорчивый туземец. — Как десять лет назад! А чего, я не против. Люди вы тихие, работящие, нескандальные. Ваш начальник, наверно, знакомый господина фон Дорна? Потому-то вы в Теофельс и едете?

И рассказал всё сам. Сначала они понимали друг друга с трудом, но скоро Маса привык к швабскому говору аборигена, а тот научился разбирать японский акцент.

Оказывается, десять лет назад объявился потомок древнего рода, некогда владевшего замком Теофельс, от которого остались одни руины. Выкупил развалины с прилегающей территорией. И такое началось!

— Привезли по железной дороге две тыщи китайских рабочих. Это потому что герр фон Дорн много лет прожил на востоке. Там, видно, и разбогател. Ох, важный господин! Всегда на собственном паровозе приезжает, салон-вагон — что твой дворец на колесах.

— А видели вы господина фон Дорна? Какой он? — изображая рассеянность, спросил Маса.

— Красивый такой мужчина, элегантный, в цилиндре, с цветком в петлице. Не молодой и не старый. Волосы-усы черные, а на висках проседь. Немножко заикается. Я раз слышал на станции, как он сказал своему машинисту: «П-послезавтра в восемь ноль ноль».

Маса вздрогнул, сморгнул. Седые виски, заикается? Сильно ущипнул себя за ладонь. Больно — значит, не наваждение.

— …Машинист у него — что твой генерал. А слуги, будто франты из похоронной конторы. Все в черном, подтянутые, в перчатках. До замка герр фон Дорн ездит на самоходной карете, «лимузин» называется. Носится — ветер свистит. Китайцы через поле прямо к Теофельсу настоящее асфальтовое шоссе провели, представляете?

— А что еще делали рабочие? Восстанавливали замок?

Извозчик всё время оборачивался, очень довольный, что есть новый человек, которому можно рассказать историю, должно быть, долгое время будоражившую воображение местных жителей.

— То-то и оно, что нет! Сначала китайцы построили забор, метров десять высотой. Огородили всю территорию. Ничего себе, да? Шесть километров вот такущего забора! Что деньжищ-то, что труда потрачено. Но вы, китайцы, как муравьи! Днем и ночью работали, в три смены. За месяц управились.

— А потом?

— Ничего. Целый год только шум было слышно, а видать ничего не видно. Рабочие все внутри поселились — кроме тех, что шоссе строили. Мы все ждали: закончится стройка, уберут забор — ахнем, не узнаем замок. И что вы думаете? Забор они разобрали за одну ночь. Вечером был — утром нет, только доски штабелями. Кстати сказать, доски разрешили даром брать. Я целый воз увез. Хорошая сосна, я ее после продал за тридцать пять марок. Маху дал. Надо было увезти подальше, в Штутгарт, там бы вдвое дали, потому что…

— Что оказалось за забором? — перебил Маса.

— Ничего. Как было раньше, так и осталось. Разрушенный замок. Только теперь к нему шоссе ведет. И еще изгородь из колючей проволоки, по всей окружности. Всюду таблички: «Не перелезать. Частная собственность». Никто из наших и не полез бы. Мы, немцы, законы уважаем, и кому охота об колючки одежду рвать. Разве детишкам? Но для них высоко. А еще герр фон Дорн пообещал, что, если никто за год ни разу не попытается через изгородь лазить, окрестным деревням на сочельник дадут по десять бочек пива. И каждый год присылает.

— А откуда он узнает, попытался кто-то или нет?

— Там хитро. Если на проволоку надавить, сирена гудит. Электричество! — важно поднял палец извозчик. — Один раз козленок запрыгнул, что вою было! Так что попасть в Теофельс можно только по шоссе, через ворота. Там всегда охранник.

— Один? — зевнув, спросил Маса.

Больше ничего полезного он не выяснил. Только что владелец сейчас в замке. Пару дней как прибыл. Люди видели, как в Теофельс мчится «самоходная карета».

