Морин Гу

Встретимся в полночь

Maurene Goo

Somewhere Only We Know

Published by arrangement with Farrar Straus Giroux Books for Young Readers, an imprint of Macmillan Publishing Group, LLC.

All rights reserved.

Печатается с разрешения агентства Nova Littera SIA.

Иллюстрация на обложке Марии Зельцер grimuar_art

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Copyright © 2019 by Maurene Goo

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© Болдырева Н., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

В память о моей бабушке Свон Хи Гу, которая познакомила меня со всеми великими черно-белыми романами.

И для Кристофера, который познакомил меня с настоящим.

И скользит она, с пеньем,

По стремнине, теченьем,

Точно лепет воздушного сна;

И земля ее любит,

Ее небо голубит,

К светлым безднам нисходит она.

«Аретуза»

Джон Китс

Перси Биши Шелли

(в переводе К. Бальмонта)

Пятница

Глава первая

Лаки

Когда ваше лицо узнают по всему континенту, вы не имеете права ошибаться.

Особенно – на сцене.

Я вглядывалась в кричащую толпу, свет ослеплял меня. Из-за этого рева я не слышала собственного голоса.

Однажды на сцене я бросилась в протянутые руки танцовщицы, крошечный микрофон сдвинулся под моими волосами – и голос сорвался в самый драматичный момент моего хитового сингла «Heartbeat».

Мой визг прокатился по всей Азии. В интернете без конца крутили видео этого момента с наложенными на него мультяшными кроликами и звуковыми эффектами. В моем любимом нарисованное стекло разбивалось вдребезги в тот самый момент, когда раздавался визг. Это было сделано так мастерски, что я смеялась всякий раз, когда его пересматривала.

Однако моя управляющая компания сочла это промахом, несовершенством в остальном идеальной звезды K-Pop.

Именно об этом провале я думала, стоя на сцене в Гонконге. Последняя остановка в моем азиатском турне.

Тем не менее я ощущала что-то особенное – потоки возбуждения в пространстве между мной и толпой. Вот почему я делала это. Что бы я ни чувствовала за несколько дней или секунд до того, как выходила на сцену, например, беспокойство о том, что снова все испорчу, – все это исчезало, когда энергия толпы проникала мне под кожу и попадала в кровь.

Яростное обожание как вода осмосом[1].

Мои ноги в серебристых сапогах на шпильках прочно стояли на полу. Мой вечный кошмар: сапоги, гоняющиеся за мной по парковке. Они размером с человека, бегают за мной, и мы наматываем бесконечные круги, пока я пытаюсь убежать. Мои менеджеры настояли на том, чтобы я выступала в одних и тех же Ботинках. Мой фирменный образ – сапоги на всю длину моих ног.

Я высокая: пять футов, восемь дюймов – настоящий гигант в Сеуле. Но не существует понятия «слишком высокий».

Пока я исполняла хореографию «Heartbeat», мне удавалось игнорировать боль, простреливающую подушечки пальцев на ногах, вечно врезающиеся в попу открытые шорты и длинные пряди розового парика, липнущие к потным щекам. Эти движения я могла бы повторить с завязанными глазами и сломанными ногами. Я проделывала их сотни раз. Мое тело двигалось само по себе, словно на автопилоте. Иногда, когда я заканчивала исполнять «Heartbeat», голова моя оказывалась под странным углом, как того требовал танец, я смаргивала и невольно задавалась вопросом, где находилась последние три минуты или двадцать четыре секунды.

Когда мое тело вот так брало верх над разумом, я знала, что работаю хорошо. Меня вознаграждали за абсолютную точность, с которой я выступала.

И сегодняшний вечер не стал исключением. Я закончила песню и посмотрела в толпу, крики фанатов пронзили меня, и я вернулась в свое тело.

Наконец-то с этим туром покончено.

За кулисами меня тут же окружили люди: визажист, стилист и охранник. Я плюхнулась в кресло, мои волосы обрабатывали сухим шампунем, а лицо промокали матирующими салфетками.

– Только не убей влажное сияние, – сказала я Лонни, своему визажисту.

Лонни поджала губы:

– Тебе семнадцать, тебе не нужна эта «роса».

Хм.

Я позволила ей и дальше вытирать мое потное лицо. Танцовщицы, спотыкаясь, прошли за кулисы – группа мужчин и женщин в замысловатых сексуальных черных нарядах. Я вскочила со стула, от чего Лонни раздраженно цокнула языком, и согнулась.

– Sugohaesso! – сказала я, кланяясь. – Большое вам спасибо.

Я всегда старалась благодарить их как по-корейски, так и по-английски, потому что танцоры были родом из самых разных стран.

Они страдали вместе со мной каждую репетицию и выступление, но не получали ни капли славы. Моя признательность была искренней, хотя и ожидаемой. Звезды K-Pop всегда должны быть любезными.

Потные и измотанные, они поклонились и поблагодарили меня в ответ.

– Отлично, Лаки, – сказал один из танцоров, Джин, подмигнув. – Почти не отставала от меня.

Я покраснела. Джин был милым. Он так же был недосягаем для меня, как и большинство мальчиков в моей жизни.

– Я добью этот поворот на днях, – с нервным смехом ответила я.

Они пошли все вместе к себе в отель. Я с завистью смотрела им вслед. Соберутся ли они тусоваться в чьей-то комнате, поедая рамен из чашек?

Неважно. Ноги у меня отваливались. Я плюхнулась обратно в кресло.

Чья-то рука похлопала меня по спине.

– Привет. Ты тоже. Sugohaesso, – сказала помощник моего менеджера Джи Йон. Джи Йон всегда говорила мне после выступлений, что я отлично справилась, словно гордая, но строгая старшая сестра. Она была крошечной молодой женщиной, похожей на кролика, ее полнощекое лицо скрывала острая, коротко остриженная челка и огромные очки. Но она была сильной личностью, добивавшейся своего.

Она листала календарь на своем телефоне.

– У нас запланирована встреча-приветствие примерно на час, так что возьми воду.

– Что? Встреча-приветствие? – я закончила с таким пару лет назад. Это больше подходило начинающим поп-группам. По достижении определенного уровня это уже не нужно.

– Да. Поскольку это – твоя последняя остановка, мы решили, что сделаем фотосессию, – она протянула мне бутылку Evian.

– Значит, я пробуду тут еще час? – я постаралась не ныть.

– Это быстро. Войдешь и выйдешь. Разве ты не хочешь? – спросила Джи Йон, гладя поверх очков.

«Не ленись». Я покачала головой.

– Нет, нормально.

– Ладно, хорошо. А теперь давай поменяем тебе наряд на что-нибудь удобное для фанатов, – сказала Джи Йон, слегка подергивая носом, отчего очки задвигались вверх-вниз на бледном лице. – Но не сапоги, конечно. Их нужно оставить.

Конечно.

Несколько минут спустя я сидела за столом, подписывая альбомы, постеры и все, что принесли с собой фанаты. И хотя всего несколько минут назад мне хотелось забраться в постель, восторг фанатов наполнил меня знакомой энергией. Общение с ними в последнее время стало такой редкостью.

– Могу я сделать селфи?

Я посмотрела на девушку с брекетами и стрижкой пикси, и уже собиралась сказать «да», когда мой телохранитель Рен Чанг встал передо мной и покачал головой.

Я бросила на девушку извиняющийся взгляд, прежде чем ко мне подошел следующий фанат с плакатом на подпись.

В первые дни мне хотелось обнять всех и поговорить со всеми, кто стоял в очереди, чтобы увидеть меня. Но чем больше становилось поклонников, тем более расплывчатыми и безликими они казались. Я боролась с тем, чтобы не отвечать им сухо и официально.

– Спасибо, что пришли, – сказала я с улыбкой пожилому мужчине, подписывая его плакат черным маркером.

Он кивнул, не глядя мне в глаза. Но его рука задела мою, когда я возвращала плакат, и он подвинулся ближе. Я почувствовала запах того, что он ел, тепло его тела. Не теряя ни секунды, Рен твердой рукой оттолкнул его. Я виновато улыбнулась мужчине, хотя внутренне отшатнулось. Большинство моих поклонников-мужчин были совершенно нормальны, но существовали чрезвычайно энергичные, потные индивиды, приближавшиеся ко мне с такой скоростью, что я пугалась. В такие моменты мне все равно приходилось вести себя любезно. Всегда с благодарностью за то, что у меня есть.

В конце концов, очередь закончилась, и я встала, помахала и поклонилась ряду кричащих и ликующих фанатов. Они взревели, когда я показала знак мира, и меня утащили через заднюю дверь.

Едва я вышла на улицу, на меня обрушились папарацци и фанаты.

Вспышки фотокамер, голоса, выкрикивающие мое имя, толпы людей.

Рен и еще несколько телохранителей сомкнулись вокруг меня, словно защитная мембрана. Люди напирали на них, и круг безопасности колебался, пока мы шли узким переулком к фургону.

– Лаки, люблю тебя! – прокричала девушка. Инстинктивно мне захотелось посмотреть туда и сказать: «Спасибо!», но это открыло бы шлюзы. Я давным-давно усвоила этот урок.

Вместо этого я смотрела вниз, на ноги Рена, шагающего впереди. Я успокаивала бешено колотящееся сердце, заставляя себя сосредоточиться на его шагах. Иначе я бы впала в настоящую панику от мыслей о том, что меня растопчут миллионы людей, желающих заполучить частичку меня.

Моя охрана замедлила шаг, и я подняла глаза. Машина была рядом, но люди загораживали ее. Прибыла полиция, и энергия накачивалась сама собой – та стадия мании, которую никто не мог контролировать, когда взрослые мужчины с огромными-руками отбивались от девочек-подростков, беспомощно наблюдая, как они, дикие и голодные, перелезают через них, словно через деревья.

Мое сердце бешено колотилось, ладони вспотели, на меня накатила волна тошноты.

– Держись поближе, – тихо сказал Рен, закрывая широкой рукой мой торс.

– Как будто у меня есть выбор? – спросила я охрипшим после выступления голосом. Я чувствовала раздражение на Рена безо всякой причины.

– Или тебя могут затоптать, – мягко ответил он. Рен был ровесником моего отца, но поддерживал себя в олимпийской форме. И не мог похвастаться чувством юмора.

Я подошла ближе – и через несколько секунд свежий воздух прорвался сквозь круг, стену тел. Мое сердце вновь билось нормально, и я подняла лицо к яркому горизонту Гонконга. Он мелькнул передо мной на секунду, прежде чем меня благополучно посадили в фургон.

Первое, что я сделала, – это сняла долбаные сапоги.

Глава вторая

Джек

Я смотрел на президента Гонконгского строительного банка, пока он разглагольствовал о кварталах и еще о чем-то столь же скучном, пока глаза не начали слезиться от боли. Глазные яблоки человека не предназначены для того, чтобы так долго фокусироваться на одном объекте. Я проверил время на телефоне. О, боже. Уже тридцать минут? Тридцать минут! Сколько можно говорить о банковских делах?

– Па, – прошептал я, ткнув его локтем.

Не сводя темных глаз с парня, выступавшего со сцены, мой отец не ответил. Его губы были упрямо сжаты на квадратной челюсти. Аккуратная линия волос встречалась с накрахмаленным белым воротничком рубашки. Он сидел с невероятно прямой спиной на своем стуле в банкетном зале отеля, неудобном, обтянутом атласной тканью кремового цвета. Я пихал его, пока он наконец не взглянул на меня раздраженно, нахмурив брови.

– Что? – прошептал он.

– В какой момент станет… ну, знаешь, весело? – шепотом спросил я.

– Малыш, ты действительно думал, что ужин в честь годовщины открытия банка будет веселым? – спросил он со смешком.

Хороший довод. Я оглядел банкетный зал отеля, полный банкиров в официальной одежде, поедающих гребешки. Это был, наверное, самый депрессивный пятничный вечер в моей жизни.

– Ну, я думал, что еда, по крайней мере, будет вкусной, – пробормотал я.

– Эй, это бесплатно, – он оглянулся, прищурившись на меня из-под редких прямых бровей. – Ты должен остаться.

Я вздохнул и откинулся на спинку стула, мрачно улыбаясь другим людям за нашим столом, которые уже начали на нас пялиться.

– Знаешь, когда я хотел взять год перерыва, я имел в виду совсем другое. Больше походов, меньше банкетных залов, – пробормотал я.

– Не может быть, – его губы дернулись в усмешке.

Когда я объявил, что хочу взять перерыв на год перед колледжем, мои родители согласились на это только при условии, что осенью, после окончания школы, я начну стажировку в банке отца. На дворе уже был январь, и работа на неполный рабочий день медленно убивала меня скукой.

Человек на сцене наконец закончил свою речь, и все вежливо захлопали. Слава богу. Люди бросились к десертному столу, и я уже собирался пойти взять торт, но отец остановил меня.

– Джек, я хочу, чтобы ты познакомился с некоторыми людьми, – сказал он, помахав паре. Я мысленно застонал. Он бросил на меня предупреждающий взгляд. – Эта стажировка – не формальность. Предполагается, что ты познакомишься с людьми. У некоторых из присутствующих связи в лучших колледжах Штатов.

Здорово. Я нацепил свою очаровывающую улыбку. Она была очень действенной.

Высокая азиатка с темно-красной помадой на губах протянула мне руку.

– Джек! Мы рады, что ты пришел. Отлично для начала карьеры.

– Спасибо, Кэролин, – сказал я. Ее брови приподнялись в приятном удивлении. Я хорошо запоминал имена. – Но давайте будем честны, я тут ради торта.

Она запрокинула голову и рассмеялась, так же, как и ее компаньон – дородный индиец в дорогом костюме. Нихил, если я правильно запомнил.

– Обязательно попробуй тирамису, – сказал Нихил с изысканным британским акцентом.

– Итак, как проходит твой год-перерыв, Джек? У меня остались приятные впечатления о путешествии с рюкзаком по Европе.

Я бросил на отца очень внимательный взгляд. Видишь? Пеший туризм! Это – то, о чем я говорил!

Но ответил:

– О, отлично. Думаю, можно многому научиться до колледжа, и у меня есть возможность сделать это, – это была тонкая издевка над реальностью, и, думаю, отец ее уловил.

Нихил щелкнул пальцами.

– У меня есть вопрос про камеры, Джек!

Я остолбенел.

– М?

– Да, я видел тебя в кабинете с модной камерой, – сказал он. – Ты ведь разбираешься в них? Мне нужен совет.

Отец заерзал рядом со мной, и напряжение поползло по моей спине.

– Конечно. Какая камера вас интересует?

Нихил описывал, что он хочет, а я старался сохранить нейтральное выражение лица. Да, я кое-что знал о камерах. Я увлекался фотографией уже много лет, с тех пор как получил свой первый фотоаппарат на Рождество от родителей – Canon Rebel, который я повсюду брал с собой. Мои родители считали это хобби. Они ясно дали мне это понять, когда я стал смотреть арт – программы в колледжах для поступления. Они отнеслись к этому крайне скептически и принялись подталкивать меня к бизнесу и инженерии.

Это убивало во мне желание учиться дальше. Почему я и попросил каникулярный год. Идея изучать бизнес или что-то в этом роде вместо фотографии вызывала у меня панику.

Главное, о чем я не сказал родителям: я не был уверен, что вообще хочу поступать дальше в колледж. Он казался теперь чем-то далеким. Таким далеким, что я не знал, станет ли он когда-нибудь частью моей жизни. Я видел, к чему это ведет. К банкетному залу, нелепо дорогому костюму и тирамису.

Я взглянул на отца в его дорогом костюме. У него тоже была не та жизнь, которую он хотел. В колледже мой отец изучал писательское мастерство. Даже получил диплом магистра искусств. Но жизнь и обстоятельства привели его сюда.

После того, как я дал Нихилу несколько советов по работе с камерой, разговор перешел на тему финансов, поэтому я пошел к десертному столу. Но все выглядело неаппетитно. Воротник рубашки душил, гул банкетного зала оглушал. Экзистенциальный ужас наполнял меня каждое мгновение, что я находился тут. Я чувствовал, как течет время, как стареют мои клетки. Я сделал глубокий вдох, мой разум лихорадочно искал способ отсюда свинтить. Заболеть? Мой отец – гермофоб, это может сработать.

Я вернулся к столу, сел рядом с отцом и закашлялся так сильно, что он отшатнулся.

– Чувствую себя не очень, – слабо пробормотал я, преувеличивая.

– Это потому что ты постоянно переохлаждаешься, – проворчал папа. – В этом твоем отеле хотя бы есть отопление?

Моим родителям очень не нравилась моя комната в Сёнване. Как только я окончил школу, я съехал, практически не имея денег, и мое текущее жилье демонстрировало это. Хотя район, в котором я жил, был модным и довольно дорогим, я выбрал один из старых многоквартирных домов. Квартиры там были крошечными и обычно располагались над витринами магазинов, в которых продавалась сушеная рыба и травы. Но поскольку район был перспективным, это все равно было больше, чем я мог позволить себе, и мне нужен был сосед по комнате. В двухкомнатной квартире. Это был стресс – платить аренду и еще что-то откладывать. Я не был уверен в том, что смогу продолжать в том же духе долго, и делал все возможное, чтобы избежать будущего, на которое надеялись мои родители.

– У нас есть отопление, – легко солгал я. – Но у меня все равно начинает болеть горло.

Папа устремил на меня проницательный взгляд.

– Ты притворяешься больным, чтобы сбежать отсюда?

Я шмыгнул носом – очень правдоподобно.

– Зачем? Ты же знаешь, как я этого ждал. Мой первый банкет. Или типа того.

На лице его отражался скептицизм, но я чувствовал, что его фобия пересиливает интуицию.

– Хорошо, все равно все уже заканчивается. Иди домой и отдохни. Сказать маме, чтобы прислала немного еды?

Самая легкая победа из всех.

– Не, спасибо. Возьму конджи дома за углом.

Он пробурчал, что корейская рисовая каша на молоке лучше конджи, мы попрощались, и я наконец вышел из банкетного зала в вестибюль шикарного отеля.

Моя семья была не из Гонконга. Оба моих родителя иммигрировали в США из Кореи, когда были детьми, а я родился и вырос в Лос-Анджелесе. А потом, год назад, мой отец получил заманчивое предложение работы в банке в Гонконге, и не смог от него отказаться. Гонконг был финансовой и банковской столицей Азии.

Все всегда упиралось в деньги. Мой отец отложил свою мечту написать великий американский роман, когда семья мамы начала давить на него, чтобы он получил «настоящую работу», и это привело его в банк. А потом появились дети. Что еще больше укрепило его позиции в банковском мире. И вот так мы очутились тут.

Два швейцара открыли передо мной двойные двери, и я нырнул наружу, кивнув в знак благодарности. Взглянул на отель снаружи, – изящную, головокружительную башню из стекла, окруженную другими небоскребами. Многие из них сияли розовой или зеленой подсветкой. От воды поднимался легкий туман, придавая всему сказочный, футуристичный вид.

Это было странно. Несмотря на то, что тоска по дому сначала едва не убила меня, мне начинало тут нравиться. Иногда отправляешься в какое-то новое место, и оно кажется тебе странно знакомым, как будто ты видел его однажды во сне.

Я не романтизирую, ничего подобного.

Я шел по изогнутой подъездной дорожке отеля. Роскошные автомобили стояли вдоль тротуара, и я едва не попал под один такой – черный Escalade, с визгом притормозивший у входа. Парковщики бросились открывать заднюю дверь, оттуда вышел белый парень в темных очках с копной рыжих волос.

Я узнал эти рыжие волосы. Это был Тедди Слейд, звезда американских боевиков. Матерь божья, он что, остановился тут? Это сомнительное ощущение чего-то родного заставило меня остановиться и последовать за ним обратно в вестибюль. Он шагнул прямо в открывшийся для него лифт.

За ним в лифт вошла женщина в темных очках и в темном пальто.

У женщины был профиль Гонконгской суперзвезды Селесты Цзян. Я не мог в это поверить. Тут же написал Тревору Накамуре:

«Прямо сейчас в отеле «Скайлофт» я смотрю на Тедди Слейда. С ним Селеста Цзян».

Тревор был редактором самого большого и грязного таблоида Гонконга – «Слухи». И я работал на него. Он сразу же написал в ответ:

«Все пытаются получить доказательства этой связи. Можешь сделать фото?».

Последние шесть месяцев я подрабатывал для Тревора, делая ему фото где только мог. Мои родители, конечно, понятия не имели об этом.

Я отправил ответ: «Могу». Затем проследил цифры на лифте. Лифт не останавливался вплоть до пентхауса.

«Есть».

У стойки регистрации я получил теплый прием. В шикарных отелях ко всем относятся хорошо, потому что никогда не знаешь, с кем разговариваешь на самом деле. Я мог оказаться сыном Джеки Чана.

– Добрый вечер, сэр, чем можем помочь? – меня приветствовала опрятная молодая женщина с легким акцентом. Я присмотрелся к ней… я знал, что в подобных отелях не гостям не разрешалось подниматься в номера. Именно поэтому тут и останавливались знаменитости. Это был небольшой люксовый отель, и персонал, вероятно, знал большинство своих гостей. Нужно быть осторожным.

Я быстро улыбнулся ей и взглянул на ее бейдж с именем.

– Привет, Джессика. Я встречаюсь с другом, который остановился тут. Могу я подождать его здесь? – я позволил своему взгляду задержаться на ней подольше.

Она покраснела и улыбнулась мне в ответ.

– О, конечно, наверное, лучше – в вестибюле у лифтов. Так ваш друг сразу же вас увидит.

– Спасибо, Джессика, – я легонько прикоснулся к ее руке, прежде чем пройти в вестибюль. Зная, что она еще наблюдает за мной, я сел в одно из бархатных серо-голубых кресел и достал телефон, как будто отправляя сообщение другу. На самом деле я изучал отель. Сколько номеров было в пентхаусе?

Точно. Их было два. Просто.

Я подождал еще несколько секунд, прежде чем снова взглянуть на Джессику, которая уже помогала другому гостю. Я быстро оглядел вестибюль, тускло освещенный и заставленный изящной мебелью. И цветами. Множеством букетов.

Лифт звякнул, я поднял взгляд. Мужчина и женщина, громко переговариваясь, с австралийским акцентом, вышли из лифта, а внутрь вошла азиатка в узорчатом шарфе. Я встал, стащил один из букетов, стоящих на кофейном столике, и проскользнул внутрь вслед за ней, отступив в угол.

Букет оказался куда более массивным, чем выглядел, стоя на столе, и практически раздавил даму в лифте. Я даже не мог ее видеть. Я услышал, как она фыркнула, когда обошла меня и выбрала этаж. Выглянув из-за листвы, я увидел, что загорелось «17». Точно. Нужна ведь дурацкая карточка-ключ, чтобы выбрать этаж.

– Черт. Не могу дотянуться до своей карты с этим чудовищем, – сказал я с отработанным британским акцентом, которым обычно щеголяют гонконгские дети, выросшие в интернатах. – Не могли бы вы нажать для меня этаж пентхауса?

Женщина издала многострадальный вздох, и я услышал, как она нажала на кнопку.

– Бесконечная благодарность, – сказал я из-за гигантских лепестков лилий фламинго с розовыми прожилками. Она не ответила.

Круто, леди. Кого волнует то, что вы могли впустить в отель корейского Теда Банди?

Женщина вышла на своем этаже, и я испустил мучительный вздох.

– Спокойно ночи! – сказал я, когда она выходила. Она все равно не ответила, и двери за ней закрылись. – Скатертью дорога.

Лифт взлетел прямо на этаж пентхауса.

Время делать фото.

Глава третья

Лаки

– Нам обязательно смотреть это сейчас? – я уставилась на своего менеджера.

Джозеф Йим не отвел взгляда.

– Через три дня ты участвуешь в шоу «The Later Tonight». Если есть возможность сделать что-то лучше, мы должны позаботиться об этом сейчас, не так ли? – его льдисто-голубая рубашка была накрахмалена и заправлена в темно-синие брюки. Он обращал на себя внимание высокими скулами и стальным цветом глаз. Ему было всего под тридцать, и он был кем-то вроде вундеркинда на K-Pop сцене. Под его лейблом уже записано немало синглов горячей сотни. Говорили, у него сверхъестественная способность предугадывать, кто станет следующей большой звездой. Jaeneung, дарованием. И на данный момент его главным создателем хитов была я.

И если все пойдет по плану, я стану не только царствующей королевой K-Pop, но и международной поп-звездой. Шоу «The Later Tonight» должно было сделать меня популярной в Америке.

Америка. Последний рубеж. Не многие K-Pop исполнители преодолели его. K-Pop бесспорно завоевывал популярность в США, но еще не было женщины – звезды K-Pop, песни которой крутили бы на американском радио наравне с хитами Бейонсе или Тейлор Свифт.

На данный момент я была звездой с потенциалом. Мое имя, которое на английском значит «удача», меня не подвело – Джозеф считал меня своим сокровищем. Не маленькую армию самочек, танцевавших с потрясающей синхронностью. Не красивых мальчиков с растрепанными волосами, выступавших с атлетизмом гимнастов и читавших рэп.

Меня. С «удачным» именем. С ангельским голосом, от которого у Джозефа на глаза навернулись слезы, когда я проходила прослушивание. С «естественным» маленьким лицом и большими глазами, продававшими массу косметических продуктов. С благословенным ростом, позволявшим возвышаться над коллегами из женских групп. С точными и женственными движениями, в которых никогда не было ошибок. С безупречным английским.

Я была молнией в бутылке, и звукозаписывающая компания возлагала на меня все надежды и мечты об американском мейнстриме.

Никакого давления или чего-то еще.

Спустя несколько часов после концерта Джозеф и Джи Йон все еще пытали меня в моем гостиничном номере, на мраморном кофейном столике между нами стоял ноутбук. Джозеф хотел пересмотреть мое сегодняшнее выступление, и оба – он и Джи Йон, выжидающе смотрели на меня.

Я могла пойти спать. Я продвинулась в своей карьере настолько, что у меня уже было гораздо больше свободы, чем раньше. Но их ожидающие взгляды раздували воздушный шар давления внутри меня.

– Конечно, давайте, – сказала я с натянутой улыбкой.

Быстро нажав пробел, Джи Йон запустила видео.

Откинувшись на плюшевом диване, я наблюдала, как прыгаю, кружусь и кружусь по сцене – мои руки совершали точные волнообразные движения вокруг лица, пока я пела. Из-за дрянных динамиков ноута мой голос отдавал жестью.

Мы просмотрели все от начала до конца. Я едва замечала, что творится на экране, моргая, чтобы не заснуть. В какой-то момент мое изображение перед глазами у меня превратилось в танцующий гамбургер. М-м-м. Гамбургер.

По крайней мере станцевала я идеально. Крошечная хлопушка с конфетти взорвалась у меня в голове. Безрадостно и слабо. Неспособность порадоваться заставила меня почувствовать себя виноватой, и я выпрямилась.

Видео закончилось, и Джозеф хлопнул в ладони.

– Хорошая девочка, – сказал он, тихо хохотнув. – Вот почему ты всего добьешься. Ты надежная.

Надежная! Настоящая музыка для ушей исполнителя. Я кашлянула в кулак, чтобы подавить смех, поднимающийся к горлу.

Джозеф вскинул голову.

– У меня есть идея, – Боже, только не еще одна. – Давай посмотрим твое самое первое исполнение «Heartbeat», чтобы сравнить с сегодняшним, – он улыбнулся мне. – Проиграем рядом. Чтобы увидеть, как ты продвинулась.

– Ну, именно так я представляю потрясающий вечер пятницы! – заявила я. Хотя Джозеф и Джи Йон свободно говорили по-английски, они не вполне уловили сарказм.

Джи Йон опустилась на колени и подняла айпад, чтобы экран оказался на уровне ноута, затем нашла ролик.

Он был записан два года назад. Там мои волосы были выкрашены в светло-каштановый и уложены в волнистый боб. После выхода ролика этот боб копировали тысячи девочек-подростков. Первые три басовые ноты возвестили о начале песни, и камера сместилась вниз, с блестящих волн моих волос к покачивающимся бедрам и дальше вниз, по моим ногам. Тогда на мне были черные ботильоны на плоской подошве. Мне они нравились.

Я смотрела ролик и все больше сползала к краю дивана, пока не обнаружила, что сижу буквально на краю. Я не могла не отметить, как широко улыбалась, как плавно шагала. Как блестели мои глаза. Когда я взглянула на сегодняшнее исполнение, проигрывавшееся одновременно, я увидела отсутствующий взгляд на своем лице. Два темных озера небытия. Я пристально взглянула на Лаки двухлетней давности.

В тринадцать лет, после прослушивания в студии Лос-Анджелеса – дочке моей текущей корейской звукозаписывающей компании, я переехала в Сеул, одна, за семь тысяч миль от семьи, и меня тут же сунули в тренировочный лагерь. Мои менеджеры несколько лет ждали пластической операции, давшей мне естественно выглядящее ssangkkeopul – двойное веко, ставшее настолько обычным явлением в Южной Корее, что было странно, если кто-то из поп-звезд его себе не делал. Затем – пластика маленького носа. Это называется «K-Pop – комбо».

Я выступала около двух лет в девочковой группе Hard Candy, прежде чем стала звездой. Мои менеджеры исключили меня из группы, чтобы подготовить к сольной карьере. В мгновение ока я побила все рекорды, были проданы билеты на все концерты, взяла все награды, которые только можно было взять. И одним из ключей к моему успеху стало то, что я не была замешана ни в каких скандалах. Ни одного фото, где я пью. Ни одного фото с парнем. Никаких дурных манер.

Я всегда была скромной, любезной и сдержанной.

Идеальной.

И масс-медиа любили меня за это. Со мной обращались, как с принцессой, моя аудитория яростно меня защищала. Статьи всегда были о моих добрых делах и успехах. Именно в таком порядке. Потому что мои песни не выделялись – они просто были лучшей версией того, что всегда было популярно: запоминающиеся оптимистичные танцевальные мелодии в сочетании со сладкой, проникновенной лирикой.

– Видишь? – сказал Джозеф, указывая на старую Лаки. – Вот тут ты спутала шаг. Сейчас бы ты такого не сделала. Ты должна быть довольна тем, насколько ты выросла.

Я не была довольна. Я чувствовала себя неуютно. Вспоминала старую Лаки. Радость, которую я испытывала от своих выступлений. Как я волновалась перед каждым шоу, каждой фотосессией, каждым релизом. Тогда я чувствовала себя настоящим артистом, испытывала чистые радость и любовь к тому, что делала.

Мне казалось, я все еще их испытываю, когда выступаю на сцене. Но глядя на старую Лаки рядом с новой, я кристально ясно видела контраст. Искренность.

И отточенные движения новой Лаки не могли сравниться с ней.

Глава четвертая

Джек

Держа в одной руке букет размером с сенбернара, я вынул телефон и пошел по коридору, плюшевое ковровое покрытие полностью заглушало звук моих шагов.

Быстрый поиск по Тедди Слейду: фильм, который снимали тут, в Гонконге, назывался «Бесконечная ночь». Я уклонился от причудливого буфета в коридоре, просматривая список актеров и съемочной группы. Зацепился за одно имя.

Ладно, на этом этаже два номера. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Если их не окажется в одном номере, я попробую другой. Я остановился перед первой дверью и глубоко вздохнул. Опустив цветы на пол, сбросил пиджак, скатал его и швырнул в коридор. Затем засунул телефон поглубже в букет, чтобы его скрыли лепестки цветов.

Моя белая рубашка выглядела помято и неряшливо, но я заправил ее в черные брюки и надеялся, что этот букет-мутант ее прикроет. С черными кроссовками ничего не поделать.

Я со стоном снова поднял цветы и постучал в дверь – три сильных, уверенных удара. Кровь бросилась мне в голову, знакомый адреналиновый удар.

Шесть месяцев назад я пробрался на вип-вечеринку, чтобы произвести впечатление на девушку, в которую был влюблен – Кортни. Мы были в ресторане и заметили, как несколько знаменитостей прошли наверх.

– О боже, умерла бы, лишь бы подняться туда, – задыхаясь сказала Кортни, хватая меня за руку. Какая-то первобытная часть меня встрепенулась, и я принял вызов.

Сославшись на какие-то несуществующие связи и идиотские правила, я смог протащить нас наверх. А затем сумел подвести Кортни достаточно близко к ее любимым актерам, чтобы тайком сделать несколько фото.

Тогда чья-то рука схватила меня посреди съемки. Когда я обернулся, совершенно ошеломленный, на меня проницательно смотрел длинноволосый азиат.

– Эй, парень, как ты сюда попал?

Я был готов соврать все что угодно и бежать оттуда, но помедлил. Он улыбнулся и сказал:

– Я знаю, ты пролез без разрешения.

Что-то в этой улыбке заставило меня расслабиться.

– Да неужели?

Он кивнул.

– Что если я заплачу тебе за эти фото?

С тех пор я время от времени брался за внештатную работу для Тревора. А в последнее время задания поступали чаще. Я завоевал его доверие. Это не была работа мечты или что-то в этом роде, но я знал, что, чем больше занимаюсь этим, тем больше получаю денег. И так я хоть немного использовал свои навыки фотографа. Приходилось делать четкие снимки знаменитостей, садящихся в машины и все такое.

Через несколько секунд после того, как я постучал в дверь гостиничного номера, я услышал с другой стороны какое-то шарканье.

– Что это? – раздался грубый мужской голос с другой стороны.

– Доставка цветов от Мэтью Диаса. – Исполнительный продюсер «Бесконечной ночи» по версии интернета. Я говорил с сильно выраженным неописуемым азиатским акцентом, который с незапамятных времен используют стереотипные персонажи расистских фильмов. Чем меньшим количеством реплик мы обменяемся, тем лучше.

Послышался тихий разговор. Мои руки начали уставать от этого чудовищного букета. Давай, будь доверчивым и немного глупым, Тедди.

Дверь открылась, и появился Тедди во всей своей красе любовника. Рыжие волосы растрепаны, из-под свободно завязанного халата выглядывает волосатая грудь. Он был ниже меня ростом, но крепким, как человек, которому на экране часто приходилось запугивать преступников.

– Цветы от Мэтта? – спросил он, держа одну руку на дверной ручке, закрывая мне вид на номер. Я услышал какую-то музыку. Саксофон? Реально?

Я надеялся сделать быстрый снимок какого-нибудь вещественного доказательства: женской обуви, которую позже можно было бы отследить по фото сегодняшнего мероприятия – чего угодно. Но сначала мне нужно было попасть внутрь.

– Да, сэр. Пожалуйста, позвольте поставить их куда-нибудь, – сказал я, уже медленно пробираясь в дверь. Мой акцент звучал оскорбительно для моих собственных ушей, но я знал, что Тедди это не насторожит. Большинство жителей Запада, посещавших Гонконг, говорили со мной на медленном, громком английском, предполагая, что я их едва понимаю. Это предположение заставляло людей ослаблять бдительность, недооценивая меня.

– Нет-нет, давай я возьму, – сказал Тедди, протягивая руку за цветами.

Я обошел его.

– Нет, сэр. Букет очень тяжелый и хрупкий. Очень редкие цветы из древних тропических лесов. Вы можете их поломать, – мне нравится, как звучит слово «древний» с деланным азиатским акцентом.

Я рванулся вперед, едва не сбив Тедди с ног разлапистыми листьями. Я не знал, куда иду, пытаясь найти хоть какое-то место для этой штуки. Как и ожидалось, пентхаус был огромен, с окнами на всю стену, демонстрирующими ослепительный горизонт. Повернувшись поставить цветы на тумбу, я едва не рухнул лицом вниз, увидев Селесту Цзян, сидящую на соседнем диване. Одетую в безразмерную футболку, пьющую воду из стакана. Гламурную, спокойную и смертельно сексуальную.

Матерь божья. Это было лучше, чем я мог себе представить. Я скользнул рукой в букет, нащупывая телефон. У меня оставалось секунд пять, прежде чем все это начнет выглядеть подозрительно.

Тедди подошел ко мне сзади, и, когда я поднял взгляд, я увидел собственное отражение в огромном зеркале. А также Тедди Слейда, стоящего за букетом, и Селесту Цзян, сидящую на диване.

Мой телефон поднялся, и я сделал серию фото.

– Ладно, тебе пора, – с гневом объявил Тедди. Прежде чем уйти, я глянул на Селесту и заметил ошеломление на ее лице.

Я сунул телефон в карман, и Селеста это заметила. Ее взгляд из-под тяжелых век скользнул вниз, к моей руке, уголок рта приподнялся.

– Ты понимаешь, что этим фото разрушишь много жизней? – выражение ее лица осталось нейтральным, слова прозвучали тихо и неспешно.

На меня кричали, гонялись по улицам, но это был первый раз, когда кто-то посмотрел мне в глаза и сказал нечто настолько… прямолинейное. Просила ли она не публиковать фото?

Но затем передо мной оказался уже Тедди, и я выскочил оттуда.

– Хорошего вечера, мистер и миссис!

Дверь за мной с силой захлопнулась, и мое сердце стучало в ушах, когда я подхватил с пола пиджак и ринулся к лифтам.

Вы сами разрушили свои жизни, Селеста.

Глава пятая

Лаки

– Сегодня сразу в постель. У тебя только день на репетицию перед вылетом в Лос-Анджелес, – суетилась Джи Йон, убирая гостиничный номер. Джозеф ушел, я переодевалась в пижаму.

– Да-да, – ответила я, натягивая штаны.

Джи Йон поцокала языком.

– Не жалуйся.

– Ладно, но можно хотя бы что-нибудь съесть? – мой желудок заурчал при этих словах. Из-за напряженного графика гастролей сегодня я питалась лишь кокосовой водой и батончиками мюсли.

Джи Йон прислонилась к стене и прищурилась, на секунду задумавшись. Думала, должна ли я есть! Наконец, она кивнула.

– Ладно, мне помнится, я видела в меню какие-то соки и салаты.

Я не могла ответить, потому что перед лицом Джи Йон крутился мультяшный гамбургер. Прямо сейчас я убила бы за еду на вынос. Иногда тоска по Лос-Анджелесу окатывала меня. Я запихнула ее поглубже, как делала это всегда. Если я позволю ей меня одолеть, то уже не смогу заниматься этим. Тоска по дому, как и многое другое, была роскошью, которую я в данный момент не могла себе позволить. С этим придется разобраться позже. Ее всегда приходится откладывать на потом.

Джи Йон заказала еду, затем выскочила в коридор предупредить Рена о заказе. Рен обычно оставался у моей двери на всю ночь. В вестибюле и у машины тоже была охрана, просто на всякий случай. Это бы выглядело чересчур, если бы однажды один мой sasaeng (оголтелый фанат, обычно преследует своего кумира) не поджидал меня на заднем сиденье авто.

Вид на горизонт Гонконга, красочный и впечатляющий, заполнял мой гостиничный номер, стена из окон создавала впечатление, будто я парю в небе. Здания были массивными и стояли так близко друг к другу, что, казалось, перекрывали друг друга – неоновые фигуры, до которых рукой подать. Но когда я подошла к окну, Джи Йон резко задернула шторы. Бескомпромиссно. И хотя я так устала, что могла бы проспать сто лет, ко мне вернулась ночная тревожность.

В детстве я ненавидела сумерки и неизбежные ритуалы перед сном – чистить зубы, надевать пижаму, выключать свет. Страх всегда нарастал во мне, когда день подходил к концу.

– Держи, – Джи Йон поставила на прикроватный столик маленькое блюдо. Две таблетки снотворного и один ативан. Снотворное было стандартным, его принимали все. Но ативан – совершенно секретен. Психические расстройства все еще были табуированы в Южной Корее, и, если кто-нибудь узнает, что я принимаю лекарства от тревоги, ну…

ПРИНЦЕССА K-POP

ГЛОТАЕТ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ВЕЩЕСТВА

Корейская пресса сожрет меня заживо. За ней последует вся Азия. И тогда моя карьера рухнет, как звезда, наконец уступившая гравитации.

Я зачерпнула их в ладонь, мои длинные персиковые ногти царапнули при этом тарелку, и проглотила таблетки, запив парой глотков воды. Когда я съела свой ужин – небольшую порцию салата и зелени с легкой заправкой из оливкового масла и гарниром из миндаля, – Джи Йон ушла в свою комнату рядом. Хотя я стремилась к уединению, мне было сложно засыпать одной. Джи Йон, с которой мне было комфортно, всегда была рядом, и это оказалось преимуществом поп-звезды.

Но сегодня вечером, когда я беспокоилась о своем предстоящем американском дебюте, мне требовалось больше утешения, чем обычно. Я отодвинула тарелку от салата в сторону и позвонила маме. Для моей семьи это было раннее утро, но они не будут против. Родители всегда находили время поболтать со мной, потому что мы были далеко друг от друга. На третьем гудке мама ответила – экран на мгновение потемнел и расплылся, затем появилось ее лицо, глаза, далеко посаженные от носа-пуговки, пряди волнистых волос, обрамляющие гладкое лицо.

Она прищурилась, глядя на экран.

– Что-то случилось? – типичное приветствие моей мамы.

– Привет, Умма. Нет, все в порядке. Просто звоню, – сказала я задыхающимся голосом. Прошло три недели с тех пор, как мы разговаривали, и до этого момента я не ощущала дистанции. Увидев маму и услышав ее голос, я тут же лишилась присущей поп-звездам уверенности. Я снова стала обычной собой.

Затем, оттеснив мамино лицо, на экране появилось папино. Его волосы цвета соли с перцем были растрепаны, и он надел очки в черной оправе.

– О! Почему ты еще не спишь?! – мой отец всегда выглядел, будто взволнованный профессор волшебной школы.

– Тут всего около десяти, – сказала я со смехом, наблюдая, как мои родители борются за место на экране. – Я вас разбудила?

Моя мама пренебрежительно махнула рукой.

– Не меня. Теперь я встаю раньше твоего папы.

– Ну да, ну да, в каком мире? – сказал папа, как всегда мешая корейский с английским. – Только на этой неделе, потому что…

– Он смотрит эту «Игру престолов», – перебила моя мама. – Не знаю, как он может смотреть это перед сном, – она содрогнулась. – Ужасно.

– Ты это смотришь? – спросила я, вскинув брови. – Аппа, это так жестоко. И как вообще можно уследить за сюжетной линией?

Мама расхохоталась, а папа взволнованно поправил очки.

– Ладно-ладно, ты считаешь, будто твой Аппа – настоящий babo. – Корейский синоним слова «дурак» всегда заставлял меня хихикать.

– Нет, не считаю! – запротестовала я. – Но там так много персонажей и такой сложный фэнтези-мир… – я замолчала, когда экран внезапно заслонил пуховый шарик с черными глазками. Ферн, их померанцкий шпиц.

Он взвизгнул в экран, затем на пару минут воцарился хаос, поскольку мама пыталась поднести собаку к телефону в режиме селфи. Нос пса ткнулся в камеру, и я засмеялась, услышав визг на заднем плане.

– Да боже мой! Почему вы шумите в такую рань?

Ах, безошибочно узнаваемые слова разгневанного пятнадцатилетнего подростка.

– Тут твоя сестра! Поздоровайся! – сказал мой отец, поворачивая телефон, пока я не уставилась на лицо своей сестры. Оно было и похоже, и не похоже на мое – более полные щеки, широкий рот, глаза больше.

– Привет, Вивиан, – сказала я.

– Привет, – пробормотала она. – Ненавижу видеозвонки.

– Что запланировала на сегодня? – спросила я, прекрасно зная ответ.

– Ничего, – она избегала смотреть на меня, но я видела ее взгляды украдкой. – Ты что, сделала микроблейдинг?

– Нет! – я коснулась своей натурально широкой брови.

– Хм. Выглядит странно.

Никто так не может заземлить, как младшая сестра.

Вмешались родители, принявшись излагать планы на выходные. Обыденность в их делах казалась мне такой приятной – разговор, не затрагивавший моей работы, графика, поклонников. Когда я зевнула, мама нахмурилась.

– Эй, тебе пора спать. У тебя был долгий тур, а сейчас надо готовиться к шоу, так ведь?

Я кивнула.

– Ага. Понедельник. Скоро увидимся, да? – после съемки они будут ждать меня в гримерке.

– Конечно! – ответил папа. – Ешь хорошо, чтобы было много сил.

Беспокойство, появившееся на их лицах, наполнило мои глаза слезами. Я нацепила на лицо сияющую улыбку.

– О, я в этом туре отлично питалась. Много пельменей, лапши и всего такого.

Они кивнули, довольные. Конечно, это была ложь. Одна из многих, чтобы мои родители не сошли с ума. Если бы они знали, как мало я ем и сплю… что ж, я не могла не делать этого. Я знала, на какие жертвы пошла моя семья, чтобы я оказалась тут. Самое меньшее, что я могла сделать – не позволить им беспокоиться обо мне.

Я повесила трубку, но тоска по дому давила на меня. Или это было снотворное? Конечности налились тяжестью, но мой разум лихорадочно работал. Я заползла в постель, не умывшись и не почистив зубы, пушистое белое одеяло поглотило меня, словно чудовище. Роскошные простыни скользили по мне, охлаждая мою уютную пижаму. Я тепло одевалась на ночь – привычка, которую я приобрела, живя в Корее.

В первую ночь, которую я провела в общежитии тренировочного лагеря, я легла спать в майке и трусах, и другие девушки подняли меня на смех. Так же, как когда я сказала ppanseuh – как называли нижнее белье мои родители. Еще один промах, делавший очевидным мое американское происхождение. Вероятно, это старое японское слово использовали сейчас лишь бабки. Крутые ребята тут говорили «труселя». Или трусики. И никто не спал здесь только в трусах.

Сестринство, испытание огнем – это я прошла в первые пару лет обучения. Все для того, чтобы оказаться тут, в этом самом гостиничном номере, в этом городе, так далеко от дома. Чтобы подняться на вершину, став звездой K-Pop. Принцессой, королевой. Иллюзия в пастельных тонах и сапогах на шпильке.

Знаете, в последнее время моя обувь раздражала меня ужасно. Звучало как: «Не позволяйте Лаки носить обувь на плоской подошве, не дай бог, в ней всего пять футов, десять дюймов!». ПЯТЬ! ДЕСЯТЬ! ЭТО! ВЫСОКИЙ! РОСТ!

Когда я начинала думать капс-локом, это означало, что таблетки начали действовать. Я металась в постели, пихала подушку, чтобы взбить ее еще немного. Но, то ли от голода, то ли от раздражения, или от чего-то еще, я никак не могла заснуть. Будильник был выставлен рано, чтобы успеть отрепетировать. Я не могла облажаться на шоу, нет сээээр.

М-м-м. Гамбургеры.

Это стало проблемой. Я все еще была чертовски голодна. Я сбросила одеяла и открыла чемодан. Не став снимать пижамную рубашку, я вылезла из штанов и натянула черные рваные джинсы. Надела свою любимую бейсболку, не привлекавшую ко мне внимания. Мой розовый парик бережно хранила Джи Йон. Затем я накинула тренч верблюжьего цвета и поискала кроссовки, но нигде не смогла найти их.

– Заметка для себя, – пробормотала я. – Кто-то крадет мою обувь.

Бросила взгляд на белые гостиничные туфли рядом с постелью. Они должны подойти.

Я как раз собиралась открыть дверь и выпорхнуть отсюда, когда сообразила, что снаружи стоит Рен. Я погрозила двери кулаком, и в смятении опустилась на колени.

Затем выпрямилась, волосы взметнулись за спиной от быстрого движения. Нет, я смогу. Я умна. Все говорили так, пусть даже потому лишь, что моя звукозаписывающая компания утверждала, будто я поступила в Гарвард.

ХА-ХА-ХА.

Да, круто, документы в Гарвард я подала, питаясь сладким картофелем и учась крутить пируэты против часовой стрелки.

Ладно. Думай, Лаки. Думай.

Через секунду я постучала в дверь.

– Рен? – позвала я тонким, жалостливым голосом.

– Да? Все в порядке? – прогрохотал из-за двери голос Рена.

– Ничего особенного, но… ну… Джи Йон спит, а, хм, ну. Мне нужны таблетки. От менструальных болей.

Даже через толстую дверь я почувствовала его отвращение.

– Прости, – мило добавила я.

– Что за таблетки нужны? – спросил он, раздражаясь и пыхтя.

– Мидол. Или китайский аналог. Скажи им, в чем проблема, они сами знают, что дать.

Я услышала, как он ворчит, и подождала, пока не стихнут тяжелые шаги. Через несколько секунд приоткрыла дверь выглянуть в коридор. Я была одна на этаже пентхауса, вокруг ни души.

Осторожно прикрыв за собой дверь, я помчалась по коридору, переходя с бега на крадущуюся походку, и снова на бег. Как лучше всего незаметно сбежать?

Лифты располагались в конце коридора, один стоял открытым и ждал меня. Я забежала внутрь и ударила по кнопке с номером один, чувствуя облегчение, но в этот момент в двери вцепилась рука и заставила их распахнуться. Дерьмо. Я отошла в угол и спрятала лицо.

– Спасибо, – сказал мужской голос. Я подняла взгляд. Это был какой-то молодой азиат, комкавший в руках пиджак. Я еще сильнее вжалась в угол, как можно дальше от него. Но он не обращал на меня внимания.

Парень улыбался и натягивал мятый пиджак. Затем он вытащил рубашку из-за ремня и растрепал волосы.

Я не могла не смотреть на него. Какой странный. Симпатичный. Невероятные волосы. Высокий. Широкие плечи в сочетании с длинными конечностями. Но очень странный. От него исходила какая-то маниакальная эйфория. Я вжалась в стену, когда он начал посмеиваться, просматривая свой телефон. Ладно, сэр.

Я постаралась успокоить свое скачущее сердце, молясь, чтобы больше никаких пассажиров не было. К счастью, так и случилось, и я едва дышала, когда лифт остановился на первом этаже.

Когда я вышла, то ступила на ковровую дорожку, но это был не вестибюль. Я растерянно оглянулась на лифт.

– Если нужен первый этаж, это уровень G, – сказал парень, едва подняв взгляд от телефона.

Со всей гордостью, какую я смогла изобразить, я сказала:

– Нет, все верно, – и пошла прочь. Несмотря на то, что я понятия не имела, где я, черт возьми. В тапочках отеля.

Отели. Знаю я отели. Я зайду в вестибюль и сдержанно спрошу, где лучшие бургеры. Так что я спустилась по лестнице еще на один этаж.

Божечки-кошечки! Я сделала это! Я шагала ликуя. Ничего особенного. Помнишь неделю, в которую ты проспала всего восемь часов и тебя госпитализировали с обезвоживанием на вручении премии «МТВ Азия»? Этот побег из номера ничто в сравнении с тем, что было!

В безупречно оформленном вестибюле не было ничего лишнего. Менеджеры всегда бронировали для меня скромные люксовые отели, надеясь, что они более приватны, чем большие роскошные отели.

Двое моих охранников лениво болтали у стойки парковщика, а я спряталась за гигантской пальмой в горшке рядом со стойкой регистрации.

– Привет, – поприветствовала я служащую за стойкой, как я надеялась, непринужденным, очень нормальным тоном. – Не подскажете, где тут поблизости вкусные гамбургеры?

Один из молодых людей за стойкой безмятежно улыбнулся.

– Конечно, мисс, в торговом центре при отеле есть ресторан в американском стиле, – он смотрел в сторону входа, но затем медленно обернулся ко мне, и на лице его прочиталось узнавание.

Черт возьми. Меня узнавали даже без розовых волос. Я надвинула козырек ниже.

– Большое спасибо! – крикнула я через плечо, скользнув через двойные стеклянные двери в торговый центр.

Торговые центры Гонконга – это не шутка. Это гигантский бесконечный лабиринт из стекла и светло-серого гранита с бесконечными полами и сияющими повсюду светильниками.

Я застыла на месте, обнаружив, что меня окружают люди. В основном – молодые люди. Что они делали так поздно в торговом центре? Оглядевшись, я увидела, что открыто несколько баров и шикарных зон отдыха. Этот город никогда не спал.

Не знаю, в чем дело, может в таблетках, но обычная паника, которую я ощущала, попадая в толпу, не появлялась.

А может, это из-за того, что образы гамбургеров все еще плясали у меня в голове. Так что я пошла дальше, держа голову ниже и подняв ворот плаща. Это было более или менее подозрительно? Я чувствовала себя дурацкой Розовой Пантерой.

Я добралась до карты торгового центра и уставилась на нее. Что, черт возьми, это такое? Все тут было цифровым. Я несколько раз коснулась экрана, но мысленные усилия, требовавшиеся, чтобы разобраться в этом, грозили привлечь ко мне внимание.

Ладно, Лаки. Следуй чутью. Да, отличный план. Нос у меня очень чувствительный.

Торговый центр был бесконечным. Я проходила один роскошный магазин за другим. И модные рестораны, но ничего такого, что обещало бы роскошный жирный бургер. Через несколько минут я оказалась у эскалаторов, поднимающихся от станции метро. Пытаться сориентироваться в торговом центре Гонконга, борясь со сном и таблетками от тревожности, было не просто. Голова немного кружилась, и все вокруг начало расплываться в мягком свете.

Пытаясь сориентироваться в этом состоянии, я не заметила гигантскую группу людей, выходивших из метро, и меня затянуло в толпу. Боясь, что меня узнают, я шла в ногу со всеми, пока не почувствовала порыв прохладного воздуха.

Когда толпа растворилась, я обнаружила себя на улице Гонконга. Одну.

Глава шестая

Джек

Помните ту сцену в «Гарри Поттере», где они едут по Лондону в безумном двухэтажном автобусе?

Гонконгские автобусы почти такие же.

Сидя на верхнем ярусе одного из них – одного из многих культурных пережитков британской колониальной истории Гонконга – я видел полные в вечер пятницы извилистые улочки центра.

Гонконг был большим, он раскинулся на острове Гонконг, частях материка Коулуне, Новых Территориях, и включал в себя еще кучу маленьких островов. Коулун располагался по другую сторону гавани Виктория. Я жил на острове Гонконг, и сейчас автобус ехал через центр, экономическое и финансовое сердце города, находящееся у северной оконечности острова, у воды. Тут было полно небоскребов и шикарных многоквартирных башен, расположенных у туристических маршрутов, и все ассоциировали этот район с Гонконгом.

Когда мы переехали сюда, тоска по дому тут же сменилась интересом. Я влился в эту атмосферу Гонконга: в Азии все искрилось электричеством будущего. И что-то в этом заставляло меня чувствовать себя живым. И в таком огромном городе, как этот, было бесконечно много пространства для импровизации. Для переосмысления. Можно было делать все, что захочешь. Это оказалось полной противоположностью взросления в пригороде Южной Каролины, где, казалось, все шли одной дорогой. Где ночные развлечения ограничивались торговыми центрами и кинотеатрами. Где, несмотря на необъятные просторы вокруг, ты чувствовал себя в ловушке.

Автобусы мне нравились по многим причинам, а прямо сейчас это было отличное место для работы. Все еще под кайфом от того, как все получилось, я отправлял фото Тревору. Они вышли великолепными. Даже с тусклым освещением и из-за листьев можно было рассмотреть Тедди и Селесту вдвоем в гостиничном номере. С каким-то силуэтом случайного чувака, склонившегося над букетом. Я поиграл с фильтрами, чтобы сделать их лица резче, а свое – скрыть в тени. Это станет моей крупнейшей добычей.

Слова Селесты эхом отдавались в голове, пока я сортировал фото. «Ты можешь разрушить множество жизней». Несколько месяцев назад этот комментарий обеспокоил бы меня. Проник бы глубоко и заставил бы мучиться угрызениями совести. Но пройдя через десятки встреч со знаменитостями, увидев, как они заводят романы, как обращаются с обслугой, словно с мусором, как устраивают истерики и кричат на собственных детей – я стал бесчувственным. Теперь это было работой. Вот так. Ничего личного, но такова цена славы, Селеста.

Я тут же получил ответ от Тревора: «Хорошая работа. Еще одна сенсация, и я возьму тебя на полный рабочий день».

Полный рабочий день? Я выпрямился на пестро обитом сиденье. Я знал, что в последнее время Тревору нравилась моя работа, но это было что-то новенькое. Новая возможность. Появится альтернатива колледжу. И даже если мои родители узнают… ну, теперь я смогу сам заработать на жизнь. Мне не придется жить с их разочарованием в моих жизненных выборах. С их надеждой на то, что я стану изучать бизнес, инженерию или нечто подобное. То, что мои родители предпочли стабильность тому, что их действительно интересовало, не означает, что я должен поступить так же.

Автобус внезапно остановился, и когда я выглянул в окно, то понял, что проехал полный круг – я снова был у отеля. Я проверил свой телефон. Еще не было и одиннадцати. У меня оставалось время встретиться с другом и чего-нибудь выпить. В Гонконге можно было пить с восемнадцати, что свело меня с ума, когда мы сюда переехали.

Я написал своему соседу по комнате, Чарли Ю.

«Есть время выйти выпить?»

Он ответил через минуту.

«УРА. Через пару часов смогу сделать большой перерыв.☺».

Когда его дядя вышел на пенсию, Чарли унаследовал его таксомоторный бизнес и его классическую красную Тойоту. Это был Гонконг, и Чарли работал по ночам. Часто он брал длинные перерывы, чтобы выпить со мной пива.

«Круто… У меня ОГРОМНЫЙ куш для Тревора. ВЫПИВКА ЗА МОЙ СЧЕТ».

Чарли: «СТРЯСИ С НЕГО БАБЛА».

Я покачал головой и улыбнулся. Мы с Чарли постоянно беззастенчиво охотились за наличкой. Нашу квартиру заполняли жалобы на работу и нехватку денег, пока мы играли в видеоигры и ели рамен. Это было главным, что нас объединяло.

Я отправил ответ: «Всегда. $ Я выберу место и напишу тебе».

«Место с шикарными девчонками. А не так как в том дайв-баре со странными братками, словно это были рыбаки на пенсии ☺».

Ну, спасибо, бар был очень крут. Но Чарли был помешан на девушках. Его можно было бы назвать озабоченным, вот только, пускаясь в безудержный флирт, он обретал страстное очарование. К тому же он выглядел как скверный мальчишка, готовый посадить тебя на свой скутер, чтобы увезти от строгих родителей.

Я набирал ответ, когда в меня кто-то врезался. Это была девушка, шедшая, пошатываясь, по проходу. Ладно, алкашка. Я вернулся к сообщению, когда услышал позади громкий стон, и затем: «Baegopa jughaeso!». «Умираю, есть хочется!» по-корейски.

Оглянувшись, я увидел пьяную на сиденье с головой, прислоненной к окну.

Почему она казалась такой знакомой?

Я всмотрелся в зеленую кепку, длинные волосы, лицо в тени. О, это девушка из лифта отеля. Когда я опустил взгляд не ее ноги, тапочки подтвердили мою догадку.

Девушка из лифта, не желавшая общаться со мной настолько, что практически слилась со стеной.

Так что, несмотря на любопытство, я отвернулся. Не хотел быть навязчивым, когда эта девушка-сноб из пентхауса очевидно желала остаться в одиночестве.

Но она продолжала бормотать. На смеси английского и корейского. Она была американкой?

Другие пассажиры автобуса начали поглядывать на нее, но никто ничего не сделал.

Я смотрел прямо перед собой. Не влезай в это, Джек. Ей не нужна твоя помощь.

Один за другим люди выходили, а девушка оставалась. Когда я наконец обернулся взглянуть на нее еще раз, она ушла в отрубон, рот был слегка приоткрыт.

Поскольку я не мог толком рассмотреть ее лицо, было неясно, сколько ей лет, но она выглядела на мой возраст или младше.

И она была американкой корейского происхождения. Может быть. Это было иррационально, но я чувствовал своего рода обязательство присматривать за соотечественниками в Гонконге. Это было совсем не то, что я планировал на сегодняшний вечер. Я почти слышал, как с плеча меня подбадривает миниатюрный дьявол Чарли. «Она мииииленькая», – сказал он пискляво.

Я встал и пошел к ней, резкие движения автобуса раскачивали меня.

– Эм… привет.

Она не шелохнулась. Козырек кепки скрывал лицо.

– Прошу прощения, – я помедлил. – Мисс. – Ну, я впервые назвал кого-то «мисс».

Вновь никакого движения или знака того, что мое присутствие замечено. Я склонился к девушке и осторожно потряс ее за плечо. Ничего. Я потряс ее слегка сильнее. Ее голова чуть сползла по окну.

– Ya, – громко сказал я, надеясь, что неформальный корейский ее взбодрит. Это было вроде как грубой, но отчаянной мерой.

Я увидел, как ее губы скривились, будто она услышала что-то. Затем она пробормотала:

– Baegopa, – она все еще жаловалась на голод.

Мой корейский звучал отстойно, так что я заговорил по-английски.

– Если проснешься, сможешь поесть, – я не сводил взгляда с ее губ, безусловно красивых. Они были розовыми, будто со следами губной помады. Верхняя губа казалась полнее нижней.

Воу, прекрати пялиться на губы пьяной девушки.

Я скользнул на место рядом с ней, надеясь найти у нее телефон и, может быть, позвонить кому-то, кто ее заберет. Пока я просматривал карманы ее тренча, она завалилась на меня.

Завалилась медленно. Роскошно. Ее плащ скользнул по моему пиджаку, когда ее плечо коснулось моей руки. Голова мягко опустилась на мое плечо, и у нее вырвался тихий вздох. Ее длинные волосы веером рассыпались по моей руке. Шелковистые черные нити коснулись костяшек пальцев.

Вау.

«Очнись, Джек». Я осторожно снял ее голову со своего плеча и уже собирался оттолкнуть ее на другую сторону сидений, когда она проснулась.

– Привет, – ее сонные глаза смотрели на меня. Глаза в глаза.

Я впервые смог рассмотреть ее лицо, и пришлось откашляться от неожиданного напряжения, вызванного этим.

– Привет… Привет. Ты заснула, я пытался тебя разбудить.

Она моргнула и огляделась.

– Где я?

– В автобусе. В… эм, Гонконге? – я понятия не имел, насколько она дезориентирована.

Она окинула взглядом сиденья, окна, город, затем – меня.

– О. О. У-у-у, – она начала смеяться. – Боже. У меня проблемы, – выражение было таким старомодным, что заставило меня задуматься. А была ли она американкой?

– Тебе помочь добраться куда-нибудь? – спросил я, стараясь казаться скорее дружелюбным, чем преисполненным энтузиазма.

Она покачала головой.

– Нет, я в порядке. Оки-доки! – она подняла на уровень глаз сложенные в символ «OK» пальцы. Что-то в этом движении выглядело знакомо. Затем она рассмеялась истерично, и я снова почувствовал это гложущее ощущение долга. Чарли мог подождать.

– Уверена?

– Конечно, уверена, – сказала она, икнув. О, боже. Икнув. Словно долбаная мультяшная мышь. Автобус остановился, и она встала так резко, что я шлепнулся на задницу в проход.

– Вот моя остановка! – заявила она, вытянув указательный палец.

Она, пошатываясь, пошла по проходу в своих нелепых тапочках, и я встал на ноги и пошел следом.

Потянул ее за руку, прежде чем она шагнула на узкую винтовую лестницу.

– Я тебе помогу. Тут крутые ступени.

Она пожала плечами.

– Без проблем, – говорила она, как ковбой. Тянула гласные и произносила слова очень четко. Я не мог не улыбнуться. Не насмехалась ли она надо мной?

Мы с трудом спустились по лестнице, и водитель даже не взглянул на нас, когда мы вывалились на улицу. Я огляделся. Мы приземлились в центре всех баров, где я планировал встретиться с Чарли.

Глаза у девушки распахнулись, когда она окинула все взглядом. Мы были окружены людьми и яркими вывесками. В каждом переулке рядами высились крутые холмы баров и кафе.

– Думаю, я найду тут гамбургер, – заявила она.

– Гамбургер? – спросил я, пристально глядя на нее.

Теперь она была настороже – сонливость совершенно исчезла с ее сияющего лица.

– Euh, – ответила она по-корейски, кивнув. – Я голодна.

– Это я понял, – сказал я, усмехнувшись. – Ну, не уверен, что тут есть гамбургеры.

– А куда идешь ты? – она вдруг полностью сосредоточилась на мне. Под ее взглядом мне вдруг стало жарко. Будто на меня упал луч солнечного света – приятный, но слишком интенсивный.

Я остановился и склонил голову, чтобы рассмотреть ее немного получше. В одну секунду она казалась пьяной до полусмерти, а в другую – странно трезвой.

– А что? Хочешь со мной? – флирт вырвался сам по себе, я тут же пожалел об этом.

Она наклонила голову, точно как я. И точно как в танцевальном движении. Ее изящный пальчик указал на меня.

– Да. Возьми меня с собой.

Глава седьмая

Лаки

Симпатичный парень казался удивленным.

Было приятно застать врасплох этого случайного знакомого. Проявить вдруг смелость. Теперь, когда я оказалась снаружи, на оживленных ночных улицах Гонконга, в окружении молодых людей, жаждущих развлечений… ну, я тоже хотела развлечься.

Я даже не могла вспомнить, когда в последний раз была где-нибудь без Рена, без присмотра. Я не только никогда не убегала тайком, у меня даже желания такого не возникало.

Но я это сделала. Эта ночь превратилась в нечто большее, чем желание немедленно съесть гамбургер. Был шанс, что, после моего выступления в «Later Tonight», я больше никогда не смогу остаться незамеченной. Ради секунды анонимности приходилось чем-то жертвовать.

Я окинула взглядом высотные дома и яркие огни и почувствовала на своих щеках прохладный ветер. Закрыла глаза на секунду. Да, я хотела заполучить крошечный кусочек свободы, которая была у всех остальных. Я бы не стала жадничать. Мне вполне хватит порции размером с наперсток.

Парень, похоже, не узнал меня, и это было прекрасно. Я могла бы потусоваться с ним как обычная девочка-подросток. Эта идея придала мне сил, даже несмотря на усыпляющее действие лекарств.

И в этом парне что-то было. Помимо запредельной привлекательности. Несмотря на то, что в автобусе я была не в себе, я помнила необъяснимое спокойствие, которое почувствовала, когда открыла глаза и увидела его встревоженное лицо. Близость незнакомцев обычно заставляла меня отшатываться, воздвигать барьер. Но тепло в его взгляде меня успокоило. За ним скрывалась забота, а не любопытство.

Он не обязан был помогать мне в этом автобусе. Держать меня за руку, чтобы я не скатилась по лестнице. И он не обязан был улыбаться в ответ на все, что я говорила, будто находил меня бесконечно забавной.

Он точно решил, что я пьяна.

– Тебе сколько лет?

Вопрос возник из ниоткуда. Я посмотрела на него.

– Двадцать один.

Он рассмеялся, резко и быстро.

– Ладно, а я… призрак Стива Джобса.

Сарказм. Я довольно улыбнулась, едва удержавшись от того, чтобы не стукнуть его пальцем по носу очень красивой формы.

– Приятно познакомиться, призрак Стива Джобса. В реале ты гораздо больше похож на корейца.

Призрак Стива Джобса пробежал рукой по густым волосам длинными, неожиданно элегантными пальцами. Мой взгляд маниакально проследил за этими пальцами.

– Эй, откуда ты знаешь? – спросил он.

– Ты говорил по-корейски, – я вспомнила грубое «Ya», когда он ткнул меня. Мне казалось, я услышала его во сне. – И… твое лицо, – для ясности я махнула перед ним рукой.

Это лицо скривилось, но добродушно.

– Ну, думаю, твой возраст не имеет значения. Тут никто не требует документов.

Даже в своем одурманенном состоянии я могла ручаться, что парень испытывает противоречивые чувства по поводу того, взять ли меня с собой.

В какой такой вселенной существовал парень, сомневающийся в том, чтобы погулять с Лаки?

Все сегодня было таким иным. Таким свежим. Я была воодушевлена этим.

Призрак Стива Джобса сделал глубокий вдох.

– Ладно, иди за мной. Но ты уверена, что хочешь пить? Ты уже пьяна. – Он пошел, и я поспешила, чтобы успеть за ним, едва не наступая ему на пятки.

Мощенные камнем улицы причиняли боль ногам через тонкие, как бумага, подошвы моих тапочек.

– Я не пьяна! Как ты смеешь, – запротестовала я, оглядываясь по сторонам. Мы поднимались на крутой холм, окна и двери ресторанов были распахнуты настежь. Люди сидели на низких пластиковых стульях, прихлебывая лапшу, стояли у баров, потягивая пиво, толпились на улице и курили. Здесь было столько всего, на что можно было посмотреть, что можно было услышать и понюхать. Это была сенсорная нагрузка, но вовсе не неприятная.

Я отстала, пока таращила глаза, и парень ждал меня у крутой лестницы, уперев руки в бедра.

– Ладно, ты не пьяна. Обута в гостиничные тапочки. На публике.

– Не суди меня, – я шмыгнула носом. Следуя за ним, заметила целующуюся в темном углу парочку. Что ж! Я отвела взгляд. – Как бы там ни было, как тебя зовут? – на этих словах я едва не споткнулась о собственную слишком большую обувь, и призрак Стива Джобса протянул руку, чтобы поймать меня прежде, чем я упаду лицом вниз.

Он все еще сжимал мою руку, когда я подняла на него взгляд. В его глазах вновь была эта забота. Это, безусловно, привлекательно.

– Джек, – ответил он.

Было не так уж плохо быть пойманной симпатичным парнем. Все это было словно в замедленной съемке. Я прильнула к его рукам, секунду наслаждаясь этим ощущением.

– Тебя зовут Джек? – мое лицо было невероятно близко к его лицу.

Его темные глаза распахнулись. Затем он моргнул.

– Ага.

– Похоже на, ну, фейковое имя, – сказала я, хихикнув. – Словно какой-то бойкий репортер в фильме с Кэтрин Хепберн.

Джек помог мне встать.

– Ха. Ты американка?

– О да, американка! – мне было очень приятно, что он заметил. Иногда мне казалось, что мой английский заржавел, и этот диалог с Джеком, наверное, был самым длинным за последние месяцы. Со своими менеджерами я говорила на смеси корейского и английского. А со всеми прочими – по-корейски. – А ты американец?

Джек снова начал подниматься по крутому склону. Я его почти не слышала.

– Да, из Калифорнии.

Не может быть. Я остановилась как вкопанная и ахнула так громко, что на меня уставились несколько проходивших мимо человек.

– Я тоже из Калифорнии!

Еще больше народу остановилось, некоторые захихикали. Даже в моем затуманенном мозгу возникла мысль, что пялиться вот так – нехорошо. Годы славы оставили на мне свой отпечаток. Я подбежала к Джеку, надвинула глубже бейсболку и спрятала лицо поближе к его плечу.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Меня? Имя чуть не вырвалось само собой, но я вовремя остановилась. В голове промелькнул образ померанского шпица на экране моего телефона.

– Ферн, – выпалила я.

– Ферн? – на лице Джека отразилось сомнение.

– Да, Ферн. Это мое имя, Джек, – я подняла на него взгляд. – Эй, Джек. А ты тоже высокий.

Он посмотрел на меня сверху вниз, явно веселясь.

– Думаю, да. Пара высоких калифорнийцев.

– Должно быть, дело в калифорнийском молоке. Счастливые коровы живут в Калифорнии, – я скопировала голос рекламы.

– Как ты оказалась в Гонконге? – спросил он, сдерживая смех.

Я не ответила. Мы ступили на освещенный разноцветными огнями эскалатор, и меня захлестнула волна узнавания.

– Погоди! Я знаю это место! – я ухватилась за поручень и вытянула голову, чтобы посмотреть вперед. Эскалатор, заключенный в прозрачную трубу, поднимался прямо через центр улицы, казалось, целую вечность. Мерцающие огоньки на каждом уровне были разными. Фиолетовый. Зеленый. Красный.

Я схватила Джека за рукав.

– Ой! Чунгкинский экспресс!

Он нахмурился в замешательстве.

– Что?

– Ты издеваешься, – вскричала я. – Ты не знаешь Чунгкинский экспресс? Мой любимый фильм Вонга Кар-Вая!

– О, – понимающе сказал Джек. – Да, никогда особо не смотрел эти фильмы.

Я притворилась, что поражена.

– Ты приехал в Гонконг, и никогда не видел его фильмы?

– Я сюда не приехал. Я тут живу.

– Еще хуже, чувак, – сказала я, хлопнув себя по лбу. – Надо самообразовываться. Он – это Гонконг.

Мы сошли на фиолетовом уровне и перешли на эскалатор с зелеными огнями. Джек легонько придерживал меня под спину, пока я прочно не уцепилась за поручни.

– Ты говоришь со мной, как с блондинкой, Ферн?

Огни, виды города, знакомое место – все это наполнило меня теплыми чувствами, и я ответила на укол.

– Ну нет. Как бы я могла сделать это, если ты – парень?

Его робкая улыбка стала шире. Самая яркая улыбка, которую я когда-либо видела. Я едва не отвернулась от него, внезапно занервничав.

– Ты права, – сказал он. Затем что-то промелькнуло в его взгляде. Настороженность, которой не было раньше.

– Кроме того, его фильмы волшебные, – добавила я. Он не ответил, все еще глядя на меня с этим новым любопытством.

Мы молчали до конца поездки по эскалатору, и когда сошли с него, я задвинула это воспоминание подальше, пообещав себе никогда не забыть. Насладиться потом.

Джек провел меня еще несколькими переулками и улицами, и я почувствовала себя своей маленькой лже-тезкой, собачкой, которую вывели на прогулку в новое место. Мне хотелось обнюхать каждый уголок, исследовать всё, но Джек вел меня дальше.

Затем я услышала музыку. Звуки труб, фортепиано и баса. Джаз. Я остановилась как вкопанная.

– О, хочу пойти туда.

Джек обернулся, руки у него были в карманах.

– Эй. Эй, Ферн!

Но я уже шла туда, мое тело притягивала музыка.

Глава восьмая

Джек

Как я стал нянькой пьяной девушки в гостиничных тапочках? Которую зовут Ферн?

Она зашла в бар, популярный у эмигрантов с Запада. Тускло освещенный, он был декорирован огромными промышленными станками. На каждом столе стояла чаша, полная бронзовых фигурок животных размером с ладонь. Их можно было трогать, но нельзя забирать. Невезение, карма – называйте, как хотите. С потолка на нитках свисали самые настоящие мертвые бабочки. Это было самое причудливое место, которое Ферн могла выбрать здесь.

Я последовал за ней, задев макушкой занавешенный вход. Мои глаза привыкали к темноте, живая музыка джаз-бенда заполняла бар, насыщенная и неотвратимая. Ферн стояла посреди зала, очарованная всем окружающим – с руками, прижатыми к груди, слегка покачиваясь в такт музыке. Да, этим вечером я стал нянькой, но я обманул бы себя, если бы сказал, что мне это не нравится. Эта девушка была совершенно чокнутой и, вполне возможно, находилась в измененном состоянии сознания, но все же…

У нее были такие моменты ясности, в которые она смотрела на меня совершенно потрясающим взглядом. Как и ее молниеносные ответы. Это бросало мне вызов. Держало в напряжении.

Наблюдая за тем, как она поглощена музыкой, я почувствовал, как меня затягивает знакомый порыв. Я так легко сдался. Чарли всегда напевал эти слова из старой рэп-песни рядом со мной: «Я не игрок, я просто часто влюбляюсь».

Это правда. Я влюблялся быстро и сильно. Но чувства быстро проходили – до того, как успевали окрепнуть. Из-за недолговечности моих привязанностей, у меня никогда не было настоящей девушки. Но что мне было делать? Оставаться в отношениях из-за какого-то чувства долга? Было ли это справедливо по отношению к девчонкам? Весь смысл любви в том, что ты действительно ее чувствуешь, что она настолько сильна, что ты обязан быть с этим человеком, как будто под давлением некой потусторонней силы.

В данный момент я испытывал странное влечение к этой девушке. Девушке, которая, вероятно, была пьяна, и из-за этого наше общение начинало казаться мне сомнительным.

Я пихнул ее плечом.

– Йо, Ферн. Есть места и получше, куда можно пойти, где нет толпы мудаков.

Ее взгляд был прикован к музыкантам, игравшим на маленькой сцене, спрятанной в углу бара.

– Нет, давай останемся тут ненадолго! – крикнула она, пытаясь пробиться сквозь музыку. Басист, казалось, услышал ее и поднял взгляд, подмигнув ей. Она крепче сжала руки, с наслаждением балансируя на кончиках пальцев.

Ох, братан.

В своем возбуждении и самозабвении Ферн излучала какую-то не вполне понятную ауру…

О, боже. А что если она умирала? Я опустил взгляд на ее тапочки. Это были отельные или больничные тапочки? Стоп. Нет, я видел ее в отеле. В этом модном отеле. Она, должно быть, богата или типа того.

Хотя, богатые тоже умирают.

Я окинул ее взглядом, начиная с бейсболки и оканчивая пальцами ног. Выглядела ли она нормальной?

Что с ней не так? У меня появилось неприятное чувство, будто она что-то скрывает.

Музыка смолкла, и Ферн восторженно захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. Словно маленький ребенок. Ее волнение было заразительным, и я поймал себя на том, что улыбаюсь, когда смотрю на нее.

– О, тебе все же понравилось, – сказала она, дразня меня.

Я хотел поддразнить ее в ответ, но тут к нам подошел басист. Оркестр сошел со сцены, взяв перерыв. Вблизи басист выглядел метисом азиата и белого. И очень здоровенным.

– Привет. Не хотите присесть с нами выпить? – спросил он с густым южно-американским акцентом, очень гладким и текучим. Даже не взглянув на меня.

Бога ради. Я взглянул на Ферн, ожидая, когда она отошьет этого приставалу. Ее молчание длилось вечно.

Глава девятая

Лаки

Джек и красивый басист с длинными ресницами и улыбкой, словно из рекламе зубной пасты, выжидающе смотрели на меня. Музыка пробудила во мне что-то. Даже несмотря на то, что я закончила тур по пятнадцати городам, я все еще волновалась, слыша живую музыку. Меня трогало то, как музыканты собирались вместе, питая энергией друг друга. Улавливая тонкие сигналы, общаясь языком без слов.

Это напоминало мне мои чувства той поры, когда я сама была одержимой фанаткой. Чистая эйфория концертов.

«Хочу дать людям почувствовать то, что чувствую я, слыша музыку».

Вот что я думала в свои двенадцать лет.

Я снова начала засыпать, в голове стало туманней, чем до того. Я смотрела на парней, ожидавших, пока я что-нибудь скажу или сделаю.

Ночь еще только начиналась.

А я была голодна.

Глава десятая

Джек

Взгляд Ферн прошелся от точеного лица парня по закатанным рукавам его черной рубашки на пуговицах и до потертых черных Оксфордов. Чувак был симпатичным, казался нормальным. Если она захочет остаться тут и потусовать с ним, я буду не против.

Я так думаю. Проклятье. Она все еще казалась пьяной, а я не был уверен, приличный ли это парень.

Я размышлял, что делать с этим раздражающим рыцарским инстинктом, даже не зная, хочет ли Ферн моей опеки, когда она вдруг бросила на меня вопрошающий взгляд. Что-то в этом тонком жесте, в этой крошечной признательности задело меня.

– Конечно, но может ли к нам присоединиться мой друг Джек? – спросила она басиста.

Парень едва взглянул на меня.

– Полагаю, да.

Круто, спасибо, братан. Я весь в волнении.

Он подвел нас к группе людей, сидевших на низких стульях вокруг кофейного столика, уставленного напитками.

– Вы все, освободите место для… – он посмотрел на Ферн.

– Ферн. И Джека! – сказала Ферн, хлопнув меня по плечу. Сильно.

Люди разного возраста, пола и национальности закивали в знак приветствия. Холодного приветствия гонконгских хипстеров.

Ферн плюхнулась на табурет и усадила меня рядом. Басист сел по другую сторону от нее и жестом подозвал официанта.

– Джин с тоником для меня, – сказал он бархатным, властным голосом. С ленивой улыбкой бросил взгляд на Ферн. – Чего ты хочешь, дорогая?

Как нарочито, Рэтт Батлер.

– Гамбургер, – прямо сказала она, сложив руки на коленях.

Он хохотнул.

– А как насчет выпивки?

О, ради бога. Я притопнул, не желая принимать за нее никаких решений, но еще один бокал показался мне в высшей степени дурной идеей. Мне не терпелось убраться из этого бара, подальше от этой претенциозной змеиной ямы.

Ферн все еще изучала меню и разглядывала фото с едой.

– Здесь нет гамбургеров.

Официант слабо улыбнулся из-под своих закрученных усов.

– У нас нет гамбургеров. Только закуски и десерты.

Брови Ферн взлетели.

– Десерт. Хм, это песня, – я опустил взгляд, чтобы не рассмеяться. Старомодные словечки и фразы постоянно вылетали у нее в самые неожиданные моменты. Быстро просмотрев меню, она взглянула на официанта.

– Сливочное мороженое с фруктами, сиропами и орехами, пожалуйста.

Скользкий МакДжаззи закатил глаза и поднял подбородок, подтверждая заказ.

Музыканты, мать их, хуже всех.

Он начал болтать с Ферн, я бросил взгляд на свой телефон. Чарли писал о встрече.

«Э… насчет этого. Я тут девушку встретил, и она сейчас ест мороженое».

Ответ Чарли был моментальным:

«ЧТО».

Затем:

«Ладно, забудь. Двигай дальше. А почему вы едите мороженое? Хотя забудь. ЗАБУДЬ О МОЕМ СУЩЕСТВОВАНИИ И НАСЛАЖДАЙСЯ НОЧЬЮ, БРАТАН».

Никто так не радовался подобным вещам, как Чарли. Ему нравилось играть роль распутника, но я был практически уверен, что в душе он романтик. Я сунул телефон обратно в карман и посмотрел на Ферн и парня. Он шептал что-то прямо на ухо Ферн.

Приятель, тут не настолько шумно.

Принесли мороженое, и Ферн набросилась на него, как человек, не евший несколько дней. Недель.

– Вау, – сказал я. – Не отморозь мозги.

Она замерла на вдохе, взглянув на меня, затем поморщилась.

– Ой! – она схватилась за лоб, сбив кепку. Нехорошо было смеяться над ее голодом, но я не смог удержаться. Она тоже захохотала, взбитые сливки размазались по ее подбородку. МакДжаззи, похоже, не понравился этот смех, и он наклонился к Ферн.

– Выглядит вкусно. Можно попробовать?

Боже, благослови Ферн, она отдала ему ложку.

– Почему нет?

Он на секунду уставился на ложку.

– А ты не покормишь меня?

Фу. Я напрягся, мое терпение заканчивалось.

В ответ Ферн громко рыгнула, и он отшатнулся от нее. Я снова рассмеялся и встал.

– Думаю, на этой ноте мы попрощаемся!

Она встала, чтобы последовать за мной.

– Ладно. Пока! – Она помахала всем. МакДжаззи вскочил и схватил ее за руку. О боже. Мне что, придется драться с этим переростком?

– Почему ты позволяешь этому парню помыкать тобой? – спросил МакДжаззи, ухмыляясь мне. – Он тебе брат или что?

Ферн опустила взгляд на свою руку и высвободилась. С силой. Оттолкнув его. – Нет, он мне не брат. А тебе надо остыть! – проорала она. – Ты такой старый.

Что ж, из забавной ситуации это перерастало в скандал.

– Ферн, – сказал я, потянувшись к ней, но передумал и отдернул руку.

Она развернулась и ткнула меня в грудь. Сильно.

– Эй, Джек? Ты симпатичный, но тебе надо расслабиться!

Я симпатичный?

Затем она легонько пнула МакДжаззи в голень.

– А тебе не стоит преследовать меня!

Матерь божья. Увидеть лицо МакДжаззи было бесценно. Но веселье было недолгим, потому что, когда я оглянулся на Ферн, она стояла на цыпочках и тянулась к одной из бабочек, свисавших с потолка.

Нееееет.

Она сдернула одну с нити, и, казалось, весь бар выключили. Стало тихо.

Вот, дерьмо.

Ферн не заметила. Она держала бабочку пальцами, с явным наслаждением рассматривая ее.

Я кинулся к ней, надеясь, что никто из работающих тут ничего не заметил. В этом баре существовало жесткое и молниеносное правило: тронешь бабочку, и тебя вышвырнут. Я знал это, потому что однажды сделал так в прошлом.

Дородный вышибала добрался до нее раньше меня.

– Мисс, вы должны уйти.

Она поднесла бабочку к его носу.

– Вы их специально убили? Чтобы развесить тут, и любоваться? Словно варвары?! – тон у нее был одновременно и обвиняющим, и любопытствующим.

Вышибала оттолкнул ее руку.

– Сколько вам лет?

– Какая разница? Я хочу поговорить с менеджером! – она потянулась к следующей бабочке.

Я схватил ее за руку.

– Ферн! Идем отсюда!

Вышибала посмотрел на меня.

– Вы берете ответственность за то, что привели сюда несовершеннолетнюю?

Теперь за нами наблюдал весь бар. Отлично. Я нацепил на лицо выражение: «Кто, я?» и поднял руки:

– Сэр, прошу простить мою сестру…

Тут я услышал, как МакДжаззи выкрикнул:

– Я так и знал! Она не здорова. Посмотрите на ее обувь.

Вышибала опустил взгляд, но его лицо осталось бесстрастным. Пока его внимание было приковано к ногам Ферн, она сдернула с потолка еще одну бабочку. Все задохнулись от возмущения, вышибала вскинул голову.

– Довольно. Я вызываю полицию.

Внезапно Ферн рванулась вперед, толкнув вышибалу.

– Это не слишком? – слова ее были невнятными, глаза начали закрываться.

Так что я сделал единственное, что мог. Я дернул ее к себе, вжался губами в ухо и прошептал:

– Беги.

Глава одиннадцатая

Лаки

Симпатичный парень по имени Джек держал меня за руку, и мы бежали по улице.

Мне потребовалась вся моя концентрация, чтобы не споткнуться где-нибудь в тапочках. Когда мы спускались по крутой оживленной улице, я взглянула на него. Он смотрел вперед, прищурившись, крепко сжимая мою руку.

Кто был этот парень? Почему я доверяла ему? Доверяла ли я ему?

Внезапно все это показалось мне дурной затеей. Все мои представления об этой чудесной, причудливой ночи, которую я буду вспоминать всегда, даже став старой каргой, обратились в пепел, пока я изо всех сил, через боль в ногах, старалась не отставать от него.

Едва я вышла на улицу, мне следовало развернуться. В торговый центр. Съесть запретный гамбургер и назвать это своим бунтом в турне.

Вместо этого я вышла и села в автобус. Это было так рискованно, так глупо, так…

Я расхохоталась, заворачивая за угол, зная, что выглядит это неожиданно и странно.

Да, все это было дурной затеей. И все же, это казалось даже вроде как сексуальным.

Джек оглянулся на меня, пораженный смехом.

Когда наши взгляды встретились, я прекратила смеяться.

Он был таким милым, а моя голова – слишком затуманенной.

Наконец, свернув за угол в переулок, мы остановились. Джек прижал нас обоих спиной к кирпичной стене банка, как-то ловко и натренированно.

Да, отличная идея, свернуть в переулок с незнакомцем, Лаки.

Нам потребовалась секунда, чтобы перевести дыхание, а затем Джек выглянул из-за угла, потянувшись через меня и ненадолго заслонив меня своим телом. Хм. Я глубоко вздохнула – я знала, что это маниакально, но он хорошо пах. Мылом и немного потом.

– Ладно, думаю, все в порядке, – наконец сказал он, не заметив, что я принюхиваюсь.

Я улыбнулась.

– Я в порядке. Ты в порядке. В каком порядке?

Джек без улыбки сжал губы в тонкую линию.

– Тебя едва не вышвырнули из бара и, возможно, посадили бы в тюрьму, например за нападение. В иностранном государстве, – он едва не кипел. На самом деле, один вид этого парня как-то разогревал. Хитклифф встречается с Кэтрин, Калифорнийская версия драмы.

– Откуда ты знаешь, что я иностранка? – последнее слово я фактически икнула.

Он покачал головой, проведя своей красивой рукой по своим красивым волосам.

– Что? Мы обсуждали это. Ты из Штатов.

– Ха! Это ты так думаешь. Я живу в Корее.

Взгляд Джека быстро, но без интереса прошелся по моему лицу. У него была манера смотреть на меня пристально. Уделяя мне безраздельное внимание. Это наполняло меня странным, приятным теплом.

– Это заметно. В тебе есть что-то корейское, – сказал он.

– Ты тоже похож на корейца, но я ни слова тебе не сказала! – заорала я. Боже, орать приятно. У меня не было возможности делать это часто.

– Что? – взвизгнул он, глядя большими, недоверчивыми глазами. – Ладно, забудь. В твоих словах нет никакого смысла, то есть вообще. Давай я отведу тебя туда, где ты должна быть.

Панический холодок пробежал по моему телу. Каким-то чудом я сбежала от Рена Чанга, лучшего телохранителя в Азии, и не хотела пока возвращаться. Свобода была слишком короткой, слишком… туманной.

– Нет!

Джек прерывисто вздохнул.

– Да ладно, ты пьяна или типа того. Это не безопасно.

– Как ты смеешь! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Я не пью! – Я поняла, что мне нравится говорить: «Как ты смеешь!».

– Ладно. Ты не пьешь, – он смотрел с невыносимым терпением. Как будто имел дело с капризным ребенком. – Не волнуйся, давай возьмем машину, – сказал Джек, вынимая свой телефон.

И снова поднялась паника.

– Я не могу вернуться, умоляю!

Это можно было вставить в пособие «Тревожные фразы, которые говорят женщины», и это сработало. Джек вскинул голову и посмотрел на меня с беспокойством.

– Почему? Что случилось?

И хотя я знала, что эти слова были произнесены из заботы, которой я совсем не заслужила, глаза мои наполнились слезами. На пустом месте. Когда в последний раз кто-то спрашивал меня: «Что случилось?». Этот вопрос родители задавали мне, когда я казалась осунувшейся, грустной или усталой. Или когда я плакала. Этот вопрос задавали только те, кто действительно заботился обо мне.

Было легко сохранять довольное и расслабленное выражение лица при видеозвонке или в переписке.

Но скоро я увижу свою семью. Денег будет намного больше, и я смогу купить билеты на самолет всей своей семье, чтобы увидеться с ними. Несмотря на то, что у меня было два хитовых альбома, мой договор все еще обязывал меня отдавать значительную часть моих заработков управляющей компании.

Так это работало, и так это работало всегда. Я должна была быть благодарной за то, что получала, потому что «разве обожание – не достаточная плата»? Быть идолом? До недавнего времени мне этого хватало.

В какой-то момент все изменилось. Когда я посмотрела ту запись в своем гостиничном номере. Теперь я знала, что чего-то не хватает. Я просто не была уверена, чего. И прямо сейчас эта ночь с этим парнем помогала мне сбежать от этого. Забыть, что мои воплотившиеся мечты больше не удовлетворяли меня.

Мои щеки были мокрыми. Нарощенные ресницы прилипли к ним. Джек сунул телефон обратно в карман джинсов.

– Эй… эй. Не плачь, – он держался на расстоянии, но я все равно чувствовала его тепло.

Самое главное, что я чувствовала с тех пор, как мы встретились, – это его… забота. Ему было не все равно, хоть у него и не было причин заботиться обо мне. Вот почему я последовала за ним в темный переулок.

Внезапно я почувствовала себя сильно уставшей. И смущенной. Я вела себя как ненормальная и расклеилась, этот парень уже слишком долго возился со мной и все это должно было просочиться в прессу.

Я попыталась промокнуть глаза длинными рукавами терморубашки, выглядывавшей из-под тренча, и попутно смахнула пару тягучих соплей. О боже.

Мой взгляд взметнулся к лицу Джека. Джека, который был бы выше меня, даже стой я на пятидюймовых каблуках. Он попытался отвести взгляд, но было слишком поздно.

– Ты увидел мои komul! – зарыдала я. Некоторые слова, например «сопли», всегда вылезали на корейском.

Джек закашлялся, пытаясь сдержать смех.

– Нет, не видел!

– Да, видел! – я отвернулась от него, уткнувшись лицом в стену. Грубый кирпич царапнул щеку, но мне было все равно.

– Клянусь! – сказал он из-за спины.

Но, прижавшись лбом к прохладе дома, в темноте, я почувствовала, как закрываются веки. И поддалась изнеможению.

Глава двенадцатая

Джек

Знаете, что самое сложное? Нести кого-то на спине. Особенно – спящего мертвецким сном.

Я перенес вес с ноги на ногу, и Ферн жалобно всхлипнула. Ну, извиняюсь, монстр на моей спине!

Был бы я знаменит, какой-нибудь папарацци щелкнул бы меня в этот момент.

Как мой вечер превратился в это? От беспокойства о том, что симпатичная девушка уснет в автобусе, к тому, чтобы тащить ее домой. Не к ней домой. Ко мне.

При ней не было абсолютно никаких документов. Мне казалось, что она остановилась в том же отеле, что и Тедди Слейд, где я впервые увидел ее в лифте. Но привести эту девушку в тот вестибюль, ничего о ней не зная, вероятно, было не очень хорошей идеей. И я ни за что не вернусь туда после того, что провернул там сегодня. Селеста Цзян знала, что я сделал, и я не хотел рисковать.

Я уже покопался в карманах Ферн, надеясь найти телефон, чтобы позвонить кому-то, кто ее заберет. Но не нашел ничего.

Казалось, она свалилась с неба.

Когда я добрался до своего дома, я чувствовал себя при смерти. Кровь из глаз и все такое. Я как можно аккуратнее снял ее со спины. Она тяжело опустилась на выложенный гранитной плиткой пол подъезда. Магазин лекарственных трав на первом этаже был закрыт на ночь, металлическая решетка была опущена, но вокруг все еще витал сильный аромат. Я нащупал кнопки домофона, чтобы войти. Когда дверь с громким лязгом открылась, я подпер ее одной ногой и потянулся к Ферн, одной рукой обхватил девушку за шею и приподнял за талию – другой.

Почему я жил в этой квартире? В моей голове прокручивались все мои жизненные решения, приведшие к этому моменту, словно монтаж фильма-обвинения, и я проклинал каждое из них.

Когда я наконец добрался до четвертого этажа, я задыхался, все мое тело сводило судорогой от боли. Прислонившись к стене обоими нашими телами, я попытался вытащить из кармана ключ, но Ферн немедленно соскользнула на пол.

Я оставил ее сидеть там на минутку, пока открывал дверь. Подхватил из прихожей какую-то обувь, одну резиновую домашнюю тапочку Чарли, и подпер ей дверь.

Ферн превратилась в безвольную куклу, полностью согнувшуюся, ее ноги в тапочках торчали в разные стороны, словно у Злой Ведьмы Востока.

После нескольких попыток сдвинуть ее с места я вспотел. Господи, почему эту девушку было так чертовски трудно двигать?! Наконец, мне удалось схватить ее под мышку и протащить в гостиную. Явная стилистика избавления от мертвого тела.

Я толкнул ее на диван, где она тут же осела.

– О боже, – сказал я потолку, проведя ладонями по лицу. Все, что угодно, могло пойти не так.

Во-первых, если Ферн проснется, не поймет, где она, и увидит меня, она, черт возьми, взбесится, а я буду выглядеть как маньяк, который, вероятно, трахнул ее в баре. Во-вторых, если каким-то образом об этом пронюхает моя квартирная хозяйка, меня до смерти запинают в буквальном смысле этого слова.

Я сделал глубокий вдох. «Ладно, все в порядке. Держи нос выше, Джек. Ты умеешь выкручиваться из сложных ситуаций, ведь так? Это твоя стихия. Ты можешь выкрутиться из чего угодно».

Закатав рукава, я задвинул на двери лишний засов. На случай, если хозяйка решит нанести нежданный полуночный визит. Что было бы не в первый раз. Она страдала бессонницей, и ей становилось скучно. Я бросил взгляд на Ферн, чтоб посмотреть, не разбудил ли ее этот звук.

Она полулежала с опущенной вперед головой и раскинутыми конечностями, словно у тряпичной куклы, и не было шансов, что ее разбудит что-либо, помимо концерта электронной танцевальной группы.

Я захватил подушку и одеяло из спальни, и бросил их на диван.

Пока я стоял там, глядя на нее и на диван из искусственной кожи, потрескавшейся и облупившейся от старости, я чувствовал себя виноватым. Может быть, стоит положить ее в кровать. Это, вроде, правильно?

Если бы Чарли только знал. Поскольку он работал по ночам и у нас не совпадали графики, мы фактически делили постель – за исключением одного раза в две недели, когда один занимал ее, пока второй спал на диване. У каждого из нас был свой комплект белья, который мы меняли раз в неделю. Это был какой-то Дикий Запад, но схема работала.