Подъехали к изгороди. Спиральная проволока, новейшей модели. Высокая, метра два — действительно, не перелезешь. Издали, будто любопытствуя, посмотрел Маса и на проходную. На вид ничего особенного: будка, в ней человек.

— Ночью у ворот свет горит?

— Да, прожектор. Всю дорогу освещает.

Не бог весть какой Тауэр, пришел к заключению Маса. Большой подготовки не понадобится.

В городе он купил хороший велосипед фирмы «Парагон», пристегнул на спину мешок хайтай и с приятностью домчал до Теофельса по гладкому ночному шоссе, почти невидимый в черном наряде. Январский ветерок бодро обдувал лицо, душу переполняли острота и полнота сущего. Может быть, жизнь скоро и закончится, но от этого она только прекрасней.

К воротам Маса соваться не стал. Готовясь к операции, он соорудил простейший фумидай — маленький трамплин, при помощи которого ниндзя перепрыгивают стены до четырех метров высотой. Разбегаешься, отталкиваешься, переворот в воздухе — и ты на той стороне.

Приземлившись на мягкую траву мячиком, Маса не оглянулся на дурацкую колючую изгородь. Для возвращения (если суждено вернуться) фумидай не понадобится. Маса собирался выйти обратно через ворота, вдвоем с господином, оставив позади груду дымящихся развалин.

Замок Теофельс, однако, и так выглядел убогой развалиной. На невысоком холмике чернели полуобвалившиеся стены. Тусклая, еле пробивавшаяся через облака луна освещала уродливый донжон, похожий на сломанный клык.

Нигде ни огонька. Абсолютная безжизненность, только лениво поухивает сова. Зато внизу, наверное, апартаменты и анфилады. Знаем, видели.

Маса шел, разглядывая мрачный силуэт башни — и вдруг больно ударился лбом. Ни обо что. О воздух.

Воздух был твердый и холодный.

Ничего не понимая, протянул руку. Ладонь уперлась в гладкую поверхность. Она была невидимая, но запирала пространство. Не сразу, а лишь минуту спустя, пройдя несколько шагов и всюду натыкаясь на прозрачную преграду, Маса понял, что перед ним стеклянная стена. Днем, с поля, она была совершенно не видна. Подпрыгнул, но края не достал.

Пошел дальше, ведя ладонью по стеклу — и четверть часа спустя вернулся туда же. Лишь в одном месте — там, где к холму вело шоссе — из земли торчали два столба, вроде как в пустоте. Это несомненно были опоры ворот. Открывались ворота, видимо, электричеством или пневматикой.

Камень, со всей силы брошенный в стену, не оставил на ней даже зазубрины. Так вот что здесь строили китайцы! Настоящая защита замка — не колючая проволока, а сплошной невидимый барьер из непробиваемого стекла.

Пару лет назад, когда господин занимался обеспечением безопасности мистера Рокфеллера, которому угрожали очень серьезные люди, Маса видел смету по установке бронированных стекол для кареты. Пятнадцать долларов за квадратный дециметр — куда как недешево. А тут сотни, если не тысячи квадратных метров. Миллионы потрачены! Смешно. Преодолеть эту Великую Китайскую Стену можно при помощи бечевки и крюка, которым красная цена один доллар.

Маса достал из хайтая веревку, размахнулся. С третьего раза зацепил. Пока лез, цокал языком на бессмысленную расточительность. Сколько всего полезного можно было бы сделать на такие огромные деньги. Например, изобрести лекарство от чахотки. Или спасти от голодной смерти население какой-нибудь маленькой нищей страны.

Соскользнул вниз, приземлился на корточки.

Теперь — на холм, вверх по дорожке.

С двух сторон придвинулись стены. В средние века с них стреляли по врагам, которые прорывались к воротам. Но от ворот ничего не осталось. Маса вошел в неширокий двор, огляделся.

Запустение, груды камней. Единственная свежая постройка — кирпичный сарай.