Что бы он сказал, если бы узнал, что неизвестная девушка спит в его постели?

Ферн уже полностью осела на диване, ее голова почти касалась колен. Пора была ее перетаскивать. Я закрыл глаза, желая, чтобы мои переутомленные мышцы смирились с этим.

Уф. Ноги Ферн стукали меня по икрам, пока я тащил ее к кровати. Посмотрев на нее секунду, я увидел, как торчат ее дурацкие тапочки, и глубоко вздохнул. Я приподнял одну ее ногу за лодыжку и быстро стянул тапочку. Стараясь не слишком обращать внимание на прикосновения к ее коже, я быстро справился и с другой тапкой, едва касаясь ее кончиками пальцев.

Ферн издала странный звук и замерла. Но в следующую секунду с ее губ сорвался храп.

Я стиснул зубы. У меня сердечный приступ будет из-за этой девицы.

Внезапно она забросила руку за голову, сбив с нее свою кепку.

Я наконец смог ее рассмотреть.

На ней было много макияжа, будто она накрасилась для какого-то мероприятия. Что противоречило тому, что она была обута в гостиничные тапочки на босу ногу. Но все остальное: рубашка с длинными рукавами и джинсами – выглядело нормально.

Что она тут делала?

Как бы там ни было, я рассмотрел ее, и, в конце концов, накрыл одеялом, а потом выключил лампу у изголовья.

В темноте я посмотрел на телефон, чтобы узнать время, скрин омыл пространство холодным голубым светом. Я чувствовал себя серийным убийцей. Было поздно, за полночь. Чарли обычно возвращался с работы в семь утра, так что, пока он не ворвется сюда, мы в безопасности.

Во всяком случае, я на это надеялся.

Умывшись, я забрался в импровизированную постель на диване, слушая легкое похрапывание Ферн в другой комнате. Миллионы мыслей проносились у меня в голове, заснуть было невозможно.

Что если она проснется раньше меня и перепугается?

Что если она перепугается и закричит, заставив соседей, или хуже, хозяйку квартиры прибежать сюда?

Что если она перепугается, закричит и кто-нибудь вызовет полицию?

Каждый сценарий заканчивался тем, что я оказывался в тюрьме Гонконга и становился странной городской легендой на Reddit.

Поскольку я не мог уснуть, я на автопилоте пролистывал свои аккаунты в социальных сетях.

Когда я листал Twitter, выскочила картинка, заставившая меня замереть.

Это был аккаунт комедийного актера, за которым я следил, – пост был посвящен его грядущему выступлению в передаче «The Later Tonight». Прикрепленное к твиту фото демонстрировало лицо актера рядом с другим лицом.

Лицом корейской поп-звезды.

Ее звали Лаки, и она собиралась сделать пару выступлений. Освежить свой тур по Азии.

О.

My.

God?

Длинные розовые волосы развевались вокруг сияющего лица, пускающего свет в камеру. Полные щеки, широко распахнутые глаза, самодовольная улыбка.

Матерь божья. Это была Ферн.

На самом деле я примерно знал Лаки по каким-то статьям в «Слухах», упоминавшим ее тур. Но без розовых волос она была не достаточно узнаваема для того, кто не следил за K-Pop.

Ладно.

Ладно. Итак, у меня дома K-Pop-звезда, спит в моей постели прямо сейчас.

Нет, не в моей постели. В постели, которую я делю с соседом по комнате! Верно. Так оно звучало лучше.

Я пробрался в спальню и присел на край кровати. Стараясь не издать ни звука, склонил голову, чтобы лучше рассмотреть ее лицо, подсвечивая себе телефоном.

Я задохнулся. Невозможно ошибиться. Это была она.

Ладно, Джек. Расслабься. Оставайся спокоен. Что такого в том, что ты мог непреднамеренно ПОХИТИТЬ ЗВЕЗДУ K-POP?

Я быстро нагуглил «Лаки K-Pop», и нашел бесконечное число ссылок и фоток. Ее музыкальные видео, живые выступления, фан-страницы. И ее фото, сделанные папарацци, когда она, прикрывая лицо, выходила из самолета в аэропорту Гонконга. Затем ее фото с сегодняшнего концерта, как она танцует и поет в эпатажном боди с обрезанной задницей и серебристых сапогах на очень высоком каблуке.

Ошеломленный, я откинулся на кровать, от чего матрас затрясся под моей спиной. Я замер, но она и пальцем не шевельнула. Мне нужно было сопоставить эти фото с пьяной девушкой в моей постели, вытиравшей сопли о мое плечо, пока я нес ее. Почему она гуляла одна? Кто-нибудь ищет ее?

Я зарылся глубже в поиск и выяснил, что она должна появиться в шоу «The Later Tonight» в понедельник. Прокручивая сайт с новостями K-Pop, я увидел статью, в которой говорилось, что это выступление станет ее американским дебютом, и от него многого ждут, надеясь, что это положит начало ее звездной карьере там.

Даже с моим малым знанием K-Pop я понимал, что прорваться в западные страны будет сложно. Станет ли она знаменитой в Штатах? Был ли я сейчас в своей квартире наедине с потенциальной мегасуперзвездой?

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА ЛАКИ

Потенциальный заголовок вспыхнул в голове мигающими огнями. Лаки… она не была какой-то упитой милой девчонкой, которой нужна была помощь. Она была знаменитостью. Знаменитостью на грани мировой известности.

И чрезвычайно востребованной.

Если бы кто-то сфоткал ее сегодня в баре, фото наверняка попало бы в корейские таблоиды. Это был бы грандиозный скандал. Звезды K-Pop были жестко сдержанными, их образы должны были оставаться безупречно чистыми. Пьяная Лаки в баре Гонконга? С парнем?

Со мной. Я был тем парнем.

Вот это была история. Мой мозг сразу же зацепился за это – завертелись шестеренки. Что если Лаки провела в Гонконге целый день с каким-то случайным парнем? Что если все это будет задокументировано? Эта история принесет много денег, как только Лаки станет популярна в США, а если нет, она все равно попадет в корейские СМИ.

Поступить так с кем-то было совершенно некрасиво. Если бы они были моими друзьями. Но я ее не знал, кроме того, она была крутой знаменитостью. И если она собиралась стать знаменитой в Штатах, свидание с парнем не испортит ее репутацию там – там к подобному относятся иначе.

Тогда я принял решение – работать всю ночь, чтобы гарантированно быть на ногах раньше, чем она проснется. Я прокрался обратно к дивану, мысли неслись со скоростью миллион миль в час. Если удастся провернуть это, я получу работу, и море моих опасений просто исчезнут: деньги за жилье, тень колледжа.

Они слетят с меня слой за слоем.

Суббота

Глава тринадцатая

Лаки

Первой странностью, которую я заметила, был свет.

Что случилось с моими не пропускающими свет шторами? Я никогда не просыпалась от солнечного света.

Следующей странностью стал слабый храп. Это Джи Йон? Она что, провела ночь в моей комнате? Она делала это раньше, когда у меня случались особо беспокойные ночи.

Я поерзала под одеялом и замерла. Я все еще была в джинсах, а шею ломило. Почему я…

Коридор отеля.

Парень в лифте.

Торговый центр.

Автобус.

Парень.

Бар.

Парень.

Я подскочила – совершенно проснувшаяся, замечающая все вокруг. Маленькая спальня, заставленная разномастной мебелью из черного дерева. Постер какого-то старого боевика. Потертые занавески в цветочек развевались у большого окна. Приоткрытая дверь и легкий звук храпа, доносящийся из-за нее.

О МОЙ БОГ.

Руки взлетели ко рту, заглушая невольный крик. Что, черт возьми, я наделала прошлой ночью?

Я заметила свой тренч, аккуратно сложенный рядом с моими гостиничными тапочками, поставленными в ногах кровати. Что снова заставило меня посмотреть в сторону другой комнаты… две ноги, торчащие из кучи одеял на поистине отвратительном диване.

Это был он?

Я помнила его как смутный сон. Высокий. Он возвышался надо мной. Худощавый, но крепкий, я помнила, что он казался мне крепким. О, божечки-кошечки. Мое лицо вспыхнуло от не до конца осознаваемого воспоминания. Я пыталась собрать воедино образ. Густые длинные волосы, зачесанные от лица, заправленные за уши. Хотя его лицо… память не могла воспроизвести какие-то определенные черты лица.

Я была совершенно не в себе прошлой ночью, и каким-то образом оказалась в квартире этого парня. Он был незнакомцем. В этот момент звенели все мои девичьи тревожные колокольчики. Я должна была убраться отсюда к чертям.

Он все еще спал. Мне нужно было всего лишь выскользнуть незамеченной. Я нашла свою кепку на прикроватном столике, натянула ее на глаза и практически выскользнула из кровати, стараясь не производить никаких резких звуков.

Скатившись на пол, я поползла к своему тренчу и тапочкам. Почему я ползла? На случай, если за окном папарацци? Я содрогнулась от одной этой мысли. Да уж, мне надо было убраться отсюда немедленно.

Но, как только мои пальцы коснулись тапочек, гора на диване зашевелилась.

Я тихо зашипела и подалась назад. Бах. Затем я услышала приглушенные ругательства из кучи одеял, а затем серию неистовых движений под ними. Я привалилась спиной к кровати и замерла, глядя на одеяла. Боясь того, что может показаться.

Сначала чья-то рука пошарила по журнальному столику, пока не нашла телефон. Телефон на секунду исчез под одеялами, прежде чем все они отлетели в сторону, чтобы явить настоящего, живого парня.

Ах, вот оно – его лицо.

Темные глаза с тяжелыми веками, затуманенные после сна. Тонкие кости – у него были скулы, за которые я убила бы, острая линия подбородка, способная резать стекло. Но меня поразил его рот. Возмутительно пухлые губы. Он был похож на дерзкого плейбоя из корейской дорамы.

Должно быть, я издала какой-то звук, потому что он посмотрел на меня.

Эти сонные глаза распахнулись, и его возмутительные губы приоткрылись. Секунд пять мы пялились друг на друга в молчании.

Я вскочила на ноги и рванула из спальни к входной двери в квартиру.

– Постой! – крикнул он за спиной, но я дергала засов, пока не оказалась снаружи. Пробежав половину коридора, я заметила мерцающие огни и почувствовала запах сигаретного дыма.

Затем наступила во что-то мокрое и поняла, что я босая.

Отвращение накатило волнами, когда я попыталась не думать о том, во что могла наступить. Фу, фу, фу.

Я сделала глубокий вдох и откинула волосы с лица, закрыла глаза. Разум над материей. Попыталась сделать дыхательное упражнение из своего приложения для медитации. Нужно было просто сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы абсолютный ужас мира и моей жизни испарился или типа того. Это правда мне помогало. Пройти через мучительные танцевальные номера, когда у меня была вывихнута лодыжка. Пережить запах жареного мяса на ночных барбекю, когда я питалась одной сладкой картошкой.

Мой разум наконец успокоился, хотя я и оставалась на грани паники. Самоконтроль удержал меня на месте, не давая двигаться. Когда я открыла глаза, я была абсолютно спокойна. Я понятия не имела, в какой части города нахожусь, а отсутствие обуви привлекло бы нежелательное внимание. Не говоря уже о том, что ходить босиком было совершенно отвратительно.

Так что я неохотно вернулась в квартиру. Вот только я не знала, куда мне. Я ходила от двери к двери, надеясь, что одна из них вызовет какое-то узнавание своим видом.

Фрагменты прошлой ночи продолжали мелькать у меня в голове, включая лицо парня. И затем вдруг оно взглянуло на меня не из воспоминания, а в реальности. Парень смотрел прямо на меня.

Он стоял в коридоре, протягивая мне тапочки.

– Ты кое-что забыла.

Даже несмотря на то, что волосы у него были в полном беспорядке, его глаза – затуманены, а одежда – помята, в его взгляде появился уверенный блеск. Губы изогнулись в понимающей улыбке.

Я выхватила у него свои тапочки.

– Где я?

– В шикарном многоквартирном здании Гонконга, – ответил он. Он излучал крайнее наслаждение ситуацией каждой частичкой своего тела. Что сделало его прекрасные губы аппетитными.

– Слушай. Я тебя не знаю, – я ткнула его тапкой в грудь. – Ты какой-то случайный маньяк, который затащил меня к себе, так что не думаю, что тебе стоит вести себя нахально, а?

На мгновение его уверенность, казалось, пошатнулась, но затем проявилась с утроенной силой.

– Ты меня знаешь. Джек. Джек Лим.

Джек. Теперь я вспоминала. Вспомнила, как он сверкнул улыбкой на крутом подъеме улицы, когда сказал то же самое. И я вспомнила кое-что еще. Крепкую руку на моей спине, когда я, спотыкаясь, спускалась по лестнице в автобусе. Легкое ворчливое неодобрение, когда он сидел рядом со мной в баре. Как этот извращенец-музыкант просил меня покормить его мороженым. Бабочки и Джек, выгоняющий меня из бара. Я также вспомнила, что он не знал, кто я.

Крошечная искра доверия начала разгораться у меня в груди.

Мой взгляд метнулся к его лицу, ища в нем намек на вчерашнее рыцарство.

Он вскинул бровь.

– Привет?

Я нахмурилась.

– Ты американец?

Преувеличенное подмигивание.

– Не злись на меня за это.

Кем был этот парень? Никогда в жизни я не встречала никого подобного. А я работала в долбаной музыкальной индустрии!

– Мы это уже прояснили, модные тапки. Мы оба из Калифорнии, – он не сводил с меня глаз, и я вспыхнула.

Инстинктивно мне хотелось скрыть лицо, но я помнила, что он не знает, кто я.

– Ну, я бы уже не назвала себя калифорнийкой, – нерешительно ответила я. – Я уже много лет не живу там.

Признание выскользнуло слишком легко. Годы подготовки обычно срабатывали, и я гораздо осторожнее обращалась со словами, хотя то, что я – американка, не бог весть какая тайна.

Я знала, что мне следует опасаться его самодовольной уверенности. Не то чтобы я полностью ему доверяла. Проблема была в том, что я не хотела думать о том, стоит ли ему доверять. Я устала жить в постоянном бдении.

Так что я стояла там, вместо того чтобы убежать.

– У тебя все еще калифорнийский акцент, – сказал Джек. Я хотела было возразить, но его твердый прямой взгляд отвлекал, и я почувствовала покалывающее раздражение.

Сколько раз я полуголой появлялась на экране телевизора? Привыкнув к тому, что на меня пялятся, я стала к этому равнодушна. Мужчина смотрели на меня постоянно – с равной степенью почтения и вожделения. Я научилась не замечать. Но почему-то взгляд этого парня, его неподдельный интерес заставляли меня держаться настороже. Я смутно помнила, как он был сосредоточен на мне прошлой ночью. Постоянно заботящийся и заинтересованный.

Я не могла игнорировать его внимание, это было физически невозможно.

Пока я пялилась на него в ответ, Джек все говорил, наполовину озадаченно, наполовину веселясь.

– Итак, Ферн. Какие планы на сегодня? Думаю, после вчерашнего ты должна мне завтрак.

Я открыла рот. Ферн? О, боже. Точно.

– Чт… почему, что случилось? – я лихорадочно пыталась вспомнить, не было ли между нами чего-нибудь неприличного.

– Ничего! – воскликнул он слишком быстро, его уверенность ускользнула на секунду. И мне показалось – или его щеки покраснели?

Я почувствовала облегчение, но не смогла до конца понять, то ли это от того, что со мной ничего не случилось, то ли от осознания, что, если бы случилось, я бы хотела это запомнить.

Как бы там ни было, он мило краснел.

Но почти мгновенно собрался.

– Я хотел сказать, что спас тебя от ареста. Вот и все.

– Ты спас меня? – я ухмыльнулась.

Он кивнул.

– Ну да. Ты чуть не подралась с огромным вышибалой.

Я не могла не рассмеяться.

– Я бы не стала.

– Насколько ты была пьяна? Почему ты вообще была одна на улице? – спросил он.

Вернулось мое раздражение.

– Это вот осуждение у тебя в голосе? Ужасно не привлекательно.

– Я больше о твоем благополучии беспокоюсь, чем о собственной привлекательности.

– Ладно, – фыркнув сказала я.

Джек снова улыбнулся.

– Ладно.

Потребовалась огромная сила воли, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Как бы там ни было, я не была пьяна.

Он рассмеялся.

– Ладно.

Я поняла, что не могу дать ему никакого другого объяснения. «Я не была пьяна. Просто полностью отключилась от снотворного, смешанного с успокоительным, которые мне нужно принимать каждую ночь своей жизни, чтобы заснуть».

Ну, да.

– Как бы там ни было. Мне нужно вернуться в отель, так что… Спасибо за все, за что я должна тебя поблагодарить, – сказала я, натягивая тапочки, прыгая с ноги на ногу. Джек потянулся поддержать меня, быстро и не думая. Его ладонь крепко поддержала меня за локоть. Я зло взглянула на него и сдернула его руку, едва не навернувшись в процессе.

Когда я наконец надела тапочки, хотя и понимала, как глупо выгляжу, я почувствовала себя намного увереннее. Недосягаемой. Как чувствовала себя обычно.

Пришла пора гордо удалиться.

Я повернулась и пошла прочь, шагами быстрыми и целеустремленными. Этот мальчик Джек запомнит день, когда Лаки переночевала у него и….

– Ферн! – заорал он, стоя в коридоре. – Как ты вернешься? У тебя ни кошелька, ни телефона.

Я пошатнулась, но пошла дальше, шаря по карманам. Нет! В глазах пронесся образ телефона на прикроватном столике в номере в отеле. И я никогда не носила с собой кошелек, это было не нужно.

– Дойду ногами, – прокричала я, не оглядываясь, подходя к лифту.

– Ну да, дойдешь.

Я чуть не споткнулась. Что за наглость!

– Однако есть проблема. Мы примерно в десяти милях от города.

Я резко оглянулась.

– ЧТО?

Джек улыбнулся.

– Давай позавтракаем.

Глава четырнадцатая

Джек

Ладно, значит, я лгал. Мы были прямо в центре города. Но «Ферн» было не обязательно это знать. Мне нужно было выиграть время с ней, и я использовал все, что было у меня в арсенале. Режим убедительного очарования запущен.

Когда мы спускались по лестнице, я снова взглянул на нее. Она настояла на том, чтобы вернуться в квартиру и снять макияж.

– Божечки-КОШЕЧКИ! – крикнула она, увидев свое отражение. Свежеумытая Лаки выглядела значительно моложе. На несколько секунд я мог забыть о том, что она была поп-звездой Азии.

Она заметила, что я смотрю на нее, пока мы спускаемся, и инстинктивно потянулась за своей кепкой, тонкие пальцы коснулись жесткого козырька. Длинные волосы упали на лицо, и она, казалось, замкнулась в себе. Я моргнул. Внезапное чувство ее огромной значимости вдруг пропало.

– Ты в городе с семьей или как? – спросил я. Эта сцена опиралась на мои актерские способности – прямо сейчас я должен был проявлять любопытство к ней так, как любой человек проявлял бы любопытство к незнакомцу.

Она поколебалась, прежде чем ответить.

– Э, нет. Я тут со своим церковным хором.

Хороший ответ.

– На отдыхе?

– Работаем. У нас тут несколько выступлений. Довольно известный хор. В мире… церковных хоров, – ее голос стих, и я сдержал смех.

– Так они не будут беспокоиться, где ты была всю ночь?

Она прикусила губу.

– Да… Мне нужно вернуться пораньше, прежде чем они заметят. Именно поэтому я не хочу с тобой завтракать.

– Хотя ты мне должна.

На ее лице проявилась невероятно злобная гримаса.

– Мы уже установили, что у меня нет с собой денег!

Верно.

– Тогда ты должна мне свою прекрасную компанию.

Она остановилась на лестнице и подошла ближе. Угрожающе.

– Я тебе своей компании не должна, никогда.

Ее реакция поразила меня.

– Извини. Я пошутил, – это была вспышка суперзвезды, которой она была. Мое решение сделать из этого историю становилось сильнее с каждым шагом.

– Шути получше, – пробормотала она, когда мы продолжили спускаться. Оу. Может быть, пришла пора вернуться к тому высокомерному очарованию.

– Я хочу еще потусоваться, вот и все, – сказал я.

Это была правда.

Я надеялся, что эти слова обезоружат ее, убедят остаться со мной. Я понятия не имел, сколько времени я проведу с ней, но я знал, что свой отель прошлой ночью она покинула не без причины. Мне оставалось лишь усилить эту причину, сделать ее более значимой в течение дня. Это сработало. Она посмотрела на меня с порозовевшими щеками.

– Ладно, хорошо. Почему так сразу и не сказал?

Я улыбался всю оставшуюся часть пути вниз по лестнице, и, когда мы добрались до первого этажа, я открыл дверь в маленький вестибюль. Резкий дневной свет хлынул на нас, и Лаки сразу же наклонила голову, рука потянулась закрыть лицо.

Сколько раз я видел подобную позу? Все знаменитости, которых фотографируют в аэропортах, на парковках продуктовых магазинов, на задних дворах собственных домов? Это всегда пахло для меня настороженностью: «Мои средства к существованию зависят от вашего внимания ко мне, но, кроме того, я требую нереального уровня конфиденциальности».

Но находясь тут, на этой стороне, я чувствовал лишь настороженность Лаки. То, как она пропитана страхом. Это заставило меня снова задуматься о том, почему она ушла из своего гостиничного номера прошлой ночью.

Я быстро осмотрел подъезд, чтобы убедиться, что он пуст.

– Вау, тут прямо мертво, – сказал я громко, ступив на выложенный плиткой пол, тень от меня падала на Лаки.

Она заметно расслабилась, ее плечи чуть опали, лицо выглянуло из-за рукава тренча. Когда она убедилась, что тут действительно пусто, она опустила руку, хотя все еще держала голову наклоненной.

На самом деле я понял, что в Гонконге ее могут узнать. Она была знаменита по всей Азии. Но это был огромный, шумный город, а она была не в образе – на самом деле, она была практически неузнаваема без своего макияжа и розовых волос. Ужасно было то, что ее ледяную красоту не скрыть.

– Джек!

Мое тело напряглось, когда я узнал этот голос. Я увидел, как Лаки застыла рядом, и подбодрил ее легкой улыбкой.

– Моя квартирная хозяйка.

Миссис Лю шла к нам от центрального входа, в крошечном узловатом кулачке была зажата бамбуковая метла. Она была ростом с пятиклассницу, ее округлая спина горбилась, копна седых волос была аккуратно уложена. Проницательные глаза на удивительно гладком лице окинули нас взглядом, и она быстро сделала выводы.

– Кто твоя подруга?

– Это Ферн, – сказал я, незаметно подталкивая ее за спину, пытаясь спрятать в тень. Я не думал, что миссис Лю узнала бы ее, но она всегда меня удивляла. Например, она была ярой поклонницей Гарри Стайлза. – Мы уже уходим. Так что покааа.

– Стой! – крикнула она прежде, чем мы успели выскочить за дверь. – Никаких гостей с ночевкой, помнишь?

О, боже. Я взглянул на густо покрасневшую Лаки.

– Миссис Лю!

Она злобно взглянула, ткнув в нас маленькой щеткой.

– Не кричи на меня!

– Она не ночевала у меня, она встретила меня тут, – сказал я, и это прозвучало неубедительно даже для моих ушей.

Миссис Лю умела разбираться в том, что я несу.

Лаки неловко переминалась с ноги на ногу рядом.

Миссис Лю сосредоточилась на ней.

– Ты. Не ночуй с такими скверными мальчишками, как Джек.

Я фыркнул.

– Чееее-го?! Скверные мальчишки…

Лаки сдавленно рассмеялась, и миссис Лю продолжила.

– Джек, помнишь ту стиралку, которую ты поднял в триста первую квартиру?

– Моя спина помнит, – пробормотал я, потирая бок. – В следующий раз нанимайте грузчиков!

Она погрозила мне метелкой.

– И платить больше? Зачем тогда сдавать тебе квартиру, если ты не помогаешь старой леди время от времени?

– М-м-м, квартплата? – спросил я. – И я радую здешних дам.

Миссис Лю хохотнула.

– Скорее смешишь. Как бы там ни было, машина не работает. Можешь взглянуть на нее?

Я покачал головой. Поскольку я напоминал ей ее рукастого сына, живущего в Германии, миссис Лю постоянно ожидала от меня тех же навыков, что и у него.

– Я не смогу ее починить!

– По крайней мере, попытайся, лентяй!

– Лентяй? – возопил я.

Лаки наблюдала нашу перепалку с явным наслаждением. Миссис Лю закашлялась, пытаясь в очередной раз поддеть меня.

Я нахмурился.

– Вы опять спали с мокрой головой? Так вы простудились в последний раз! Я говорил вам больше так не делать!

Миссис Лю отмахнулась.

– Я не больна. Тут так пыльно. Нужно подмести, убирайтесь с дороги! – она протиснулась мимо нас. – Пока это всё.

– Ну, если заболеете, не надо винить меня! – выкрикнул я, прежде чем выскочить на улицу, проклиная тот день, когда я решил снять тут квартиру.

Глава пятнадцатая

Лаки

Джек, погоняемый маленькой старушкой с метлой, уже стал самым ярким событием моего дня. Их отношения, какими бы крикливыми они ни были, казались чертовски милыми.

Я наблюдала за ним, пока он открывал дверь. Фасад крутого парня был всего лишь фасадом. Потому что в свое свободное время он помогал старушкам поднимать тяжелую технику. И переживал о том, не слишком ли они устали.

Я уже собиралась последовать за раздраженным Джеком, когда почувствовала, что меня твердо схватили за руку.

Я повернулась и увидела глядящую на меня снизу вверх миссис Лю, выражение лица у нее было смертельно серьезное, ее острый взгляд изучал меня. Ее глаза вспыхнули, когда она увидела то, что искала.

Кровь моя превратилась в лед. Она узнала меня.

Однако слова, слетевшие с ее губ, потрясли меня до глубины души.

– Не обидь его, Лаки, – ее взгляд смягчился, хотя хватка все еще оставалась крепкой. – Джек – хороший мальчик, даже если он не выпячивает это.

А затем она пошла прочь, насвистывая и сметая по пути пыль.

Ее слова отозвались глубоко во мне, мне пришлось помедлить, чтобы прийти в себя, пока она не скрылась за углом.

– Ферн!

Я оглянулась на Джека, пошла за ним, за этим парнем, которого я не знала, но который становился мне интересен.

Всё интереснее и интереснее.

Глава шестнадцатая

Джек

Когда мы вышли на улицу, Лаки держалась рядом. Меня удивило, как быстро она мне доверилась.

В моей груди засел крошечный-крошечный уголек вины.

«Слушай, ты, частичка вины. Я знаю, ты считаешь, что я поступаю «неправильно». Но такова цена славы. Каждое твое движение записывают. Это плата за миллионы долларов. Плюс ко всему, для Лаки это будет веселый день. Я могу быть очаровательным, да ведь?».

Гонконг ранним утром выглядел таинственно. Было так рано, что мы вышли на улицу еще до того, как зашумел поток машин, и магазины еще только открывались. Улицы были безмолвными, притихшими, залитыми мягким желтым утренним светом.

– Ты в порядке? – спросил я Лаки, чувствуя ее беспокойство в каждом шаге, в каждом взгляде на улицу. Мне было интересно, какая беда с ней приключилась. Ее тревога дала мне понять, что прошлой ночью она точно сбежала. Она никак не могла ночевать в квартире какого-то случайного парня. И она была не в том состоянии, чтобы звонить кому-то и сообщать о своем местонахождении. Кто-то точно будет ее искать.

Она кивнула.

– Да. Я в порядке.

И она, вероятно, была голодна.

– Ладно, как настроение? Тут есть отличная пекарня, там готовят дрожжевой хлеб, я прямо мечтаю о нем…

– Я хочу конджи с рыбой, – перебила она, на этот раз подняв голову, ее темные глаза остановились на мне.

Когда я оправился от этого прямого взгляда, я вскинул брови.

– Рыбу на завтрак?

Она фыркнула.

– Вау, ты такой американец.

Во мне пробудилась какая-то скрытая корейская гордость, заставив меня пробормотать:

– Хорошо, мисс Корея.

– Она самая. – Ее сарказм удивил меня, уязвимость на секунду исчезла.

– Разве ты не завтракаешь рисом? – спросила она.

Мимо промчалось такси, воздух со свистом пронесся между нами.

– На самом деле, нет. Что, отнимешь теперь у меня мою корейскость?

– Следовало бы, – сказала она, но на губах ее играла улыбка, движения стали более естественными и свободными. – Как бы там ни было, тут это – типичный завтрак. Тебе следовало бы это знать.

Я с удивлением окинул ее взглядом.

– Ты много времени провела в Гонконге?

Она открыла было рот чтобы ответить, но что-то в ее мозгу застопорилось, и она замолчала на секунду, а потом сказала:

– Хм, не совсем. Но я бывала тут раньше. – Я мог себе представить, как она дюжину раз была тут на гастролях, но никогда не имела возможности на самом деле побывать тут.

Хотя я знал, что делаю это для статьи, я также испытывал настоящее волнение, общаясь с ней.

– Ну, твое счастье, – слова сорвались раньше, чем я успел подумать, но ее лицо осталось бесстрастным. – Так случилось, что мы рядом с одним из лучших ресторанов города. Отведу тебя в любимое место моего соседа по комнате.

Когда мы направились в кафе, она сбилась с шага и подняла лицо к солнцу. Каждая ее частичка, казалось, расправлялась из сморщенной, сжавшейся версии себя. Внезапно она остановилась, с почти мультяшным звуком скрипнув тапочками.

– Погоди. Сосед по комнате?

– Не беспокойся, он тебя не видел. Он работает по ночам. Водитель такси.

Казалось, она почувствовала процента два облегчения. Мы шли по узким, продуваемым ветром улочкам, мимо корявых баньянов с воздушными кронами, висящими над нами, словно занавески. Улицы были круты, и Лаки не торопилась – она шагала осторожно, впитывая окружающее, замечая каждую деталь.

Наконец, мы оказались перед небольшим невзрачным рестораном, расположенном на первом этаже слегка обветшавшего здания, увешанного яркими вывесками. По причине раннего времени он был почти пуст, за столиком одиноко сидел читавший газету старик.

Худощавая женщина с химической завивкой подошла к нам с меню и заговорила на кантонском диалекте. Мы с Лаки одновременно подняли руки в универсальном жесте: «Извините!».

Она ответила бесцветным: «Доброе утро», – вручив нам заламинированное меню, и махнула нам в сторону столика у окна. Тихая классическая музыка играла фоном, когда мы сели на скрипучие виниловые стулья, стеклянная столешница бликовала в глаза. Лаки оказалась обрамлена китайскими календарями, висевшими на стене позади нее, солнце светило на нее так, что освещало только ее губы, остальная часть лица была скрыта в тени. Это был бы идеальный снимок. Одинокая, уязвимая.

– Будешь маринованные яйца?

Я качнул головой:

– Что?

С широкой улыбкой она подняла меню.

– Тут можно взять рыбное конджи с маринованным яйцом! – Она излучала неподдельное волнение, когда указала на фото в меню, на котором в рисе плавало нечто, похожее на чернильный шар зла.

– Конечно, – сказал я, улыбаясь в ответ. Было довольно очаровательно видеть, что некоторые из ее причуд были настоящими, а не пьяными выходками. – Выглядит круто.

– Никогда не пробовал? – спросила она.

Я покачал головой:

– Нет. Полагаю, я – скучный кореец.

Но вместо презрения на лице Лаки появилась широкая улыбка, от неожиданности у меня перехватило дыхание.

– Тоже никогда не пробовала. Но всегда хотела.

Даже притворяясь «нормальной», Лаки была звездой. Человеком, при виде которого у всех перехватывает дыхание. «Не позволяй ей очаровать тебя, Джек. Оставайся сосредоточенным».

Когда принесли еду: фарфоровые миски, полные дымящейся каши с маринованными яйцами сверху, – Лаки перестала обращать на меня внимание. Ее взгляд приковала миска, словно магнитом. Я бы не удивился, если бы увидел, как еда сама плывет к ней.

И пока она смотрела лишь на свою еду, я вытащил из кармана свой телефон. Включил под столом камеру. Когда она обмакнула длинные пластиковые палочки в рис, поднеся миску к лицу, я очень-очень медленно подтащил телефон к краю стола. Под идеальным углом сделал быстрый снимок, когда она убрала миску от лица. Свет по-прежнему был идеальным, резко освещая ее черты, оставляя половину лица в тени. Если бы она осталась тут, это могло бы стать историей о звезде K-Pop, вырвавшейся за пределы своей жизни. Делающей то, что хочется. Например, попробовать местный завтрак в крошечном ресторанчике, спрятанном на оживленных улицах района Сёньвань.

Я спрятал свой телефон, чтобы она его не заметила. Но она по-прежнему не обращала на меня никакого внимания, с предвкушением глядя на отвар.

– Боже мой, – голос у нее стал таким низким, что меня пробрала дрожь. А потом подняла ложку и воскликнула: – Ты таааакая ооочень вкуууусная! – она пропела слова, умело и чисто, как колокольчик. Очевидно, она дурачилась, напевая над тарелкой с кашей. Но ее голос. Это было все равно, что смотреть, как Серена Уильямс играет в теннис, никогда раньше не видев игры. Один взгляд на то, как она играет с обычными людьми, – и понимаешь, что стал свидетелем чего-то особенного.

Не знаю, почему я удивился. Может быть, потому, что всегда представлял себе звезд K-Pop, как картонных исполнителей, а не настоящих певцов. Но та, которая сидела передо мной и пела серенаду миске с кашей, была настоящей певицей.

– У тебя приятный голос. Не удивительно, что ты поешь в хоре, – сказал я, опуская взгляд на собственную еду.

На другом конце стола, пока я ковырял фарфоровой ложкой в горячей желеобразной каше, повисла тишина.

– Спасибо, – тихо сказала она, вдруг снова начав закипать.

Я забеспокоился, не спугнул ли я ее. Но когда я поднял взгляд, она запихнула в рот еще больше каши и блаженно закрыла глаза.

– Ферн, ты без ума от конджи, – со смехом сказал я, разламывая свое вареное яйцо палочками.

– Будь благословенна эта еда и ты – за то, что привел меня сюда, – пробормотала она, изящно вытирая губы крошечной тонкой бумажной салфеткой. Ее лицо раскраснелось от горячей еды, или, может быть, от чистой радости наслаждения тихой трапезой без помех. Я задавался вопросом, насколько ограничена ее жизнь звезды.

– Вкусно, – сказал я с набитым ртом. И так оно и было. Чарли много месяцев пытался заставить меня вставать рано, чтобы завтракать конджи, но сделал я это впервые. Очевидно, требовалась правильная мотивация.

– Чем тебе нравится хор? – спросил я ее.

Она съела еще чуть-чуть, отвечая мне. Лицо ее оставалось невероятно спокойным, даже когда она жевала. Она думала над ответом.

– Это… то, что ты делишься музыкой с аудиторией.

– Значит, тебя вдохновляет музыка?

Мне казалось, настолько прямой вопрос заставит ее поперхнуться. Но она лишь слегка нахмурилась.

– Кажется, у тебя есть собственный взгляд на церковную музыку.

Если под «церковной музыкой» в этом разговоре мы имели в виду K-Pop, то да, у меня было свое мнение.

– Она не кажется личной. Это музыка для… всех.

Ее глаза загорелись.

– Музыка для всех. Ты говоришь это так, будто это что-то плохое. Но я нахожу это прекрасным. Знаешь, люди в мире так разделены. Это чудо, предлагать нечто, что нравится столь многим.

Я моргнул. Никогда не думал о поп-музыке в таком ключе.

– Это… невероятно проницательно.

– Вау, не смотри так удивленно, – сказала она, фыркнув, снова став грубоватой Лаки.

Когда всё, до последнего кусочка риса и яйца было съедено, Лаки облокотилась на спинку стула и откинула голову.

– Это был лучший мой завтрак за последние месяцы.

Эти странные слова упали между нами с глухим стуком. Мы оба, кажется, старались игнорировать их, никто не хотел признавать, насколько странно это звучит. Я вежливо ел свою кашу, время от времени отпивая чай.

Внезапно она склонилась вперед, скользнув локтями по столу, пока не опустила щеку на ладонь правой руки.

– Итак, а у тебя какая история? – спросила она.

Ее внезапная близость заставила меня подавиться. Застыв на месте, она левой рукой скользнула к моей чашке чая и придвинула ее ближе ко мне. Я сделал большой глоток, и он обжег мне горло. Оправившись, я с легким стуком поставил чашку на стол.

– Моя история?

– Ага, сколько тебе лет?

Корейцы всегда сразу переходят к делу – сначала возраст. Чтобы определить иерархию старших и младших.

– А ты как думаешь? – дразнящие слова слетели с губ так легко, будто я был опытным бабником.

Лаки это не развеселило.

– Кому какое дело, что я думаю? Скажи правду.

Хм. Она была не из тех, кто ходит вокруг да около.

– Мне восемнадцать. Я закончил школу в июне.

В ее глазах мелькнуло нечто похожее на зависть.

– Школу? Тут или в Калифорнии?

– Тут.

– Все равно, где ты жил в Калифорнии?

– Лос-Анджелес.

Она выпрямилась.

– Я знала это. Я тоже. Я из Лос-Анджелеса.

– Правда? – недоверие прорвалось прежде, чем я успел остановиться. «Джек. Буквально одно правило. Ты не должен знать, что она – звезда K-Pop».

– Да! Я выросла там, в Студио-Сити.

Она была девушкой из Долины.

– Круто, а я из Ла Каньяды. – Это был пригород к северу от центра, недалеко от национального парка. Пригород, полный гигантских деревьев и детей, берущих уроки тенниса и собирающихся в Лигу Плюща. Это была странная случайность: мы оба выросли в спокойных пригородах, а теперь оказались в семи тысячах миль оттуда и вместе завтракаем конджи.

– Вау. Какое совпадение, тебе не кажется? – спросила она, ее подбородок вновь соскользнул в ладонь, темные глаза пристально смотрели на меня.

Все, что она делала, казалось идеальным и почему-то не выглядело отработанным. Но она была артисткой. Может быть, красота ее выступлений и заключалась в том, что представление казалось настоящим.

И это было довольно странно совпадение. Совпадение, заставившее меня почувствовать себя неловко, это не у меня тут брали интервью. Чем меньше она обо мне знает, тем лучше.

– Где ты теперь живешь? В Сеуле? – спросил я, делая глоток чая, предельно четко осознавая, насколько близко ее предплечья к моим пальцам.

Еще одно мгновение тишины, пока ее разум лихорадочно работал, продумывая всё на пять шагов вперед и принимая решения, основываясь на том, что она хотела получить в итоге.

– Да. Переехала туда несколько лет назад.

Я кивнул.

– Тогда сколько лет тебе? – Семнадцать. Ей семнадцать.

– Тоже восемнадцать.

Моя рука замерла над чашкой чая.

– Точно?

– Ага. А что, выгляжу старше? – теперь она говорила дразнящим тоном, и я внезапно почувствовал, что мои щеки вспыхнули. Почему она так часто брала верх, когда все карты были на руках у меня?

Время все изменить. Мои пальцы случайно коснулись ее руки, когда я немного подвинул чашку.

– Не старше. Но ты выглядишь так, словно повидала жизнь. – Мои веки были опущены. Я чувствовал себя таким застенчивым.

И вот оно. Резкий вдох. Запущен режим «ранимая знаменитость в поисках кого-то, кто увидит ее одиночество». Но потом я услышал взрыв смеха, и мой взгляд снова взлетел.

Ее кепка была сдвинута так далеко назад, что я видел ее гладкий лоб, прямые брови и ясные карие глаза.

– Значит, вот как ты получаешь девушек? – спросила она, постукивая меня по запястью длинным, заостренным персиковым ногтем. – Понимаю. Ууу, это, должно быть, сбивает их с ног.

И, может быть, впервые за всю свою жизнь, я не мог найти слов.

– Чек, пожалуйста! – крикнула Лаки, подняв руку. Полностью контролируя ситуацию.

Глава семнадцатая

Лаки

Было бесконечно приятно на секунду увидеть ошеломление этого симпатичного придурка. Я получила удовольствие от этого, когда махнула рукой официантке, чтобы она принесла нам счет. Я посмотрела на Джека лениво.

– Ты можешь оплатить, да? У меня нет кошелька. Прооости.

Каково было быть такой девушкой? Дерзкой, избалованной, которая добивается своего на первом свидании? Никогда. Никогда я не должна была вести себя так. Дива или чья-то подружка – не та роль, которую мне разрешали играть.

Глаза Джека на секунду вспыхнули, прежде чем он покачал головой, доставая бумажник из заднего кармана джинсов. Я не могла не заметить, как он двигался. Быстрый, уверенный в себе. Я заметила это еще прошлой ночью, даже с затуманенной головой. То, как он опустился рядом со мной на барный стул. Скорость, с которой он прикрыл меня, когда мы прятались в темном переулке. Как даже в полусне он вскочил в этой куче одеял. Это движение предплечья, когда он потянулся за чеком.

«Возьми себя в руки, Лаки». Мое влечение к этому парню тревожило. Да, он хорош собой. Но со сколькими знаменитостями я пересекалась в последние несколько лет? Самые великолепные парни и мужчины в мире. Абсолютная элита сексуальности.

Я задалась вопросом: было это просто моментом или стечением обстоятельств? Он не знал, кто я. Это было много само по себе. Это сразу же меняло динамику, по сравнению с любым другим моим знакомым парнем.

Пока я не провела так много времени с кем-то, кто не знал, кто я такая, я не понимала, насколько мне этого не хватало. Роскошная нормальность происходящего. Так что любая реакция Джека: флирт, интерес – все это была моя заслуга. Это было из-за меня. Не из-за моей славы, не из-за того, что он что-то хотел от меня.

Когда ты – знаменитость, не имеет значения, как ты выглядишь, из чего ты сделан – выдержка, доброта, ум. Каждый хочет получить частичку тебя. Они готовы терпеть от тебя все, что угодно, лишь бы ты пролил на них частичку своего света. Чтобы согрел их, заставил почувствовать себя частью чего-то особенного.

После того, как он заплатил за завтрак, я почувствовала, что меня охватывает меланхолия. Я не хотела, чтобы все это заканчивалось. Всего час назад я хотела вернуться в отель, чтобы меня не застукали. И теперь…

Теперь я вкусила глютенового завтрака и хотела большего.

Джек зачесал волосы назад и встал.

– Ну и как тебя накажут? Заставят читать наизусть Библию?

И пока он стоял надо мной, сунув руки в задние карманы, с выражением добродушного ожидания на лице, я почувствовала укол сожаления. От необходимости лгать ему. От обстоятельств, которые сделали невозможными обычные вещи.

– Что-то вроде того, – пробормотала я. На самом деле, я понятия не имела. Никогда раньше я не совершала ничего, требующего наказания.

– А что у вас там запланировано на сегодня? – спросил он, когда я наконец встала из-за стола.

Хм.

– Репетиция, – ответила я. Это была правда.

– В такой чудесный день? – спросил он, свободно раскидывая руки. – Что за пустое времяпрепровождение.

Это и было пустым времяпрепровождением. Сколько прекрасных дней я провела в залитых флуоресцентным светом студиях?

– Ну, ты уже нашкодила. Почему бы не пойти дальше?

Я запнулась.

– Что?

Он пожал плечами.

– Давай я покажу тебе Гонконг. Репетиция церковного хора – звучит увлекательно, но… у тебя не будет еще больших проблем, если ты вернешься на пару часов позже?

С моей стороны это было бы совершенно глупо и эгоистично. Уже было восемь утра – к этому моменту мое отсутствие точно заметили. Джозеф, вероятно, с ума сходил. Рен, скорее всего, прочесывал город, дыша огнем.

Ввязаться в подобное ради дня с этим парнем? Случайным, вкрадчивым незнакомцем?

Это казалось сказкой, туманной идеей уставшей девушки, у которой не было выходных много недель. Месяцев.

Лет.

Я заслужила выходной.

– Ладно, Джек. Давай.

Глава восемнадцатая

Джек

Матерь божья. Это сработало. Я старался сохранять нейтральное выражение лица, хотя внутренне агрессивно размахивал в воздухе кулаками. Когда Лаки забежала в туалет, я отправил сообщение Тревору: «У меня есть большая история. Провожу день со звездой K-Pop Лаки. Она понятия не имеет, что я в курсе, кто она. Оставайся на связи».

Просматривая телефон, я заметил несколько пропущенных сообщений от родителей, интересующихся, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего. Я почувствовал легкий укол вины, когда отвечал, что со мной все в порядке, просто нужно пару дней побыть дома.

Мой папа написал: «Не забудь о встрече в понедельник утром. Поставь два будильника, чтобы не проспать, как в прошлый раз».

Уф. Казалось, что до понедельника еще жить и жить. Встать пораньше и пойти на собрание в банк? От этой мысли мне лишь сильнее захотелось заполучить эту сенсацию.

Затем написала моя младшая сестра Эйва: «Ты ведь врешь, что болеешь, да?».

Я улыбнулся. Эйва единственная в семье знала, как я ненавижу эту стажировку. Что этот каникулярный год был предлогом оттянуть учебу в колледже.

«С чего бы мне врать?».

Она послала мне смайлик с какашкой. А затем: «Можешь зайти и помочь с домашкой по геометрии?».

Моя помощь в математике была нужна Эйве так же, как мне ее – в завязывании шнурков. Она была примерно в пять тысяч раз умнее меня, и, в отличие от меня, вероятно, достигнет того, чего должны достигать хорошие азиатские дети. Это было у нее в крови, и ей это нравилось.

Но я знал, что она скучает без меня и поэтому зовет потусоваться.

«Хочешь завалить геометрию? Как насчет того, чтобы поесть вдвоем лапши чуть позже?».

«ДА» ☺

Когда Лаки вернулась, она заметила, что я улыбаюсь.

– Что?

– О, ничего. Сестра пытается уговорить меня сходить куда-нибудь пообедать.

– У тебя есть сестра? – спросила она.

Я почувствовал себя неуютно от необходимости раскрыть эту часть своей личной жизни.

– Ага. Как бы там ни было, готова к дню романтики и приключений? – я поиграл бровями.

Она скорчила гримасу.

– О боже.

– Тебе понравится, – непринужденно сказал я, открывая перед ней дверь. Впереди у нас целый день.

Глава девятнадцатая

Лаки

Согласившись провести день вдвоем с Джеком, я почувствовала возбуждение и тошноту. Это было похоже на аттракцион в парке развлечений – на гигантский корабль викингов, который раскачивается так сильно, что ты кричишь от восторга, а желудок ухает вниз, и ты при этом остаешься в подвешенном состоянии такие долгие мгновения, что тебя успевает охватить паника.

Да, именно так.

На улицах стало оживленнее. Повсюду сновали люди. Я натянула кепку, наклонила голову и застегнула плащ так, чтобы воротник скрывал рот и подбородок. Если Джек и решил, что это странно, то виду не показал.

Пока мы стояли в дверях, он вытащил свой телефон.

– Ну, Ферн. Это твой день. Чем хочешь заняться?

О. Он давал выбор мне.

Я и дня никогда не планировала в чужом городе. Каждая минута моей жизни была расписана до секунды. Даже десятиминутные перерывы на перекус и туалет. Словно у дошкольницы.

– Эм. Мы можем погулять тут? Мне тут нравится, – мысль о том, чтобы безо всяких планов погулять по милому району, привела меня в восторг.

– Конечно.

Когда мы прогуливались, что-то знакомое в окружении заставило меня замедлить шаг.

– Погоди. Минуту, – я узнала район, в котором мы находились. Между многоквартирными домами вокруг проглядывали знакомые небоскребы. Я пошла быстрее, пока не наткнулась на указатель. «Queens Road». Я знала это название.

– Джек! – завопила я. – Мы не в десяти милях от города! Мы практически рядом с моим отелем!

Вместо того, чтобы выглядеть, я не знаю, смущенным, Джек рассмеялся.

– Да. Я соврал.

Мне хотелось орать. Но я сделала глубокий вдох и вместо этого пристально посмотрела на него.

– Почему?!

Он ответил не сразу, что разозлило меня еще сильней. Через несколько секунд он пожал плечами.

– Не хотел, чтобы ты уходила.

Я попыталась не покраснеть, когда Джек зашагал вперед, показывая дорогу.

Мы окунулись в какофонию звуков. Продавцы в переполненных магазинах выкрикивали что-то на кантонском диалекте, слышались сигналы такси, настойчивый писк пешеходных переходов, которому повиновались толпящиеся на переходах люди, поскольку неверный шаг с обочины мог привести к тому, что тебя тут же задавят. Меня удивляло то, насколько это не похоже на Сеул, больше на Нью-Йорк, но с большим хаосом и импровизацией.

Мне было трудно сохранять спокойствие в такой толпе. Рен мог быть за любым углом. Если меня уже искали, то это, должно быть, держали в тайне. Мои менеджеры определенно будут скрывать все как можно дольше.

Однажды, когда один из вокалистов крупнейшего бойз-бэнда Джозеф, «Prince 3», пропал на выходные – с девушкой! на Гавайях! – СМИ ничего об этом не узнали. Потому что единственное, что хуже побега одного из исполнителей, – это скандал. И для меня момент был катастрофически неудачный, так как скоро я должна была появиться в шоу «The Later Night». Мне нужен был мой фэндом во всей его силе, чтобы их поддержка помогла мне подняться на следующий уровень моей карьеры. По крайней мере, так утверждали мои менеджеры.

Я чувствовала себя немного виноватой из-за того, как они, должно быть, волновались, но это не отменяло моего желания устроить себе выходной. В кои-то веки мне захотелось подумать о себе. Не о семье, не о менеджерах, не о поклонниках. Я не хотела, чтобы моими поступками руководили обязательства или вина. Я хотела руководствоваться собой. Воспользоваться этим свободным днем, который мне удалось выкроить для себя.

Но все же я должна была быть осторожной, чтобы меня не узнали и не нашли.

С этой витающей над каждым моим шагом паранойей я обнаружила, что, следуя за Джеком, пробирающимся сквозь толпу, я успокаиваюсь, точно так, как успокаивалась, когда в толпе фанатов фокусировалась на Рене. Мой взгляд был прикован к его темно-зеленой рубашке с закатанными рукавами. До этого дня я и не знала, что мне нравятся закатывающие рукава парни. Да, мне это определенно нравилось.

Мы поднялись по целому ряду лестниц. Я взглянула на свои ноги в тапочках.

– Эй, Джек. Можем остановиться у обувного магазина или типа того?

Он обернулась.

– Я тебе теперь и обувь должен покупать?

– Успокойся, скряга. Я верну тебе деньги.

– Скряга? Причудливый день, – сказал он. Несмотря на свои слова, он одарил меня улыбкой. – Моя роскошная квартира, должно быть, произвела на тебя обманчивое впечатление. На самом деле я – изголодавшийся художник.

Подойдя к нему, я сложила ладони в умоляющем жесте.

– Пожалуйста, симпатичные? Не обязательно хорошие. Только… не уродливые.

– Ну и где ближайший обувной, когда он так нужен? – проворчал он. Но тут его взгляд загорелся идеей. – Ладно, следуй за мной, крестьянка в тапочках.

Мы прошли еще несколько кварталов, и я заметила, что магазины оживились. Галантерейные уступили место кофейням и бутикам. Вокруг, фотографируясь, прогуливались молодые люди. Я увидела не одну девушку, позирующую со своим латте, либо делающую селфи, либо фотографируемую каким-нибудь терпеливым чуваком со штативом. Здесь царил Instagram[2].

– Дай мне секунду, – сказал Джек, остановившись перед особенно модным бутиком, прежде чем проскользнуть внутрь. Витрину украшали одежда и аксессуары в минималистичном стиле.

Я огляделась, нервничая из-за того, что осталась одна. Мое внимание привлекло какое-то движение за кустом.

Кошка!

Это был большой полосатый кот с зелеными глазами, коротким хвостом и грязной серой мордой. Я присела на корточки, заворковав над ним. Больше всего из жизни в Штатах мне не хватало домашних животных. Померанский шпиц моих родителей был настоящим кошмаром, но было приятно иметь рядом маленький пушистый комочек.

Кот подошел ко мне, и потерся о ноги своим крепким телом, пока я гладила его грязную шерсть. Но отскочил, едва Джек вышел, с громким стуком открыв дверь магазина.

– Эй, Ферн. Заходи, – позвал он. Когда я встала, посмотрел на удаляющегося кота. – Будь осторожней. Здешние кошки – настоящие мешки с блохами.

– Он не серьезно, – промурлыкала я коту. Я неохотно подошла к Джеку и помахала коту на прощание.

Оказавшись внутри, я оглядела крошечный маленький магазинчик, где за прилавком стояла лишь пугающе красивая азиатка. Стены, пол и мебель были абсолютно белыми, товаров было немного, и они были искусно выставлены.

– Ферн, это моя подруга Лина. Она присмотрит тебе какие-нибудь туфли, – сказал Джек.

Лина в однотонном платье и с изящной татуировкой на предплечье вышла из-за прилавка и, приподняв брови, посмотрела на мои тапочки.

– Я вообще хочу это знать?

Внезапно я осознала, кем кажусь этой случайной незнакомке. Я отступила поближе к Джеку.

– Эм. Долгая история, – ответила я тихо.

– Какой у тебя размер? – спросила Лина. Ее дружелюбный тон заставил меня расслабиться.

Я сказала ей, и она ушла в заднюю комнату на несколько минут.

– Это должно подойти, – сказала она, вынося обувную коробку.

Я села на белую скамейку, покрытую белой овчиной. Когда я открыла коробку, то увидела пару кроссовок в оберточной бумаге. Я узнала бренд, и глаза мои распахнулись.

– Это недешево.

– Ну, это что-то вроде кредита, – сказал Джек, улыбнувшись Лине.

Лина закатила глаза и прислонилась к стойке, откинув назад свои обесцвеченные, длиной до плеч, волосы. У нее было приятное лицо с резкими чертами – прямой, немного крупноватый нос и темные, выразительные брови.

Одно дело чувствовать себя в долгу перед Джеком. Но перед этой случайной девушкой? Это мне было неприятно.

– Я смогу заплатить, как только вернусь в отель, – натянуто сказала я, вытягивая ноги. В Корее все ведущие модные бренды увешивали меня вещами. Мне уже давно не приходилось думать о покупке одежды.

Она улыбнулась мне, потом вскинула бровь в сторону Джека.

– Не беспокойся. Джеку это по карману.

Я встала и блаженно закрыла глаза.

– Ох. Супинаторы. Я уже и забыла, каково это.

Джек рассмеялся.

– Ты вгоняешь обувь в краску.

От этого покраснела я.

– Уф, мы их берем, – сказала я.

Через несколько минут мы были на улице, и я радостно подпрыгивала в новой обуви.

– Вы, ребята, встречаетесь, или что? – выпалила я.

Яркий солнечный луч, косо падавший в переулок, осветил лицо Джека.

– Что?

Зачем я это спросила?

– Просто интересно. Мне показалось, вы… близки, – сказала я, чувствуя смущение от того, что вообще заговорила об этом. Нашла, чему завидовать, Лаки.

Наклонив голову, он закрыл один глаз и посмотрел на меня.

– Все не так.

Это должно было обнадежить, но неопределенность раздражала меня. Лина вела себя как-то странно. Может быть, он ей нравился, но не понимал этого. Я нахмурилась. Парни ужасны.

– Я заплачу ей за эти кроссовки, учти.

Мы дошли до перекрестка, и вокруг, ожидая сигнала светофора, столпились люди.

Джек вздохнул.

– Тебе не стоит беспокоиться об этом!

– Послушай, я знаю, что познакомилась с тобой, будучи обутой в тапочки, но мне не нужна обувь из жалости от случайных девушек.

Загорелся зеленый, но Джек не двинулся вперед, не желая вести нас, как он делал это с утра.

– Будучи?

– Да, будучи! – фыркнула я, двинувшись вперед, чтобы перейти узкую улочку.

Джек двинулся прямо за мной.

– Иногда ты говоришь очень странно.

– Не хочешь ли ты сказать, что, поскольку жил в Штатах немного дольше меня, ты говоришь по-английски лучше?! – я замерла и обернулась к ступившему на тротуар Джеку.

– Нет, я говорю, что ты говоришь странно. Как-то официально.

Мы миновали группу школьников в гольфах и панамах.

– Я мало с кем могу говорить по-английски. Может, часть выражений я позаимствовала из исторических любовных романов, – я пожалела о сказанном, едва это сорвалось с губ. Приготовилась к обычным осуждающим комментариям об обнаженных торсах.

Но Джек не сказал ничего грубого или осуждающего. Он нахмурился и спросил:

– Тебе нормально было переехать в Корею? Ты вообще чувствуешь себя кореянкой? Тут я часто чувствую себя слишком… американцем.

Я была удивлена такой внезапной сменой темы. Джек все время казался таким уверенным в себе. Невозмутимым. Но я поняла, о чем он.

– Поначалу было сложно. Над моим акцентом смеялись.

Я вспомнила корейских девушек, сбивавшихся в общежитии в группы, то, как меня и Каролину, девушку с Филиппин, избегали, и заставили этим нас дружить, хотя у нас не было ничего общего, и, на самом деле, мы действовали друг другу на нервы.

– А твой корейский действительно хорош теперь? – Джек перепрыгнул ступеньки, чтобы не наступить на выброшенную салфетку.

Я обошла валяющуюся бумажку.

– Да. Как только попадаешь сюда, словно… родной язык набирает силу.

Он рассмеялся.

– Это приятно? Хорошо говорить по-корейски?

– Хм. Полагаю, да? Ты ведь вырос с кучей других азиатских детей, так? – спросила я.

Он кивнул.

– Да. Как и половина моей школы.

– Я тоже, – сказала я, сосредоточенно кусая губу. – Значит, я чувствовала себя кореянкой? Типа, это мои корни и у меня нет проблем с самоидентификацией. Но когда я попала в Корею и почувствовала себя… чужой или вроде того. Мне сразу стало очень стыдно, что я не особо хорошо говорю по-корейски.

– Как будто тебя плохо воспитывали или что-то в этом роде? – спросил он.

– Да! – я указала на него пальцем. – Именно!

Джек покачал головой.

– Моя семья переехала в Корею в прошлом году, и когда один раз моя сестра не смогла что-то объяснить таксисту по-корейски, он начал вроде как ругать моих родителей. Мол, они бы могли лучше исполнять свой долг.

Я открыла рот от удивления.

– Вау. Как грубо.

– Правда же? – Джек сунул руки в карманы, шагая рядом со мной. Наши локти соприкасались при ходьбе. – Как бы там ни было. Моя мама, конечно, устроила ему разнос, но мне все равно было немного стыдно. Словно я был плохим корейцем.

Я коротко рассмеялась.

– Стыд, который испытывают все корейские дети. Вина – величайший мотиватор.

Он улыбнулся.

– Это точно. Я всегда чувствую себя… виноватым за то, что хочу того, чего хочу.

– А чего ты хочешь? – спросила я, пристально посмотрев на него. Мне было так любопытно, потому что, порой, вина за желание освободиться от обязанностей звезды K-Pop была настолько сильной, что душила меня.

– Я хочу… не знаю, – он говорил тихо и смотрел под ноги.

– Давай, скажи, – сказала я, подтолкнув его бедром.

Он не сразу ответил.

– Я не хочу того, что хотят для меня родители. И кроме того… я еще не уверен.

Хм. Как ни странно, я не знала, каково это. Я знала, чего хочу, с шести лет. Я не понимала, что сказать. Но через несколько секунд наконец ответила:

– Я знаю, каково это, когда на тебя возлагают ожидания. – Не родительские ожидания, но об этом ему знать не нужно.

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как что-то заискрилось между нами. Не флирт или что-то в этом роде – какая-то связь. Я никогда не обсуждала ни с кем ничего подобного. Детство корейца в Америке. Никто в Корее не понимал по-настоящему эти мои переживания.

И было приятно, что мне не нужно врать. Странным образом, назвавшись Ферн, я могла стать настоящей собой.

Глава двадцатая

Джек

Лаки оказалась искусной лгуньей.

Вот в чем особенность искусной лжи: ты не рискуешь увязнуть в деталях, усложняя все, а выборочно рассказываешь правду.

И тогда, рассказывая что-либо, ты говоришь искренне. Как Лаки.

Мы шли по Hollywood Road, оживленной магистрали, которая вела нас из Сёньваня обратно в центр, где мы встретились прошлой ночью.

У стены из шлакоблоков рос древний баньян, его корни змеились по крошащемуся бетону вплоть до тротуара. Лаки протянула руку и дотронулась до жилистых воздушных корней, тянущихся от ветвей к земле.

Я сделал быстрый снимок со спины.

Фото из обувного получились великолепными – Лаки, склонившаяся завязать шнурки, с задумчивым выражением лица разглядывает в зеркале свои кроссовки – небольшой комфорт в полной ограничений жизни. О, вот это отлично.

ЛАКИ ОСТУПАЕТСЯ

Мой телефон зажужжал. Тревор, наконец, получил мое сообщение и написал ответ: «Ты серьезно? Мне намекнули, что Лаки пропала прошлой ночью».

Я улыбнулся и написал: «Она была со мной». Я знал, что это звучит скользко и вводит в заблуждение, но для кого-то вроде Тревора это было словно валерьянка для кошек. Он тут же ответил: «Если это правда, для тебя это может изменить все. Сделай это, сделай эту историю».

Да. Да.

Лаки впереди остановилась и принюхалась.

– Это что?

Воздух был пропитан благовониями.

– О, смотри, тут храм Маньмоу.

Мы прошли вперед, к открытым воротам и двум старинным одноэтажным зданиям внутри небольшого бетонного дворика. Он был забит туристами, покупавшими пачки ароматических палочек и поджигавших их у алтарей, наполняя дымом весь квартал.

Когда я только переехал в Гонконг, меня поразил неуместный образ этого старого буддийского храма прямо на оживленном перекрестке, в нескольких футах от улицы, полной машин, хипстеров и старух. Теперь я по десять раз на дню проходил мимо и почти не замечал его. Просто здание девятнадцатого века, окутанное дымком, вот и все.

Лаки смотрела на меня с полсекунды, потом скользнула внутрь и пошла к киоскам с пучками благовоний.

МОЛЯЩАЯСЯ ЛАКИ

Я последовал за ней, шум улицы стал глуше, сменился более мягкими и тихими звуками: чиркающих спичек, шарканьем ног по каменному полу, тихими щелчками фотоаппаратов. Тут было полно туристов, а воздух казался густым от дыма благовоний.

Лаки наблюдала, как пожилая женщина зажигает толстую связку благовоний. Ее тонкие руки крепко сжимали палочки, которые она втыкала в большую золотую урну, наполненную пеплом. Когда благовония были должным образом расставлены, женщина прижала руки к груди и уставилась в пламя, и закрыла глаза – ее веки были тонкими как бумага и почти прозрачными.

– О чем будешь молиться? – тихо спросил я, бочком подходя к Лаки. Мой телефон был готов запечатлеть это, чем бы оно ни было.

Не сводя взгляда со старушки, Лаки обдумала это секунду.

– На самом деле, я не молюсь. Я проявляю уважение к другим культурам, – прошептала она.

– То есть, ты не религиозна.

Она бросила на меня взгляд.

– Не-а.

– Даже несмотря на то, что поешь в церковном хоре?

Минута прошла, пока мы оба пялились на старушку, ложь витала меж нами. Наконец она ответила:

– Когда-то я была религиозна. Так я попала в церковный хор. Но сейчас я делаю это больше для того, чтобы петь.

Я кивнул.

– Понял.

Старушка ушла, и Лаки тоже зажгла пучок благовоний – держа горящую спичку над кончиками палочек, умело передавала им огонь, так, что пламя не касалось кончиков ее пальцев.

– Ну, а если бы ты все же молилась, то о чем? – спросил я.

Лаки расставила благовония на подносе, полном пепла, на алтаре, перед статуей Будды.

– Я думаю… я бы пожелала крепкого здоровья своим родителям.

Заученный ответ для корейских СМИ.

– Пф. Ладно.

Она зло взглянула на меня.

– Что?

– Это полная чушь. О чем бы ты молилась на самом деле?

Лаки проигнорировала меня, прижав руки к груди, как это делала старушка. Она закрыла глаза, губы ее зашевелились, безмолвно шепча что-то чудесным палочкам.

Я сделал фото.

Когда она открыла глаза, я сунул телефон в карман.

– Я молилась о том, чтобы будущее выступление прошло хорошо, – сказала она. – Это вроде как… очень важно.

А-га.

– Почему важно?

Мы подошли к стене, уставленной маленькими ящичками – кремированный прах. Пальцы Лаки скользили по красной отделке квадратных ящиков, обводя нарисованные на каждом редиски.

– Если все пройдет хорошо, то, возможно, мы выйдем на следующий уровень нашего, гм, соревнования, – сказала она.

– О, круто, – сказал я. – Волнительно, да?

Она пристально смотрела на ящички.

– Предполагается, что да. Но я, кажется, сейчас не могу волноваться об этом.

Я внимательно посмотрел на нее.

– Почему нет? Разве это не станет… большим прорывом для твоего хора?

– Все так говорят, но, может, мне нравится всё как есть? – сказала она так тихо, что мне пришлось вытянуться, чтобы услышать ее.

Из-за насыщенного благовониями воздуха видимость была не очень, и я помахал рукой перед лицом, разгоняя дым.

– Если ты хочешь, чтобы все осталось как есть, то зачем молилась, чтобы все прошло хорошо?

Голос прозвучал громче, чем мне хотелось, и Лаки шикнула на меня, прежде чем схватить меня за рукав и потянуть в тихое местечко – пустой пятачок под фонарями, украшенными красными вымпелами и гигантскими спиралями благовоний.

Я постарался не обращать внимания на то, как мне понравилась простота этого жеста.

Сначала оглядевшись, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, она сказала громким шепотом:

– Я молилась о том, чтобы все прошло хорошо, потому что я желаю хору успеха. Всем, кто вложился в это.

Я замер, ошеломленный честностью ответа.

– Но как же то, чего хочешь ты?

Она секунду рассматривала меня, а потом ответила вопросом на вопрос.

– Что ты знаешь о буддизме?

– Эм. Я знаю, что там есть… Будда?

Она рассмеялась, потом быстро прикрыла рот.

– Буддизм интересный. Он о пути к освобождению… о том, чтобы освободиться, ну, от земных желаний, – она махнула руками в воздухе, грациозными движениями подчеркивая свои слова.

– Что такого плохого в желаниях? – спросил я с непринужденной улыбкой, но совершенно серьезно.

Ее губы слегка скривились, она не была уверена, не дразню ли я ее.

– Иногда они затуманивают твой разум, и ты принимаешь неверные решения. Например, тобой движут неправильные мотивы.

Я резко взглянул на нее.

– А какие мотивы «правильные»?

– Не знаю. Эм, работа на благо мира? Гуманизм? Желания, рожденные не из себялюбия и эгоизма, но из… чего-то большего?

– Звучит невероятно скучно, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Заткнись.

– Я серьезно! – я старался говорить тихо. – Потому что, даже если жить настолько самоотверженно, то для чего? Разве, в конечном итоге, это не ради желания в конце концов чувствовать себя хорошо? И тогда ты вновь возвращаешься к идее эгоистичного существования. Но разве это что-то плохое?

– Совершенно не согласна, – сказала она, запрокинув лицо ко мне так, что я полностью видел его под козырьком кепки. – Я не считаю, что хорошие поступки совершаются из эгоизма. Это крайне цинично.

Это жалило.

– Ну, спасибо.

Она покачала головой.

– Это правда. Джек, существует настоящее добро и зло, ты ведь знаешь это, да? Точно так же, как достойная жизнь и жизнь… пустая.

– Поверь мне, я знаю, – тихо сказал я. – Но ты, похоже, измеряешь ее достойность моралью.

– А как надо? – требовательно спросила она.

Я уставился на ее запрокинутое лицо, серьезное выражение. Она считала свою жизнь пустой? Я не мог в это поверить. Она была на вершине. Работа, за которую люди готовы убить. Работа, о которой мечтают служащие банков.

Мой вопрос разнесся по тихому храму:

– Кто сказал, что в достойной жизни не может быть немного эгоизма?

Глава двадцать первая

Лаки

Нас вышвырнули из храма.

– Джек! Посмотри, что ты наделал! – воскликнула я, сдерживая смех.

Он вскинул брови.

– Что я наделал? Ладно, болтушка.

– Ты болтал больше меня!

– Давай согласимся не соглашаться, – мягко сказал он, лучи позднего утреннего солнца подсвечивали его волосы. Я бы убила за такой объем.

Он бросил взгляд на свой телефон.

– Эй. Ты голодная?

– Всегда, – я не смогла удержать задумчивого тона. – В церковном хоре мы едим не слишком много, – пояснила я.

– Когда путешествуете или постоянно? – спросил он.

Я осторожно подбирала слова.

– Нас поощряют оставаться здоровыми. Постоянно. – Какое преуменьшение!

– Ну, сегодня день, когда мы забьем на здоровье. Ты в Гонконге! – он уперся руками в бедра, задумавшись на секунду. – О. Ты любишь бао?

– Это что?

Он наигранно схватился за сердце.

– Что такое бао? Всего лишь самая вкусная еда. Фаршированные булочки, обычно их едят на завтрак, но я практически живу на них.

– Я купилась на слово «булочки».

Он привел меня к неприметному входу на железнодорожную станцию в здании из серого кирпича. Мы спускались по тускло освещенной лестнице, пока нас не встретили яркие огни подземного торгового центра, заполненного людьми и вывесками.

Вокруг было слишком много людей, и я оцепенела. Джек взглянул на меня в эту самую секунду и схватил меня за руку.

Мой взгляд взметнулся к нему.

– Не теряйся, – сказал он непринужденно, как будто это было обычное дело для нас. Как будто от этих слов не бросало в жар.

Рука у него была теплой, кожа – грубой. Я вспомнила, как мы держались за руки прошлой ночью, пока бежали темными улицами. Казалось, это было вечность назад.

До прошлой ночи я никогда не держалась с парнем за руки. И вот она я, делаю это второй раз с парнем, которого едва знаю. Ощущение своей руки в чьей-то руке – в руке кого-то привлекательного – смущало меня до головокружения. Мы просто держались за руки. Я ему даже не нравилась.

Я не могла разглядеть Джека, пока мы лавировали через переполненный торговый центр вокзала. Он по-мальчишески держал меня за руку? Или как дружелюбный гид? Мальчики и девочки могут вообще держаться за руки по-дружески?

И хотела ли я чего-то большего, чем дружба?

Мы остановились перед прилавком, за которым сидела угрюмая азиатская девочка-подросток в фартуке. Над ней висели изображения булочек, приготовленных на пару, ярко подсвеченных сзади.

У меня слюнки потекли, хотя прошло не так уж много времени с завтрака.

– Хочу по одной каждой.

– Серьезно? – спросил Джек высоким голосом.

– Да. По одной каждой, пожалуйста.

– Я что, миллионер?

Я рассмеялась.

– Ты все преувеличиваешь?

Джек замер в ответ, по лицу его пробежало удивление.

– Ты о чем?

– Ты часто гиперболизируешь.

Он ухмыльнулся.

– Никогда в жизни не гиперболизировал.

Я наслаждалась этим. Когда в последний раз я могла бы пошутить с кем-то о гиперболах? Мой корейский был настолько ограничен, что я чувствовала себя ребенком в мире «взрослых» разговоров, и это бесконечно меня расстраивало.

– Я верну деньги за все, обещаю. – после этих слов воцарилось молчание, и я добавила:

– И еще я хотела бы молока.

Заказав шесть бао, маленький пакет молока и воду для себя, Джек вывел нас со станции обратно на улицу.

Булочка в моих руках была горячей, и я нетерпеливо сняла с нее тонкую бумажную обертку, обжигая при этом кончики пальцев. Я зашипела и сунула их в рот.

Джек покачал головой.

– Нужно подождать, пока остынет.

– Ни за что, – сказала я, вгрызаясь в нее. Горячая начинка из свинины обожгла язык, но это было очень вкусно, слегка подслащенное воздушное тесто, смешанное с сахарной карамелизированной свининой – идеальное сочетание сладкого и соленого. Чистое блаженство. Я продолжала есть, нёбо страшно горело. Мы подошли к особо оживленному перекрестку с извилистыми дорогами и старыми домами, группами деловых людей в костюмах, вышедших на обеденный перерыв. На секунду мне показалось, что я в Лондоне, но, когда мы повернули, движение внезапно прекратилось, и мы оказались в окружении гигантских тропических растений, в их тени. Мы стояли на краю холма, граничащего с парком, а слева тянулся небольшой каньон с более густой, темно-зеленой листвой.

Откинув голову так, чтобы видеть верхушки деревьев, я восхищалась окрестностями.

– Вау. Я почти забыла, что Гонконг такой тропический.

– Еще несколько недель назад погода была просто адской. Типа Флориды на стероидах, – сказал Джек, помахивая пакетом с булочками и напитками.

– Влажность, – глубокомысленно заметила я. – Хуже не придумаешь.

– Хуже ничего нет.

Мы засмеялись и, в тишине укрытой от глаз дороги, я почувствовала себя немного смущенной. Если не считать сегодняшнего утра в его квартире, мы на самом деле ни на мгновение не оставались наедине.

– Было так сложно привыкнуть к влажности после Лос-Анджелеса. Типа, эй, да что такое с моими волосами?

Он улыбнулся:

– Да. Это лето меня едва не убило. Но кожа выглядит отлично.

Я посмотрела на него. Да, его кожа, как и все остальное, выглядела отлично.

– Скучаешь по Лос-Анджелесу?

– Хочешь спросить, скучаю ли я по сухому лету? – сказал он.

Мимо проехало такси, красная полоска на фоне зелени. Я покачала головой.

– Да и нет. Я хочу сказать, живя тут, ты не скучаешь? Ну, по Америке?

– Не слишком, – ответил Джек. – Поначалу да, но… я не знаю. Гонконг крутой.

Я ждала, что он продолжит мысль, но он не стал. Я доела свою булочку.

– Тут и правда круто. Но разве ты не скучаешь по тому, чтобы не быть иностранцем?

– В этом-то и крутизна Гонконга. Тут много иностранцев. Я не выделяюсь.

В Корее, когда я еще была малоизвестным исполнителем K-Pop, мне нравилось, насколько я была незаметна, как легко я растворялась в Сеуле. В месте, частью которого я была.

Но теперь? Я выделялась.

– Я скучаю по дому, – признала я, вытирая пальцы о джинсы. Я едва не сказала: «Скучаю по семье», – но быстро остановила себя. Джек понятия не имел о том, что я живу не с семьей. Это было бы странно.

Но я, и правда, по ним скучала. Сильнее, чем по сухому лету или свободному владению языком. Я скучала по спорам с родителями и сестрой из-за того, что смотреть на Netflix – часто мы спорили так долго, что в итоге засыпали, когда наконец договаривались о чем-то. Я скучала по тому, как моя мама кричит с кухни, когда открывает холодильник и оттуда падает еда, потому что мы с сестрой запихиваем ее туда как попало. Я скучала по тому, как мой отец не верит мне, когда я говорю, что проверяла почту, и бредет по подъездной дорожке, чтобы взглянуть самому, а затем игнорирует меня, когда я злорадствую. Я скучала по страху брезгливого гнева своей сестры, когда я заимствовала и пачкала ее одежду – я пряталась у себя, когда слышала ее неизбежный крик из своей комнаты.

Но я не могла сказать всего этого. Вместо этого я сказала:

– Скучаю по бургерным.

Джек улыбнулся – вспышка белого в прохладной тени.

– Ага, я тоже, – он шел некоторое время рядом молча, потом спросил: – Ты когда переехала в Корею?

– В тринадцать лет.

– И как это? Я хочу сказать, это сложный возраст.

Невероятно сложный. Но я переехала по собственному желанию, в отличие от детей, которых родители вырывали с корнем. Вроде Джека.

– Поначалу было трудно, но… Я была постоянно занята, так что у меня не было времени скучать по дому.

– Насыщенная жизнь церковного хора? – голос его звучал дразняще, и я прокляла себя за то, что придумала эту чушь с церковным хором.

Я издала слабый смех.

– Типа того. Я брала много уроков музыки, танцев и все такое. А потом я присоединилась к хору, и это стало… серьезней. Поглощающей время работой.

– Так ты уже давно поешь? – спросил он, перепрыгивая через неровный участок тротуара, где бетон взломали массивные корни деревьев.

– Целую вечность, – я улыбнулась, вспомнив свои многочисленные домашние видео, на которых я пела ребенком. За обеденным столом, сжимая в ручках белый пластиковый совочек для риса и закрыв глаза, я напевала старые песни Уитни Хьюстон. В ванной, пока моя младшая сестра бездельничала где-то рядом, не обращая внимания на мои выдуманные любовные баллады.

Джек тоже улыбнулся. Как будто подсмотрев мои воспоминания.

– Не хочешь однажды заняться этим, ну, я не знаю, профессионально?

Мы шли по освещенному солнцем пятачку, и от жары мне стало не по себе.

– Эм. Да, может быть, – я взглянула на него. – Это интервью или что?

– Нет, – непринужденно ответил он, отходя в тень. Я последовала за ним. – Мне любопытно, – сказал он.

Тут до меня кое-что дошло.

– Эй, а ты учишься в колледже? Ты сказал, что закончил школу в прошлом году.

Он покачал головой.

– Нет, сейчас у меня стажировка в банке отца. Я взял год перерыва.

– О, круто. Перерыв, да? А в какой колледж ты хочешь?

На этот раз он надолго задумался.

– Еще не знаю.

– Но ты займешься банковским делом? – спросила я.

Он скорчил гримасу.

– Боже, нет. Это лишь для того, чтобы успокоить родителей, пока я раздумываю.

– Ну, а что ты хочешь делать?

Вопрос обеспокоил его, я готова была ручаться. Он скрестил руки, пакет с булочками болтался у бедра.

– Не знаю я, что хочу делать. Я вырос в пригороде, где все шли путем достижений. А теперь, когда я пожил тут? Я больше не чувствую этого давления. Как будто зрение прояснилось. И колледж кажется таким неважным.

Путь достижений. Я знала, о чем он. Мои таланты заметили в детстве, и развивали с раннего возраста, мои родители делали все, что было в их силах, чтобы они расцветали. Но путь этот проложила я. Мои родители были рады помочь, потому что понимали мои стремления и знали, что я не буду счастлива, пока не добьюсь своего.

Так что, предполагалось, что я должна чувствовать благодарность. Благодарность за то, что они поддерживали меня, что меня выбрала моя звукозаписывающая компания, что моя девочковая группа стала популярной, что моя сольная карьера состоялась.

Вместо этого я чувствовала вину. Подняться до благодарности мне сейчас было сложно.

Он продолжил:

– Я не понимаю этого. Мы не можем ничего придумать, кроме колледжа, работы, женитьбы и детей? Это так угнетает.

У меня было ощущение, что Джек не представляет, что на самом деле может угнетать.

– Что в этом угнетающего? Это роскошь – иметь такие возможности, Джек. Вот почему твои родители, мои родители вырвали себя с корнем, чтобы начать новую жизнь.

Он замолчал на минуту.

– Я понимаю. Но, кроме того, я думаю, что идущие вместе с этим вещи делают людей несчастными. Пусть даже комфортный – этот путь убивает изнутри, если говорить обо мне.

Я вспомнила собственный мертвый взгляд на последнем выступлении. Джек казался таким уверенным в себе, в своей жизни. Но эти слова – они демонстрировали ту же тоску, что я испытывала несколько месяцев. Я думала, прошлым вечером я выбралась из номера из-за желания съесть гамбургер. Но если быть честной с собой, причиной была тоска.

И Джек ее тоже чувствовал. Он хотел чего-то большего. Чего-то другого.

– Я знаю, о чем ты, – тихо сказала я, крепко сжимая в кулаке обертку от бао. – Ты не можешь противиться своим желаниям.

Резкий взгляд Джека поразил меня, и я поперхнулась. Сильно.

Джек остановился и постучал меня по спине. Тоже сильно. В стиле корейских мамочек.

– Молока своего хочешь?

Я смущенно кивнула, наблюдая, как Джек ставит пакет на землю и наклоняется, чтобы выудить из него молоко. Присев на корточки, он развернул соломинку и воткнул ее в коробку, а потом передал ее мне.

Он даже согнул соломинку.

– Спасибо, – сказала я, делая большой глоток. Допив молоко, я сжала коробочку в кулаке и издала удовлетворенное: «Ах».

Наблюдая за мной, все так же на корточках, Джек начал смеяться.

– Ты действительно наслаждаешься едой.

– Да.

Он встал.

– Ну, мы почти в парке, можем доесть булочки там.

Я побежала дальше.

– О. Романтика. Пикник в парке.

Он засмеялся и бросился догнать меня.

Глава двадцать вторая

Джек

Она была чем-то большим. Большим, чем тоскующая по дому звезда K-Pop.

«Ты не можешь противиться своим желаниям».

Она, очевидно, скучала по семье, по дому. Америке. Что же такого неодолимого и привлекательного было в том, чтобы оставаться звездой K-Pop так далеко от дома? Был ли это чистый нарциссизм, желание купаться в обожании?

Если продолжу копать, получу нечто большее, чем историю о сексуальной знаменитости.

Я увидел, как Лаки буквально поскакала вперед.

Она наслаждалась этим днем.

Мне пришлось стряхнуть ощущение того, что я, ну, ужасный человек. Лаки удивила меня, но я должен был помнить, кто она – продукт. Она это знала. Она сама решила стать частью кошмарной K-Pop-машины. В ходе своего исследования прошлой ночью я узнал все об ужасных условиях их обучения, драконовских контрактах. Любой, кто так сильно хотел славы, был бы не против засветиться в прессе.

К тому же, для нее это был настоящий кайф. Побег. По сути, я оказывал ей услугу.

Мы направлялись в Гонконг-парк, пышный зеленый массив, раскинувшийся на склоне холма прямо посреди центра. У входа в парк стояла огромная толпа, и нам пришлось пробираться сквозь нее.

– Почему тут так много людей? – спросила Лаки и сжалась в уменьшенную версию самой себя.

Я вдруг понял, что ее могут искать. Что она пряталась не только от фанатов, но и от своих работодателей. Я протиснулся в толпе, чтобы подобраться к ней, и хоть как-то прикрыть ее. Я тоже не хотел, чтобы ее поймали. Это стало бы концом истории.

Я ответил:

– Все ждут трамвая. Он доставляет на Пик Виктория.

Ее взгляд загорелся.

– Трамвай? О. А что такое Пик Виктория?

Я уже подсчитывал стоимость. Получится, по меньшей мере, восемьдесят Гонконгских долларов за каждого. Но, черт… это фото на вершине станет убийственным. Позже я потребую у Тревора оплатить все расходы.

– Это высочайшая вершина в Гонконге, и оттуда открывается потрясающий вид на город, – я посмотрел на гигантскую толпу туристов и внутренне содрогнулся. – Хочешь подняться?

Ее улыбка поразила, ощущение, что меня придавила тонна кирпичей. Это была улыбка, которую я видел на концертных видео, полная мощь, предназначенная для того, чтобы ошеломлять любого на своем пути. Когда она не замыкалась в себе, пытаясь не выделяться, она была самым уверенным человеком, которого я когда-либо знал.

– Я бы с удовольствием! – она уже пробиралась к концу очереди.

Мы стояли на солнце, и было хорошо. Казалось, Лаки чувствовала себя неуютно в тесноте со всеми, но туристы вокруг были поглощены разговорами, и через некоторое время она расслабилась. Я тоже расслабился, чувствуя все большую уверенность в том, что Лаки останется со мной до конца дня.

Целый день с ней. Тайный. Это было слишком хорошо.

Хороший момент доесть наши бао, и я съел один. Начинка немного остыла.

Очередь продвигалась, и Лаки глубоко задумалась.

– Думаешь о следующем перекусе? – с улыбкой спросил я.

Она распахнула глаза.

– Нет, но ты навел меня на разные мысли.

– О боже.

– Правда. Я думала о том нашем разговоре про буддизм, – призналась она. – Ты спросил у меня кое-что. Разве достойная жизнь не может быть эгоистичной?

Я покачал головой.

– Нет, я сказал, разве в ней не может быть немного эгоизма?

Она отмахнулась.

– Ладно. Ну, вот я думала об этом. Да, ты можешь быть эгоистичным. Но должен быть баланс. Если тобой все время движет эго, нарциссизм… тогда то, что ты в конце создашь, то, что построишь, будет не таким уж значимым.

Как работа Лаки? Ее фэндом? Интересно.

– Но разве искусство не все такое? Им движет эго, и это нормально! Людям оно нравится, они его хотят. Ты должна гордиться. Я хочу сказать, люди должны гордиться тем, что создают, даже если это продиктовано эгоизмом. – Матерь божья, это было опасно. – Это не то, чего нужно стыдиться.

– Я не стыжусь, – ответила она быстро, как будто оправдываясь.

Осторожнее.

– Я говорю «ты», обобщая, – сказал я. Мы оба замолкли, каждый по причине своей лжи.

– Тебе, похоже, есть что сказать об искусстве, – наконец ответила она, улыбнувшись мне. – Ты художник?

Я подумал о своей камере, оставшейся дома. Я бы убил за то, чтобы она была со мной сегодня, но главное правило сегодняшней игры – «секретность».

– Не, – непринужденно ответил я. – Ты удивишься, но я просто очень самоуверенный. – Несмотря на то, что я любил фотографировать, я всегда стеснялся называть себя художником. Было в этом что-то… я не знаю. Самонадеянное. Я был парнем с камерой. Вот и всё.

Лаки рассмеялась.

– Тогда, как насчет тебя? О чем бы ты молился в том храме? Если бы был верующим?

Чтобы не отвечать сразу, я скомкал бумажку от своего бао.

– Хм. Не знаю. Никогда раньше ни о чем не молился.

– Что? – воскликнула она. – Вообще никогда? Даже ребенком, когда боялся беды или типа того? Никаких: «Дорогой бог, пожалуйста, пусть мама не заметит пятна виноградного сока на ковре»?

– Виноградного сока? – я поморщился.

– Ну, ты понял, – сказала она, когда очередь переместилась, и мы оба шагнули вперед. – Не уходи от вопроса.

Я пожал плечами.

– Не помню, чтобы я молился. И правда не знаю, о чем бы мне молиться. – Это было правдой. Когда я смотрел, как все в храме возносят молитвы и произносят желания, или что там у них было, я чувствовал себя отстраненно.

– Как насчет того, чтобы поступить в тот колледж, в который тебе хочется?

– Я не знаю, в какой колледж мне хочется, – ответил я.

Она покачала головой.

– Я этого не понимаю. У меня список желаний с милю длиной.

Это меня не удивило. Я также подозревал, что она делала все, чтобы эти желания исполнились. Вроде желания стать знаменитой артисткой.

– И сегодня я эгоистична, – сказала она, вскинув бровь. – Забросила обязанности хористки и все такое, чтобы потусоваться с тобой.

– Видишь? Эгоизм – это хорошо, – сказал я, радуясь возможности разрядить обстановку. Что-то меня тревожило в этом разговоре, и я не хотел, чтобы она поколебала меня. Я должен был контролировать наше общение. Это я за ней тут наблюдал.

Лаки бросила на меня недоверчивый взгляд, и я сказал:

– Серьезно! Этот день чудесен, потому что ты взяла перерыв. А потом ты вернешься в хор, полная… энергии. Поднимешь всем настроение.

Она фыркнула от смеха, скрестила руки, чуть пройдя вперед.

– Ага, приду на репетицию и буду крутить колесо, накаченная углеводами.

Это заставило меня рассмеяться – неожиданно и очень громко. Лаки просияла, глядя на меня.

– Мне нравится тебя веселить.

Эти слова в сочетании с ее улыбкой произвели на меня очень странное воздействие. Я откашлялся, внезапно осознав, что пластиковый пакет с бао пуст, и мне больше нечем помахивать.

– У меня ужасное чувство юмора.

– Ну, если не будешь смеяться над моими шутками, то да. Согласна. – Тут она обернулась, ее волосы взметнулись в воздухе. Я смотрел, как она смотрела на очередь перед нами, привстав на цыпочки.

Она точно расслабилась. Взгляд стал прямее. Видя ее такой – избавившейся от своей гламурности и чувствующей себя более комфортно со мной, – я едва не забыл, кто она.

Едва.

Глава двадцать третья

Лаки

Я была почти уверена, что сейчас умру.

Почему все в этом драндулете на древних рельсах не сходили с ума, как я? Люди втиснулись в эту деревянную антикварную игрушку, возбужденные, делающие селфи, прижимающиеся лицами к окнам, пока мы ползли по почти вертикальному склону горы. Образ вдруг оборвавших тросов и стремительно падающего вагона фуникулера, под крики запертых в нем людей, заставили меня вспотеть.

Я крепко прижалась бедром к Джеку, а затем кинула на него быстрый взгляд.

– Эй. Не бери в голову, ничего такого, – сказала я.

Джек держался за поручень и не шелохнулся в ответ.

– Да, я запомнил еще в первые три раза, когда ты мне это сказала.

Его рука касалась моих волос, и я чувствовала приятное тепло, исходившее от его тела. Даже когда Джек потел в перегретом трамвае, от него не пахло плохо.

На самом деле от него пахло хорошо. Очень хорошо.

«Лаки. Пожалуйста, не испытывай сексуального возбуждения в этом трамвае. Сегодня не время для романтики». Это была не просто жажда освобождения.

Это все было для меня.

«Кто сказал, что в достойной жизни не может быть немного эгоизма?». Несмотря на циничный тон, которым Джек сказал это, я не могла не прокручивать его слова в голове снова и снова.

Когда долго я уже испытывала недовольство тем, что я – Лаки? Если хорошо подумать, то, вероятно, уже год. И с тех пор я просто терпела, когда уставала и была несчастна. Все из-за идеи быть «хорошей». Хорошей дочерью своих родителей. Хорошим работником своих менеджеров.

Но возможно ли получить все? И свободу, и эту карьеру?

Когда бодрящий ветер ворвался в приоткрытое окно вагона, я позволила себе сделать глубокий вдох и сосредоточиться на видах, а не на своих переживаниях. И не на абсолютном ужасе от пренебрегающей физикой поездки на фуникулере.

Мы ползли вверх по зеленому склону – обвитые лианами деревья и листва окружали нас со всех сторон. Время от времени в кронах появлялся просвет, и я видела горизонт, мерцающие воды гавани, пастельные тона многоквартирных высоток Гонконга.

Трамвай внезапно дернулся, остановившись, и я врезалась в Джека. Вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.

– Ч-что за черт? – пробормотала я, выпрямляясь, пытаясь за удивлением скрыть волнение от того, что меня так некстати прижало к Джеку.

Но волнение лишь возросло в геометрической прогрессии, когда он положил обе руки мне на плечи и поддержал меня.

– Ты в порядке? – прозаичность жеста, вопроса, совершенно обезоружили меня.

– Да, все хорошо. Почему мы остановились? – я поправила плащ, сохраняя ровный тон.

Он показал в окно.

– Еще пассажиры.

На этом склоне под сорок пять градусов была настоящая остановка. Укрытая каменная скамейка, выглядевшая древней, отмечала остановку, и трое в деловых костюмах сели в уже полный вагон.

– Я не знала, что это пригородный туристический маршрут, – проворчала я, когда нас еще сильнее прижало друг к другу.

Я была так отвлечена своей близостью к Джеку, что не заметила, как кепка слетела с лица, пока не увидела свое отражение в окне. Прежде чем я успела ее поправить, кто-то похлопал меня по плечу. В отражении я увидела молодую женщину. Она смотрела на меня, приоткрыв рот.

Бах.

Я посмотрела на Джека, но он смотрел в окно. По мне снова постучали пальцем, и я с силой наступила Джеку на ногу. Он взвизгнул и посмотрел на меня.

– Что?

Мое сердце было готово выскочить из груди, словно ракета Астробоя. Я видела достаточно корейских дорам, чтобы знать, что делать.

Поэтому я скользнула ладонью по мягкой коже его затылка и прижалась к нему всем телом. Бедра столкнулись, тела соприкоснулись. Примерно на полсекунды я увидела его ошеломленное отражение, прежде чем зажмурилась и прижалась губами к его губам.

Глава двадцать четвертая

Джек

Первое, что я заметил, – прохлада ее губ.

Всегда ожидаешь, что губы будут теплыми.

Вторым ощущением была ее неловкость, неуверенность.

Я инстинктивно склонился к ней – когда тебя целует девушка, ты отвечаешь! – и ее рука переместилась с шеи на волосы, зарывшись в них.

Черт.

Ее губы были плотно сжаты, почти поджаты и врезались в мои.

Я видел, как девушка похлопала Лаки по плечу. Я знал, зачем Лаки это делает. Отвлекающий маневр.

Значит, нужно было сделать все правильно.

Я слегка отстранился, чтобы она расслабила губы. Протянул руку и коснулся ее подбородка кончиком пальцев. Ее ресницы затрепетали, и я снова нежно прижался губами к ее губам. Медленно двигаясь по ним. С нежным вздохом она встретилась губами с моими.

Этот тихий вздох вызвал во мне волну безумных ощущений, ее руки сжались в моих волосах и на талии. Но мои прикосновения оставались легкими, я едва касался ее лица, мои поцелуи были невесомы.

Как перья. Лепестки.

Глава двадцать пятая

Лаки

Когда я припала к губам Джека, на меня обрушилась волна смущения и паники. Я не дала себе ни секунды на то, чтобы обдумать свои действия.

Но стыд исчез в ту же секунду, как Джек взял все в свои руки.

Все было так мягко. Нежно. Мне казалось, я таю в поцелуях, что каждая частичка меня, слишком склонная к рефлексии, уплывает прочь.

Так вот это как. Вот, что описывается на страницах любовных романов. Вот, что чувствуешь, когда это происходит.

Это был мой первый поцелуй.

С совершенно незнакомым человеком на глазах у совершенно незнакомых людей. Но это не имело значения. Значение имел только он. Все остальное исчезло, я была поглощена чистым чувством. Думала о его губах, о его руках на своем лице.

Теперь я понимала, почему в моих романах порядочные леди отбрасывали осторожность и увлекались сексуальными негодяями.

Джек направлял меня каждым прикосновением, и я не могла насытиться этим. Я перенесла руку с его шеи на спину, притягивая его ближе, чувствуя, как его тепло обволакивает меня. Как только я это сделала, его поцелуи перестали быть нежными. Его правая рука скользнула от моего подбородка к затылку, другая рука прижалась к моей пояснице.

Забудьте все, что я сказала, – вот это чувствуешь при поцелуе.

Жар, настойчивость. Томление.

Глава двадцать шестая

Джек

Поцелуй с этой девушкой мог убить меня, и я не мог остановиться.

А затем фуникулер затормозил. С зубодробительным скрежетом. И все кончилось так же быстро, как началось.

Когда я открыл глаза, я увидел глаза Лаки. Широко распахнутые, напуганные, почти черные от, ставших огромными, зрачков.

Девушка, похлопывавшая ее по плечу, давно ушла, и все выходили из вагона. Они обтекали нас как вода. Мои руки отпустили Лаки, сердце бешено колотилось.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Это не входило в план. Флирт – да. Но поцелуи? И чувствовать себя так после поцелуя с ней?

Такого точно, стопроцентно не планировалось.

Ее щеки порозовели и с каждой секундой становились все розовее. Я видел, как она пытается придумать фальшивое объяснение. Ее невозмутимость была разрушена.

Я знал, почему она поцеловала меня. Кто-то ее узнал. Но я притворился, будто ничего не понял. Я собрался с мыслями, потому что мне нужен был отвлекающий маневр в ответ на ее отвлекающий маневр.

Зная, что веду себя как полный засранец, я позволил себе широко ухмыльнуться.

– Это твой первый поцелуй?

Какое бы объяснение она ни пыталась придумать, оно тут же вылетело у нее из головы. У нее отвисла челюсть, а лицо из бледно-розового стало красным.

– Прошу прощения? – пролепетала она.

Я склонил голову, универсальный отеческий жест.

– Значит, нет?

Она стояла неподвижно, пялясь на меня и безвольно опустив руки. Несколько секунд я думал, не хватил ли ее удар.

– Да, это был мой первый поцелуй! И что? – наконец, прокричала она.

Что.

Вагон уже опустел, и ее слова повисли, давя лишь на нас.