Подошел, посветил фонариком в темное окошко. Блеснул хромированный передок. А, это гараж.

Машину Маса рассматривал долго, с интересом. Новый «панхард-левассор», еще не запущенный в производство! Мечта, а не автомобиль! Четырехцилиндровый двигатель в двенадцать лошадиных сил! Задний привод! Разгон до сорока километров всего за десять секунд!

Но лучше всего, что хозяин замка действительно на месте. Маса даже засмеялся от облегчения. А то волновался: вдруг всё впустую?

Вход в подземелье, пожалуй, мог быть только там, где чернели две арки. В левой куча щебня. Значит, правая.

Маса провел лучом по каменным ступенькам. Осторожно двинулся вниз, готовый к любым сюрпризам. Курок фандоринского «герсталя» взвел.

Подвал был сначала темный, потом пространство впереди засверкало.

Стена. Стальная. Без каких-либо щелей. Ни отверстий, ни рукояток, ни рычагов, ни кнопок — ничего. Как преодолеть это препятствие — непонятно.

Маса вздохнул, почесал затылок. Достал из мешка маленькую фляжку, словно собрался выпить для вдохновения.

Но стена вдруг зашипела, разомкнулась посередине, ее половины поползли в стороны. Маса быстро сунул фляжку в карман, наставил револьвер и слегка присел, готовый выстрелить, упасть, перекатиться, отпрыгнуть, увернуться — ко всему готовый.

Но не к тому, что увидел.

Изнутри засочился мягкий сиреневый свет. В раскрывшемся проеме возникло нечто белое. Бумажная ширма. На ней размашистыми, элегантными иероглифами написано по-китайски:

歡迎光臨柴田様![27]

Из-за ширмы раздался веселый голос:

— Here you are at long last! You are m-most welcome![28]

Вместо ответа Маса открыл огонь. В плотной бумаге появились три дырки, похожие на многоточие.

Сбив перегородку ногой, ринулся вперед. Но стрелять было не по кому.

Большое помещение странной формы — не квадратное, а восьмиугольное. Стены то ли зеркальные, то ли из идеально отполированной стали. Сверху льется приятный лиловый свет. И ни души.

Стремительными, короткими движениями Маса поворачивался, сжимая револьвер.

— Я представлял вас не таким, — продолжил тот же голос, но уже серьезно. — Мне рисовалось нечто в‐вьюнообразное, а вы скорее шар. Что ж, это идеальная геометрическая форма.

В одной из панелей возник силуэт. «Да! Да!» — ударили два выстрела. Эхо подхватило «да-да-да-да!». Зазвенели осколки. Все-таки зеркала, не сталь.

— Ну что вы, это же отражение. Я слева, — произнес голос, когда грохот стих.

И точно: во второй панели слева стоял человек, теперь его было довольно хорошо видно. Стройный, в отлично сшитом сюртуке, с белым цветком в петлице.

Маса выпустил еще две пули — опять брызнули стеклянные осколки, раскатилось эхо.

— Ну а теперь, когда ваш б-барабан опустел, мы наконец познакомимся по-человечески.

Резко обернувшись, Маса увидел, что тот самый человек, которого он только что видел слева, стоит справа.

— Не удивляйтесь, господин Сибата. Здесь сложная система переориентации изображений и звуков. Я ее изобрел скорее для аттракциона. Но и в смысле безопасности тоже вещь п-полезная.

Худощавый, высокий брюнет с тонкими чертами лица, очень похожий на Фандорина, сделал несколько шагов. Вблизи стало видно, что нет, совсем непохож. Лицо язвительное, рот проваленный, лоб в морщинах и глаза не синие, а пронзительно-голубые. Движения изящные, пластичные. Пожалуй, женственные. На губах легкая полуулыбка — видимо, всегдашняя.