– Погоди. Что?! – пришла моя очередь бормотать.

Она зло взглянула на меня.

– Счастлив? – и она выскочила из вагона, спрыгнув со ступеней и сильно топнув по тротуару, прежде чем уйти.

Я стоял там, пока не услышал, как кто-то откашливается. Кондуктор. Молодой парень качал головой, глядя на меня.

– Очень умно.

– Не твое дело, урод! – выпалил я и кинулся за Лаки.

Первый поцелуй. Лаки целовалась со мной первым. Я пошутил, ведь она так нервничала, а я был уверен, что она нервничала из-за той девушки. Поддразнивание должно было лишь отвлечь ее.

Так держать, Джек.

Я заметил ее: зеленая кепка покачивалась в толпе, двигалась к центру для посетителей.

– Ла… – Дерьмо. – Ферн!

Конечно же, она не обернулась. Ее звали Ферн лишь со вчерашнего вечера. Я проталкивался сквозь толпу туристов, идущих в центр, пока не добрался до нее. Я воспротивился желанию потянуться к ней.

– Ферн!

– Простите, вы кто? – голос у нее был ледяным, глаза – устремлены на что-то впереди. Нас понесло к центру для посетителей.

Думай, Джек.

– Эй, прости. Я не хотел….

– Грубить? – слова вылетели так же быстро, как повернулась ее голова. Я с трудом удержался от того, чтобы заметно вздрогнуть. Черт, она может быть пугающей.

– Да. Эм. Хамить. Я дразнил… Я не понял… – я запинался на словах. Я не мог вернуть себе уверенность. «Сгладь ситуацию, Джек. Сгладь ее!». – я бы любой это сказал! Это не из-за того, как ты целовалась. – Н-да, ничего менее гладкого не придумать. Кошмар!

Ее полный отвращения взгляд подтвердил это.

– Ну, спасибо. Спасибо, опытный любовник.

При слове «любовник» я едва не рассмеялся, но вовремя остановился. Между нами повисло неловкое молчание, и я повел ее в небольшое, но высокое остекленное здание. Эскалаторы вели на разные уровни, заполненные сувенирными лавками и аттракционами. Одна вывеска неподалеку гласила: «Небесная терраса».

Лаки остановилась перед вывеской, потом оглянулась на меня.

– Что это такое, небесная терраса? – ее голос оставался прохладным, все еще полным раздражения на меня.

– Там полно туристов. Тут есть другие места, откуда открываются отличные виды.

Она смотрела на меня со скепсисом, ее губы были сжаты в ровную линию, словно на смайлике.

Билеты обойдутся в еще пятьдесят гонконгских долларов, или около того. Я закрыл глаза. Ладно, у меня была кредитка. Если эта история состоится, я верну свои деньги и получу кое-что сверху.

– Окей. Давай поднимемся.

– Спасибо, – сказала Лаки все еще холодно, но шагала уже легче. Она чувствовала предвкушение.

После того, как я взял билеты, мы в молчании поднялись на эскалаторе на террасу. Она опустила кепку на лицо и скрестила руки на груди. Это ее уныние изводило меня, и внезапно единственным моим желанием стало избавить ее от этого чувства. Ее утренние улыбки поблекли, как сон.

Боже. Поблекшие сны, лепестки и перья? Что происходит? Сосредоточься, Джек.

Когда мы добрались до террасы, вокруг бушевал прохладный ветер. Мы были на самой вершине пика, откуда открывался вид на триста шестьдесят градусов. Я не был здесь с тех пор, как сюда переехал, и забыл, какой здесь крутой обзор. Если удастся протиснуться меж людей, напирающих на перила.

Надвинув кепку на глаза, чтобы скрыть лицо, Лаки пробралась к краю и прислонилась всем телом к перилам и стеклянной перегородке. Мы были на стороне, обращенной к городу, высокие жилые башни вздымались вокруг, словно в «Майнкрафте».

Я сделал снимок со спины: волосы развеваются на ветру, тело – наклонено вперед, она тянется к чему-то.

Когда мне удалось подобраться к ней, она решительно отвернулась от меня, глядя на открывающийся вид. Я получил первый поцелуй Лаки. Я чувствовал себя ослом, но и ощущал нечто еще… гордость и счастье?

Нет, это плохо. Много чем. Никаких поцелуев с предметом съемки, Джек. Кроме того, я не должен был знать, почему она меня поцеловала. Как она собиралась это объяснить? Я должен был изменить эту ситуацию, пусть даже выставив себя прилипалой.

– Так что, ты обычно заводишься в вагонах?

– Что? – она быстро обернулась ко мне, раскрыв рот.

Попалась. Я улыбнулся той улыбкой, которую мой сестра Эйва с отвращением называла «Победа». Будто корабль.

– Я не жалуюсь.

Она огляделась, будто кого-либо тут с их селфи-палками волновал наш разговор.

– Нет. Вагоны не… заводят… меня.

Я ничего не ответил. Чем меньше я говорю, тем, вероятно, лучше. Я хотел увидеть, как она сможет отбрехаться.

– Мне было… любопытно. – говоря это, она смотрела мне прямо в глаза. Я почувствовал волнение, потому что, опять же, лгала она потрясающе. Она выбрала единственную правду, которую можно было озвучить. И будто ее движение «Быстро! Поцелуй незнакомца» могло значить нечто большее, чем просто отвлекающий маневр.

Я сглотнул, и это оказалось самой трудной задачей в моей жизни – протолкнуть слюну по совершенно пересохшему горлу.

– Любопытно?

Она кивнула.

– Да, мне много чего любопытно.

Еще одно сухое сглатывание.

– Да?

Она взглянула на меня из-под козырька, и ее губы изогнулись в улыбке, которая одним быстрым, жестоким выстрелом потопила «Победу».

Глава двадцать седьмая

Лаки

Джек понял, что поцелуй был моим первым, и это было ужасно. Смущение едва не убивало меня, и мне нужно было самоутвердиться. Испепеляющий взгляд королевы K-Pop? Есть. Реакция Джека была именно такой, на которую я надеялась.

Правда была в том, что Лаки, излучавшая сексуальность и уверенность со сцены, была фальшивкой. Я была проще, скорее девчонкой, чем дивой. Но теперь столько во мне стало образом Лаки, что я задавалась вопросом, где кончается он и начинаюсь я. Граница стала размытой, и лишь сегодня я смогла вновь увидеть ее – контраст между мной и Лаки еще никогда не был таким очевидным.

Провести немного времени с Джеком, погулять анонимно по незнакомому городу – знаете, в этом что-то было. Это отодвигало на задний план ЛАКИ! И очерчивало Ферн.

И… чем был этот поцелуй?

Чего бы я ни ожидала, он был особенный.

Должно быть, я смотрела на губы Джека, потому что он смущенно поджал их. Я вцепилась руками в металлические перила, заставляя себя остыть, любоваться открывающимся передо мной видом.

Кажется, он поверил моему объяснению про «любопытство». Уверена, множеству девушек было любопытно, каково целоваться с ним.

День был ясным – смог немного рассеялся, и пышная зелень холмов, острые, как бритва, здания и воды гавани Виктория сияли. Манили.

– Хочешь повеселиться? – спросила я, снова чувствуя внезапный порыв.

Джек постучал ладонями по перилам, тоже не сводя взгляда с города.

– Хочу ли я узнать, что ты предложишь?

Я оттащила его от перил и повела нас к центру террасы, на бетонную платформу.

– Ты раскрутишь меня, а я закрою глаза и вытяну палец. Мы отправимся туда, куда я укажу.

– Что, если ты укажешь на центр залива? – спросил он, совершенно сбитый с толку, но его губы уже изогнулись в улыбку.

Он был таким забавным. Готовым на что угодно. Его не волновало, что все это – дурачество. У него не было каких-то ожиданий.

Это оказалось так приятно.

Я прикрыла глаза левой рукой и вытянула палец правой вперед.

– Значит, пойдем в море.

Тишина повисла на секунду, потом он потянулся к моему плечу и талии.

– Ладно, – сказал он тихо и прямо над ухом. Что-то затрепетало у меня в животе, я втянула воздух. Ублюдок.

А потом меня начали крутить против часовой стрелки, ноги переступали, тело касалось Джека. Я засмеялась.

– Я скажу, когда остановиться!

Он не ответил, но продолжал крутить меня, и наконец, когда я почувствовала приступ дурноты, я закричала:

– Стоп!

Руки Джека тут же меня остановили, крепко удерживая на месте. Когда я открыла глаза, я увидела, что показывала на сушу с другой стороны пролива.

– Коулун, – сказал он, нахмурившись. – Я знаю, куда тебя там сводить.

Я вскинула брови.

– Туда, куда я указала.

– Это рядом.

* * *

Мы были на пароме.

Он скользил по воде тихо и медленно. Я глубоко вдохнула соленый воздух и выпустила его с громким, порывистым «пфффф», перегнувшись через перила так, что мои ноги оторвались от деревянной палубы.

Мне было хорошо, но одного взгляда на Джека хватило, чтобы понять: хорошо только мне. Он сидел на одном из сидений, старой деревянной скамье, покрашенной черной краской, и лицо у него было бледным.

– Ты в порядке? – спросила я.

Он кивнул с мрачной улыбкой, говорившей: «Держусь».

Я села рядом с ним.

– У тебя морская болезнь?

При словах «морская болезнь» его, похоже, затошнило.

– О, прости! – я похлопала его по руке. – Эта штука едва двигается, а ты, должно быть, крайне чувствителен.

Он тихонько кивнул и закрыл глаза, глубоко дыша.

– Зачем ты пошел на паром, если тебе тут так плохо?

После нескольких секунд он ответил, не открывая глаз.

– Потому что подумал, что тебе это понравится.

В груди загорелся огонек. Да этот парень три лестничных пролета тащил стиралку для пожилой дамы. Я посмотрела на него, на красивые черты его лица. Гладкий лоб, серьезные брови, чувственный рот.

«Ты целовал меня так потому, что я тебе нравлюсь?»

– Мне и правда нравится паром, – сказала я.

Еще один глубокий вдох.

– Хорошо.

Все в Джеке было очаровательным и притягательным, и его воздействие на меня тревожило.

Но это была не обычная ситуация. В обычной ситуации я была бы настороже. Но сегодня? Сегодня было сегодня. Мои правила тут неприменимы.

Я съем все булочки, рис и сладости. И впитаю каждую частичку жара, милоты и веселья с этим парнем. Я уйду так же быстро, как пришла, и запомню все, что будет.

Так что я отбросила осторожность, позволив ветру унести ее с этого парома.

– Ты мне тоже нравишься, Джек.

Произнести эти слова вслух было безумным актом свободы. Я не нервничала из-за этого – это казалось неправильно. Я уставилась на него, ожидая какой-нибудь комичной реакции: например, распахнувшихся глаз или того, что он подскочит с сиденья с криком «Что?!».

Я не ожидала, что его глаза останутся закрытыми, а на лице появится ужасная ухмылка. Я могла бы ударить его по этому идеальному лицу.

– Алло? – я ткнула его в руку.

Его лицо тут же расслабилось, и я пожалела об этом.

– Оставлю эту реакцию без внимания, раз ты почти при смерти, – пробормотала я.

Наконец он тихо сказал:

– Я не при смерти, – его глаза открылись, и он посмотрел на меня. Полуприкрыв веки, устало. Это не должно было выглядеть сексуально, но выглядело. – Я знаю, что я тебе нравлюсь.

Я представила, как хватаю его, и швыряю через борт, словно мешок с рисом.

– Не смотри на меня так, – со смехом сказал он. – Ты меня поцеловала. Полагаю, ты бы не стала целовать того, кто тебе отвратителен.

Я почувствовала, что мое лицо снова горит.

– Ну, между «отвратителен» и «нравится» – целый океан.

– Неужели?

Что-то в страдающем морской болезнью Джеке заставляло звучать все его слова странно мудро. Его взгляд все еще был прикован ко мне, теперь – очень сосредоточенный.

– Почему в ромкомах люди всегда переходят от ненависти друг к другу к, ну, знаешь, тому, что срывают друг с друга одежду?

Я плотнее запахнулась в тренч.

– Не будет никакого срывания одежды. Успокойтесь, сэр.

Он протянул руку и подергал меня за рукав.

– Не беспокойся. Я едва могу пошевелиться сейчас.

– Хорошо.

– Так почему тогда так? Почему ненависть так сексуальна?

Я поежилась, Джек даже с разряженной батарейкой был смертельно опасен.

– Я не знаю! Может быть, потому что ненависть значит, что ты чувствуешь что-то сильно. И люди, к которым вы не испытываете влечения, не вызывают столь сильных чувств. Они не вызывают совершенно ничего.

Я подумала о своем формальном общении с парнями K-Pop в Корее. Конечно, нам нельзя ни с кем встречаться. Но в среде K-Pop случались и интрижки, и тайные свидания. Все это было очень романтично для тех, кто этим занимался. Но я – нет.

Когда я знакомилась с парнями, я обнаруживала следующее: то, что мы демонстрировали фанатам, разительно отличалась от того, кто мы есть на самом деле. И, встречаясь, мы ощущали неловкость, потому что мы чувствовали это ожидание, будто два привлекательных человека обязаны вспыхнуть чувствами друг к другу. Подпитываемые обожанием тысяч людей. Даже миллионов – как некоторые из нас. Но получились только холодные, напряженные отношения.

А сегодня, после нескольких часов общения с незнакомцем, этим парнем, который, как я знала, не рассказывал мне всей правды о себе, я почувствовала это. Я поняла, как можно перейти от желания ударить кого-то к поцелую.

Определенно, это химия. Но также это из-за его заботы обо мне прошлой ночью. Из-за его искреннего удовольствия от того, как я наслаждаюсь этим городом.

Боже. Я влюблялась в Джека.

– Значит, ты испытываешь ко мне сильные чувства? – спросил Джек, все еще прикасаясь к рукаву моего плаща. Его ноготь зацепился за рубашку под ним, и когда он отдернул руку, выпала нитка.

Я фыркнула.

– Да. Чувствую сильнейшее раздражение, – я хотела сорвать свисающую нитку, но он поднес мое запястье к своему лицу, рассматривая нитку.

– Что ты…

Его взгляд переместился с нити к моим глазам. И, не отводя взгляда, он поднес мое запястье к губам, зажал нитку зубами и потянул.

Нить выдернулась и упала на палубу.

Глава двадцать восьмая

Джек

Я хотел, чтобы Лаки прекратила говорить о своих чувствах. Но после того, как эта нить упала на палубу, в ее глазах было не то, чего я ожидал.

Ее зрачки стали черными-черными, почти полностью заполнив глаза. Жар в них едва не сбил меня с ног.

Голос затрещал в динамиках, когда паром с легким толчком остановился. Тошнота накатывала волнами, то ли от движения, то ли от взгляда Лаки, я не знаю. Я не был готов к глубине чувств в нем.

– Идем, – сказал я, опуская ее запястье. Потому что я тоже терялся от собственных чувств. Чувство вины, мешалось, ну… с лестным ощущением.

Мы оба, пошатываясь, встали и пошли с парома. Мы ступили на землю, через дорогу от нас возвышались гигантские здания, заполненные супердорогими магазинами. Всё в Коулуне было огромным.

Я шел впереди, с каждым шагом пытаясь привести в порядок свои мысли. Когда мы добрались до пешеходного перехода, я нажал кнопку и почувствовал, как в ритм мерцания светофора у меня застучало в голове.

Что. Дзинь. Ты. Дзинь. Делаешь.

Чуть раньше утром я прекрасно понимал, что делаю. Миссия была четкой: сделать фото. Сделать историю.

Но теперь? Теперь в голове был полный бардак. Наш поцелуй был первым для Лаки. Она доверяла мне достаточно, чтобы сделать это. Она сказала мне, что я ей нравлюсь. Это простое признание потрясло меня, но я держал это при себе. Сработал инстинкт самосохранения.

Я должен был оставаться сосредоточенным. Несмотря на чувство вины. И мне нужно было игнорировать радость от услышанного. Я не мог влюбиться в эту девушку.

Мы перешли улицу. Я оглянулся, чтобы убедиться, что Лаки рядом. Она шла следом, опустив голову, она снова вся сжалась.

Это было не очень приятно видеть. Это поколебало мою уверенность. Было такое чувство, будто я каким-то образом переступил черту.

– Хочешь знать, куда мы идем? – спросил я, после нескольких минут молчания, проходя мимо длинных очередей за Prada, Hermes, Gucci и прочим.

В ответ на мой вопрос Лаки пожала плечами.

Сегодняшний день был похож на скачки между тем, что я чувствую себя хорошо, и тем, что чувствую себя придурком. И теперь, после того как она сказала мне, что я ей нравлюсь, после поцелуя… Я знал, что не смогу и дальше так поступать с ней. Знаменитость или нет, история или нет, она этого не заслужила.

– Я веду тебя в кинотеатр с книжным магазином. Думаю, тебе понравится.

Она кивнула, сосредоточенная на том, чтобы и дальше прятать лицо, пробираясь сквозь толпу. Я потянулся к ее руке и крепко сжал ее. Подбадривая ее этим крепким пожатием. Даже если она не знала, что я знал, почему ей это нужно. Даже если от этого я стану нравится ей сильней. Даже если она от этого будет нравится мне сильней.

Пожатие расслабило ее, и она улыбнулась мне.

– Так вот куда повел нас мой указующий перст? В книжный магазин?

– Он особенный, – сказал я. – Тебе понравится. В этом кинотеатре всегда показывают старые ленты. Это все очень… романтично, – последнее я пробормотал.

Но Лаки вернулась к своей дерзкой натуре.

– Прошу прощения? Романтично?

Я рассмеялся, и в этот момент мне показалось таким правильным держать ее за руку.

– Да. Романтично.

– Ну, ты действительно производишь впечатление романтичного парня. Учитывая то, как ты отреагировал на то, что я сказала тебе, что ты мне нравишься.

Наши руки качнулись между нами.

Толпа вокруг нас начала редеть, и здания превратились из гладких стеклянных гигантов в старые многоквартирники с офисами на первых этажах. Вроде тех, что были в Сёньване, но намного больше. Тут шло большое строительство, бамбуковые леса окружали целые здания. Мужчины в синих комбезах балансировали на лестницах, работая на невозможной высоте.

Пока мы шли, я думал о том, что сказала Лаки на пароме. О том, что я ей нравлюсь. В корейском было слово для такого рода признаний, но я не мог его вспомнить.

– Эй, как там это по-корейски? Когда признаешься, что у тебя к кому-то чувство? – спросил я.

– Gobaek, – она помедлила. – Не любопытно ли, что в корейском для этого есть особое слово? Ведь мы понимаем, что сказать кому-то, что он тебе нравится, – это важно. В Америке это запечатлено в словах «любовь», «секс», «объяснение». Но в Корее просто – «ты мне нравишься». Это круто.

– Вау, ты это тонко подметила, – ответил я с улыбкой, чтобы она подумала, что меня это не беспокоит. – Я тебя понимаю. Это важная штука.

Она оттолкнула меня сцепленными руками.

– В чем и смысл. Это не важно. Мы больше друг друга не увидим.

Мы с самого начала оба знали, что это правда. Но услышать это… В моем мозгу начали обратный отсчет некие невидимые часы. О Лаки еще столько нужно было узнать. Как и почему она попала в K-Pop? Я надеялся, мне хватит времени выяснить это.

– Ты не можешь этого знать, – непринужденно ответил я.

Она взглянула на меня, когда мы проходили мимо магазина, от пола до потолка заставленного кастрюлями и сковородами.

– Мы живем в разных странах.

– В пределах одной Азии.

– Хочешь сказать, – со смехом сказала она, – что навестишь меня в Корее? После одного дня вместе?

Я пожал плечами.

– Никогда не узнаешь, что будет! – это должно было быть шуткой, но Лаки смотрела серьезно.

– Я знаю свое будущее, – сказала она спокойно, решительно, но одновременно покорно.

– Церковный хор навсегда? – поддразнил я.

Мы отпустили руки друг друга, чтобы обойти пожилую даму, сидящую на табурете на тротуаре и обмахивающуюся веером.

– Что-то в этом роде, – Лаки снова потянулась к моей руке. – Когда посвящаешь себя чему-то вроде хора, ты посвящаешь себя жизни, которая немного отличается от обычной.

Она должна была понимать, что это звучит странно. Но кроме того – уязвимо. Так что я тоже ослабил бдительность.

– Надеюсь, мне удастся снова с тобой увидеться.

Эти слова вырвались, и я не мог взять их обратно.

Она замедлила шаг и не сразу посмотрела на меня, как будто перебирая эти слова в уме. Изучая их.

Моя ладонь вспотела в ее руке.

Глава двадцать девятая

Лаки

Серьезно, Джек, неужели так сложно было просто сказать мне, что я тебе нравлюсь? Его вспотевшая ладонь в моей руке дала мне это понять очень ясно. Это самая ни к чему не обязывающая интрижка, которая у тебя когда-либо была, bucko. Благодари свою счастливую звезду.

– Круто, теперь мы можем признать ту удушающую сексуальную энергию, которую ты излучал весь день, – объявила я.

Он засмеялся, едва не столкнувшись с двумя парнями, толкавшими тележку с арматурой.

– Это ты строишь мне глазки, – ответил он.

Я подумала о тепле его пальцев, сжатых на моем запястье, о том, как сверкнули его зубы, прежде чем он вцепился в выбившуюся нить. Бесстыдный придурок.

– Даже не начинай. Ты вырвал нитку из моей рубашки зубами.

Я ждала, что он покраснеет, но этого не случилось. Вместо этого он медленно улыбнулся.

– Это было удобно сделать.

– О, заткнись, – но я улыбнулась при этом. И вот они мы. Два улыбающихся дурака, держащихся за руки, идущих по оживленной улице. Это было то, о чем я мечтала. Песни о любви, которые я пела, сексуальные движения на сцене, влюбленные глаза, которые я пыталась изобразить – все было об этих чувствах.

Чем дальше мы шли, тем больше я замечала женщин в хиджабах, школьников, говорящих по-арабски и халяльные рестораны.

– О боже, тут есть хорошая шаурма? – спросила я.

Джек кивнул.

– О да.

Несмотря на то, что мы наелись бао, мой живот заурчал. В Корее я так и не смогла удовлетворить свою тягу к ближневосточной еде.

Мы остановились у небольшой витрины, освещенной флуоресцентными лампами, где за товаром присматривал пожилой мужчина из Южной Азии, одетый в свободную кремовую рубашку на пуговицах. Джек заказал нам пару роллов, и мы съели их за металлической стойкой, глядящей на улицу. Я запоминала цены, чтобы попросить Джи Йон оплатить всё.

Изумительно. Бараний жир стекал с моего подбородка. Это было идеальное сочетание хрустящей корочки и нежности. С хрустящими маринованными овощами и насыщенным вкусом соуса тахини. Я не утруждалась тем, чтобы стирать жир, и не возражала против того, что Джек с нескрываемым интересом наблюдает за тем, как я ем.

– Ты хрюшка, – сказал он приветливо.

– Правда, – я отклеила фольгу от своего сэндвича. – Редко удается поесть так. Так что ЖИВЕМ ТОЛЬКО РАЗ.

Он помолчал минуту, жуя свой ролл.

– Ты на диете? – сказав это, он посмотрел на меня неуверенно. – Прости, это был грубый вопрос.

– Все нормально. Я первой заговорила об этом. Да, я на диете, – горечь этого слова встала у меня в горле, камнем провалившись в желудок. Я старалась осторожно открывать информацию о себе Джеку. Намеки, разбросанные тут и там, и поменьше лжи. – Не помню, чтобы я не была на диете.

Как только я поступила в школу подготовки, меня, как и всех прочих, посадили на диету. Каждую неделю нас взвешивали, оценивая вес наравне с нашими танцевальными навыками. Не то, чтобы это было тайной. Общественность от нашего имени возмущалась диетой «Одна чашка»: все съеденное за день должно помещаться в одну маленькую чашку. Постоянно поднималась дискуссия о расстройствах пищевого поведения, когда кому-то приходилось уходить из группы, чтобы пройти реабилитацию.

Но потом об этом забывали. Управляющие компании держались тише воды, ниже травы, пока шумиха не успокаивалась. А потом вновь вводили все старые правила.

И, честно говоря, кого было винить в этом? Голодающих подростков, зарабатывавших расстройства пищевого поведения, от которых уже не излечиться? Звукозаписывающие компании и индустрию развлечений? Или стандарты красоты в культуре?

«Девушка прежде всего должна быть красивой», – так сказала бы моя бабушка. В Корее незнакомцы беззастенчиво комментировали твою внешность от «Вау, ты высокая!» до «Тебе стоит больше пользоваться увлажняющим кремом». В Америке это делалось далеко не так явно, но и там это было. К женщинам и девушкам везде применялись стандарты.

Так, что удивительного в том, что в Корее, достигая славы, вы должны были стать идеальной версией себя? Этого было не скрыть.

К этому привыкали. А потом это казалось нормальным.

По крайней мере, это казалось нормальным, пока я не оказалась рядом с едой. Обыкновенная человеческая еда заставила меня осознать – погодите, это не нормально! Боже мой, еда – чертовски вкусная!

– Тогда я рад, что ты сделала перерыв в диете, – непринужденно сказал Джек, делая глоток из бумажного стаканчика со сладкой газировкой.

Я улыбнулась в ответ, поскольку он не стал развивать эту тему. Даже если это делалось из лучших побуждений, люди, высказывавшиеся о пищевых привычках других людей, раздражали меня.

Пара парней в футбольной форме прошли мимо окна и помахали нам. Я с улыбкой помахала в ответ, не беспокоясь о том, что в этот момент меня узнают. Я сама не рискнула бы выходить за пределы туристических маршрутов в городе. Но ирония заключалась в том, что именно на этих туристических маршрутах меня и могли заметить. Так что я была беспомощной заключенной, застрявшей в своей – в буквальном смысле этого слова – стеклянной башне, где обо мне волнуются, но в то же время заставляют работать, как лошадь.

Не знаю, то ли это было ложное чувство анонимности, или что-то еще, но тут, в этом обычном районе, я почувствовала, что могу расслабиться по-настоящему.

Настолько, чтобы рыгнуть. Сделав это, я уставилась на Джека, подзадоривая его сделать какое-нибудь замечание по поводу неженственности этого действия. Но он лишь рыгнул в ответ. Мы расхохотались, и владелец кафе строго откашлялся.

Я вдруг осознала, что расслабляли меня не только район и анонимность. Но и Джек. С ним все было легко. Комфортно.

Мы покончили с едой и вышли на улицу, где послеполуденное солнце заливало все вокруг насыщенным желтым светом.

Несколько неловких секунд мы шли. Мои пальцы дернулись, потянулись к его пальцам каким-то неуклюжим, призрачным движением.

Смятение героинь дорам в такие моменты всегда поражало меня. Ну, типа, преодолей это, ты просто руки касаешься, боже мой, соберись.

Но теперь я это поняла. Потянувшись к его руке, я почувствовала это смятение в груди, прерывистое, учащенное дыхание. В прошлый раз он сам взял меня за руку, но я все еще чувствовала себя неуверенно и, я не знаю, уязвимо?

А затем вспышка солнечного света озарила Джека со спины, очертив его силуэт, и он взял меня за руку прежде, чем я решилась.

Глава тридцатая

Джек

В какой момент притворство Лаки растворилось в реальности?

Этот день был не просто приключением для какой-то избалованной поп-звезды – это был отдых от жизни, которая ей больше не нравилась.

Вина в моей душе из крошечного тлеющего уголька разгорелась в тревожный огонь.

Она с таким аппетитом ела эту шаурму, что я не мог заставить себя копаться в ее жутких пищевых ограничениях. Вместо этого мы гуляли, взявшись за руки.

В какой-то момент мне придется с ней попрощаться. Моя рука крепче сжала ее руку.

Когда мы вошли в книжный, просторное помещение в старом торговом центре эпохи восьмидесятых, нас с силой обдул кондиционер.

– Джек! – миниатюрная китаянка в красной шапочке и плиссированной розовой юбке помахала мне из-за кассы, где она сидела на шатком деревянном табурете.

Я улыбнулся в ответ и помахал ей той рукой, в которой держал руку Лаки.

– Привет, Сисси!

Лаки, с натянутой улыбкой, переводила взгляд от меня к китаянке. Ее ревность выглядела мило.

– Сисси, это Ферн. Ферн, это Сисси. Лучший книготорговец в городе.

Сисси закатила глаза и поправила очки в круглой оправе.

– Сколько лести. Привет, Ферн. Какое милое имя.

Лаки улыбнулась и опустила голову.

– Спасибо.

Дерьмо. Я не планировал знакомить ее с кем бы то ни было сегодня – совершенно глупо приводить ее сюда, где меня знают и могут заинтересоваться девушкой, которую я привел.

Но Сисси ничем не показала, что узнала Лаки. Честно говоря, я не мог себе представить, чтобы Сисси слушала поп-музыку. Она слушала лишь саундтреки из аниме, врубая их в динамиках магазина.

Лаки нырнула в книжные полки и быстро исчезла.

Сисси щелкнула пальцами.

– О, Джек! Та книга, которую ты заказал, наконец пришла, – она пошарила под кассой. – Ее было очень трудно найти. Держи!

Я взял у нее небольшую книгу и нетерпеливо пролистал ее. Это была редкая подборка фотографий Фан Хо, фотографа из Гонконга. На самом деле, наверное, самого известного фотографа Гонконга. Я пролистал глянцевые страницы, уже втягиваясь в черно-белые изображения – мужчины без рубашек, выстроившиеся вдоль улицы в ожидании горячей еды, маленькая фигурка женщины, бредущей меж гигантских теней зданий, солнечный свет, падающий в переулок, на сутулую спину старика. Я мог рассматривать это весь день.

– Это недешевая книга, – сказала Сисси, вытянув шею, чтобы посмотреть фото вместе со мной.

Я кивнул.

– Знаю. Но я скопил на нее.

Я заплатил ей, а затем ушел искать Лаки, радуясь, что позже смогу вернуться к книге.

Я нашел Лаки устроившейся на полу в разделе поэзии и читающей маленький томик. Я сделал еще один снимок. Она сидела, согнув колени, поднеся книгу к лицу, опираясь на колени локтями.

Это напомнило мне старые фото Мэрилин Монро, свернувшейся калачиком с книгой. В момент, когда она была столь поглощена книгой, что сбросила свой сексуальный образ, отказалась от игры и стала той версией себя, которую скрывала от зрителей.

– Что ты читаешь? – спросил я, присев на корточки рядом с ней.

Она вся была в книге.

– М-м. Сборник стихов Гвендолен Брукс. Я черпаю вдохновение для песен из стихов.

Мы оба застыли. Я постарался сохранить непринужденный тон.

– О, ты и сама сочиняешь?

Она закрыла книгу и постучала ею по колену.

– Да.

Правда? Конечно, не популярные песни. В ходе моего исследования прошлой ночью я выяснил, что ее менеджеры нанимали лучших хитмейкеров.

Чем больше я узнавал, тем больше был заинтригован.

– Круто. Эм, о… боге? – спросил я.

Она уставилась на меня, а потом мы оба расхохотались.

– Я серьезно! – сказал я.

Лаки смеялась так, что люди вокруг начали бросать в нашу сторону неприязненные взгляды. Она прикрыла рот ладонью и через некоторое время смогла прохрипеть:

– Я живу не ради церковного хора, Джек.

Я поднял книгу, которую она уронила, пока смеялась.

– Значит, ты пишешь для себя?

Она кивнула, нисколько не смущаясь и не стесняясь этого.

– Да. Мне нравится. У меня хорошо получается.

Это не было хвастовством или чем-то подобным. Просто… слова человека, который знает, кто он. Зависть пронзила меня, ледяная и внезапная. Редко можно было встретить кого-то моего возраста с подобным пониманием себя.

– Может, однажды услышу одну из твоих песен, – сказал я.

Она вскинула бровь, а потом встала одним плавным, атлетичным движением.

– В этом твоем сказочном будущем, где ты навестишь меня в Сеуле?

Прежде чем я успел ответить, она потянулась и потянула меня вверх. Я удивился, какая она сильная. Когда я встал, мы оказались друг против друга – очень близко.

Я ткнул книгу ей в грудь.

– Хочешь, чтобы я купил тебе и это?

Она взглянула на ее.

– Не. У меня уже есть такая.

– Ты читала то, что уже читала?

– Ага. Когда мне что-то нравится, мне это нравится.

Развернувшись, она направилась в кафе, и почему-то от этих слов мое сердце забилось чаще и мне стало жарко.

Я еще не успел оправиться, а Лаки заорала с другой стороны книжного:

– Мы можем взять этой еды?

Я рассмеялся:

– Тебя невозможно накормить досыта.

– Никогда.

Глава тридцать первая

Лаки

Мы сели пить чай с молоком, фирменное гонконгское блюдо, по словам Джека. Нам поставили тарелку с печеньем, и я взяла одно.

– Расскажи о своих родителях, – попросила я и откусила от печенья. Теперь моя очередь его расспрашивать.

Его глаза распахнулись.

– А ты переходишь сразу к делу.

– Это всего лишь следующий вопрос после «где ты родился», что я уже знаю. – В Лос-Анджелесе. Это совпадение все еще озадачивало меня. – Чем они занимаются? – я помедлила. – Я имею в виду, если они оба еще живы. – Почему я вообще это сказала? Так грубо.

Джек протянул руку и взял печенье, его рука задела мою. Крошечный фейерверк вспыхнул там, где соприкоснулась наша кожа. «Пуф».

Он коротко рассмеялся.

– Да, они все еще живы. Ну, моя мама сидит дома, а папа – банкир, как я уже говорил, – ответил он, закинув печенье в рот.

– О, круто. Тут, кажется, полно банков, – слабо ответила я. Гениальное наблюдение, Лаки. – Как тебе стажировка в банке?

– Ненавижу все это, – ответил он, макая в чай следующее печенье. Его тон был непринужденным.

– Отстой, – сказала я. – Ну, это временно, лишь до колледжа, верно?

Не успев ответить, он опрокинул чашку с чаем на столе, молочная жидкость потекла к краю с его стороны и закапала на него.

Я вскочила.

– О, нет!

Джек раздраженно заворчал и встал, вытирая одежду там, куда попал чай.

– Извини, пойду, вытру это, – сказал он, отодвигая стул.

– Хорошо, – я потянулась к салфетнице, чтобы вытереть стол, и ко мне присоединилась Сисси, подбежавшая с тряпкой. – Спасибо, – с улыбкой сказала я ей.

Она кивнула в ответ.

– Эй, вероятно, ему нужна новая рубашка? – сказала она, полувопросительно, полуутвердительно. – У нас в отделе сувениров есть несколько футболок для литературных фриков.

– О, – сказала я, постукивая пальцами друг о друга. – Я пойду посмотрю.

Отдел с подарками был в углу магазина, словно не желал выделяться среди ценных фолиантов. Я просмотрела стеллаж с хлопчатобумажными футболками, с изображениями винтажных обложек, очков, котов и всего такого.

Я хотела подарить ему что-нибудь дурацкое, но это должно было быть что-то правильно дурацкое. И тут что-то привлекло мое внимание. Одна из известных черно-белых футболок с именем и союзом «и»:

Джо и…

Мэг и…

Бэт и…

Эми…

Я фыркнула. Идеально. Если Джек поймет отсылку к «Маленьким женщинам», я упаду в обморок. А затем выйду за него замуж, будем честны.

Я подняла ее, расправив, и помахала ей, повернувшись к Сисси, которая с другого конца магазина показала мне большой палец. Ха-ха. Туалет был в другом конце узкого коридора, уставленного швабрами и шкафчиками. Я постучала в дверь.

– Эй, Сисси сказала, ты можешь надеть одну из их футболок. Я выбрала для тебя.

Дверь открылась, и на пороге появился Джек, нижняя часть его рубашки была мокрой и в мыльной пене. Он уставился на футболку в моих руках.

– Дай посмотреть.

Я поднесла ее прямо к его глазам, хлопок задел мои губы.

– Круто, правда? – мой голос был приглушен футболкой.

Он в замешательстве уставился на нее.

– Кто все эти люди?

Я расхохоталась, фыркнув.

Он вскинул брови.

Я сунула футболку ему в грудь.

– Всего лишь четыре самые крутые женщины всех времен.

– Не хочу этого знать, – проворчал он и начал расстегивать рубашку.

Я вытаращилась на него.

– Ты что делаешь?

– Переодеваюсь? – он не поднимал взгляда, продолжая расстегивать рубашку.

Не опускай взгляда с его лица.

– Ну, ладно, Супер Майк, – мне было ужасно неловко.

Когда он взглянул на меня, от смеха в уголках его глаз появились лучики. В тот момент я очень пристально смотрела ему в глаза. Два сферических органа, спрятанных в черепе. Вот и все. Ниже глазных яблок я смотреть не стану. Просто смотри в глаза.

– Ты мне в душу пытаешься заглянуть? – спросил он. Теперь его тело двигалось, он снимал рубашку.

– Да. И вижу черную пустоту. Поздравляю, у тебя нет души.

И, как я ни пыталась противостоять этому, мой взгляд упал на обнаженный торс Джека.

Да вы издеваетесь? Божечки-кошечки, на него было приятно смотреть. Стройный, с рельефными мышцами и гладкой, загорелой кожей. Мне хотелось в отчаянии швырнуть футболку ему в лицо.

Он взял у меня футболку.

– Спасибо.

Я прищурилась на него.

– Прекрати пытаться быть… соблазнительным.

– Что! Это ты тут стоишь, пока я переодеваюсь.

– Не стоит благодарить меня так.

– Как? – он натянул футболку.

– Так, – я старалась, чтобы мой голос звучал тихо и плавно, как и его, но это было практически невозможно. Этот тон был запатентован и навсегда сохранен Школой Секретной Сексуальности Джека.

Что я вообще такое…

В коридоре вдруг стало тесно… жарко и отчего-то воздух казался густым.

Джек аккуратно сложил свою рубашку и сунул ее под мышку.

– Ты так возбуждена и озабочена всем этим.

Слова «возбуждена» и «озабочена» точно переходили границы. Я и в самом деле принялась обмахиваться рукой.

– Ну! Я имею в виду!

Он стоял там, ожидая, что я скажу дальше, но я не смогла и расхохоталась.

Он попытался не рассмеяться, но я протянула руку и ткнула его в пресс – который, как я теперь знала, был твердым, как камень – и заставила его тоже захохотать.

Когда мы возвращались в кафе, он обнял меня за плечи, и это было так приятно, что я не могла сдержать улыбки. Потом я почувствовала, как что-то пихнуло меня в бок. Это была книга, которую он держал в руках.

– Это что?

Он опустил взгляд.

– О, книга, которую я заказал.

– О чем?

– Э, это альбом фотографий.

– Правда? Круто. – сказала я, опуская взгляд, чтобы рассмотреть ее. – Можно взглянуть?

Он протянул ее мне, когда мы сели.

– Это старая серия фотографий фотографа, который мне нравится, – его речь стала такой невнятной, что я едва его поняла. Он стеснялся этого.

Я пролистала толстую книгу.

– Вау. Потрясающе. Это ведь Гонконг, да?

Джек кивнул.

– Ага, фотограф – Фан Хо! Возможно, самый выдающийся фотограф Гонконга, – теперь его слова звучали яснее, быстрее и оживленнее.

– Вау. Значит, ты любитель фотографии? – спросила я, просматривая альбом. Снимки были прекрасны – быстрый взгляд на будничный, старый Гонконг.

– Да. Можно сказать и так. Это не особо важно. – Джек наклонился вперед, его свернутая рубашка послужила подушкой для локтей. – Сменим тему. Чем занимаются твои родители?

Боже, мне казалось, эту тему мы обсуждали миллион лет назад. До того, как я увидела Джека без рубашки. Я закрыла книгу.

– Мои родители? О, – я запнулась, пытаясь что-нибудь придумать. Но, хотя, зачем лгать об этом? Ему это ничего не скажет, он ровно ничего не знает о K-Pop. – Мама помощник юриста, а папа – учитель.

– Что он преподает? – Джек склонился вперед, опустив подбородок на ладони.

– Алгебру в средней школе.

– Славно. Ты – математик? – спросил Джек с улыбкой, как будто уже знал ответ.

– А ты? – спросила я в ответ.

– Ну, разве не должны мы оба разбираться в цифрах?

Я улыбнулась.

– Погоди. Так уже никто не считает.

Он вскинул бровь.

– Эй, разве ты выросла не в Америке?

– Ну, математика… это было наименьшей из моих проблем.

– А наибольшей?

Это было странно – мы находились в общественном месте, но я вдруг почувствовала такую близость.

– Эм, я не знаю. Я всегда чувствовала себя отчужденной от других детей своего возраста. – Это была правда. Ребенком я была сосредоточена на выступлениях.

Тут мой пульс зачастил, я почувствовала, что сердце подскочило к горлу. Это случалось со мной, когда появлялась тревожность. Я вдруг поняла, что не уверена, когда вернусь в отель, к своим таблеткам. Это лишь усилило тревогу, так что я осторожно опустила руки под стол и положила ладони на колени. Затем указательный и средний палец правой руки приложила к левому запястью, нащупывая пульс.

– Как так получилось? – спросил Джек, не замечая никаких странностей.

Тут я его почувствовала, легкий ритм под тонким слоем кожи. Это тут же меня успокоило, и последний несколько ударов я сосчитала про себя. «Один. Два. Три». Через несколько секунд он замедлится, и это поможет.

– О. Мне приходилось часто оставаться дома и присматривать за младшей сестрой, так что у меня было мало друзей, с которыми можно было бы потусоваться после школы и на выходных. – Это была правда. Но, кроме этого, были уроки танцев и пения.

– У тебя есть младшая сестра? – он улыбнулся. – У меня тоже.

Это заставило меня улыбнуться в ответ. Я могла представить, как его терроризирует сестра.

– О, да, ты говорил о ней. Как ее зовут и сколько ей лет?

– Двенадцать. И ее зовут Эйва.

Джек и Эйва. Мне нравилось узнавать новые факты о Джеке – наблюдать, как они складываются в целостную личность.

– Круто, моей сестре пятнадцать, ее зовут Вивиан. Она полный отстой, – добавила я со смехом. – Твоя?

Он покачал головой.

– На самом деле моя в своем роде… святая. Целеустремленная и умная. Однажды она добьется чего-то впечатляющего. Что хорошо, поскольку у родителей будет, по крайней мере, один надежный ребенок.

– Один? – спросила я. – Ты тоже кажешься умным и целеустремленным.

На его лице отобразился ужас.

– Возьми свои слова обратно!

– Что? Не хочешь быть умным? – я рассмеялась. Пульс пришел в норму, и я вынула руки из-под стола, потянулась к чайнику, чтобы снова наполнить свою чашку.

– Я в порядке. Но моя жизнь точно не распланирована, как у Эйвы. Её патронусом, или как оно там называется, была бы электронная таблица.

Чай ударил в нос, и я закашлялась.

– Да ты шутишь.

Он улыбнулся.

– Но я забавнее ее.

– Сомневаюсь, – сказала я, промокая лицо салфеткой.

– Как бы там ни было. Я вроде как… валяю дурака, пока не разберусь со всем, – сказал он, пожимая плечами.

– Это нормально, – сказала я. – Не всем же быть Эйвой.

– Или тобой, – многозначительно сказал он.

Это звучало как комплимент, и мои щеки потеплели. Я побила все рекорды K-Pop, но покраснеть, словно свекла, меня заставил комплимент этого парня.

Я постучала по лежащей передо мной книге с фотографиями.

– А как насчет фотографии? Кажется, это тебе нравится, раз ты заказал книгу.

Он пожал плечами.

– Мне это и правда нравится, очень. Но это не карьерный путь… для меня. Искусство, я имею в виду.

Мне потребовались все мои силы, чтобы удержать рот на замке. Не выпалить: «Я – живое воплощение искусства, ставшего карьерой!».

Вместо этого я обхватила чай руками. Переждала пару ударов сердца, а потом спросила:

– Тогда каков твой путь?

Этот вопрос, казалось, что-то перевернул в нем. Уверенная развязность ушла, неуверенная сутулость в плечах осталась.

Глава тридцать вторая

Джек

Если бы об этом спросил кто-то другой, я бы выдал заготовленный ответ, хотя внутренне был бы раздражен. Но из уст Лаки этот вопрос звучал иначе. Я хотел ответить ей, пусть даже ответ звучал бы не очень.

Я прокашлялся, чтобы нарушить звенящую тишину.

– Ну. В этом и дело. У меня нет пути, и меня это устраивает.

Она кивнула.

– Ну, мы молоды. Это нормально.

Но я услышал натянутость в ее голосе. Попытку остаться нейтральной. Я знал, что сделала Лаки, чтобы оказаться там, где она есть. В тринадцать она решила, чем хочет заниматься в жизни, и сделала это. Человек вроде меня – без цели и уверенности – для нее был загадкой.

– Я действительно подрабатываю фотографией, – осторожно сказал я, внезапно почувствовав потребность в том, чтобы она знала: я не человек без интересов вообще.

Ее глаза вспыхнули.

– Правда? Значит, ты все же фотограф! А что за фото ты делаешь?

Быстро, Джек. Что-нибудь совершенно не относящееся к СМИ… что-нибудь безопасное…

– Свадьбы.

– О! – воскликнула она. – Должно быть мило. Снова и снова становиться свидетелем любви.

Это был словно удар в грудь. Потому что занимался я прямо противоположным. Я был свидетелем измен. Того, как кого-то помещают в реабилитационный центр. Декадентства и излишеств. Я запечатлевал людей опустившихся, в худшие моменты их жизни.

– Эта работа для денег, – сказал я, пожимая плечами. Притворная беззаботность. Но когда я сказал это, мне пришло в голову, что сегодняшняя история может стать чем-то большим, чем работой для пропитания. Что я должен буду подняться в рядах бульварной фотожурналистики. Еще вчера эта перспектива казалась захватывающей. А теперь? Она казалась скользкой. Я неловко поерзал.

Лаки задумчиво прожевала печенье, а потом сказала:

– Ну, тогда, может быть, с этими свадебными фото ты сможешь составить свое портфолио и подать заявку на какую-нибудь программу для фотографов!

Я прямо видел вертящиеся в ее мозгу шестеренки. Она уже видела для меня некое будущее, позволявшее мне мечтать. Я с трудом сглотнул ком в горле. Никто раньше не испытывал энтузиазма по поводу моего будущего.

– Мои родители на это не пойдут, – сказал я. – Можешь представить корейских родителей, четыре года оплачивающих обучение фотографии?

Растерянность омрачила ее лицо.

– Да, могу?

Точно. Ее родители, вероятно, оплатили ее вход в K-Pop. Это было не дешево – вся эта учеба перед тем, как ты хотя бы попадешь в звукозаписывающую компанию. Преподаватели пения, классы танцев, уроки. Не говоря уже о поездках.

Я вздохнул.

– Ну, у некоторых нет прогрессивно мыслящих родителей-эмигрантов. Мои очень твердо придерживаются принципа: мы много работали над тем, чтобы у тебя было стабильное будущее. Никакой ерунды.

Лаки нахмурилась.

– Но ты не можешь не хотеть стабильности. Кто сказал, что фотография не может обеспечить стабильность? Ты можешь заниматься свадьбами и параллельно – той фотографией, которая тебе нравится.

Я улыбнулся.

– Видела этот заголовок на сайте Onion? «Найди то, что тебе нравится, а потом занимайся этим по ночам и выходным до конца своей жизни»? Вероятно, это моя судьба.

– Ну, это мрачно, – раздраженно сказала она, стряхивая с рук крошки печенья. – Никто не говорит, что легко превратить свою страсть в работу. Ты должен просто поверить в то, что сможешь сделать это.

Было что-то, что беспокоило меня сейчас в этом ободряющем разговоре. Не только легкая иллюзия самодовольства. Но что это значило в ее устах? Если она верила в это, то как оказалась сегодня со мной?

Она чего-то избегала.

Я посмотрел ей в глаза.

– А что, если ты превращаешь страсть в работу, а она прекращает приносить тебе радость? Разве так ты не разрушаешь то, что любишь?

Я задержал дыхание. Я надавил на нее.

Выражение ее лица поменялось. Появилось нечто вроде холодной стены, а плечи – расправились. Аура отчужденности, недосягаемости опустилась как занавес на все ее существо. Это было поразительно. Это была Лаки для СМИ.

– Ну, я не знаю. Эту проблему нужно решить, когда она появится, верно? – голос у нее был спокойным, выражение лица – нейтральным.

И тут что-то, казалось, потерялось. Больше не было ни теплоты, ни радости. Ни веры в меня. Я пожалел о том, что задал ей этот вопрос, и о том, что у меня были личные мотивы сделать это.

Я знал, что это работа, но я не мог потерять ее сейчас. Я должен был спасти ситуацию.

– Хочешь посмотреть фильм?

Глава тридцать третья

Лаки

Я видела таких, как Джек, в своем кругу. Людей с целеустремленностью, умом и природными способностями. Но они из страха саботировали себя сами.

Он находил предлоги не делать то, что хотел. У меня возникло желание встряхнуть его, показать ему, что он может. Я не знала, насколько он хороший фотограф, но это практически не имело значения. За четыре года работы в K-Pop я поняла: усердная работа всегда побеждает талант.

Я хотела углубиться в тему, но последний вопрос заморозил что-то во мне. Как будто моя кожа стала полупрозрачной, и он видел меня насквозь, и в сотый раз за день зазвонили тревожные колокольчики.

Я лишь не могла понять, о чем они меня предупреждают.

– Фильм? – спросила я.

– Да, кинотеатр рядом. Там есть попкорн, – он улыбнулся.

Хм.

Он покачал головой в ответ на мою нерешительность.

– Я пошутил. Как в тебя влезет что-то еще?

– Я – научное чудо, – сказала я, вставая.

Джек оплатил нашу еду и оставил свою книгу на сохранение Сисси, а потом мы пошли в кино. Поскольку было всего около четырех часов, толпы еще не повалили. Я подошла к кассам вприпрыжку, мне не терпелось узнать, что показывают, и остановилась у них как вкопанная.

– Не может быть! – завизжала я.

– Что?! – настороженно воскликнул Джек.

Я указала на плакат перед нами: «Киномарафон Вонга Кар Вая».

– Можешь в это поверить? – сказала я, подходя ближе, чтобы провести пальцами по прекрасному лицу Тони Люнга.

– Вау. Фильмы Вонга Кар Вая в Гонконге. Чудо из чудес, – сухо ответил он.

– Марафон фильмов Вонга кар Вая, в том самом кинотеатре, куда мы пришли, когда ты не видел ни одного из его фильмов! – я не позволила Джеку остудить мой энтузиазм. – Давай посмотрим, какие показывают фильмы.

Через двадцать минут начиналось «Любовное настроение». Нереально.

– Ты такой везучий! – восхищалась я, пока Джек покупал билеты. – Все, что я знаю о Гонконге, – этот фильм. – Чтобы подчеркнуть свои слова, я ткнула пальцем в плакат. – Боже, Вивиан Чун и Тони Люнг такие недосягаемо прекрасные.

– Они сейчас выглядят точно так же, как в этом фильме, – размышлял Джек, стоя перед постером.

– Азиаты не стареют, – сказала я.

Он запрокинул голову и смеялся так долго, что я почувствовала смущение.

– Ты что, никогда раньше этого не слышал? – спросила я.

– Нет! – сказал он, когда наконец взял себя в руки. Я была рада тому, что от меня он узнал что-то новое. И тому, что заставила его так сильно смеяться.

Мы взяли немного попкорна и, войдя в зал, заняли места прямо посередине. Свет еще горел, и ряды удобных кожаных кресел большей частью стояли пустые.

– Так почему тебе так нравятся эти фильмы? – спросил Джек, пока я выбирала самый промасленный попкорн.

Я жевала несколько секунд, пока размышляла об этом.

– Не знаю… Они такие милые и меланхоличные. Идеальная музыка. Уязвимые и загадочные герои, – я счастливо вздохнула. – И кроме того… они в некотором роде грустные.

– Грустные? – спросил он, откидываясь в кресле, его голова прислонилась к потертой обивке, а взгляд скользнул по мне.

Тяжелая дробь пробежала по моим ребрам.

– Да, грустные. Часто это истории любви людей… которым не быть вместе. Знаешь, с самого начала понятно, что они не будут вместе.

– Обреченная любовь?

– Ага.

Мы помолчали, и я знала, он думает о том же, о чем и я.

В конце дня нас ждет прощание. Все, что могло зародиться между нами, уйдет через несколько часов, эфемерное, завядшее до того, как могло бы расцвести.

Мы были словно звезды, когда смотришь на них с Земли, – воспоминание о том, чего уже нет.

Свет поблек, занавес поднялся, и Джек потянулся, чтобы взять меня за руку, наши пальцы были перепачканы маслом и солью.

Глава тридцать четвертая

Джек

Как я просидел целый фильм, держа руку этой девушки в своей руке, было выше моего понимания. Время от времени я чувствовал на себе ее взгляд, и когда поворачивался к ней, видел, как внимательно она смотрела на меня. На мою реакцию на происходящее на экране. Вероятно, то были ее любимые сцены. Это было одновременно и раздражающе, и мило.

– Ну, как тебе? – спросила она, едва зажегся свет.

– Как мне что? – спросил я, лишь отчасти в шутку.

Честно говоря, я с трудом мог сосредоточиться на фильме. Темная комната, романтичная музыка, сексуальные сцены? Это заводило.

Она скорчила мне рожицу.

– Не люблю, когда меня дразнят.

– Тебе явно нужен старший брат.

– На самом деле нет, – сказала она, стукнув меня сильно по руке, а потом вскочила и выбежала из зала, я даже не успел отреагировать.

Когда я нагнал ее, она ускользнула в туалет. Я расхаживал снаружи, думая о том, сколько всего открыл этой девушке в кафе. Было ли это потому, что я ее больше не увижу? Что, даже если она узнает про фотографии, это уже будет для нее вчерашним днем? А я – придурком, с которым она потусовалась в Гонконге?

Или… я сделал это потому, что это была она? Потому что нечто именно в ней заставило меня хотеть рассказывать ей обо всем? Никто в моей жизни не принимал мои фото всерьез. Но через несколько часов знакомства со мной она поняла, что это для меня важно. Что это то, к чему мне нужно идти.

– Я сегодня так много писала, – объявила она, когда вышла из туалета.

И это было самое странное. Эти странные слова, как и другие ее выходки, заставили меня осознать кое-что: мне тоже нравилась Лаки. Очень.

Мне нравилось, что ее уверенность в том, кто она есть, была сбалансирована изрядной долей юмора. Она не воспринимала себя слишком всерьез, когда могла бы быть невыносимой, оторванной от мира суперзвездой. Мне нравилось, как она считала, что я могу превратить фотографию в работу. Что она вообще переживала об этом. Мне нравилось, как целый день она тянулась к моей руке.

– Круто, отличная работа, – сказал я, пытаясь улыбнуться сквозь чистый ужас этого осознания. Это усложняло все в миллиард раз.

– Это значит, что я пью достаточно. Мой тренер гордился бы мной, – сказала она. Ее лицо застыло, как только она это произнесла.

– А я вот не пью достаточно воды, – спокойно ответил я, обнимая ее за плечи, чтобы мы оба могли проигнорировать тот факт, что у нее есть личный тренер. Как если бы такой был у всех нормальных подростков.

Она была такого подходящего для обнимашек роста. Каждая ее часть, казалось, идеально подходит ко мне. Меня тянуло к ней, как магнитом. Магнитная загадка.

Боже, с ней мне хотелось быть поэтичным.

Когда мы вышли на улицу, солнце уже начинало садиться. Идеально.

– Пойдем к заливу, – сказал я, выходя со двора. Тут неподалеку была игровая площадка, часть близлежащего жилого комплекса. Куча детей ползали там без присмотра. Для большого города Гонконг был весьма безопасным. Вероятно, благодаря множеству камер слежения.

Мы направились в обратную сторону, проходя мимо гуляющих по улице людей, стариков с внуками, туманный свет озарял каждое окно, верхушки всех деревьев.

Лаки была рада идти, прижавшись ко мне, а я был рад, что позволил ей это сделать.

Мне показалось правильным спросить ее в этот тихий момент:

– Что тебе так нравится в пении?

Раньше этим днем я уже спрашивал ее, почему ей нравится петь в хоре, но все еще не знал, что она получает от пения.

Она задумалась, но оставалась расслабленной рядом со мной.

– Хм. Это интересный вопрос.

В этом было что-то невероятно лестное. Я задавал интересные вопросы!

Ветерок взъерошил ее волосы, и прядь прилипла к моей шее. Я отцепил ее, и Лаки взяла меня под локоть, чтобы заправить прядь за ухо. Что-то у меня в груди дрогнуло от этого интимного прикосновения.

– Хорошо, – сказала она с сосредоточенной морщинкой меж бровями. – В этом так много всего. Мне нравится, как я себя чувствую в процессе. Вроде как действительно кайфую от этого. Или, по крайней мере, я так представляю себе кайф, – сказала она, фыркнув. – Я, эм, никогда не пробовала наркоту.

Я знал, что должен был бы удивиться тому, что она никогда не была под кайфом, но мне не хотелось заставлять ее лгать. Мое сердце было сейчас не на месте.

– Так вот почему ты постоянно голодная, – сказал я вместо этого. – У тебя аппетит от пения под кайфом.

Она пихнула меня в бок.

– Ха. Как бы там ни было. Да, от этого я чувствую себя хорошо физически. Но это также акт создания чего-то прекрасного из ничего, акт передачи моих чувств с помощью звука. Это волшебство.

Волосы у меня на руках встали дыбом, я потер их.

– Я знаю, о чем ты.

Фотография заставляла меня чувствовать то же. Когда я запечатлевал нечто особенное, образ, отражавший мои взгляды, без слов. Я тоже считал это магией.

Она взглянула на меня, на лице ее промелькнуло смущение.

– Кроме того, я хорошо умею это делать, и мне приятно делиться этим со всем миром. Я знаю, это звучит самодовольно.

Я покачал головой.

– Нет, на самом деле заряжает, когда слышишь, как кто-то отдает должное собственным умениям.

– Правда? – воскликнула она, чуть подпрыгнув. – Девочек постоянно учат быть такими скромным. Не дай бог мы вдруг проявим гордость и уверенность в чем-то.

– Ну, в противном случае вы, маленькие леди, решите, что можете править миром или типа того, – сказал я, цокнув языком.

Лаки рассмеялась, от души, всем телом, оттолкнув мою руку.

– Это забавно, потому что вы, мужчины, так лажаете, вырастая. Вы, ребята, испортили этот мир.

Мы увернулись от пары детей, играющих в мяч, и на секунду оторвались друг от друга, а потом снова сошлись, чтобы взяться за руки.

– Так и есть. И так будет продолжаться, – сказал я.

– В смысле? – Лаки подняла лицо ко мне, козырек ее кепки был задран достаточно, чтобы я мог увидеть ее глаза. Они были распахнуты, в них не было осуждения.

– Я считаю, что история человечества, по сути, печальна. С начала времен мы застряли в круге угнетений и страданий, – сказал я.

Она помолчала секунду. Я задавался вопросом, как она вписывается в эту историю. Какой на самом деле была ее жизнь. Гламурная, как это преподносили социальные сети, демонстрирующие полеты первым классом и бесплатную одежду? Или, скорее, как тесная клетка? Она со мной не соглашалась, потому что ее жизнь – сплошной инстаграмный праздник? А, может быть, было что-то еще.

– Ты серьезно считаешь, что мы застряли? – спросила она.

Я кивнул.

– Да, взгляни на нас сейчас. У нас были войны. У нас сейчас идут войны. Мы никогда не переставали быть ужасными.

Она скорчила гримасу.

– Да, я не могу отрицать, что в прошлом случалось ужасное. Невыразимо ужасное, и такое есть и сейчас. Но, думаю, теперь страшное происходит реже.

– Это нельзя оценить количественно, – мне было неприятно отвечать так, но это правда.

– Вообще-то, я не тупица, – сказала она, быстро уходя вперед. Казалось, ее подпитывало чувство собственной правоты. – Даже без статистики перед глазами можно сказать, что качество жизни и общая безопасность сейчас немного повыше, чем в Средние века?

– Совсем чуть-чуть, – сказал я с легкой улыбкой, пытаясь не отстать от нее. – Кстати, ты знаешь, куда мы идем?

– Нет! – ответила она.

– Ладно, спросил на всякий случай, – сказал я. – Иди вперед, пока не упрешься в воду.

– Хорошо, – отрезала она. – Как бы там ни было. Я не какая-то там Поллианна. В жизни все сложнее. Человек постоянно развивается и эволюционирует. Мы нашли лекарство от полиомиелита, но у нас есть и штурмовые винтовки. Я это понимаю. И не вижу, чем может помочь, ну, цинизм.

– Ты что, вроде как, оскорбляешь меня? – спросил я, отчего-то не обидевшись, но развеселившись. Я догнал ее, и теперь мы шли в ногу, возвращаясь к роскошным магазинам, где толпа становилась гуще.

– Нет, – она помедлила. – Может быть. Я понимаю цинизм. Но не считаю, что в итоге он приносит какую-то пользу.

Она бросила на меня проницательный взгляд, и я хотел защитить свое мировоззрение утомленного жизнью человека, но тут она подняла палец, заявив:

– Человечество испорчено. Но для нас еще не все потеряно!

– О боже, – со смехом ответил я. – Это что сейчас было?

– Ты меня зацепил! – воскликнула она.

– Баллотируешься в президенты?

– Нет. Но могла бы, – ответила она, фыркнув.

Я представил себе, как в будущем Лаки совершает великие дела, еще более великие, чем теперь, и вдруг меня осенило, что я не увижу Лаки завтра, не говоря уже о будущем. Я вижу ее в реале только сейчас.

Часы пробьют полночь, и она уйдет навсегда.

Глава тридцать пятая

Лаки

Я могла бы быть президентом.

Однажды, когда мне было двенадцать, я сказала: «Я могла бы быть звездой K-Pop». И сделала это.

Что произошло с тех пор? Почему я, в какой-то момент, когда достигла именно этой цели, перестала считать, что смогу сделать все, что захочу? Вот я раздаю Джеку советы лайф-коуча, хотя сама погрязла в тех же страхах.

Изменилась ли я? Изменилось ли то, чего я хочу от музыки, от K-Pop? Впрочем, последнее не имело значения, отрасль ведь не поменяется под мои запросы.

Энергия, которую я чувствовала раньше, как будто выплеснулась из меня.

Мы прошли мимо дилерского центра Porsche, у которого стояли мужчины в смокингах с подносами шампанского, предлагая его потенциальным покупателям. Толпа становилась все более шумной, так что мы примолкли.

Затем я услышала слабый, успокаивающий звук флейт. Мы шли, и звук становился все громче, пока мы не натолкнулись на его источник: группа пожилых женщин в спортивных костюмах занималась тай-чи[3] в огромном внутреннем дворе, окруженном модными магазинами. Музыка раздавалась из маленького беспроводного динамика перед ними, группой руководила женщина в малиновом свитшоте.

Видеть этих спокойных пожилых женщин рядом с шумными люксовыми магазинами было сюрреалистично.

И я хотела бы почувствовать себя частью этого.

– Скоро увидимся, – крикнула я Джеку, а потом побежала к ним.

– Ты куда? – услышала я из-за спины, когда уже занимала место в третьем ряду. Женщины же ничего не сказали мне, просто подвинулись, освободив мне место.

Я никогда раньше не занималась тай-чи, но могла понять хореографию, понаблюдав немного. Вскоре мои конечности двигались синхронно с телами остальных – руки поднимались над головой, ноги медленно перемещались слева направо, колени были чуть согнуты при движении.

Поднять руки к груди, опустить медленно. Очень медленно. Отталкиваясь руками от тела. Вернуться осторожно, поворачивая корпус вправо. Затем влево. Согнуть колено.

Джек наблюдал за нами, скрестив руки на груди и широко улыбаясь. Когда я повернулась влево и глянула на него через плечо, он показал мне большой палец.

Солнце освещало его со спины, и я чувствовала невероятное умиротворение.

Глава тридцать шестая

Джек

Это могло бы стать идеальным фото.

ЛАКИ НАХОДИТ СЕБЯ

Золотой час. Лаки, окруженная дюжиной пожилых дам в спортивных костюмах. Она была на голову выше всех. И так грациозна в своих движениях, как будто занималась этим всю жизнь.

То, как она включилась в это – быстро и естественно, – сделало очевидным, что она родилась с даром к движению. Она чувствовала себя совершенно комфортно в своем теле. Это был инструмент, который она тонко настроила за многие часы работы.

Когда свет озарил Лаки, что-то вспыхнуло у меня в голове. Тонкая настройка? Мой отец этого не сделал.

Пару лет назад, когда я искал баскетбольный мяч в нашем гараже в Лос-Анджелесе, я наткнулся на стопку литературных журналов, пылившихся в углу. На обложке верхнего была черно-белая фотография искривленного дерева, так что я открыл и пролистал журнал. У одной страницы был загнут уголок. Это был разворот с коротким рассказом под названием «Пожар в долине». Автор Кэмерон Лим. Мой папа. Я сел на пыльный бетонный пол и прочитал его, пораженный мощной, свободной прозой. Я часами сидел там, читая все его рассказы, опубликованные в этой кипе журналов.

Как и Лаки, мой отец родился с природными способностями. Это было не только писательское мастерство, но и наблюдательность человека, который всегда изучал людей и то, как они работают. Как я. Только я это делал через объектив камеры.

Я всегда знал, что мой папа – писатель, но раньше не понимал уровень его таланта. Когда я заговорил с ним об этом в тот день за ужином, он отмахнулся. «О, это в прошлом». И когда я сидел там, в этой огромной столовой, глядя на него, с перекинутым через плечо галстуком, набрасывающимся на еду, я почувствовал, как у меня все сжалось внутри. Я видел себя через тридцать лет, и моего ребенка, разглядывающего мои старые фото. Забытая история, совершенно не относящаяся к тому, кем я стал.

Лаки? У нее тоже был дар. Но она работала с ним. Очень усердно. Она была той, кто взял свой талант и сделал его своим будущим.

Она была тем, кто бросился в группу незнакомцев, чтобы попробовать что-то новое. Зная, что может облажаться. Но все равно сделала это, потому что она будет заниматься чем-то, пока не станет в этом лучше. В тот момент я почти до боли восхищался ей.

Я должен был сделать ее фото, когда она занималась тай-чи. Кадр был бы как из кино. Но я решил сохранить это воспоминание для себя. Запереть его в голове, чтобы любоваться им и через много дней, и через много лет с этого дня. Вынимать и прокручивать его в голове, вспоминая прохладный ветер и тепло, излучаемое ее улыбкой.

Мой телефон в кармане зажужжал сообщением. Тревор. «Надеюсь, ты сделал снимок на закате. Отведи ее к гавани».

Я должен был почувствовать самодовольство, я ведь уже сделал это, и значит, у меня было чутье на верные фото, верную историю.

Но сообщение Тревора я получил, наблюдая за Лаки, как она, закрыв глаза, двигалась в такт музыке, чувствуя умиротворение в этом сложном мире.

И впервые засомневался в том, что делаю. Засомневался во всем.

Глава тридцать седьмая

Лаки

– Осторожно, – предупредил Джек, когда я ступила на красивую старую парусную лодку.

Мы пришли к заливу Виктория, как раз когда солнце садилось, вода отливала золотым и оранжевым.

Джек помог мне забраться в старую джонку, переоборудованную для туристов. На лодке уже было несколько человек, я оглянулась, снова переживая из-за того, что меня могут узнать. Но большинство делали фото потрясающих видов, не обращая на нас внимания.

Лодкой управляла дама, выглядевшая старой, как время, но обладавшая задором и энергией подростка.

– Neih hou, Джек, – поприветствовала она, когда мы взошли на борт.

– Neih hou, dím a? – спросил Джек, передавая пару купюр кому-то из экипажа, молодому парню, собиравшему плату за переправу.

Она широко улыбнулась, ее загорелая кожа растянулась, чтобы вместить ее широкую улыбку.

– Hóu hóu, – ответила она. Затем взглянула на меня и сказала Джеку что-то на кантонском диалекте. Джек поднял руки и рассмеялся в ответ.

Она усмехнулась, заводя двигатель. Прихватив пару мягких кресел, мы поднялись на верхнюю палубу, откуда открывался великолепный вид.

– Я не знала, что ты говоришь на кантонском диалекте, – сказала я, когда Джек сел рядом.

– Не так уж хорошо, – ответил он. – Большинство тут говорят по-английски, но мне нравится делать приятное миссис, она – единственный перевозчик, у которого меня не укачивает.

– Поверить не могу, что ты поднимаешься на борт второй раз за день, – сказала я, закрыв глаза и чувствуя ветер на своих щеках.

– Я должен был показать тебе весь Гонконг, – ответил он. Когда я открыла глаза, он смотрел на меня со странным выражением. Он собирался поцеловать меня?

Кстати, как много времени должно проходить между поцелуями?

Но этого не случилось. Мы сидели молча, он смотрел на меня, было слышно, как волны бьют о борт ритмично и убаюкивающе.

– Что? – спросила я, когда прошло еще несколько секунд без поцелуя.

– Ты была хороша там в тай-чи, – наконец сказал он, его губы изогнулись в улыбке.

Я рассмеялась.

– Спасибо.

– Ты много в чем хороша.

Солнце почти совсем ушло, но эти слова меня согрели.

– Да, я хороша в еде и тай-чи, – меня смущало его внимание. Его пристальное внимание. Оно нервировало, но в то же время невероятно мне льстило. Это был тот тип внимания, к которому я должна была привыкнуть как знаменитость, но которое казалось абсолютно новым, когда исходило от парня, которого я поцеловала и с которым целый день гуляла, держась за руки. Мне казалось, так должны выглядеть настоящие отношения.

Я поняла, как это походило на наркотик. Опьяняющий и всеохватывающий. Последние пару часов я парила в этом чувстве.

– Ты тоже много в чем хорош, – сказала я, поворачиваясь к нему, закинув руку на спинку своего сиденья.

Он покачал головой.

– Не так, как ты.

– Джек, я научилась много чего уметь хорошо, – сказала я. – Часами и часами труда. Это работа.

Черт. Церковный хор – моя работа?!

К счастью, Джека это, казалось, не смутило.

– Я тебя уже спрашивал. Это все еще приносит тебе радость?

По спине пробежал холодок. Я уставилась на линию горизонта у воды. Здания, отражающие яркие цвета заходящего солнца.

– Да. И нет, – эти три слова вскрыли во мне что-то, к чему я боялась прикоснуться.

– Ты говорила о том, почему тебе нравится петь. Ты все еще чувствуешь это?

Менее двадцати четырех часов назад я была на сцене и пела. И я вспомнила эйфорию, которую испытывала. Но она была смешана с чем-то другим. Усталостью. Ужасом.

– Чувствую. Но не так чисто, – осторожно ответила я. Не уверенная, в какой момент мои слова станут бессмысленными для девочки, поющей в церковном хоре. – Что-то изменилось, но я не знаю, что, и что с этим делать. Так что не делаю ничего.

– И остаешься несчастной?

Я бросила на него острый взгляд.

– Я не несчастна.

Он потер руки, когда нас обдал холодный ветер.

– Ты бежала от чего-то прошлой ночью.

Это было так, но мне не нравилось, что по мне это было видно.

– Я была голодна.

– Да, я помню, – с улыбкой сказал он. – Но ты прямо запаниковала, когда я попытался отвезти тебя обратно в отель.

Я вспомнила этот момент в аллее. Когда Джек собирался вызвать мне такси за мгновение до того, как я отрубилась. Это его напугало.

– Я не хотела прощаться с тобой, – сказала я.

Между нами повисла тишина. Джек фыркнул.

– Я тебя умоляю.

Я рассмеялась. Всегда на одной волне.

– Ну, полагаю, мы тогда оба чего-то избегаем?

– Я ничего не избегаю, – сказал он, защищаясь.

Я вскинула бровь.

– Каникулярный год?

– Прошу прощения. Я использую этот год, чтобы получить реальный жизненный опыт, прежде чем стану изнеженным студентом колледжа.

– Я тебя умоляю, – ответила я, пихнув его.

Семья, расположившаяся неподалеку, взглянула на нас, и я сильнее надвинула кепку.

– Ой.

Джек пересел так, чтобы загораживать меня. Было трудно не поцеловать его, когда он вел себя по-рыцарски так близко от меня.

– На самом деле, не думаю, что я пойду в колледж, – сказал он.

Я оцепенела.

– О, – сказала я, не уверенная в том, как лучше ответить. – Почему нет?

– Не думаю, что в этом есть какой-то смысл, – сказал он и вздохнул, как будто хотел признаться в этом целую вечность.

Как звезде K-Pop, которая едва окончила школу, мне было нечего на это ответить. Но что-то в его словах было неправильно.

– Ты слишком умен, чтобы считать так.

Он поморщился.

– Значит, умны лишь студенты колледжей?

– Нет, конечно, нет, – сказала я. – Но думаю, говорить о поступлении в колледж: «нет никакого смысла» – это одно из тех чрезмерно упрощенных решений, которые принимают люди.

– Вау, – сказал он, выпрямляясь с явным раздражением. – Может быть, я – один из тех простаков.

– Я не это имею в виду! – я совсем не хотела ссориться с ним во время этой водной прогулки на закате. Я вздохнула и решила начать с начала. – Почему ты думаешь, что в этом нет смысла?

Он все еще напряжен, его руки на коленях.

– Колледж – архаика. Он больше не важен для того, чтобы получить от жизни, чего хочешь. Посмотри на людей вроде…

– Прошу, не говори: «Стив Джобс», призрак Стива Джобса, – с улыбкой сказала я.

Несмотря на то, что его грубо перебили, он улыбнулся и продолжил.

– Да, на Стива Джобса. Но кроме того – на миллиарды людей в мире. Мы все застряли на представлении о нормальном и ожидаемом. И это как-то… неэволюционно.

– Ладно. Но ты понимаешь, что это идет и от представления, что образование – роскошь? – Для многих людей колледж был недостижимой мечтой. Для звезд K-Pop колледж означал потенциальный конец карьеры, их значимости.

Он вздохнул.

– Конечно, я вполне это понимаю. Но разве наличие других вариантов – тоже не роскошь? И я бы предпочел исследовать их. Жизнь коротка, Ферн. Зачем тратить время на то, в чем ты не уверен?

Я уставилась на воду, в которой теперь отражалось огненно-красное небо. Солнце стояло низко над горизонтом, затуманенное смогом, но все равно великолепное. Жизнь коротка, он прав. Мне казалось, что весь день мы каким-то образом спорим об одном и том же, и я не совсем понимала, как вырваться из этого.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, Джек.

Я думала, что быть звездой K-Pop, самой яркой звездой K-Pop – это что-то да значит. Удовлетворение, счастье. Но планка не просто постоянно поднималась, ты понимал вдруг, что твои мечты мрачные, жесткие и полны одиночества. И если ты жаловался, останавливался, это было равноценно уходу. А я не была лентяйкой. Моя семья четыре года созванивалась со мной по видеосвязи в свои дни рождения и на Новый год не для того, чтобы я сдалась.

Я также знала, что шоу «The Later Tonight» станет поворотной точкой. Если все пройдет хорошо, может быть, у меня будет больше поездок в Штаты. Не было никаких гарантий, но я все же надеялась. Мне нужно было продержаться еще немного, и все может поменяться.

Он пожал плечами.

– Может, это и не точно. Но есть очевидные вещи: деньги дают безопасность и возможности. С ними жизнь становится проще. И есть гораздо более быстрые способы заработать, чем через учебу в колледже.

Звезды K-Pop не зарабатывают деньги вот так сразу. Это долгий процесс, где ты должен отработать всё, что потратила на тебя компания, чтобы убедить их в том, что вложения того стоят. Но даже после того, как окажешься на вершине, ты изо всех сил должен стараться, чтобы там остаться.

– Я думаю, ты слишком веришь в финансовую безопасность, – сказала я.

Джек запрокинул голову и расхохотался. Сильно.

– Никому такое не говори.

Я улыбнулась, хотя от этого разговора мне стало немного грустно. Джек, при всей своей уверенности и уме, боялся идти за тем, что было ему не безразлично. Держался за свой цинизм как за спасательный круг.

Мы плыли дальше, солнце скрылось в океане, ветер резко стал холодным.

Глава тридцать восьмая

Джек

Когда мы сошли с лодки, мы оказались в толпе людей.

– Вот дерьмо, восемь часов, – сказал я.

Лаки прижалась ко мне, избегая людей вокруг.

– Почему это «вот дерьмо»?

– Потому что вот-вот начнется световое шоу. И все туристы в Гонконге идут сюда.

Мы стояли на набережной Чимсачёй, одной из лучших точек для желающих посмотреть световое шоу.

Ее тело напряглось, будто она на мгновение забыла о незнакомцах вокруг.

– Что за световое шоу?

Мы повернулись лицом к воде, где все выстроились рядами на бетонной дорожке.

– Видишь здания на той стороне залива? Все они зажгутся огнями, и заиграет музыка, так, чтобы отсюда все было видно и слышно.

– Круто! – она заправила волосы под тренч, надвинула кепку.

– Ничего, что мы будем в такой толпе? – с беспокойством спросил я. Поспешно добавил: – Может вызвать клаустрофобию.

Нерешительность остановила ее на несколько секунд, потом она кивнула.

– Я в порядке. Я же не могу это пропустить, правда? – с этими словами она направилась к перилам.

И вот еще одна хорошая возможность сделать фото. Я сделал несколько отличных на воде, с закатом, пылающим за ее спиной, с ее умиротворенным лицом. Это было волшебно. До момента, когда мы начали тот раздражающий разговор о колледже.

Лаки втиснулась в толпу, и что-то в этом заставило меня покрыться мурашками. Это могло оказаться плохой идеей. Люди хлынули со станции метро, и тут было так многолюдно, что я едва смог пробиться к ней. Это был эпицентр туризма. Может быть, даже больший, чем фуникулер. А световое шоу начнется только через полчаса или около того.

– Эй, не хочешь перекусить, пока ждем? – я знал, что еда – самый быстрый способ отвлечь ее.

– Да, пожалуйста, – сказала она. – Тут есть где поесть?

– Да, думаю, тут есть пара киосков с яичными вафлями, – я тронул ее за локоть, чтобы увести. Мы пошли к киоску, расположенному у улицы, подальше от толпы. Облегчение, которое я почувствовал, когда мы оказались вдали ото всех, удивило меня. Видя ее в толпе, я нервничал. Боялся за ее безопасность, но, кроме того, хотел, чтобы она оставалась счастлива. Наш день, чтобы всё прошло гладко, очень зависел от малейших деталей. Мы взяли яичные вафли, гонконгскую версию обычных вафель с хрустящими краями и мягкими пузырьками в середине. Как и предполагалось, Лаки насладилась едой.

– Уф. Вкуснятина, – сказала она, слизывая крошки с пальцев, как только закончила. Я еще не доел свою, и она уставилась на меня.

Я отдал ей вафлю. Она расправилась с ней за секунду.

– Обожаю гонконгскую еду, – объявила она, бросая салфетку в мусорную корзину.

– Мне кажется, ты обожаешь всю еду.

Она рассмеялась, ее зубы блеснули, лицо светилось. Боже, она была бесподобна.

– ЛАКИ!

Единственное слово пронзило воздух, оборвало ее смех, остановило мое сердце.

Тинейджеры, стоявшие группой рядом, тыкали в ее сторону пальцами и шепталась. Одна девушка снова выкрикнула:

– ЭТО ЛАКИ! АААААА!

А затем, так же быстро, как стих смех Лаки, ее окружили. Я никогда не видел ничего подобного. Рой тел устремился к ней, крики и вопли наполнили воздух. Все повытаскивали телефоны, делая фото. Люди трогали ее, тянулись к ней.

Ее поглотили за секунду, словно одинокий валун захлестнуло пенящимися волнами, и я уже не видел ее.

Глава тридцать девятая

Лаки

Меня словно парализовало. Включилась тревога, запульсировав во всем теле.

Я оказалась в ловушке в толпе людей, которые как будто собрались вместе, чтобы создать единый организм чистого хаоса. Прижимались ко мне, вжимались в меня. Руки тянулись к моим волосам, моей одежде.

– Джек! – закричала я, закрывая лицо руками. Когда липкая рука незнакомца потянулась к моему запястью, я закричала: – Пожалуйста, не трогайте меня!

Казалось, я сейчас потеряю сознание. Я боялась умереть в этом месиве тел. Снова и снова у меня в голове прокручивалась мысль, что я сама во всем виновата. Мой глупый порыв устроить этот особенный день убьет меня.

– Лаки! – кричал кто-то мне в ухо. – Можно обняться? – моя голова резко дернулась на голос. Это был мужчина, его руки тянулись ко мне.

Каждая частичка меня отшатнулась, и, когда я резко развернулась, чтобы убежать, моя кепка упала и откатилась в сторону – немедленно растоптанная.

Я закрыла глаза и снова закричала:

– ДЖЕК!

Глава сороковая

Джек

Я побежал к ней. Проталкиваясь сквозь толпу. Не думая, сосредоточился на ее голосе.

– Джек! – я снова услышал, как она закричала.

Я не мог найти ее, не мог до нее дотянуться. Адреналин бурлил во мне, пока я расталкивал всех в стороны. Это была уже не просто группа подростков – это были десятки людей. Людей, которые прибежали, услышав ее имя. Я почти чувствовал ее ужас, панику, пробивавшуюся сквозь хаос толпы.

Все уже было не важно, лишь бы добраться до нее.

– Прочь! – кричал я. – С дороги!

– Джек! – ее голос был так близко. Я наступил на что-то, а когда опустил взгляд, увидел, что это её бейсболка. Паника пронзила меня при виде знакомой растоптанной кепки, толкнула меня вперед, я вклинился в толпу.

Наконец, я встретился с ней взглядом и увидел пульсирующий в ее глазах страх.

– Лаки! – закричал я, устремляясь к ней, не думая о том, что использую настоящее ее имя. Я увидел, как страх тут же преобразился в шок.

Но ее руки все еще тянулись ко мне, и я схватил их, быстро и крепко. Я притянул ее к своей груди, прижал ее к себе, подняв ворот ее плаща к лицу.

Световое шоу началось, музыка взмыла в ночной воздух, но толпа все еще окружала нас. Неоновые лучи прорвались сквозь туман гавани, здания поочередно вспыхивали всеми цветами радуги.

Все ее тело было напряжено, она жарко дышала мне в футболку. Я прижимал ее крепко и шептал ей в волосы:

– Держу тебя.

Теперь я должен был вытащить нас.

Глава сорок первая

Лаки

Он назвал меня Лаки.

Он знал.

Знал ли он все это время?

Или узнал только в этот момент, когда меня окружили фанаты?

Прямо сейчас необходимость убраться отсюда, убежать от всего этого, была сильнее любых вопросов. Я не поднимала взгляда от земли, как обычно концентрируясь на том, чтобы, переставляя ноги, выбраться из толпы. На этот раз рядом не было распугивавшего людей Рена с его командой.

Но у меня был Джек.

Мы все еще были окружены кричащими и преследующими нас фанатами, и я уже готова была сорваться, когда Джек спросил:

– Готова?

Подняв взгляд от земли, я посмотрела прямо перед собой – ряд электроскутеров с логотипом ресторана. Скутеры доставщиков.

Он потянул меня к одному из них, и я забралась на него, бросив взгляд на тянущихся к нам и фотографирующих нас людей. Джек заорал на них, чтобы держались подальше, затем запрыгнул на скутер впереди меня.

– Держись крепче, – сказал он.

Если бы я не была так напугана, я бы решила, что это слишком. Поездка на скутере по незнакомому городу – серьезно? Кроме того, мы что, его угоняли?

Внезапным рывком мы отъехали от толпы, и я ахнула, еле успев схватиться за его талию, чтобы не слететь со скутера. Мы петляли по узкой улочке, фанатов становилось все меньше, они оставались позади вместе со вспышками светового шоу, и это было очень волнующе. Без кепки мои волосы разметались во все стороны, и я увидела, как Джек отбросил их с лица.

– Ты вообще знаешь, как этим управлять? – закричала я.

– Конечно! – закричал он в ответ. – Ну, в некотором роде!

Мы объехали парочку, переходившую улицу, они вскрикнули, когда мы пронеслись мимо. О боже.

– Я умею водить скутер! – заорала я. – Тормози!

– Что?

– ТОРМОЗИ.

Я почувствовала его промедление и ущипнула его. Сильно. Он, наконец, припарковался на обочине. Я соскользнула и махнула ему, чтобы он подвинулся назад. Он улыбнулся, волосы прилипли к его потному лицу, затем он сделал так, как было сказано.

Я села впереди и схватила руль.

– Держись крепко, – сказала я, тихо зарычав, передразнивая его. Он рассмеялся и послушался – обхватил руками меня за талию, ладонями ухватившись за собственные локти так, что обернулся вокруг меня, словно плюшевая игрушка с липучками на лапах.

Мы снова выехали на главную дорогу, я старалась держаться в потоке машин, следуя за особо уверенным и профессиональным таксистом.

– Мы куда? – заорала я.

– Я буду говорить! – заорал он в ответ.

Так что я следовала указаниям Джека, поворачивая направо тут, налево там, устремляясь вниз по улицам. Яркие неоновые витрины магазинов расплывались в головокружительную радужную полосу, мимо проносились вкусные запахи еды. В одну секунду мы чувствовали запах соленого мяса, приготовленного на гриле, а затем вдруг – сладкий аромат яичных вафель.

Несмотря на это, руки Джека оставались крепко обвитыми вокруг моей талии, надежные и сильные. Он склонился ко мне, прижался к моей спине. Он окружал меня теплом и чувством безопасности, даже когда я задавалась вопросом, не лгал ли он мне весь день.

Передвигаясь вот так по городу – ветер в лицо, звук гудящего мотора – я смогла сосредоточиться на острых ощущениях этой самой секунды. Не оглядываясь и не думая о будущем.

– Притормозим тут, – наконец сказал Джек, его голос раздался прямо у моего уха. Мы были у винтажного магазинчика, освещенного слабыми, мерцающими огоньками.

– Тут? – спросила я, паркуясь у обочины.

– Да. Тебе нужна маскировка.

А, точно. Когда мы слезли со скутера, я почувствовала, что голова у меня не покрыта. Джек присел на корточки, чтобы рассмотреть название ресторана на боку скутера.

– Я им позвоню, скажу, где их мотик, – сказал он.

– Как ты его вообще завел без ключа? – спросила я.

Он пожал плечами. Внезапно мне захотелось придушить его. Адреналин утих, я почувствовала, что на замену ему пришла ярость.

– Ты кто такой? Ты что, все время знал, кто я?

На долю секунды мне показалось, что он солжет мне. Снова. Но промедление закончилось поражением, его плечи и взгляд опустились.

– Я узнал прошлой ночью, после того, как ты уснула в моей постели.

– Прошлой ночью? – закричала я. Проходившая мимо женщина бросила на нас пристальный взгляд, и я закрыла лицо ладонями. Я не могла позволить себе быть снова замеченной, так что я вошла в винтажный магазинчик, медный колокольчик над входом звякнул.

Фоном здесь тихо пел Майкл Джексон и курился ладан, агрессивно окутывая меня запахом. Вонью, и это – еще мягко говоря.

Я кивнула владельцу в быстром приветствии и притворилась, будто изучаю стойку с пухлыми кардиганами, когда вошел Джек, и колокольчик возвестил о его приходе.

Он тут же подошел ко мне.

– Эй. Извини.

Я проигнорировала его, перебирая свитера, кожа на кончиках пальцев уже чесалась от шерсти.

– Я узнал прошлой ночью, но клянусь, я не знал, кто ты, пока ты уже не оказалась у меня. А потом, после… ну, я вроде как хотел подыграть тебе с этим днем мечты, который ты хотела получить, – его голос был мягким, но, хотя я хотела сдаться и смириться со всем, я не могла. Мне было так комфортно с ним, и этот комфорт был вызван мыслью, что ему нравлюсь я. Не Лаки.

Но это все время была Лаки. Стыд обжег меня, и я отодвинулась от него, просматривая одежду, мои руки дрожали. Возбуждение от поездки на скутере полностью исчезло, и я стояла тут, в каком-то винтажном магазине, с парнем, который лгал мне с момента нашей встречи.

– Лаки, – сказал он. Имя в его устах звучало ново и незнакомо, мне ужасно не нравилось, что он его произнес.

Я сглотнула.

– Прямо сейчас мне хочется тебя убить.

Он оцепенел.

– Ладно. Справедливо.

Я не сводила взгляда со свитеров, перебирая их со злобой, которой они не заслуживали.

– Я чувствую себя глупой и преданной, – голос у меня был тихий, его едва можно было расслышать за музыкой.

Он остановил мои перебирающие свитера руки.

– Не чувствуй себя глупой. Я тебе лгал. Ты тут не виновата.

Я уставилась на его ладони. Мне хотелось вырвать свои руки из его. Но в то же время я чувствовала успокоение от его прикосновений, и это меня раздражало.

– Ты хороший лжец.

– Ты тоже, – сказал он.

Это вызвало у меня невольную улыбку.

– Да, хороший, правда ведь? Так бывает, когда ты…

– Знаменит?

Было немного неловко говорить об этом.

– Да.

Затем я с жесткостью на него посмотрела.

– Я больше не могу тебе доверять.

Он вздрогнул.

– Я понимаю. Но, Лаки, ты… ты мне нравишься. Это – настоящие чувства. Даже если ты не можешь доверять ничему другому, что я сказал.

Это было то, что часто показывали в фильмах. И, как зритель, ты был на их стороне, типа, о боже, они по уши увязли в этом, но ты-то знаешь, что они любят друг друга! К черту все это, отбрось осторожность, ответь ему взаимностью!

Но когда ты по другую сторону? Все не так ясно.

Я покачала головой.

– Не знаю, извиняет ли это что-нибудь.

Он убрал свою руку от моей и провел ладонью по своему лицу. Бледному и осунувшемуся.

– Это не оправдание. Это… правда.

Мы стояли и молча смотрели на одежду. Напряжение наполнило воздух, словно в какой-то старой балладе. В магазине зазвучала Селин Дион. Искренняя песня о любви полностью противоречила тому, через что сейчас мы проходили с Джеком.

– Скажи мне одну вещь, – наконец сказала я. – Ты согласился гулять со мной, потому что знал, кто я? Ты бы предложил это, если бы я была просто Ферн? – мой голос дрожал, когда я подняла на него взгляд. Посмотрела ему в глаза, желая дойти до сути.

Глава сорок вторая

Джек

Я знал, что имя Лаки было главной причиной, по которой я решил провести день с ней. Но, если честно, она привлекла меня, как только мы встретились. Звезда K-Pop или нет, но я притащил ее в свою квартиру, потому что между нами что-то возникло. Я беспокоился о ней, но мне было и любопытно.

Так что я сказал одну из правд.

– Я не знаю.

Она разочарованно вздохнула, но что-то в ее позе, казалось, смягчилось.

Когда я увидел, как на Лаки налетел тот рой, во мне что-то перевернулось. Покровительство, которое я оказывал сегодня ей – как знаменитости, которая принесет мне то, что мне нужно, – преобразилось в нечто иное.

– Лаки. Суть в том, что, пока я не увидел, как на тебя набросилась толпа, я не вполне понимал, что значит для тебя быть звездой K-Pop. Я узнал прошлой ночью, да, но я не слушаю K-Pop. Без обид, но я не знаком ни с твоей музыкой, ни с фэндомом, ни с чем.

Это вызвало у нее тень улыбки.

– И когда я увидел тебя застрявшей в толпе, я почувствовал страх. То есть, настоящий страх, какого давно уже не испытывал. Я хотел… – это должно было смутить ее, и я опустил глаза, произнося: – Мне захотелось тебя спасти.

Она молчала вечность. Я почувствовал, что тону в молчании. Осознав, что все испортил. Что она этого не простит.

Глава сорок третья

Лаки

Он был так мил и раним, когда сказал это. Но это и бесило. Джек мне нравился не потому, что спас меня. Для этого у меня был Рен.

Он нравился мне, потому что видел меня. Казалось, ему не плевать. Не только на меня, но и на людей в его жизни – его семью, его сварливую домохозяйку.

Кроме того, он смешил и кормил меня.

Я вздернула подбородок.

– Мне нравится думать, что меня не нужно спасать.

Он вскинул голову, и через секунду его глаза встретились с моими. В поисках чего-то – той маленькой отдачи, на которую он надеялся. Я не хотела, чтобы он это увидел. Но я смягчилась.

– Хотя тогда мне это действительно было нужно, – признала я. – Я целый день подвергала себя риску. То есть, у меня есть постоянный телохранитель, ты это знаешь? Он следит за моей дверью, когда я сплю.

Джек покачал головой. Нет, он не мог этого знать. И, хотя я все еще злилась на него, я все же хотела, чтобы он знал. Знал меня.

– Ну, спасибо за то, что спас меня. В ту минуту.

Он моргнул, боясь отвечать. Впервые я видела Джека таким совершенно неуверенным, не контролирующим ситуацию.

– Не благодари меня, – наконец сказал он хриплым голосом. Надломленным раскаянием.

Я потянулась к нему, слегка коснулась его руки.

– Я хочу поблагодарить тебя. И поджарить твою задницу.

Он рассмеялся, и звук пронесся по всему магазин ощутимым облегчением. Мне казалось, что мы оба отчаянно пытаемся удержать чувство, поддерживавшее меня на плаву целый день – иллюзию того, что я обычный подросток.

Его пальцы скользнули к моему запястью, проникнув под рукав тренча, чтобы коснуться кожи под ним, и остались там, на моем пульсе.

– Никогда больше не хочу видеть, как на тебя нападает толпа, – сказал он. В его голосе было столько напряжения, что кровь, казалось, отхлынула от головы и прилила к кончикам пальцев.

Затем он улыбнулся и добавил:

– И я понимаю, почему ты так старалась опускать эту кепку.

Я закатила глаза.

– Достаточно, чтобы тебя узнал хотя бы один человек. Тогда игра окончена.

– Что ж, нам лучше найти тебе что-нибудь для маскировки.

Мы просмотрели еще несколько вешалок с одеждой. Джек вытаскивал одну нелепую вещь за другой – расшитый блестками халат, бархатный комбинезон, пушистую юбку. Вместо этого я остановила свой выбор на огромной лавандовой толстовке и протянула ему свой тренч, чтобы я могла ее примерить.

– С тобой когда-нибудь случалось такое раньше? – спросил он, пока я натягивала толстовку поверх рубашки.

– Случалось ли что раньше? – спросила я, когда моя голова высунулась из толстовки. Волосы растрепались и торчали во все стороны.

– Чтобы на тебя набегала толпа.

Я кивнула.

– Да, несколько раз. Первые пару раз я так перепугалась, что несколько недель отказывалась выходить из комнаты. Но худшее было с Вивиан.

– Твоей сестрой?

Я пригладила свои волосы.

– Да. Она навещала меня в Сеуле одна. – Для родителей было серьезным шагом отпустить ее сюда. Билеты были дорогими, а моя сестра – еще, в общем-то, маленькой. – Мы пошли в большой парк развлечений, что, как я теперь понимаю, было плохой идеей. Но Вивиан так хотела туда пойти. И меня там узнали. Было ужасно. Ее поранили.

– О, нет. Как? – спросил Джек, держа мой тренч. Словно терпеливый парень, сопровождающий свою девушку на шопинге.

Видеть это было невыносимо. Я отвернулась.

– Фанат вцепился в нее, и она упала вперед, на подбородок. Потребовались швы.

Джек поморщился.

– Ох.

Испуганное лицо Вивиан перед тем, как она упала, – худший момент в моей жизни. Следующий – поездка с ней в машине, пока она плакала, прижимая к окровавленному подбородку свернутую куртку Рена.

Я кивнула.

– Да. Ох.

– Эй.

Я взглянула на него.

Он нахмурился, меж его бровей залегла глубокая складка.

– Ты не можешь вечно чувствовать вину за подобные вещи.

Способность Джека читать мои мысли нервировала.

– Тебе легко говорить, – ответила я, гулко рассмеявшись. – Если ты знаменит, ты должен помнить. Ты освещаешь людей вокруг себя, но также можешь причинить им боль.

– С великой силой приходит великая ответственность? – спросил он, приподняв уголок губ в полуулыбке.

Милый ботаник.

– Да… вот только… силы нет. – Я знала, как это звучит. Жалобно. Неблагодарно. Вроде, ох-ох-ох, бедная маленькая знаменитая девочка. Я поправила толстовку и повернулась посмотреться в зеркало.