— Теперь мы с вами немножко подеремся, я полагаю, — сказал Лже-Фандорин. — Советую не кидаться на меня с голыми руками. У вас наверняка в мешке, или на поясе, или в рукаве припрятаны какие-нибудь японские штуки. Метательные ножи, эти ваши, как их, нунтяки, еще что-нибудь. Вы не с-стесняйтесь.

Маса и не собирался стесняться. Убрав разряженный револьвер, он сунул руки в карманы и сразу вынул. В левой был маленький треугольный кунай, в правой стальной шарик. От ножа ловкач скорее всего увернется, а от шарика вряд ли.

Вшшш! — просвител кунай, целя врагу в горло. Шарик полетел беззвучно — точнехонько в левый глаз.

Ноги брюнета не тронулись с места, будто приклеенные к полу, торс качнулся сначала вправо, потом обратно — так быстро, словно человек раздвоился или, пожалуй, даже рас-троился. Ни клинок, ни шарик не попали.

Тогда со сдавленным криком «киааа!» Маса ринулся в атаку. Нанес несколько рубящих ударов — все они пришлись по пустоте.

Он поворачивался, бил снова, но Яньло всякий раз оказывался у него за спиной, сзади. Уследить за его маневрами было невозможно. Подобного мастерства Маса никогда и ни у кого не видел. Даже учитель Тамба, обладатель высшего ранга ниндзюцу, не двигался с такой скоростью.

— Сейчас следите за зеркалами, — сказал колдун. — Будет к-красиво.

Он развернулся, ринулся прямо на стену, диагонально взбежал по ней, пронесся по потолку головой вниз, съехал по противоположной стене, перекувыркнулся и застыл.

У Масы закружилась голова, пришлось ею тряхнуть, чтобы прочистить зрение.

— Думаю, д-довольно? Мы ведь с вами не опустимся до вульгарностей? Я, конечно, могу нанести парализующий удар, но мне не хочется вас унижать. Решайте, господин Сибата. Подеремся еще? Или отвести вас к господину Фандорину?

— Отвести, — процедил Маса.

— Меня зовут Яньло, по-вашему, по-японски, Эмма, — учтиво поклонился брюнет, будто ничего не было — ни пальбы, ни беготни. — Это, собственно, варианты индийского имени «Яма».

— Я знаю, кто это. Бог смерти и владыка Ада, — вежливо поклонился и Маса, борясь с искушением нанести по костлявой физиономии ханацубуси, очень быстрый удар кулаком снизу. Нос при этом впечатывается в лицо, и костяной осколок проникает прямо в мозг.

Но от использования силы, видимо, следовало отказаться. Она не поможет.

— Милости п-прошу за мной.

Яньло, он же Эмма, он же Яма, провел по панели рукой, будто нарисовал какой-то сложный, изысканный узор, и зеркальная створка раздвинулась.

Открылся коридор, залитый розовым светом. Потом был другой, зеленый. Третий, голубой. Стены покрыты китайскими шелковыми панно — неописуемой изысканности. Розовый коридор украшен драконами, зеленый — цветущими садами, голубой — морскими пейзажами. По обе стороны находились двери, на каждой табличка с иероглифом. Некоторые Маса знал, это были названия цветов. Другие прочесть не мог — китайцы используют больше иероглифов, чем японцы.

— Вы любите гохуа на шелке? — осведомился Яньло.

— Я не люблю китайское искусство. Оно слишком витиевато.

«Или все-таки попробовать?» — думал Маса. Очень уж велик был соблазн сломать злодею шею, она была так близко!

Хозяин одобрительно кивнул.

— Это очень хорошо, что я люблю китайское искусство, а вы нет. Японское и китайское представления о красоте противоположны. Мы ценим сложность, вы — простоту. Вот еще одна причина, по которой вы мне будете полезны.

— В чем?

— Сейчас мы обо всем поговорим. Втроем. У нас будет… есть такое слово trialogue?

Он остановился перед дверью «Белая хризантема». В отличие от прочих, деревянных, эта была стальная.

Постучал. Потом сделал ладонью по поверхности, ровно в центре, мудреный зигзаг. Кажется, это был иероглиф «оцу».

Дверь мгновенно скользнула в паз.

Маса увидел совершенно белую комнату. Белым было всё — потолок, стены, пол, мебель. Яркими пятнами выделялись только четыре нарисованных окна: весенний пейзаж, летний, осенний и зимний. Все написаны с поразительной, фотографической точностью — будто действительно за окнами все четыре времени года.

Но Маса смотрел не на картины. У осеннего «окна» спиной к двери стоял человек, не обернувшийся на шум.

Перехватило дыхание.

Он! Он! Живой!

— Вы думаете, что это снова явился я со своими п-проповедями, — весело сказал Яньло, — а вы посмотрите, кого я привел.

Эраст Петрович обернулся. Он был осунувшийся, бледный, с кругами под глазами, но взгляд не такой, как той страшной ночью в Марбурге, а обычный. Острый и ясный.

— Боже мой, ты… — прошептал Фандорин.

Маса поклонился, чтобы не было видно мокрых глаз. Проявлять чувства при враге нельзя.

— Я нашел ваши нефритовые четки, господин. И ваш «герсталь» тоже у меня.

Вынул из кармана зеленые шарики, подобранные в Берлине, и револьвер. Показал.

Яньло вздохнул:

— Эх, какую красивую я приготовил для вас мизансцену на Потсдамер-плац, господин Сибата. Собирался лично вас прикончить. Слава богу, карма распорядилась иначе. Это была бы непростительная п-потеря. С тех пор у меня была возможность оценить вас по достоинству. Вы — уникальная личность, господин Сибата. В одиночку, не обладая никакой информацией, вы прошлись по моим подразделениям тайфуном. Разгромили берлинский штаб и уничтожили Конеголова, моего левого министра. Разнесли в пух и прах карлсбадскую контору и уничтожили Быкоголова, моего правого министра. Я остался без обеих рук. А потом у вас была возможность уничтожить и мой Рай, но вы этого не сделали. Вы не только сильны, но еще и цените красоту. Я впечатлен, ч-чрезвычайно впечатлен. Теперь я, право, даже не знаю, кто из вас двоих представляет собой бóльшую ценность.

Маса и Фандорин не слушали его болтовни. Они смотрели друг на друга. Эраст Петрович напряженно двигал бровями, чтобы на глазах не выступили слезы. Маса шмыгал носом.

— …Предлагаю такую программу, — продолжил Яньло. — Спектакль из двух действий. Акт первый, динамичный. Вы нападаете на меня в надежде, что вдвоем сумеете победить. Я демонстрирую вам, что это невозможно. Потом акт второй. Мы цивилизованно садимся вон к тому прекрасному столу из рыбьего зуба и мирно беседуем. А если угодно, можем перейти к беседе сразу.

— Нам с ним не справиться даже вдвоем, — сказал Эраст Петрович по-русски. — Я п-пробовал.

— Я тоже. Здесь нужно по-другому.

Они подошли к столу, сели на алебастровые стулья.

— Отлично! — Яньло был приятно удивлен. Он остался стоять. — Это хорошее начало. Приступим к триалогу. Знаете, Фандорин, я хочу скорректировать предложение, которое сделал вам в прошлый раз. «Философский Треугольник» алхимиков лучше, чем мандала инь-ян. Она пассивна, а он активен. Она только отражает устройство Вселенной, а он способен производить магические трансмутации.

— Что он говорит? — спросил Маса. — Я ничего не понимаю.

Яньло повернулся к японцу.

— Объясню совсем просто. Мы представляем собой идеальный союз трех начал. Я — вдохновение, ведь я творец. Фандорин с его д-дедукцией — Разум. Вы — несокрушимая Воля. Если мы вместе, ничто перед нами не устоит.

— Воря у меня есть, — признал Маса.