– Думаю, тебе нужны очки, – сказал Джек, глядя на мое отражение. Я посмотрела на его отражение в зеркале. Он показывал мне большие пальцы, и я не могла не улыбнуться.

Мы подошли к стойке с пластиковыми оправами. Стиль ретро. Джек повернул стенд, тот громко заскрипел.

Мое внимание привлекла пара небесно-голубых кошачьих глаз.

– О, померяю эти.

Я надела их и посмотрела в маленькое зеркальце на стойке. Очки были милыми, но что более важно – закрывали большую часть моего лица.

– Покажись, – сказал Джек.

Я повернулась к нему, и он кивнул.

– Круто.

– Только не надо пошлых комментариев о сексуальных библиотекаршах.

– Ну прости. Я собирался сказать, что выглядит отталкивающе.

Я рассмеялась и отбросила волосы с лица, изучая свое отражение.

– Очки красивые.

– На тебе они отвратительны. Извини, что говорю это.

– Спасибо, – ответила я, все еще улыбаясь.

– На здоровье, – сказал он, подмигнув.

Мы взяли очки плюс новую бейсболку – черную! Еще более неприметную, чем была! И свитшот. В обмен на все я отдала владельцу свой тренч. Его глаза распахнулись, когда он увидел бирку Burberry.

– Но это намного ценнее того, что вы выбрали!

– На самом деле наоборот. Вы и представить себе не можете, – сказала я, натягивая свитшот.

Он покачал головой, но поднял плащ, чтобы полюбоваться им. Я заправила большую часть волос под кепку, оставив кончики торчащими, чтобы было похоже на боб, и натянула капюшон толстовки повыше на шею. Последний штрих – очки.

– Ну? – спросила я Джека, когда мы вышли.

– Ну, ты выглядишь довольно странно.

Я улыбнулась.

Идеально.

– Есть хочешь? – спросил он. – В стиле ночного рынка?

– Теперь ты меня явно соблазняешь.

Мы шли по улице, размахивая руками, но еще не держась за руки. Я не была уверена, мы начинаем все заново или как. В новом наряде, после признаний между нами, я чувствовала что-то вроде этого.

Глава сорок четвертая

Джек

Мы шли в Вонкок, большой рынок в Коулуне. Там должна была быть толпа людей, но Лаки хорошо замаскировалась. А мне казалось, она должна увидеть это. Это был риск, но как и все сегодня. Так почему мы должны останавливаться?

С каждым шагом я хотел потянуться и прижать ее ближе к себе. Коснуться ее рук. Чего-нибудь.

Казалось, она снова ушла в себя. Энергия любопытства все еще все еще была при ней, но хоть она и хотела увидеть и потрогать все, она стала другой. Настороженной и подавленной.

Я не мог винить ее в этом. Нечто похожее на облегчение затопило меня, как только она узнала, что я знаю. Я бы хотел, чтобы она узнала не совсем так, но я был рад, что все раскрылось. И отреагировала она лучше, чем я ожидал.

Ну, отреагировала на часть истории. В магазине мой телефон зажужжал.

«Просочилась информация о том, что Лаки видели на световом шоу. Что случилось? Нам лучше не попадаться».

Отчасти мне хотелось выбросить телефон в мусорку, забыть про эту историю, про это грязное дело. Но это испортит всю работу, которую я вел в последние несколько месяцев, – подорвет доверие Тревора. И я останусь, в конце концов, без работы. Без всего.

Так что пока Лаки ушла вперед, я написал ему в ответ: «Удалось сбежать. Делаем фото в Вонкоке. Не беспокойся».

Мы услышали и почувствовали Вонкок раньше, чем увидели. Бесконечный лабиринт улиц, забитых лавками, торгующими всевозможными товарами на оживленном «Дамском рынке» – в основном, туристическими сувенирами. Магазины были втиснуты в небольшие помещения, товары висели вдоль металлических стен прилавков. Движение тут было медленным, люди останавливались, чтобы сделать покупки и сфотографироваться.

Я держался поближе к Лаки, назойливо нависая над ней. Она, казалось, не возражала. Несмотря на свою новую маскировку, она тревожилась, и сама держалась ближе ко мне.

– Вау. Тут очень оживленно, – сказала она.

– Да, это излюбленное место туристов. Но ты не можешь уехать из Гонконга, не повидав его, – сказал я. – Сейчас дойдем до продуктового рынка. Там столько всего вкусного!

Она пошла впереди меня – ведомая, кажется, нюхом – она казалась уверенной и выделялась даже в безразмерной толстовке. Это я заметил в ней, едва мы встретились: некоторые люди обладают звездными качествами. Они излучают что-то потустороннее. Дело не только в том, что они привлекательны, в них есть магнетизм и представительность. И у Лаки это было.

Занимаясь своим делом, я не был поражен звездами. На самом деле, чем ближе я оказывался к знаменитостям, тем сильнее они теряли свой блеск. Они вели себя как-то мелко и недобро, от чего душа съеживалась. Например, Тедди Слейд и Селеста Цзян вчера. Ничего лучше не тушит блеск звезды, чем увидеть его в халате в гостиничном номере, изменяющим своей жене. После некоторого количества подобных инцидентов я стал невосприимчив к звездному очарованию. Они просто становились очередной историей, которую нужно сделать.

Очевидно, в этот раз все было иначе. Она была иной. И странные колебания, которые я улавливал в своих мыслях, были очень неприятны.

– Джек! – Лаки окликнула меня, махнув рукой, подзывая к себе. Она стояла у прилавка с морепродуктами и указывала на крабов в пластиковой ванночке.

– Только выловленные. Может, попробовать?

– Хм.

Я уставился на маленьких синих крабов, их клешни были перехвачены скотчем, и они ползали друг по другу. Просто пытаясь выжить. Как мне было объяснить, что выбор еды, пока она еще жива, вгонял меня в депрессию? Не выглядя при этом слабаком американцем.

– Не любишь крабов? – спросила она.

Один из них упал и скатился на спину. Другие залезли на него, заключая в ловушку. Трагично.

– У меня аллергия на ракообразных.

Она нахмурилась.

– Жаль.

К моему облегчению, она двинулась дальше, и потянулась назад, чтобы взять меня за руку.

Крошечный толчок возбуждения пробежал по мне. Когда я взял ее пальцы в свои, я почувствовал прилив надежды. Она первая потянулась ко мне.

Вернул ли я ее доверие?

– А на пельмени у тебя нет аллергии?

Я посмотрел, куда она указывала, на пышный ряд с чжэн цзянь бао.

– Ммм. Это я люблю.

– Хорошо! Они прекрасно сочетаются с вонючим тофу!

Лаки заказала немного, и я почувствовал запах острого тофу еще до того, как увидел его в меню. Лаки так нравилось экспериментировать в еде, что рядом с ней я чувствовал себя унылым занудой. И, возможно, в некоторой степени так оно и было. Сегодня я впервые вот так оббежал весь город. С ней, с ее взглядом на мир, это было весело. Она впитывала любой опыт, до молекулы.

Мы взяли еще несколько блюд: палочку жареных свиных кишок, рыбные шарики с карри и яичные тарталетки.

– Пойдем найдем, где сесть, – сказал я, пытаясь удержать в руках всю еду.

Через пару минут мы нашли группку низеньких столиков с разбросанными вокруг разноцветными пластиковыми табуретами.

Мы были окружены людьми, но никто не обращал на нас внимания. Лаки расслабилась. Маскировка, казалось, работала. Жаль, что мы не подумали об этом раньше. Мы беспорядочно набросились на еду голыми руками, использовав почти всю коробку тонких салфеток из папиросной бумаги, стоявшую в центре стола.

– Итак, у меня есть несколько вопросов, – сказал я, когда она прикончила свиные кишки. Я подумал, что лучший момент для этого – когда она наелась и счастлива.

Она кивнула.

– Уверена, есть.

Я склонился вперед за маленьким столиком, наши колени соприкасались, мои локти подвинулись близко к ее.

– Почему ты это делаешь?

– Ем свиные кишки? – Ухмылка.

Несмотря на желание броситься через стол и поцелуем стереть с ее лица эту ухмылку, я сдерживался. Цеплялся за историю.

– Лаки.

– Джек, – она протянула руку через стол и ткнула указательным пальцем мне в щеку. Сделав ямочку. – У нас обоих есть «к» в имени.

– Вау, ты действительно избегаешь вопроса, – сказал я со смехом, ее палец все еще тыкался мне в щеку.

Она отстранилась.

– Я знаю. Сначала я была не уверена, почему я это делаю. Но теперь, я думаю, ответ простой – потому что… хочу? – Шум вокруг нас становился все громче, и я едва ее слышал. Я придвинулся ближе. – Да, хотела. Сегодня мой последний день перед всем.

– Всем? Потому что ты выступишь в «Later Tonight»?

Она вскинула бровь.

– Ты и об этом знаешь?

Жар обдал лицо, и я смог лишь кивнуть.

– Да, «The Later Tonight Show» – все для того, кто хочет стать звездой K-Pop на западе. Если я добьюсь успеха, это будет безумие следующего уровня. Напряжение станет еще сильнее, – она говорила со все возрастающей скоростью. – А если я потерплю неудачу? Это остановит мой поезд прямо на путях. «Пуф» – и нет больше первых строчек чартов, поддержки, а мои менеджеры найдут звезду мне на замену. – Это все изливалось из нее. Все. Вся история.

Ее табурет заскрежетал по земле. Тело подалось назад. Выпуская все наружу.

Я сцепил руки под подбородком.

– Итак, во-первых. Давай предположим, ты добилась невероятного успеха. Что такого безумного в твоей нынешней ситуации? Кроме того факта, что ты – какая-то звезда. Я мало что знаю о K-Pop.

Прошло много времени, прежде чем она ответила.

– Моя жизнь – не моя жизнь. – Боже, это звучало прямо как речь политика. Идеально. Ее лицо закаменело. – Она расписана по минутам. Так было с детства. Поскольку я хотела этого, я была рада отказаться от обычных детских развлечений ради цели. Но я думала, что в какой-то момент получу передышку: «У меня будет свобода, когда достигну того или этого», – но этого никогда не происходит. И я ужасно боюсь, что и не произойдет, – ее голос надломился, она оцепенела.

Я перегнулся через маленький столик и потянул ее за рукав толстовки. Потянулся к ней. Она тут же придвинулась ближе, высунув руку из рукава, чтобы взять меня за руку. Будто рефлекторно.

Мы до смешного были увлечены друг другом. Это не переставало удивлять меня всякий раз, как я обращал на это внимание.

– Мне жаль, – сказал я. Это было единственное, что я мог сказать. И я был искренен. О ее жизни, о ее трудностях. И того, что происходило сегодня. Из-за лжи, которую я произносил и которую еще собирался произнести.

Она глубоко вздохнула.

– И проблема не только в этом. Когда-то это все приносило мне радость. Но, почему-то, несмотря на то, что я занимаюсь всем тем же самым – записываю альбомы, выступаю с концертами, снимаю клипы и прочее, – все изменилось. Мне это уже не так сильно нравится, – ее руки выскользнули из моих и, взяв салфетку, скрутили ее тонкой веревочкой. – Я знаю, что неблагодарно жаловаться. Это была моя мечта, так в чем же проблема?

– Это была твоя мечта? – спросил я. Я понял, что понятия не имел, как она в это ввязалась. Почему делала это. Церковный хор позволил ей раскрыть лишь часть истории.

– Да, родители не заставляли меня делать это, ничего такого. Мы, звезды K-Pop, все одинаковы. С юности невероятно одержимы тем, чтобы стать исполнителем. В детстве я много занималась, а потом прошла прослушивание. Агентства K-Pop имеют дочерние офисы и студии прослушивания во многих странах, где ищут таланты. Они приехали в Лос-Анджелес, и я была полна решимости сделать это, – сказала она, улыбаясь воспоминаниям. – Хочешь верь, хочешь нет, но я тщеславна.

– Очень сложно в это поверить.

Она игриво ткнула меня ногой под столом.

– Как бы там ни было. Я свела родителей с ума своей одержимостью, но они сразу же поддержали меня. Они оплачивали уроки вокала, танцкласс, возили меня по городу, ходили со мной на все встречи. Тот день был… вау. Это была мечта, и я чувствовала себя, ну, самой удачливой девочкой в мире.

Было очевидно, насколько страстным ребенком она была. И до сих пор оставалась. Она сияла, рассказывая о том, как все было. И это сбивало меня с толку – она была несчастна из-за того, что наконец осуществила свои мечты.

– Может, тебе нужно пересмотреть свои мечты, – сказал я. Слова удивили меня, но я понял, что думал об этом целый день. Прокручивал в голове ее несчастье и ее славу. Как будто они были неразрывно связаны друг с другом. Я предполагал, что она несчастна, потому что ее заставили быть звездой. Но она хотела этого и сама.

Она склонила голову набок.

– В смысле?

– Может быть, ты отправилась не туда, как только села на этот поезд, – сказал я. Мой голос стал выше, энергичнее. – Может быть, у тебя еще может быть своя версия этой жизни. На твоих условиях.

Она задумалась, и я уставился на нее. Ожидая, когда она воодушевится. Вместо этого ее взгляд стал отстраненным, и она отодвинулась, едва заметно.

– В K-Pop невозможно делать что-то на своих условиях, – сказала она, и горечь оттенила ее слова.

– Не может быть! – я был сбит с толку ее готовностью сдаться. – У тебя есть власть. Ты актив для своего лейбла, – я вздрогнул от этого слова – так ее называл Тревор.

– Джек. Я заменяема. Ох, есть тысяч пять девушек, жаждущих занять мое место, – сказала она со смехом. – Моложе, стройнее, лучше танцующих.

– Но ты – это ты. Ты особенная, – выпалил я. О боже, теперь я действительно верил в это.

Лаки рассмеялась.

– Неужели?

– Да, – непреклонно сказал я. Снова потянулся к ней. – Это не удача привела тебя туда, где ты есть.

Ее взгляд сверкнул из-под новой бейсболки. Прошла, наверное, минута, прежде чем она заговорила:

– А как же тогда мое имя?

– Тебя на самом деле зовут Лаки – «удача»? – я должен был это спросить.

– О боже, а ты как думаешь? – она подхватила кусочек цыпленка и откусила от него.

– Ну, я не знаю! А как тогда?

– Погугли.

– Я не хочу гуглить это! Хочу услышать это от тебя, от самой звезды.

Она фыркнула.

– Ты прямо как журналист.

У меня внутри все оборвалось. Я фыркнул в ответ.

– Так ты мне не скажешь?

– Сегодня день мечты. Так что будешь знаком лишь с мечтой. А ее зовут Лаки.

В этом было что-то печальное. Я покачал головой.

– Хочешь сказать, что сегодня ты была не собой? Была Лаки? Потому что для меня ты лишь недавно превратилась в Лаки.

Она глубокомысленно жевала.

– Думаю, ты прав. Сегодня был день мечты вдали от Лаки.

– Хочешь сказать, я воплощенная мечта? – я подвигал бровями. Я ожидал, что она выразительно закатит глаза или испепелит взглядом. Но вместо этого она покраснела.

– Я – мечта? – я не мог удержаться.

– Ну. Вообще-то, да, – сказала она, ее лицо все еще было розовым. – Мне запрещено тусоваться с парнями. Вообще. И… ты довольно хороший парень.

Это было безумно, поскольку напротив сидела буквально недосягаемая звезда. И она сказала, что я был для нее мечтой. Вероятно, она была мечтой для миллионов людей по всему миру. И, при мысли об этом, мои кулаки сжались. Как у какого-нибудь пещерного человека, бьющего себя в грудь.

– Ты тоже ничего, – смог выдавить я. Что за черт, Джек.

– Знаешь, поп-звездам иногда нужно слышать, что они сексуальны, – поддразнила она.

Этого я уже не мог вынести. Я наклонил стул вперед, мое тело потянулось через стол так, чтобы я мог обхватить ее лицо руками. Вблизи на ее лице было видно веснушки – на переносице и скулах. На подбородке сидела веснушка потемнее. Под глазами виднелись остатки макияжа. Крошечное пятнышко у носа. Человек от и до. И все же.

– Ты нереальна, – сказал я голосом таким тихим, что едва расслышал сам себя.

А затем мои губы коснулись ее губ. Наконец-то.

Глава сорок пятая

Лаки

Когда тебя вот так целует парень после слов: «Ты нереальна», – очень трудно сохранять самообладание.

Это был классный поцелуй. Легкий наклон головы. Мягкое касание его рук к моим волосам. Его нежные губы.

Ларьки, полные дышащей паром еды, исчезли. Люди, сидевшие вокруг на пластиковых стульях, растворились. Гирлянды огней, висевших над нами, потускнели. Передо мной остался лишь Джек. Мое лицо в его руках. Его губы на моих губах. Этот нежный и голодный обмен дыханием. Сладость и жар.

Затем он отстранился и посмотрел на меня каким-то затуманенным взглядом.

– Эм, ничего что я сделал так?

Боже, я что вздрогнула или еще чего в этом роде, когда он поцеловал меня? Мне что, двенадцать лет?

– Да! Это очень ничего!

Но поцелуй закончился. Джек вернулся на свое место и выглядел немного смущенно.

Так, что мне стало неловко. Меня осенило, насколько это необычно – мои первые поцелуи случились с незнакомцем, которого я больше никогда не увижу. Наверное, я всегда представляла, что это будет моя первая любовь.

Я знала, что это какая-то старомодная чушь, но, когда так долго ждешь первого поцелуя, появляются навязчивые идеи, понимаете?

– Когда ты должна вернуться? – наконец спросил он, откашлявшись.

– Хочу остаться до последней возможной секунды, – ответила я тихо.

Джек расслабился.

– Я тоже хочу, чтобы ты осталась до последней возможной секунды, – сказал он.

Я нервно сглотнула.

– Мне нравится, когда ты меня целуешь, – выпалила я.

О, все лучше и лучше. Отличная работа, Лаки. Хотела бы я, чтобы мои фанаты увидели это. Идолы! Они – как вы! Они не знают, как реагировать, когда их целует сексуальный парень, и всё портят!

Но Джек, кажется, не пришел в ужас. Вместо этого он изобразил ту уверенную улыбку, от которой мне захотелось одновременно стукнуть его и наброситься на его губы.

– Мне нравится целовать тебя, – сказал он.

Это чувство было таким всепоглощающе приятным, таким настоящим! Как, черт возьми, я собиралась уйти от него этим вечером? Не просто от своей свободы, от своего дня мечты, но… от Джека?

Мне столько хотелось сказать ему. Хотелось больше расспросить его о колледже. О его жизни. О его семье. О том, как это все связано и как это привело к тому, что сегодня он оказался тут. Мне казалось несправедливым, что он столько знал обо мне и в то же время для меня оставался загадкой.

– Что ж, я рада, что мы это прояснили: поцелуи доставляют удовольствие нам обоим. Потрясающе, – наконец сказала я, после того как долго рассматривала его милое лицо. Но нечто еще привлекло мой взгляд.

ЧЕРТ. Нет.

Это была угловатая фигура человека, поклявшегося охранять меня – Рена. И с ним – другие сотрудников службы безопасности. Они бросались в глаза, стоя группой в темных костюмах у прилавка, сердито оглядывая всех вокруг.

Я была уверена, мои фото на световом шоу уже разлетелись по всем социальным сетям.

ЛАКИ И ТАИНСТВЕННЫЙ ПАРЕНЬ В ГОНКОНГЕ

Хотя мысль о том, что кто-то сфоткал нас, уезжающих на этом скутере, заставила меня улыбнуться.

Но сейчас было не время для нежных воспоминаний.

– Джек! – зашипела я. – Мы должны убираться.

Он мгновенно выпрямился, весь насторожился и напружинился, словно змея.

– Нас кто-то преследует?

– Вроде того. Это моя охрана. Они тут. Не делай резких движений, они у ларька с морепродуктами, где мы проходили в начале.

Едва двигая головой, Джек небрежно оглядел весь рынок. Когда его взгляд скользнул по Рену и охранникам, его маска спокойствия осталась на лице. Он был хорош.

– Ладно, сейчас мимо них пройдет большая группа туристов, – тихо сказал он, потянувшись через стол, чтобы снова взять меня за руку. – Примерно через тридцать секунд. Мы воспользуемся этим. Следуй за мной, ладно?

Я кивнула. Хотя мое сердце колотилось при мысли о том, что меня поймают, оно также колотилось и от того, как сексуален был Джек в подобные моменты. Такой супершпион. Это заставило меня задуматься о том, чем он занимался в свободное время.

– Ты готова? – спросил он.

Когда я улыбнулась в ответ, он нахмурился.

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что жду, когда ты скажешь: «Ты мне веришь?».

Он все хмурился.

– Не понимаю.

– Забудь. Давай убираться отсюда.

Он кивнул.

– Ладно, жди, когда я встану, а потом следуй за мной.

Сцепив руки, мы ждали. Затем большая группа туристов заслонила Рена и других охранников.

Джек поднялся, и мы вошли прямо в другую большую группу людей, его рука держала мою так крепко, что костяшки терлись друг о друга. Я внимательно следила за ним, пока мы пробирались сквозь толпу. Это было нелегко – люди шли неторопливым шагом, останавливались что-нибудь попробовать, сфотографироваться, посмотреть сувениры. Я воздержалась от панического бегства сквозь толпу. Когда я бросила взгляд через плечо, Рен был все там же. Он и его люди рассредоточились. В яблочко.

– Джек, мы должны убраться отсюда, – сказала я, с раздражением потянув его за руку. Он едва обращал внимание – смотрел в телефон и набирал сообщение.

– Ладно, уходим, – он поднял взгляд и посмотрел на меня. Как будто это меня успокоит.

И это меня успокоило. Вздох.

Я шла за ним сквозь толпу, так мы достигли угла улицы – все еще в гуще людей. Я нервно оглянулась. Рен был потрясающим телохранителем: у него, например, было прямо чутье на странных парней, которые подходили ко мне слишком близко. На неуправляемых подростков, которые могли сделать что-то, о чем пожалели бы, в своем безумии. Это также означало, что он знал, как меня найти.

И когда мой взгляд скользнул по толпе, я нашла его. И он смотрел на меня.

«Нет!». Сдавленный крик застрял у меня в горле, когда я почувствовала, как все ускользает от меня. Моя свобода. Джек. Вот это вот все.

Но затем голос Джека вернул меня на землю.

– Готовься, Лаки.

Я услышала такси раньше, чем увидела – взрывная техно-музыка, окутавшая нас. Молодой водитель-азиат высунул голову – торчащие темные волосы, загорелое лицо, точеные черты и огромная улыбка на все лицо – и крикнул:

– Садитесь, неудачники!

Глава сорок шестая

Джек

Мне хотелось стереть эту улыбку с лица Чарли.

Он смотрел на нас в зеркало заднего вида, задавая слишком много вопросов.

– Как ты оказалась с этим придурком?

Лаки рассмеялась, и я ткнул ее, пока мы тряслись на заднем сиденье такси Чарли без подвески.

– Он привел меня к себе, когда я отрубилась.

– Лаки! – взвизгнул я.

Чарли едва не пересек разделительную полосу.

– В смысле, к нам домой?

Лаки взглянула на меня.

– Что?

Я откинул голосу на подголовник.

– Этот монстр – мой сосед по комнате.

Ее рот приоткрылся в маленькое «о».

– Точно. Сосед по комнате. Водитель такси, – затем странное выражение промелькнуло на ее лице. – А там… у вас есть… еще одна спальня?

Мы с Чарли оба скривились. Вот почему никто из нас не приглашал к себе девушек.

Она уставилась на меня.

– Вы, ребята, спите в одной постели?

– На самом деле нет, – сказал я одновременно с Чарли, выкрикнувшим: «Ага!».

Я перевел дыхание.

– Мы по очереди спим на кровати и диване. Так что мы не спим в одной постели вдвоем! Не то чтобы в этом было что-то плохое. Но Чарли отвратителен, я бы согласился спать в одной постели только с тем, кто чаще моется. Он работает по ночам, как видишь, так что спим мы в совершенно разное время.

На глазах ее все еще читалась неуверенность.

– Ладно…

– И ты спала на моих простынях, – добавил я. – Мы меняем белье.

На лице ее отразилось облегчение, и Чарли рассмеялся.

– Давай не будем притворяться, будто ты не восемнадцатилетний парень, ладно? Плюс, он – Американец. Что гораздо хуже, чем я, – сказал он, подмигнув.

Лаки склонилась вперед, головой к его голове.

– Мне нравится твой акцент.

– Спасибо, милая, – сказал он с преувеличенным британским акцентом, который использовал, чтобы приставать к американским девушкам.

Ее хихиканье заставило меня хмыкнуть.

– Должен сказать, сюрреалистично видеть тебя в моем такси. Не скажу, что я оголтелый фанат, но я знаком с твоим творчеством. Моя бывшая девушка была просто одержима тобой.

Странно. Я знал, что она знаменита, но так чтобы и для людей в моей жизни? Наверное, я даже не думал об этом.

Лаки рассмеялась в ответ.

– Это мило. Для меня это тоже сюрреалистично – ехать без присмотра в гонконгском такси с двумя едва знакомыми парнями.

Чарли бросил взгляд на меня в зеркало заднего вида.

– Что там случилось? Как ты оказалась с этим парнем? Я получаю сигнал «S.O.S.» – и тут вдруг ты в моем такси.

Лаки бросила взгляд на меня, и я ответил.

– Ну, прошлой ночью я нашел ее пьяной в дрова в автобусе. Бормотала по-корейски о гамбургерах.

Она ударила меня по руке.

– Я не была пьяна!

– Почему ты настаиваешь на этом? Ты была совершенно пьяна.

Сейчас это показалось мне довольно странным. Лишь когда я сказал это, я понял, насколько это было опасно, особенно учитывая тот факт, что за ней охотились фанаты и папарацци. Мне это не понравилось. Меня в дрожь бросило от мысли, что с ней могло что-то случиться.

– Я была не в себе, – сказала она с печальной улыбкой. – Я приняла снотворное и лекарства и должна была быть в постели, – она говорила, запинаясь, глядя прямо перед собой.

Мы с Чарли обменялись взглядами в зеркале.

– Что за лекарства? – спросил я, стараясь сохранять тон непринужденным, не слишком любопытствующим.

– Ну, это таблетки от тревожности, – ее плечи напряглись, тело вновь сжалось. Как будто она хотела превратиться в булавочную головку.

Я коснулся ее спины, слегка, так, чтобы не видел Чарли.

– А, ладно. Ну, это все объясняет, – радостно сказал я. – Подходящее время выйти искать гамбургеры.

Она посмотрела на меня. Ее глаза искали осуждение в моем взгляде. Я улыбнулся ей, моя рука лежала на ее спине тепло и уверенно.

– Я была голодной, – сказала она расслабленно, сдерживая смех.

– Так ты съела этот свой гамбургер? – внезапно спросил Чарли.

– Нет! – воскликнула она, тут же оживившись.

– Исправим это, да? – и снова этот нелепый британский акцент.

Широко улыбаясь, Чарли резко повернул налево, едва не поставив машину на два колеса. Я схватил Лаки, чтобы она не упала вперед.

– Чарли! – рявкнул я.

– Это типичный гонконгский стиль, Лаки, – сказал он менторским тоном. – Доставим тебя, куда захочешь. Быстро и надежно, – он одарил ее волчьей ухмылкой.

– Ради бога, – пробормотал я. – Эта фраза действует на всех девушек, которых ты цепляешь?

– А ты цепляешь многих, да? – спросила Лаки, блуждая взглядом по симпатичному мальчишескому лицу Чарли и замысловатой сети татуировок, которые выглядывали из-под ворота его рубашки и спускались по его мускулистым рукам.

«Плохой парень» во плоти. Эйва с ума сходила всякий раз, как навещала меня, не в силах смотреть ему в лицо, не краснея.

Я нахмурился.

– Полегче. Он ничто в сравнении со мной.

Они оба расхохотались.

В итоге мы остановились в популярном у эмигрантов месте, поскольку там делали лучшие в городе бургеры. Я хлопнул Чарли по плечу, когда он припарковался.

– Спасибо, чувак.

Он начал отстегивать ремень безопасности.

– Думаешь, я откажусь от бургера с Лаки?

Я открыл рот.

– Что? Ты идешь с нами?

– Что скажешь, Лаки? Могу ли я присоединиться к вам, чтобы перекусить?

Она улыбнулась.

– Мы будем рады.

Мне не нравилось это милое подшучивание.

– Разве ты не должен работать? – огрызнулся я.

– У меня свой график, приятель, – сказал он, хлопнув меня по спине, выходя из машины.

Мы вошли в крошечный ресторан, заполненный разноцветными стульями и украшенный муралами, и нашли себе угловую кабинку. Лаки, казалось, нервничала в ярко-освещенном месте и натянула кепку посильнее.

– Лак… то есть, Ферн. Взгляни на меня на секунду? – попросил я, скользнув на место рядом с ней. Она повернулась ко мне, и я заправил в кепи несколько выбившихся прядей волос. Затем я поднял капюшон повыше к подбородку.

Когда я закончил, она посмотрела мне в глаза.

– Хорошо? – нервно спросила она.

– Идеально, – ответил я с улыбкой.

– КХМ! – Чарли вытряхнул ламинированное меню из стопки на столике напротив.

Да, она была идеальна. Не потому, что это Лаки, богиня видеоклипов на убийственно-высоких каблуках. А потому, что так радовалась миру вокруг. Потому что заставила меня увидеть Гонконг своими глазами – город, хоть и крутой, но казавшийся мне чужим весь этот год. Все становилось вкуснее, когда я смотрел, как она это ест. Все казалось красивым, потому что она шла мимо.

Боже. Что мне делать?

Глава сорок седьмая

Лаки

Когда Джек смотрел на меня так, я хотела бросить все и остаться с ним в Гонконге. Отныне и во веки веков, аминь.

Желание позвонить Джозефу и Джи Йон, чтобы сказать: «Пока-пока», – было нереально сильным, когда я была рядом с ним. Я представляла, как я отсыпаюсь. Не имея никаких планов на выходные. Еще тысяча дней, подобных сегодняшнему, простирались передо мной – сверкающее море возможностей.

В груди буквально болело, когда я представляла это, настолько сильным и реальным было мое желание.

Принесли гамбургеры, и от их запаха у меня потекли слюнки, хотя всего полчаса назад мы ели мясное ассорти. С первым укусом я едва не умерла от райского блаженства, казалось, я попала на небеса, полные летающих гамбургеров. Поджаренная пышная булочка, клейкий сыр, карамелизированный лук и толстая говяжья котлета, идеально зажаренная.

– О. Боже, – сказала я, когда наконец смогла говорить. – Да. Да, это вывело меня из номера отеля.

Чарли улыбался, жуя картофель фри.

– Оно того стоило, да?

– Грандиозного скандала, который может стоить мне карьеры? Определенно.

Джек обеспокоенно взглянул на меня.

– Это ведь не так, да?

Я пожала плечами. Последние двадцать четыре часа я старалась не думать об этом. Я решила, пусть будет день бунта после четырехлетнего образцового поведения. Но теперь, когда появились наши с Джеком фото, я больше не была уверена, что выйду из этого без потерь.

– Разве ты не знаешь, на каком коротком поводке держат звезд K-Pop? – тихо спросил Чарли, склонившись над столом. – Это ведь правда? Что у вас, ребята, не должно быть никаких скандалов? И, не сочти меня сталкером, но я точно знаю, что до сих пор у тебя была безупречно чистая репутация.

Я улыбнулась.

– Да, ты не сталкер. Это знают все, кто любит K-Pop.

Джек состроил гримасу в стиле: «Виновен в том, что не фанат K-Pop». Чарли закатил глаза.

– Ну да, не ты со своим «Soundgarden».

– «Soundgarden»? – удивленно переспросила я. Я была готова бросить все ради какого-то парня, даже не зная, какую музыку он слушает.

– Да, я сейчас как бы застрял в ностальгии по гранжу девяностых, – сказал он с застенчивой улыбкой. – Очень оригинально, да?

– У Криса Корнелла феноменальный голос, – сказала я. – «Soundgarden» выделялись в эпоху гранжа, потому что были прямолинейны, без всяких глупостей, настоящий хард-рок.

Джек уставился на меня.

– Что?

Чарли рассмеялся так сильно, что несколько человек на нас оглянулись.

Я вжалась в кресло, но с улыбкой подняла на Джека взгляд.

– Тебя поражает, что у девушки может быть собственное мнение о музыке? Иди в ногу со временем.

Он покачал головой.

– Помнишь Лину? Она самый большой музыкальный сноб, которого я знаю. Полагаю, я удивился, что ты… что ты вдруг…

Несколько секунд я с наслаждением наблюдала, как он запинается.

– Хочешь сказать, что удивлен тем, как разбирается в музыке профессиональный исполнитель?

– Нет! Я хотел сказать…

– Ты не первый, кто предположил, что исполнители K-Pop на самом деле ничего не смыслят в музыке, – раздраженно сказала я. – Большинство из нас живут музыкой и дышат ею. Все наше обучение – это не дань моде. – Такое удивленное выражение лица нужно увидеть очень много раз, чтобы оно стало утомлять, даже появившись на лице симпатичного парня.

Чарли, ликуя, наблюдал за нами, потягивая содовую.

– Я не имел этого в виду! – запротестовал Джек, нервно поедая картофель фри. – Полагаю, я… не воспринимал тебя как фаната «Soundgarden».

Я кивнула.

– Ага, мне нравится «Soundgarden». И Мэрайя Кэри. И Карди Би. И «One Direction». И Макс Рихтер. И я могу продолжать и продолжать. Потому что я люблю музыку. Именно поэтому я занимаюсь ею.

Джек пристально посмотрел на меня, я уставилась на него в ответ.

– Что?

Если возможно было хмуриться и улыбаться одновременно, он это делал.

– Ничего. Это… до меня только дошло, как ты невероятно совершенна.

– До тебя только дошло? – поддразнила я, хотя что-то дрогнуло у меня в груди.

Меня хвалили почти всю мою жизнь, но слышать это от Джека – парня, который мне нравился, – было приятно. Это было иначе и ново.

Чарли кивнул подбородком на Джека.

– Эй, ты тоже совершенный, – он посмотрел на меня. – Джек подрабатывает…

– Чарли. Она знает о свадебной фотографии, – быстро оборвал его Джек, и Чарли вздрогнул. Примерно полсекунды они обменивались молчаливыми взглядами, прежде чем у Чарли на лице появилось странное выражение и он прочистил горло. – Выброшу мусор. Ты всё, Лаки?

Я передала ему поднос, не сводя глаз с Джека.

– Что это было?

– Ничего. Чарли просто ставит меня в неловкое положение. Он высмеивает свадебные фото.

– О, это не круто, – нахмурилась я.

Он придвинулся ближе, преодолев небольшое расстояние между нами, оставленное мной. Его плечо толкнуло мое, когда он уставился на свои колени и сказал:

– На самом деле мне неловко говорить об этом. Это не похоже ни на что из того, чем занимаешься ты. Это способ заработать чем-то, помимо стажировки. Это не страсть или что-то в этом роде, – он наконец посмотрел на меня. – Когда ты говоришь о музыке, я чувствую твою концентрацию и то, как ты это любишь.

– Спасибо, – сказала я, не зная, как реагировать на столь лестные слова. Кроме того, я не хотела вновь поднимать тему фотографии, хотя и не могла понять, как он не видит, что это может быть его страстью?

Мы вышли из ресторана, и Джек притянул меня ближе к себе, пока мы возвращались к машине. Он обнимал меня, и я положила голову ему на плечо, чувствуя безмерное удовлетворение.

Прошлой ночью я ушла из своего номера в поисках гамбургера. И я его получила.

Глава сорок восьмая

Джек

Чарли завел двигатель. Он был нарочито спокоен. Я знал, он понимает, что я делаю. И осуждает меня за это. Музыка гремела, и, хотя она была громкой и ужасной, но это казалась приятным. И позволяло избежать разговора с Лаки, не лгать ей. Я снова опустил стекло, впуская ветер, чувствуя гул музыки. Не желая думать, лишь чувствовать.

– Куда дальше? – спросила Лаки. – Вечер еще только начинается! – Еще не было и десяти.

Чарли бросил на меня взгляд.

– Я не знаю. Пусть решает Джек. Похоже, сегодня всё режиссирует он.

Хороший намек, Чарли. Тонкий.

Пока мое тело сотрясалось от басов, разносящихся в машине, у меня появилась идея.

– Танцы. Поехали потанцуем.

Лаки удивленно взглянула на меня.

– Что? Ты серьезно?

– Да, давай, – я хотел оказаться там, где мы бы не докапывались до правды. Где мы могли бы забыть обо всем и двигаться в ритме ночи. – Чарли, знаешь какое-нибудь хорошее место?

– Знаешь, да, – сказал он, уже выезжая с парковки. Мы ехали сквозь пробки, толпа становилась все моложе и пьянее по мере того, как мы приближались к месту назначения.

– Ты любишь танцевать? – крикнула мне Лаки, перекрывая музыку.

– Не очень! – заорал я в ответ.

Она посмотрела растерянно, качая головой и широко улыбаясь.

– Мы много чего сегодня делаем иначе!

Мы одновременно протянули руки друг к другу.

Чарли высадил нас у клуба, в котором был однажды, посреди Лан Квай Фонга – центра вечеринок для приезжих в Гонконге. Я редко бывал тут, но это было то место, где гарантированно можно было потанцевать. И я надеялся, что в группе приезжих Лаки будет не так заметна, как среди местных.

На площади было так многолюдно, что Лаки отшатнулась, едва вышла из машины.

– О боже, – сказала она.

– Тут играют лучшую музыку. Не бойся клубных крыс, – сказал Чарли, высунув голову из окна, его правая рука болталась у дверцы. Лаки скептически оглядела толпу, и Чарли воспользовался этим моментом, чтобы схватить меня за руку и подтащить ближе.

– Что бы ты ни задумал, не делай этого, – яростно прошептал он.

Ну и момент он выбрал, чтобы превратиться в какого-то благородного рыцаря.

– Не переживай об этом, – напряженно сказал я.

Он посмотрел обеспокоенно, с выражением, совершенно чуждым обычно беззаботному Чарли.

– Я серьезно. Ты ей нравишься. И она этого не заслуживает. Более того – она нравится тебе. Никогда я тебя таким не видел, Джек. Не испорти всё.

Я зло посмотрел на него.

– Испорти что? После сегодня ничего не будет. Сегодня – это всё.

Он покачал головой, но, прежде чем он успел ответить, Лаки развернулась и потянула меня за рубашку.

– Вот сейчас играет хорошая музыка! Пошли! – сказала она, возбужденно переминаясь с ноги на ногу.

– Спасибо, что подбросил, Чарли, – сказал я, вырывая руку из его хватки.

Лаки подошла к Чарли.

– Огромное спасибо. За гамбургер, за то, что нас спас. За всё!

Затем этот придурок быстро поцеловал ее в щеку и сказал:

– Пустяки. Развлекайтесь. И ты сделаешь это в «Later Tonight». Обязательно буду смотреть.

Она посмотрела удивленно, когда он уехал, посигналив и помахав нам рукой. Я с трудом удержался от того, чтобы не отмахнуться от него.

– Откуда он это знает? – спросила она.

– Почти уверен, что он фанат, – сухо ответил я.

– Не ревнуй, – поддразнила она, пока мы шли к концу длинной очереди, вьющейся вокруг бара.

– Как ты смеешь, – сказал я, копируя Лаки.

Она рассмеялась, откинув голову.

– Ну, если бы ты ревновал к каждому поклоннику…

Я нахмурился. Это была правда. Тысячи парней и девушек, вероятно, были одержимы Лаки. Они знали каждый изгиб ее лица и тела, представляли, как целуют ее так, как я целовал ее сегодня.

– Удачи твоему будущему парню, – пробормотал я и пожалел об этом, едва сказал. Слово «парень» повисло между нами. Я откашлялся. – Давай пролезем без очереди.

– Нет! Я не хочу устраивать сцен, – запротестовала она.

– Не будет сцены.

Я пошел через толпу, держа Лаки за руку. Когда мы подошли ко входу, я оценил вышибалу. Он выглядел так, словно мог раздавить меня одним кулаком. Но он был довольно молод и, казалось, стрессовал, пытаясь держать очередь под контролем.

Я вытащил телефон и громко заговорил в него.

– Боже, Гаррет! Ты где? – Лаки посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. Я продолжил. – Я у клуба, но я тебя нигде не вижу. Нет у меня на это времени. Встреча была назначена на сейчас.

Я отнял телефон от уха, изображая раздражение, и рявкнул вышибале:

– Эй, Сильвия тут?

Он растерянно посмотрел на нас, и две девушки в коротких юбках прошмыгнули мимо него.

– Что? Кто?

– Сильвия! – рявкнул я. – У меня с ней встреча, а моего долбаного агента все еще нет.

Вышибала нахмурился:

– Я не знаю, кто это, сэр.

На слове «сэр» Лаки хихикнула. Я бросил на нее предупреждающий взгляд. Она состроила серьезное лицо. Серьезное скучающее лицо.

– Фу. Почему мы вообще ждем снаружи? – спросила она раздраженно, растягивая слова. Она разбиралась в том, что такое богатый тусовщик. Я вскинул брови. Хорошая работа.

– Братан, может, пропустишь нас? Это уже становится нелепым! Сильвия будет в ярости! – я поднял голос. Лаки рядом тяжело вздохнула, скрестив на груди руки и постукивая ногой.

Вышибала покачал головой, пытаясь одновременно пререкаться с группой пьяных парней.

– Я не могу.

Но Лаки подошла и положила руку ему на плечо.

– Сильвия тебя отблагодарит, – она улыбнулась, озарив его всей звездной мощью Лаки. Секунду он смотрел ошеломленно, а потом махнул нам рукой.

Когда мы проскользнули в темный ход, я притянул Лаки к себе.

– Ты молодец.

Ее руки обвились вокруг моей шеи, и она улыбнулась мне, ее глаза блестели за стеклами очков.

– Это было весело. Ты часто так делаешь?

Я не ответил, наслаждаясь близостью ее тела, рук, покоящихся на моей шее. Между нами гудело напряжение, и я собирался поцеловать ее снова, когда она резко повернула голову и сказала:

– Ты это слышишь?

– Ч-что? – запнулся я, мои руки упали с ее талии.

Она склонила голову набок.

– Музыка.

И тут я это услышал, слабое эхо из коридора налево.

– «Total eclipse of the heart!»

Мы посмотрели друг на друга одновременно.

– Караоке бар, – со смехом сказал я. – Я и забыл, что он тут есть. Клуб ниже.

Она вскинула бровь.

– Что ж, не будем упускать эту редкую возможность.

– Для чего? – спросил я.

На лице ее появилось озорное выражение – то самое, которое появлялось и исчезало весь день. А затем она потянула меня по коридору.

Глава сорок девятая

Лаки

Это был караоке-бар в американском стиле, а не с отдельными комнатами, как в Корее. Маленькие группки людей сидели на диванчиках и у разбросанных по всему забитому людьми бару столиков. Повсюду были развешаны разноцветные огни, а на небольшой сцене азиат средних лет в панаме исполнял конец «Total eclipse of the heart».

Он был одновременно и ужасен, и хорош, и когда он закончил, все громко зааплодировали. Мужчина послал зрителям воздушный поцелуй, а потом спустился к своему столику, где дал всем своим товарищам «пять».

Что-то шевельнулось во мне.

– Ты уверена, что хочешь быть тут? – спросил Джек, неловко переминаясь рядом со мной, пока мы стояли у входа.

Когда мы шли сюда, я думала, что было бы забавно посмотреть, как люди поют. Но то, что я вновь оказалась рядом с поющими людьми, вызвало прилив эмоций.

Хочу дать людям почувствовать то, что чувствую я, слыша музыку.

Ты не можешь противиться своим желаниям.

Есть достойная жизнь и жизнь… пустая.

Возможно ли получить все? И свободу, и эту карьеру?

Изменилось ли то, чего я хочу от индустрии K-Pop?

Мне нужно продержаться еще немного, и все может поменяться.

Все встало на места. Я хотела вновь ощутить то чувство. Свою любовь к пению. К исполнению.

И я не могла ждать идеального момента, чтобы что-то изменить. Жизнь коротка.

Мой день почти кончился.

– Да, я хочу быть тут. И я хочу петь.

– Что! – громко зашептал Джек. – Ты не можешь.

– Нет, могу, – пришла пора перестать прятаться.

Я направилась к диджею, расположившемуся в уголке сцены.

– Ферн!

Я проигнорировала Джека и передала диджею запрос на свою песню. Он показал мне поднятые большие пальцы.

– Перед вами один выступающий, – сказал он.

Джек волновался, стоя рядом со мной.

– Почему ты пытаешься привлечь к себе внимание? – спросил он.

– Джек, все в порядке. Со мной все будет в порядке.

Я повела нас к бару, пытаясь отвлечь Джека. Джек все еще был напряжен, когда я заказала себе напиток.

– Ты уверена? – спросил Джек.

– Я буду просто колу!

– Я про караоке, – он скрестил руки на груди.

Я схватила банку ледяного напитка, которую мне протянул бармен.

– Уверена, Джек. Гарантирую. Спасибо за газировку, – сказала я с улыбкой, а потом, не сводя с него глаз, сделала глоток.

Он вспыхнул и заплатил за напиток. И сам выпил стакан воды со льдом.

– Не за что.

Затем он быстро потянулся и запечатлел холодный поцелуй на моих губах. Это была его молчаливая поддержка моего решения, и я оценила это. Наслаждалась этим.

Мы смотрели, как две женщины на сцене пели «Crazy in Love». Затем дуэт превратился в медленный танец, и толпа заулюлюкала. Они ухмыльнулись, и в конце одна из женщин крикнула в микрофон:

– Мы сегодня поженились!

Раздались новые одобрительные возгласы, и бармен откупорил бутылку шампанского.

Это было мило. В воздухе витала особая атмосфера – я почувствовала ее, как только мы вошли. Мне нравилась эта толпа. Я доверяла этой толпе.

Пришла моя очередь подниматься на сцену.

Я залпом допила оставшуюся колу и улыбнулась Джеку.

– Теперь я.

Он попытался улыбнуться в ответ, но я видела в его лице беспокойство.

Я люблю тебя.

Слова сами вспыхнули в голове, и я едва не упала, глядя в теперь такое знакомое лицо Джека.

О боже, ЧТО?

Спотыкаясь, я пошла от него к сцене. Лаки. Ты не можешь. У тебя просто не может быть таких чувств к Джеку. Я едва знала его! Я была захвачена впечатлениями дня. Его романтичным налетом. Вот и всё.

Смятение и сумятица внутри утихли, едва я оказалась на сцене. Жар от огней, лица людей во тьме, микрофон на подставке передо мной. Несмотря на то, что сцена была крошечной, она казалась знакомой.

И у меня хватило наглости выбрать одну из собственных песен.

Когда я подошла к диджею, название само сорвалось с губ. Я думала, что пытаюсь сбежать от звезды K-Pop Лаки, когда согласилась провести день с Джеком. Но, честно говоря, весь этот день я искала настоящую версию себя. И, как бы несчастна я ни была, я всегда чувствовала привязанность к K-Pop.

Мне нужно было поверить в себя прямо сейчас. Спеть «Heartbeat» после всего, через что я прошла. Посмотреть, как я это прочувствую. Что поменялось.

Заиграла музыка, и на мониторе загорелся текст песни. Я, конечно, проигнорировала его. Сначала я пела «Heartbeat» так, как делала это на своих концертах – просто повторяя заученное. Используя мышечную память, сохраняя каждую ноту в точности такой, как она звучала на записи.

Я обнаружила, что, кроме того, исполняю сжатую, сокращенную версию танцевальных движений, не снимая микрофона с подставки.

Кто-то заулюлюкал в толпе.

– Лаки!

Я видела, как Джек выпрямился и в шоке посмотрел на меня. Божечки-кошечки. Джек не слышал моего главного хита. Это заставило меня улыбнуться.

Несколько человек захихикали.

Ага, ха-ха, звучит похоже на Лаки, да?

Я вспомнила времена, когда эта песня приносила мне радость. И да, в кроссовках танцевать было проще. Мои конечности расслабились, голос стал громче. Когда зазвучал припев, я ухмыльнулась, потому что собиралась оторваться. Эти люди и представить себе не могли.

Хореография тут требовала дерзкого взмаха волосами, и я сделала это, сдернув кепку так, что волосы рассыпались.