— Представьте только: один картавый и двое з-заик правят миром! — засмеялся хозяин. — Вы, Сибата, конечно, наломали д-дров. Каких помощников я из-за вас лишился! У бога смерти Яньло два стража — конеголовый Мамянь и быкоголовый Нютоу, а вы отправили моих с-скотов на живодерню. Но ничего. Соратники лучше, чем помощники. С домашними животными покончено. Мы с вами будем трехглавым д-драконом. Я придумаю для организации новый герб!

Внезапно он умолк. Оживление и говорливость будто отключились. Медленным, внимательным взглядом, сверху вниз, владелец Теофельса смотрел на сидящих слушателей.

— Собственно, всё уже сказано. Решение за вами. Я жду.

— Ты как, Маса? — спросил Эраст Петрович по-русски. — Хочешь быть головой д-дракона?

— Как скажете, господин. Если вы решите заключить союз с владыкой Ада, я с вами. Я буду с вами всегда и во всём. Но лично я предпочел бы его убить.

— Кем ты меня с-считаешь? — пожал плечами Фандорин. — С какой стати я буду заключать союз с владыкой Ада? Конечно, его нужно прикончить. Раз он владыка Ада, пускай туда и отправляется. Но убить бога смерти задача непростая. Давай сделаем вид, что мы обдумываем п-предложение.

Оба приняли задумчивый вид.

— О чем они говорили? — спросил Яньло по-китайски, подняв лицо к потолку.

Потолок ответил на том же языке:

— Они не будут вам помогать, господин. Они тянут время, прикидывая, как бы вас убить.

Голубоглазый удрученно вздохнул.

— Убить меня вам не удастся, — сказал он по-английски. — Наоборот, теперь мне придется убить вас, и это меня печалит. Вы оба мне очень нравитесь, и я совсем не хочу лишать вас жизни. Но ничего не поделаешь. Из уважения предлагаю вам обоим выбрать смерть по собственному вкусу.

— Росияго-о ситтэ иру хито га нусумикийта на[29], — покачал головой Маса.

— Риппана дзуно да![30] — буркнул Эраст Петрович, недовольный своим просчетом.

— Я так понимаю, что вы предпочтете какую-нибудь японскую смерть? — понимающе кивнул Яньло. — Что ж, это будет интересно.

— Вот вы обозвали меня дураком, говорящим очевидности, а я только что выяснил: тот, кто нас подслушивает, японского не знает, — укорил господина Маса, продолжая говорить на родном языке.

Но Фандорин был по-прежнему настроен язвительно.

— Это, конечно, очень п-полезная информация. Она сильно улучшает наше п-положение.

И перешел на английский.

— Я предпочитаю смерть в бою.

— При том, что у вас против меня нет ни одного шанса?

— П-плевать.

— Как угодно, господин Фандорин. Господин Сибата, может быть, вы порадуете меня зрелищем харакири? Я столько об этом слышал.

— Харакири делают самураи. А я — из якудза.

— Это японские т-триады? У китайских бандитов самым почетным и красивым способом самоубийства считается выпить ароматную воду с мелкими кусочками золотой фольги. Смерть наступает от удушья.

— Сам пей фольгу, — рявкнул Маса, решив, что хватит быть вежливым. — Я лучше выпью перед смертью чего-нибудь крепкого. А потом мы с господином попробуем свернуть тебе шею.

Однако Яньло учтивости не утратил.

— У меня великолепный винный погреб. Хотите коньяк из запасов Наполеона? Пятидесятилетний виски? Ром, поднятый с затонувшего пиратского корабля?

— Своё выпью.

Маса достал фляжку и отвинтил крышечку.

— Хорошо. Будете готовы — нападайте. Я даже сяду, чтобы немного выравнять шансы.

С небрежным изяществом Яньло сел на стул, еще и сложил руки на груди.

— Делай, как я! — рявкнул Маса по-японски и бросился к двери. Нарисовал на ней иероглиф «оцу» — сезам отворился.

Оба — слуга, а за ним господин — кинулись в коридор.

— Стыдно и глупо! — крикнул вслед им Яньло. — Куда вы денетесь?

Маса обернулся. Поклонился.

— Эмма-сама, очень интересно было познакомится с богом смерти.

Дверь стала закрываться. В самый последний миг перед тем, как зазор сомкнулся, Маса швырнул внутрь фляжку.

Стены качнулись, земля зарокотала.

— Это запах розового м-масла? — наморщил нос Фандорин. — Значит, ты сохранил ту фляжку?

— Конечно. Зачем выкидывать полезную вещь?

— А как отсюда выбираться, знаешь?

— Знаю и сейчас объясню. Но сначала позвольте мне посмотреть, что осталось от владыки Ада.

Маса снова сделал ладонью манипуляцию. С интересом заглянул внутрь. А Фандорин не стал смотреть — зажал нос платком. Очень уж пахло розами.

— Мало осталось, совсем мало, — констатировал японец. — И еще у меня большая просьба. Давайте прежде, чем уйдем, уничтожим всё, что тут есть. И всех, кого найдем. Это очень нехорошие люди. А потом я сделаю вам приятный сюрприз.

— К-какой?

— Помните, вы видели на картинке новый «панхард-левассор» и сетовали, что нам такой автомобиль не по карману? Я покатаю вас на этом чуде техники и даже дам порулить самому. Ну что, за работу?

Маса снял пиджак и завернул рукава. Фандорин, наоборот, надел перчатки. У него всегда во внутреннем кармане лежала пара тончайших, белого шелка — чтоб не испачкать руки.

Город Сен-Мало

Париж на пороге нового века

«Город-яблоко» Марбург

Берлин на пороге нового века

Замок Теофельс

Рай для ассасинов

Примечания

1

Ну что ж, тогда каждому свое (англ.).

2

По-английски (фр.).

3

Бошан — анус (фр.).

4

Вы арестованы! (фр.)

5

Камень (яп.).

6

Исполнено (англ.).

7

Бедняжка. Она думает, что дело в собаке… (яп.)

8

Туннель, который около Риволи (фр.).

9

«Просьба не беспокоить» (фр.).

10

Добро пожаловать на борт (англ.).

11

Один из грозных будд, отгоняющих демонов.

12

Дайте женщинам голосовать (англ.).

13

Мамочка, сейчас иду! (нем.)

14

Маса, терпение (яп.).

15

Ах, милая Салли, я хочу тебя любить и на тебе жениться,

Ах, милая Салли, я хочу тебя любить и на тебе жениться.

Она засмеялась и сказала: «Тогда не жалуйся, что я тебя

обманывала,

О нет, нет-нет-нет» (англ.).

16

Боже мой! Смотрите! (нем.)

17

Порядочным человеком (нем.).

18

Schpecht по-немецки «дятел».

19

Входите же. Я вас жду (фр.).

20

Дело закрыто (нем.).

21

Господин! Где вы? Вы уронили ваши драгоценные четки! (яп.)

22

Опять тьма тьмущая… (яп.)

23

Черт! Оба наповал… (яп.)

24

Убей его! (исп.)

25

Умри, бык! (исп.)

26

«Изображение вышеупомянутого германского джентльмена» (англ.).

27

Добро пожаловать, господин Сибата! (кит. и яп.)

28

Ну вот наконец-то и вы! Добро пожаловать! (англ.)

29

Нас подслушал человек, знающий русский язык (яп.).

30

Какой могучий мозг! (яп.)

Content

Борис Акунин
Яма

Часть первая Эмма-Моногатари Воспоминания Масахиро Сибаты

Хвост слона

Просто Эмма

Мару-Буругу, или Расколотое сердце

Все люди разные

Часть вторая Сокрытое во тьме

Все люди разные (Продолжение)

У Минотавра

В Раю

Два Э.П

Примечания