Затем я сняла очки и улыбнулась своей фирменной улыбкой, подмигнув толпе, прямо девушке в первом ряду. Я увидела, как упал на стол ее чипс с тортильей.

И впервые за двадцать четыре часа я снова стала Лаки.

Ропот в толпе стал громче, люди начали делать фото. На долю секунды я почувствовала, как меня охватывает паника. Я поняла, что это – инстинктивная реакция. Это пугало. Я позволила этому контролировать себя, отделить себя от поклонников. Но ради них, ради себя – я сейчас похоронила это.

Мне так надоело прятаться. Притворяться кем-то, кем я не была. Прятать себя под бейсбольной кепкой.

Я была собой и не была собой.

Я закрыла глаза и запела в полную силу, используя тот голос, которым пела на прослушиваниях. В душе. На школьных и церковных концертах. Его не было уже много лет.

Когда я открыла глаза, то увидела фигуру, стоящую посреди мигающих огней.

Джек. Он смотрел на меня, открыв рот.

Его очертания были для меня так знакомы. Широкие плечи, сильные руки, легкий наклон головы – как будто я знала его всю жизнь. День с этим парнем – и он проник в мою плоть и кровь, прошел сквозь меня, оживил меня.

Он подбадривал меня. Верил в меня. Заставил меня исследовать себя, страхи, которые я спрятала глубоко внутри.

Музыка была знакомой, но чувство – новым. Я пела припев, единственные английские строчки в песне:

«Я скучаю по теплу,

Твоему стуку сердца-сердца.

Хочу сказать тебе «спасибо»,

Как могу».

Когда я пропела их тут, на этой сцене, глядя на Джека, это вдруг стало совершенно новой песней. И я пела ее по-новому. Я понизила голос на несколько октав, войдя в хриплый диапазон, который мне никогда не доводилось использовать. Я чуть замедлила слова, растягивая слоги, находя новые значения в каждой строке.

Его глаза всю песню не отрывались от моего лица, я чувствовала его взгляд, когда танцевала на маленькой сцене. Я увидела их, когда подняла глаза.

Когда песня закончилась, я не мотала головой, словно тряпичная кукла – в позе, подчеркивавшей мою уязвимость и покорность. Вместо этого я посмотрела в зал, сразу на всех. И улыбнулась.

Зал взорвался аплодисментами и дикими криками:

– ЕЩЕ, ЛАКИ!

Джек резко обернулся, напряженный и готовый к бою. Но толпа не бросалась ко мне, не требовала ничего, кроме еще одной песни. Они были со мной, и я была с ними. Молчаливое соглашение между нами было особенным. Давай останемся тут, в этом моменте, в месте, о котором никто не знает.

Это был редкий момент, пришедший случайно. Никто и не знал, как много он значил для меня. Как он был мне нужен.

Никогда раньше у меня такого не было. Это был иной способ общения с людьми через музыку. Не через семь миллионов просмотров на YouTube. Но в тихом темном баре.

Я чувствовала подъем. Слезы. Силу осознания.

Так что я спела еще пару песен, не волнуясь о том, что они записывают меня, вероятно сливая все это в интернет. С каждой минутой приближая ко мне моих работодателей и охрану.

Выступить на своих условиях после стольких лет угождения всем прочим в моей жизни стоило того.

Я чувствовала себя так, словно меня вернули к жизни. И моему возвращению были рады.

Глава пятидесятая

Джек

В тот момент, глядя на Лаки, я понял, почему звезд K-Pop называют идолами.

Когда она стояла там, в мешковатой толстовке, и пела с уверенностью суперзвезды, она была недосягаема. Я, простой человек, чувствовал себя не достойным находиться рядом с ней. Мне хотелось упасть на колени и умолять ее остаться. Все что угодно, лишь бы быть с ней в одном городе, на одной планете. Дышать одним воздухом с этим созданием.

Я понятия не имел, зачем она делала это. Но я знал, это был отважный поступок. Я побудил ее пересмотреть свои мечты. И то, как она строила свою жизнь. Лаки оказалась на высоте.

И это было эффектно.

Когда она закончила, то смотрела на меня. Ликующие люди вокруг превратились в расплывчатую массу. Я так хотел, чтобы здесь остались лишь мы вдвоем.

Я пошел к сцене сразу, едва стихли аплодисменты, пытаясь добраться до Лаки прежде, чем толпа набросится на нее. Но никто ничего такого не сделал. Они смотрели на нас, когда я потянулся к ней. Когда она схватила меня за руку и спрыгнула со сцены.

– Думаю, надо идти, – сказал я, мои глаза блуждали по ее раскрасневшемуся лицу. Чувствуя некоторое смущение. Чувствуя себя так, словно находился в присутствии знаменитости.

Она кивнула.

– Да, пойдем, потанцуем.

Я оцепенел.

– Что?

– Времени осталось мало, – просто ответила она. Без какой-либо драмы, которую обозначали ее слова. – Скоро они меня найдут. Давай насладимся каждой оставшейся минутой.

Что-то в моей груди сжалось. Узел меланхолии и сожаления. Зачем она сделала это, если знала, что этим закончится? Но в глубине души я знал, что с моей стороны эгоистично так думать. Как и на сцене, Лаки взяла ситуацию под контроль.

Даже если прошлой ночью она была не в себе, она покинула свой гостиничный номер не без причины. И что-то в этом выступлении в караоке, казалось мне, раскрыло ей причину.

Несколько человек подошли к нам, когда мы выходили из бара, но это не было страшно или агрессивно. Они были вежливы, давали ей «пять». Говорили, как взволнованы знакомством с ней.

Одна молодая женщина встала и спросила:

– Можно тебя обнять?

– Нет, – сказал я, становясь между ней и Лаки.

Лаки тронула меня за руку.

– Все в порядке, Джек, – она улыбнулась мне, подтверждая, что это действительно так.

Я отступил, чувствуя себя каким-то властным и назойливым. Лаки шагнула к девушке и крепко обняла ее. Девушка закрыла глаза и прошептала достаточно громко:

– Твоя музыка изменила мою жизнь. Спасибо.

Они обнимались несколько секунд, и я отвел взгляд от этой интимной сцены. Я вспомнил наш спор этим днем, о достойности жизни. Когда она говорила это, она имела в виду собственную жизнь. Но она не осознавала, что именно такую жизнь она и ведет.

Когда мы пошли прочь, я сжимал руку Лаки сильнее, чем прежде. Теперь я видел, что делала ее музыка. Это было не просто развлечение. Хотя и развлечение само по себе чего-то стоило. Но она дарила своим поклонникам и нечто ценное.

Звуки караоке стихли позади, и мы прошли вниз, в основную часть клуба – тоже оживленную музыкой. Но не эхом пьяных звуков людей, поющих через дерьмовые колонки. Это был бьющий по телу, плавящий мозг ритм сексуальной танцевальной музыки. Трансляция чувства и ритма тела в полную людей комнату. Все было неоновым и пульсировало.

– Хочешь сначала выпить? – прокричал я ей в ухо, чтобы она услышала.

Она покачала головой, ее взгляд сфокусировался на массе тел перед нами.

– Нет, давай потанцуем.

Океан людей, казалось, расступился перед ней, когда она пошла вперед. И я был бессилен что-либо сделать, кроме как последовать за ней.

Глава пятьдесят первая

Лаки

В Джеке появилось нечто новое, когда я потащила его на танцпол. В нас появилось нечто новое. Может быть, причиной тому была темнота, или музыка, завладевшая нашими чувствами, или ощутимый конец дня, нависший над нами, словно собирающаяся туча.

И я приветствовала это каждой толикой своего существа. Позволяла поту стекать по лицу, пока танцевала и танцевала. Бесстыдно проводила руками по волосам Джека, по его рукам и груди. Вертелась, пригибалась к полу, подбиралась ближе к Джеку. Отходила прочь от Джека.

Быстро возвращалась к нему, притягивая его ближе, целуя время от времени. Он позволял мне делать всё. Позволял мне вести. И он следовал за мной, подстраиваясь под мою неистовую энергию. Когда я двигалась по танцполу, я чувствовала его взгляд на мне. Всегда на мне.

Я хотела танцевать вечно. Я хотела быть той, на кого вечно смотрит Джек.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Глава пятьдесят вторая

Джек

Да. Потанцевать было хорошей идеей.

Я знал, что Лаки не представляет, как выглядит. Что она действует, руководствуясь чистыми чувствами. Ее глаза иногда закрывались. Руки поднимались над головой. Иногда она подпевала.

Даже в этом состоянии полной свободы она была звездой. Ее танец отличался от того, что я видел в интернете на ее выступлениях. Более свободный, более необычный. Тем не менее, по-прежнему уникальный, изящный и интересный. Чувствовалось, что она общается с тобой через собственное тело.

Люди смотрели на нее, и я испытывал собственнические чувства, ненавидя себя за это. Лаки была предназначена для мира. Но эта Лаки? Сегодняшняя Лаки была для меня.

Когда ее пальцы коснулись моей щеки, когда ее губы встретились с моими в темноте – я потерялся. Не уверенный, куда идти дальше.

Глава пятьдесят третья

Лаки

Джек принес нам воды. Я сделала большой глоток, пока мы стояли у круглого столика с высокой столешницей, подальше от танцпола. Эта холодная вода была лучшей, что я пробовала в жизни. Выпив, я покатала замерзший стакан по лбу, затем прижала его к своей разгоряченной шее.

Когда я охладилась, ко мне вернулась способность мыслить, и я посмотрела на Джека, пьющего воду размеренными, аккуратными глотками.

Мелькнул вдруг образ того, как он достает полы рубашки из-под ремня. Улыбающийся и легкомысленный. В лифте.

– Я узнала тебя.

Он посмотрел на меня и сделал еще один медленный глоток.

– Ну, мы сейчас целовались на танцполе.

Я вспыхнула, но покачала головой.

– Нет. Ты был в моем отеле. В лифте.

Выражение его лица не изменилось, реакция была взвешенной.

– Да, был. Я видел, как ты ускользнула из номера.

Кайф от танцев все еще не прошел, но я вдруг почувствовала себя неуютно.

– Зачем ты был в отеле?

Он не ответил сразу, его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул.

– Работал.

Я слегка встряхнула головой, пытаясь уловить смысл.

– В отеле была свадьба?

– Ага. Мне нужно отлучиться в уборную. Ничего, если останешься тут на секунду?

Он отдал мне стакан, его пальцы скользнули по моим. Каждая моя клетка резонировала с каждой его.

Я была чуточку раздражена, но кивнула.

– Конечно.

Когда он ушел, я долго смотрела ему вслед. Было хорошо забыть обо всем, пока мы танцевали, но теперь что-то было не так. Тут мне пришло в голову, что он весь день ни разу по-настоящему не потерял бдительности, постоянно был осторожен со мной. Оставался загадочным там, где хотел. Я вспомнила, как Лина согласилась отдать мне кроссовки. Как у него так ловко получилось протащить нас в этот клуб. Даже его интерес к фотографии.

И тут я заметила, что он оставил на столе свой телефон.

Я знала, что это не круто – копаться в его телефоне. Какое имело значение то, что он не рассказывал мне всего о себе? Сегодня был наш день, вот и все. Если у него была другая девушка или он был преступником… что бы там ни было, это не имело значения. Я должна оставить все как есть и навсегда запечатлеть в памяти этот идеальный день.

Моя рука все равно потянулась к телефону.

Когда я взглянула в экран, там было несколько пропущенных сообщений от какого-то Тревора Накамуры.

«Ты где сейчас?»

«Не мог бы ты переслать мне пару предварительных фотографий, чтобы я оценил качество истории?».

Истории. Хм. Он что, еще и писатель?

Я поверить не могла, что Джек не заблокировал свой телефон. Мне почти хотелось, чтобы он был заблокирован. Когда телефон разблокировался просто одним движением, я перешла сразу к фото. Если и существовала тайная девушка, она была там.

Вместо этого там были дюжины и дюжины фото меня. Сегодняшних. Как я ем конджи. Иду через парк. С ужасом смотрю в окно вагона. На Пике Виктория. Читаю книгу. Занимаюсь тай-чи со старушками. На пароме в заливе. Меряю очки.

Вау, он сделал эти фото супернезаметно. Глядя на этот день его глазами, я почувствовала наполняющее меня тепло. Он был феноменально талантливым фотографом. У каждое фото была отличная композиция, свет везде был очень красивым. И фотограф был явно очарован. Я улыбнулась.

Может быть, как и я, он не хотел забыть этот день. Мое сердце забилось быстрее. Может быть, он тоже испытывал более глубокие чувства. Может быть, сегодняшний день не обязан стать расставанием.

Электричество меж нами на танцполе было настолько сильным, что я знала: это должно значить нечто большее.

Я собиралась погасить экран и положить телефон обратно на стол, когда выскочило новое сообщение от этого Тревора.

«Компания Лаки связалась с нами – спрашивала, не заметили ли мы ее. Если я не услышу от тебя новостей в ближайшее время, я могу им все рассказать. ОТВЕТЬ МНЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ДЖЕК».

Рев в ушах оглушил меня. Передо мной поплыли слова сообщения.

«Фотографии. История».

Что у тебя за работа, Джек?

О боже.

Я не могла вздохнуть.

«Джек подрабатывает…»

Я не могла думать, я была оглушена. Грохочущей музыкой, давящим жаром клуба, вспыхивающим в такт музыке светом. Тем, что все, наконец, встало на свои места.

Я не могла оставаться тут.

Глава пятьдесят четвертая

Джек

Я плеснул в лицо холодной водой. Уже несколько часов я чувствовал себя перегревшимся, стало легче. Со скрежетом закрыв ржавый кран, я уставился на себя в зеркале уборной.

Еще несколько часов назад меня устраивало то, кем я был. А потом… потом все изменилось. Не только потому, что мы целовались и она воспламеняла меня всякий раз, как смотрела на меня. Но и потому, что я все пытался оправдывать ложь ей возможностью устроиться на работу.

Но теперь? Работа казалась столь незначительной по сравнению с моими чувствами к Лаки.

«Что такое достойная жизнь?»

Стабильность? Призвание? Я все еще не был уверен в деталях. Но я знал одно: в достойной жизни ты заботишься о людях. Ты добр к ним. Ты хороший человек ради них, а не только для себя. Не только ради своей семьи. Друзей.

Девушки.

Я уронил голову на руки, взъерошил волосы и поднял взгляд.

«Разберись с этим. Ты выпутывался из самых щекотливых ситуаций».

Когда я направился обратно к нашему столику, я ее не увидел. Я огляделся, может быть это был другой столик. Но ее нигде не было видно. Она танцевала? Я прошел к танцполу, пытаясь найти лавандовый свитшот в толпе танцоров. Толпа поредела, но я все равно не видел ее.

Мои ладони вспотели, дыхание стало чаще. Кто-то узнал ее? Ее нашла охрана?

И тут я увидел это. Мой телефон. Оставленный на столе.

Нет.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Я схватил его и увидел, что непрочитанных сообщений нет, но, когда просмотрел их, увидел кучу новых от Тревора. И они были прочитаны. В последнем говорилось:

«Компания Лаки связалась с нами – спрашивала, не заметили ли мы ее. Если я не услышу от тебя новостей в ближайшее время, я могу им все рассказать. ОТВЕТЬ МНЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ДЖЕК».

Мир замер.

Она узнала. Она узнала и убежала.

Меня охватил страх, от которого я покрылся холодным потом. Она не просто узнала, но и сбежала. Одна. В расстроенных чувствах.

В город. Одна и без маскировки. Я представил себе, как ее накрывает толпа, и страх стал сильнее, сжал мне грудь.

Я должен ее найти.

Я сунул телефон в карман и попытался выбраться из клуба, не увязнув в группах танцующих и пьющих людей. Темная, жаркая комната, которая всего несколько минут назад казалась такой гипнотической и полной возможностей, превратилась в кошмарный лабиринт. Тела всё напирали, а музыка была такой громкой, что я не мог думать.

Но мне нужно было думать. Быстро. Я отсутствовал совсем недолго, она не могла уйти далеко. Я подумал о кошках: если дать им тридцать секунд, чтобы убежать, они найдут какое-нибудь незаметное место, чтобы спрятаться, обычно где-то очень близко, но так, что невозможно найти.

Ищи рядом.

Когда мне удалось выйти из клуба, я ощутил холодный ночной воздух и глубоко вздохнул. Мой мозг перебирал все варианты того, где она могла бы быть.

Я оглядел толпу перед собой – в основном хипстеры и молодые профессионалы.

Ее могла привлечь еда. Вверх и вниз по склонам холмов стояли маленькие кафе. Я побежал и проверил все улицы рядом с клубом – никаких признаков толстовки.

Был шанс, что она пошла в отель пешком. Боже, было столько мест, куда она могла пойти.

Мне нужна была помощь. Я вытащил телефон.

– Хватит уже этой одержимости мной, – сказал Чарли, взяв трубку.

– Чарли, я не могу найти Лаки, – я пытался говорить ровно, но тон вышел высоким и отчаянным.

– Ты потерял ее в клубе? – спросил он громко, и я услышал, как он выключил грохотавшую фоном музыку.

– Да, она… она кое-что увидела и испугалась. Когда я был в уборной. Всего несколько минут назад, но она может быть где угодно, и я не знаю…

– Ты где? – спросил он.

Через пару минут такси появилось передо мной. Я запрыгнул на переднее сиденье.

– Ну, ты в полном раздрае, – весело сказал он, убавляя музыку.

Я провел руками по лицу.

– Спасибо. Я осмотрел всё вокруг клуба. Не могу ее найти.

Я почувствовал его пристальный взгляд и вздохнул.

– Что?

– Как она потерялась?

Перед нами выбежала толпа людей, одна из девушек, проходя мимо, помахала нам в лобовое стекло. Чарли даже не заметил, так был сосредоточен на мне. Я смотрел, как девушка важно уходит по улице в своих высоких сапогах. Вроде тех, которые Лаки носила на сцене.

– Она кое-что узнала и… оставила меня. Думаю, расстроившись.

Я едва слышал сдавленные ругательства Чарли.

– Говорил я тебе прекратить заниматься этим, Джек.

– Ты серьезно читаешь мне нотации прямо сейчас? – я хлопнул ладонью по приборной панели. – Она может потеряться, ее может снова окружить толпа. Ее могут ранить!

– Ее уже ранил ты.

Я ошеломленно посмотрел на него. Мы с Чарли никогда не ссорились. Он никогда не злился настолько, чтобы спровоцировать меня на что-нибудь.

– Ты фотографировал её, да? – этот обвиняющий тон. – Для Тревора?

Я с трудом сглотнул.

– Да.

– Чувак.

– Ты… осуждаешь меня сейчас? – недоверчиво переспросил я.

Он вел машину, двигаясь со скоростью улитки, чего раньше с ним никогда не случалось. Его взгляд обшаривал улицы, и я понял, что он ищет Лаки.

– Да, я тебя осуждаю. Знаешь, когда ты взялся за эту работу, я думал, что все в порядке. Ты вроде как получаешь свою долю с денег знаменитостей. Я тебя понимаю. Нам нужно торопиться. Но знаешь что? Как только ты начал эту стажировку, я постоянно слышу, как ты жалуешься на обыденность жизни своих родителей. Как тебе ненавистна работа в банке, как бы ты хотел заниматься чем-то более интересным. Но потом случается нечто… экстраординарное, и ты все портишь.

Я онемел. Какого черта, Чарли? С каких это пор его волнует, что я жалуюсь? Мы были жалующимися приятелями! Мы оба были на мели и ждали чего-то иного. Это связывало нас. Я уставился на него, моя челюсть, вероятно, царапала пол кабины.

– Получить шанс провести день с такой девушкой, как Лаки? Это волшебство, приключение, такое бывает раз в жизни.

– Потому что она знаменита? – наконец удалось сказать мне.

Он сделал резкий разворот.

– Нет, дурачина. Потому что ты ей нравишься, и она тебе нравится, и это – нечто особенное.

Мне хотелось выпрыгнуть из машины с криком: «Да пошел ты, чувак». Но под этим импульсом скрывалось признание вины. Чарли был прав. Он раскрыл то, что я чувствовал – будто я был лживым куском мусора, не заслуживавшим даже секунды внимания Лаки.

– Ну, теперь с этим покончено, – тихо сказал я. – Она никогда больше не заговорит со мной. Я больше никогда ее не увижу.

– Не волнуйся, мы найдем ее, – тон у него был твердый, взгляд шарил вокруг.

Это подбодрило меня, даже несмотря на то, что Чарли часто бывал уверен в том, что не срабатывало.

Осознание происходящего обрушилось на меня тонной кирпичей, и я прислонился лбом к окну, вглядываясь в проплывающий мимо пейзаж в поисках знакомой фигуры.

Лаки могла узнать правду в любой момент. Я подавлял свои истинные чувства к ней, когда они пытались проявиться. Я думал, что вполне перенесу, если Лаки будет ненавидеть меня после сегодняшнего. Что она значит для меня не так уж много.

Но теперь от мысли об этом мне хотелось умереть.

Кажется, по моему лицу скатилась настоящая слеза. Я стер ее прежде, чем Чарли успел бы заметить. Боже милостивый.

Все, чего мне хотелось в тот момент, – чтобы передо мной появилась Лаки. Чтобы я мог объясниться. Чтобы мог почувствовать ее тепло и заразительную радость. Все остальное не имело значения.

И в этот момент я увидел кошку.

Глава пятьдесят пятая

Лаки

В моем мозгу горели слова: убраться подальше.

Как можно дальше от этого бара, от всех дурных чувств, охвативших меня.

Я не обращала внимания на пьяных парней, проталкиваясь сквозь толпу у бара, хватая ртом воздух и пытаясь сдержать слезы. Кто-то крикнул:

– Куда спешишь, детка?

Это было ничего. Очередной пьяный неудачник, пытающийся заговорить с любой проходящей мимо девушкой. Но слово «детка» остановило меня на полпути. Я медленно обернулась и уставилась на высокого парня в хлопчатобумажном поло. Он ухмылялся, зажав в зубах сигарету.

Ничего не делай. Игнорируй его. Так я и поступила, устремившись прочь.

– Сучка.

Каждая частичка меня хотела подбежать к нему, ударить с разворота в лицо. Хотелось разорвать его на части зубами.

Но это было неразумно. Одинокая девушка в окружении пьяных парней. Сейчас не время для драки. Мне нужно добраться до своего отеля. Поэтому я решила: пусть живет. Все еще чувствуя спиной жало оскорбления, я сдерживала слезы.

От усилий сдавило горло, и я едва дышала, пробираясь сквозь толпу. Все болело. И вовсе не потому, что какой-то первостатейный урод назвал меня сучкой.

Боль от предательства Джека была настолько сильной, что я чувствовала ее всем своим нутром. Как оно разъедает все хорошее, чистое и счастливое в сегодняшнем дне.

Я думала о том, как много я ему показала. Открылась. Сколько я ему дала. Не только несколько поцелуев в темноте. Часть меня раскрылась в какой-то момент сегодня. Показала столько маленьких и больших чувств.

Ради которых я рискнула своей карьерой, выступив в караоке. Триумф и ясность, которые я чувствовала, теперь полностью исчезли. Что я наделала? Что я натворила из-за какого-то недоумка? Парня, которого я не знала.

События дня пронеслись передо мной, показавшись в ином ракурсе. Всё, чем я наслаждалась и что испытала, было препарировано и проанализировано незнакомцем с камерой. Потому что вот кем стал для меня теперь Джек.

Улицы становились всё тише и пустели по мере того, как я удалялась от баров. Фонари вдоль крутых улиц горели желтым, и их свет рассеивался в тумане, который накатывал с гавани.

Я не стану плакать. Я не стану девушкой, которая плачет на улице посреди ночи.

Найди меня.

Даже ненавидя его, я хотела его увидеть.

Я шла, не зная, как, черт возьми, вернуться в свой отель. Как он вообще назывался?

Затем я вспомнила, кто я.

Дай себя обнаружить. И Рен тебя найдет.

Я сделала еще несколько судорожных вздохов и расправила плечи, чувствуя, как знакомый и отработанный самоконтроль вытягивает меня к небу, словно струна, натянутая от моей макушки.

Я никогда не плакала. Так много слез было не пролито, когда я скучала по своей семье. По дому. Когда я уставала настолько, что готова была убить, лишь бы поспать лишний час. Я не плакала тогда, не буду и сейчас.

Я знала, что должна делать. Как из этого выбраться.

Мимо меня шла группа людей, и я пристально посмотрела на них так, что одна из них, белая брюнетка в оливковом комбинезоне, нахмурилась в ответ.

– На что уставилась?

Американский акцент. Черт.

Я двинулась дальше, сняв толстовку и взбив волосы. Пошла обратно к бару, где было больше народа, сбежала вниз по крутой лестнице, немного слишком быстро. Отвернулась от парочки, целующейся у фонарного столба. Я содрогнулась от этой романтичной сцены.

Когда я дошла до главной дороги, кишащей подростками, идущими на ночные вечеринки, я остановилась и глубоко вздохнула, готовая показать, кто я такая, толпе людей. Но прежде чем я успела сделать это, что-то потерлось о ногу.

Я опустила взгляд и увидела черно-белую кошку.

Она уставилась на меня зелеными глазами, и я узнала короткий хвост.

– Эй, привет, приятель, ты меня узнал?

Прошло так много времени с тех пор, как я видела его у магазина Лины. Я присела на корточки и погладила кота, запустив в нем урчащий мотор. Кот тут же плюхнулся на спину, поджав лапы, и уставился на что-то за моим плечом. Я коснулась его пушистого меха.

– Лаки.

Этот низкий тихий голос разнесся в ночном воздухе – тяжелый и радостный одновременно. Я подняла взгляд и увидела его.

Руки в карманах. Волосы растрепаны, но все равно отчего-то великолепны. Эта дурацкая футболка с «Маленькими женщинами» сидела на нем возмутительно хорошо.

Джек выглядел несчастным, испытывающим облегчение и миллион других эмоций.

Кот вскочил на лапы, едва я встала, и поскакал прочь. Я уставилась ему вслед, не желая смотреть на Джека.

– Ты в порядке?

Слова прозвучали словно пощечина. Ему было плевать на меня. Как смел он говорить столь заботливым тоном?

– Нет, я не в порядке, – мне ненавистна была дрожь в собственном голосе. Это были не нервы, это была ярость. – Не смей приближаться даже на шаг.

На мгновение повисло молчание.

– Ладно. Не буду. Лаки. Прости.

Он знал порядок действий. Спросить меня, как я. Извиниться. Он был хорош, этот Джек. Так хорош в общении с людьми. Я наблюдала сегодня, как он ко всем находил подход, не так ли?

После нескольких ровных вдохов я посмотрела на него. Глаза у него были широко распахнуты, губы беспокойно сжаты. Черт. Несмотря ни на что, я хотела достучаться до него.

– Ты использовал меня, – выдавила я.

Сожаление придавило его, плечи опустились.

– Это было нечто иное.

– Заткнись, – я прошептала это. – Прекрати мне лгать. Я так устала от этого.

– Я лгал кое о чем. Не обо всем. Ты должна понимать это, – хриплый, умоляющий тон не успокоил меня. Все его слова могли оказаться ложью, и это ранило. Так сильно.

Я, наконец, заплакала. Слезы бесконтрольно потекли по лицу. Джек, и все фонари, и люди вокруг стали размытыми.

Он очутился рядом, я не успела его остановить.

– Лаки, прошу. Прости.

Его рука потянулась коснуться моего лица, и я отшатнулась. Когда я вытерла слезы и посмотрела на него, я едва не задохнулась.

Как смел он выглядеть уязвленным.

– Ты точно такой же, как все остальные, – выплюнула я. – Используешь меня. Мне не нужно было идти с тобой. Это была огромная ошибка, ты манипулировал мной с первой секунды, едва мы встретились. А теперь вся моя карьера может рухнуть из-за тебя.

– Что? – он покачал головой. – Я знаю, я облажался… но это ты приняла решение выйти из номера. Ты не можешь осуждать меня за то, что ты несчастна.

Я вздрогнула.

– Прошу прощения? Я несчастна только из-за тебя.

И тут все в нем изменилось. Он напрягся, нахмурив брови.

– Лаки. Ты должна знать, что очень несчастна. Ты ненавидишь свою жизнь.

– Я не ненавижу свою жизнь! – воскликнула я. – Вот, ты преувеличиваешь всё, чтобы оно соответствовало твоей истории. Это – тот ракурс, к которому ты стремился? Несчастная звезда K-Pop? Как скучно. Как тривиально, – яд сочился из меня, и я не могла остановить это.

Его губы сжались в ровную прямую линию, и ему потребовалась секунда, а потом он снова заговорил.

– Это правда. Где-то на этом пути ты возненавидела ее. Но ты можешь изменить это, делать все на своих условиях. Ты звезда. У тебя есть власть. То, как ты пела в караоке…

– О боже, ты наивен, – выпалила я. – Нельзя изменить ничего в этой индустрии. Понял, Джек? – я произнесла его имя с самым отвратительным американским акцентом, на который была способна. Превращая энергичное мальчишеское имя во что-то, достойное насмешки.

– Ты слишком напугана, чтобы что-то менять! – он поднял голос. Несколько человек оглянулись на нас.

Я отступила от него.

– Ты меня не знаешь. Совсем. И, очевидно, я не знаю тебя. Говоришь, «напугана». Это ты слишком напуган, чтобы попробовать хоть что-то. Боишься не преуспеть в чем-то, что тебе не безразлично. Как твой отец. – Он, быстро моргнув, отшатнулся. Я продолжила: – Так что, поэтому ты взялся за эту мусорную работу? Подлого папарацци? Потому что так проще?

Я как будто толкнула его физически. Он отошел на шаг. Расстояние между нами росло с каждым словом, которое мы бросали друг в друга.

Он поднял руки, как будто защищаясь.

– Не все рождаются с твоими способностями, Лаки, – сказал он. Несмотря на то, что тон его был сдержанным, акцент превратил «способности» в ругательство. – Остальные, живущие тут, на планете Земля, вынуждены довольствоваться тем, что есть.

– Что за чушь, – я хрипло рассмеялась. – Ты считаешь, я напугана? Я в своей жизни не встречала никого, кто бы настолько боялся попробовать. Ты думаешь, я не пожертвовала почти всем, чтобы оказаться там, где я есть? Это не способности, это – работа. Вот что ты делаешь, когда у тебя есть мечта, Джек. Когда тебе не все равно. Ты добиваешься этого. Ты не идешь путем меньшего сопротивления и не сдаешься!

Осознание и боль отразились на его лице.

– Тогда ты понимаешь. Я сделал все, чтобы получить эту историю. Это мой большой прорыв, Лаки. Прости. Ты не должна была стать жертвой этого.

Впору было присвистнуть. Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не заорать. Люди теперь уже точно смотрели на нас. Но я не могла остановиться. Он должен был выслушать это.

– Как я могу не стать жертвой этого, ты, придурок? Первое, это швырнет мою карьеру в скандал! Второе, ты сделал все, чтобы я влюбилась в тебя сегодня, – и снова дрожь в моем голосе. Она свела на нет ярость, которую я пыталась собрать, чтобы причинить ему ответную боль.

Я думала, что люблю тебя. Даже воспоминания об этих чувствах наполняли меня горячим стыдом. Вот и поговорили о наивности.

Он уронил руки и замер, пристально глядя на меня. Взгляд шарил по моему лицу в поисках чего-то.

– Я тоже в тебя влюбился. Я все еще люблю тебя. Я всегда буду тебя любить.

Слова были, словно масло. Такие мягкие, приятные. Бальзам на раны, которые он оставил. Эти слова убивали меня, потому что я больше не могла верить ничему из того, что он говорил.

С этим нужно было кончать.

– Печально, потому что я никогда не влюблюсь в такого неудачника, как ты, – слова вылетели, словно пули, и я не могла вернуть их.

Глава пятьдесят шестая

Джек

Мы лгали весь день. Так что, когда мы наконец сказали правду, она разорвалась бомбой.

Лицо Лаки было бледным, когда она отвернулась от меня. Несмотря на то, что я чувствовал себя так, будто она ударила меня в живот, мне хотелось протянуть руку и утешить ее. Утешить ее после того, как она причинила мне боль.

Именно тогда я заметил, что люди фотографируют. Снимают видео.

Меня охватило неприятное предчувствие. То же самое, что появилось перед тем, как ее поглотила толпа на световом шоу. Лаки шла прямо в толпу.

– Лаки! – крикнул я, не подумав.

И тут начались крики.

– Это Лаки!

– ЛАКИ!

Нет. Не сейчас.

Она развернулась взглянуть на меня, я ожидал увидеть в ее глазах страх, но в них было лишь неодобрение.

Люди бежали к ней, и я побежал, чтобы добраться до нее раньше. Но было уже поздно. Ее уже окружили. Страх пронзил меня, потому что от этого взгляда по спине у меня пробежал холодок. Она не собиралась сопротивляться им.

Я нащупал ее.

– Лаки! – протискивался сквозь толпу.

Внезапно мощная пара рук схватила меня за плечи и оттолкнула. Сильно. Что за черт? Я поднял взгляд и увидел над собой возвышающегося мужчину. Я узнал его. Это был ее телохранитель.

Через несколько секунд толпа рассеялась, и армия мужчин в костюмах создала барьер перед ней.

Лаки по одну сторону, недосягаемая.

Остальные – по другую. Недостойные.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким недостойным.

Гигантский внедорожник с визгом остановился перед нами, и группа мужчин принялась двигаться как единое целое, Лаки держалась в середине.

– Лаки! – прокричал я. Я знал, что она не расслышит меня за прочими криками. Я попытался обойти одного из охранников, но стена была твердой и непроницаемой.

Я не мог в это поверить. Я не мог поверить, что мы прощались вот так. Я вытянул шею, чтобы мельком увидеть ее, чтобы она увидела меня.

Мне нужно было увидеть ее еще один последний раз.

На секунду, когда толпа мужчин поспешила к машине, я уловил лавандовый оттенок. У меня перехватило дыхание, когда мужчины расступились, и я увидел, как она садится в машину.

И тут она подняла взгляд, прямо на меня. Ее взгляд был непроницаем, лицо – маска безмятежности.

Дверь закрылась, машина поехала, и Лаки исчезла.

* * *

Автобус опасно двигался по улицам. Я сидел на верхнем уровне в первом ряду. Как прошлой ночью.

Как и прошлой ночью, я сжимал в руках телефон. Сейчас заполненный десятками фотографий Лаки. И сообщений от Тревора.

«Приезжай в офис. НЕМЕДЛЕННО».

Меня вызывали. Просочились новости о том, что Лаки – где-то в Гонконге. Будучи параноиком и любителем все контролировать, Тревор потребовал, чтобы я передал ему фотографии лично. Я знал, что он предложит мне работу, как только увидит, что у меня есть. Он не мог не сделать этого. Я провернул невозможное.

Я заставил звезду K-Pop влюбиться в себя. Следовать за собой повсюду. Рассказывать мне обо всем. Это было невероятным разоблачением, и момент перед ее американским дебютом – идеально.

Жаль, что мой восторг от этой истории пропал. Оцепенение овладело мной с тех пор, как я увидел, как Лаки уезжает. Я двигался на автопилоте, сообщения Тревора меня вели. Я знал, что для моей карьеры это правильно. Что если не сделаю этого, то разрушу всё, что выстраивал последние шесть месяцев. Я вынужден буду, поджав хвост, вернуться к родителям.

Автобус качнулся, затормозив на моей остановке. Центр. Там, где все начиналось. Я шел по широким улицам мимо глянцевых фасадов универмагов, по пешеходным туннелям между гигантскими зданиями – я видел Лаки повсюду. Ни один уголок, ни одна улица этого города не были свободны от воспоминаний о ней.

Когда я добрался до офиса «Слухов», в вестибюле меня встретил резкий и холодный свет. Охранник пропустил меня к лифтам.

Лифт остановился на двадцать восьмом этаже, и в офисе оказались люди, хотя было уже за полночь. Колесо новостей о знаменитостях крутилось, не переставая. Я проходил мимо кабинок, заполненных людьми, работающими в ночную смену и подающими статьи в последнюю минуту. Люди едва поднимали взгляд, когда я проходил мимо. После сегодняшнего вечера одна из этих кабинок может стать моей.

Эта мысль не подбодрила.

Я постучал в дверь кабинета Тревора, просторного, с окнами от пола до потолка, из которых открывался вид на весь город. Гонконг радужно сиял за его спиной, мерцая в тумане. Я едва мог смотреть туда.

Тревор махнул мне. Он разговаривал по телефону, развалившись на черном кожаном диване, его дорогие кроссовки стояли на журнальном столике со стеклянной столешницей. У Тревора всегда была лучшая обувь, и я восхищался ею. Ему было под тридцать, он вечно тренировался как одержимый, постоянно сидел на какой-нибудь палеодиете, а в его офисе стоял старинный автомат для игры в пинбол. Тревор всегда строил планы на тысячелетия.

Я неловко стоял там несколько секунд, пока он заканчивал разговор.

– Хэй! Джек! – наконец сказал он, когда бросил телефон на диван. – Ходят слухи, что Лаки вернулась к своим людям в целости и сохранности. Скажи мне, что у тебя что-то есть.

– Есть, – сказал я, поднимая свой телефон. – Я был с ней последние двадцать четыре часа.

Он присвистнул.

– Вау, твое симпатичное лицо приносит нам большую пользу, а?

Я неловко улыбнулся.

– Ну, она все узнала. Так что. Теперь она меня ненавидит.

Тревор не выказал сочувствия. Он пожал плечами, изящно обтянутыми дорогим свитером.

– Не повезло. Но у тебя есть история, так ведь?

– Ага.

– Ты молодец. Может быть, я даже дам тебе ее написать.

Я бросил на него острый взгляд.

– Что?

Он придвинул свой ноут к журнальному столику и жестом пригласил меня сесть на диван рядом.

– Ты был тем парнем, с которым она провела весь день, надеюсь, выкладывая всё начистоту. Ты должен быть тем, кто напишет этот язвительный портрет, нет?

Я сел.

– Язвительный?

– Конечно. Это то, что привлечет к нам внимание всего мира. – Он, не глядя на меня, стучал по клавиатуре. – Предполагается, что она ангел, обожаемый своими поклонниками. Президент Южной Кореи признался, что он ее фанат! Она выступала на вечеринке по случаю двадцатилетия его дочери! – Он развернул ноут, и я увидел фото, на котором она позирует с девочкой-подростком в брекетах, обе – показывали символ мира. – Итак, давай посмотрим фотографии.

Он протянул руку. Я передал ему их после секундного колебания. Он подключил телефон к своему ноуту, и на экране появились фото. Одно за другим, весь мой день с Лаки выстраивался в аккуратную сетку. Фотографии того, как она ест, как смотрит, что делает. Ее лицо, позолоченное солнечным светом, таинственное – в тени. Счастливая, созерцательная, любопытная. С каждым фото узел в моей груди затягивался.

– О, взгляни на эту, – сказал Тревор, ткнув пальцем в фотографию, на которой она склонилась над краем пика, ее волосы развевались по ветру, лицо было обращено к солнцу. Она выглядела такой счастливой.

– Выглядит сексуально. Ты превзошел себя.

Кровь застыла у меня в жилах.

– Ты не используешь это, – отрезал я, едва сдерживая гнев.

Тревор скорчил гримасу.

– Что? Почему нет? Кроме того, у тебя нет права голоса в том, что мы используем, а что нет.

– Разве это не моя история? – я старался говорить размеренно, пусть даже внутри закипала ледяная ярость.

Тревор все просматривал фото.

– Не беги впереди паровоза, посмотрим, чего ты добился, закрутив роман с этой сучкой.

Точно.

Я выдернул телефон из шнура, и фотографии пропали с экрана.

– Что ты делаешь? – Тревор ошеломленно посмотрел на меня.

Я встал, меня слегка трясло.

– Ты не получишь эти фото. Или историю. Или еще что бы то ни было от меня. Больше никогда.

Тревор рассмеялся.

– Прошу прощения?

Лаки заслуживала лучшего. Ее слова эхом звучали у меня в голове: «Я в своей жизни не встречала никого, кто бы настолько боялся попробовать».

Она была права. Я выбрал этот путь потому, что он был проще. Безопаснее. Работа позволяла не думать ни о чем. Я, словно собственный отец, позволил своему страху помешать мне разобраться в том, кем я хочу быть на самом деле.

Впервые в жизни я видел все так ясно.

Когда я вышел из кабинета Тревора, я услышал, как он орет позади – что я никогда больше не получу работу в таблоиде, что гонконгские СМИ со мной покончили.

Я шел дальше.

Из его офиса.

Вниз на лифте.

Через вестибюль.

В ночной Гонконг.

Воскресенье

Глава пятьдесят седьмая

Лаки

Когда в воскресенье утром я приземлилась в Лос-Анджелесе, фанаты ждали меня. Они несколько месяцев ожидали этого. Шоу «The Later Tonight» и на моем сайте светилось красными буквами с часами обратного отсчета.

Я была в солнцезащитных очках и бейсболке. Очки, чтобы скрыть факт того, что, несмотря на смертельную усталость, я не могла заснуть в самолете. И ко мне вернулся мой розовый парик.

Как и ожидалось, Джозеф устроил мне разнос, когда я вернулась в свой номер в отеле Гонконга.

– Ты хоть представляешь, через что заставила нас пройти? – его крик разносился по гостиничному номеру. Джи Йон заткнула уши, выражение ее лица было на удивление безразличным, несмотря на то, что Джозеф никогда раньше не кричал.

– Я прошу прощения, – мой голос был едва слышным шепотом.

Джи Йон посмотрела на меня озабоченно.

– Ты в порядке? Что-нибудь случилось?

Она никогда раньше не суетилась надо мной так, и я прикусила губу, чтобы сдержать слезы. Мне уже так надоело плакать. Я покачала головой.

– Я в порядке.

– Конечно, она в порядке! – взревел Джозеф. – Она развлеклась. С парнем. За несколько часов до проклятого шоу «Later Tonight»!

Парень. Я не хотела думать об этом парне. Никогда больше.

Я получила строгий выговор от Джозефа с угрозами развенчать меня как звезду и приставить ко мне больше охраны.

Когда позже я наконец забралась в постель, каждая молекула моего тела чувствовала себя подавленной. Откровения и открытия прошедшего дня были запятнаны чем-то постыдным и жалким. Я приняла свои лекарства и заснула через несколько минут, а на следующий день ни свет ни заря меня разбудили на рейс.

Обещанная Джозефом дополнительная охрана появилась, когда я вышла в Лос-Анджелесе. Я натянула бейсболку посильнее, но это было бесполезно. В чем ее смысл? Чтобы меня не фотографировали? Все и так знали, что это я.

Мое раздражение усиливалось с каждым шагом. Сначала я сняла солнцезащитные очки. Толпа взревела криками, когда я повесила их на ворот футболки.

Рен бросил на меня взгляд, но ничего не сказал.

Затем я замедлила шаг, уделяя время тому, чтобы помахать фанатам. Они стояли за ограждениями, держа плакаты с моим именем. В моих концертных футболках. Орущие.

Я остановилась как вкопанная, и Рен налетел на меня.

– Что не так? – спросил он.

– Ничего, – ответила я. – Дай мне пару секунд. – Прежде чем он успел ответить, я шагнула к фанатам, вызвав еще одну волну криков. Я потянулась дать «пять» протянутым рукам, ударяла кулаком о кулак, касалась кончиков пальцев. Каждое прикосновение и связь придавали мне сил. Врывались в мое существо. Ты сделала это. Ты создала это. Ты управляешь этим.

Когда мы, наконец, добрались до ворот, молодая латиноамериканка вырвалась из-за ограждений, ее конский хвост развевался за спиной, когда она бежала ко мне. Рен тут же поймал ее, едва не подбросив в воздух.

– Лаки! – воскликнула она, карие глаза были широко распахнуты, руки тянулись ко мне, пока ее удерживал мужчина-великан. – Я люблю тебя!

Я остановилась. И посмотрела на неё. По-настоящему посмотрела. В моем Instagram было столько комментов от девушек вроде нее.

«Я люблю тебя»!

«Зафолловь меня!»

«ТЫ МЕНЯ ВИДИШЬ?»

Вначале я изо всех сил пыталась лайкнуть каждый коммент, ответить на какие-то вопросы. Но теперь Джи Йон управляла моими социальными сетями, и она безжалостно блокировала подписчиков и удаляла комментарии.

Я посмотрела на Рена и дала ему знак отпустить ее. Он послушался. Но все равно сильно нахмурился. От удивления девушка застыла на месте.

– Я тебя вижу, – сказала я, потянувшись и обняв ее. – Хочешь фото?

Она кивнула, не в силах говорить. Её руки тряслись так, что она не могла переключить камеру телефона на селфи.

– Хочешь, я это сделаю? – спросила я. Она снова кивнула, трясущимися пальцами передавая телефон мне. Я направила его так, чтобы мы обе были в кадре. – Скажи: «кимчи», – со смехом сказала я. У нее вырвался смешок, и я тут же сделала снимок, в момент, когда она улыбалась.

Когда я вернула ей телефон, она начала плакать.

– Спасибо… спасибо, – сумела сказать она.

Сколько я видела плачущих фанатов в первых рядах на своих концертах, но проходила мимо них? Я стала так равнодушна к этому. Стала равнодушна к абсолютному обожанию, заставлявшему людей плакать.

Я улыбнулась ей, мои губы дрогнули, когда я позволила себе почувствовать ее эмоции. Давным-давно я пела эти песни для нее.

– Как тебя зовут?

Ее глаза распахнулись, тушь поплыла.

– Этта.

– Не за что, Этта, – сказала я, легонько сжав ее плечо. Люди притихли на все это время, и толпа вновь заревела, едва я пошла дальше.

– Рен, – сказала я.

Он смотрел лишь на дорогу впереди.

– Да?

– Я бы хотела иметь немного больше времени, когда мы приземлимся в аэропорту в следующий раз. Я бы хотела пообщаться с фанатами.

Я ожидала какого-то протеста, но он пожал плечами.

– Меня это устраивает. Мне платят по часам.

Я ухмыльнулась и надела солнцезащитные очки, когда мы вышли на солнце Лос-Анджелеса.

Я была дома.

* * *

Я почувствовала себя поистине дома, когда мы встали в пробке на четыреста пятой автостраде. Прошло три года с тех пор, как я была тут в последний раз, и я пыталась насладиться каждой секундой. Даже пробкой.

Я наблюдала за машинами сквозь тонированные стекла, радуясь тому, что оказалась дома, пусть даже ненадолго, ведь я увижу свою семью перед шоу. После выступления нам придется немедленно вылететь обратно в Сеул, чтобы начать запись американской версии моего альбома и отыграть пару концертов, а также обсудить мой американский дебют.

Радио тихо вещало на волне старой радиостанции, которую я любила в детстве. Рен сидел впереди рядом с водителем. Джи Йон и Джозеф – другой машиной отправились в свой отель.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, желая отключить мозг перед долгой поездкой к дому моих родителей.

Что-то упало мне на колени. Я резко открыла глаза.

– Я забыл об этом, – сказал Рен с переднего сиденья, глядя на меня в зеркало заднего вида. – Это, хм… – он откашлялся. – …парень. От того парня, с которым ты была вчера.

Я уставилась на большой белый конверт с нацарапанной на нем надписью «Для Лаки».

Спешный наклонный почерк. У меня закружилась голова, дыхание участилось.

– Он умудрился поймать меня вчера в вестибюле отеля. Этот парень не пропадет.

Это точно.

Я швырнула пакет обратно Рену.

– Не хочу.

Он вскинул брови.

– А я думаю, хочешь.

– Прошу прощения? – сказала я. – С каких пор тебя вообще заботит…

Конверт бросили обратно мне на колени.

– Поверь мне. Посмотри.

Это было очень не похоже на Рена. Затем он отвернулся, чем-то поглощенный в своем телефоне. Я нервно взяла конверт и вскрыла уже сорванную печать.

Оттуда выскользнуло фото. Мое глянцевое фото десять на восемь дюймов. Я стояла на небесной террасе, глядя на горизонт с пика Виктория. Счастье на моем лице, когда я смотрела на город, заставило мое горло сжаться. Я не хотела, чтобы мне напоминали об этом. Мои пальцы дрожали, пока я держала фото, не в силах отвести взгляд.

– Ты, хм, может, захочешь перевернуть его.

Я растерянно подняла взгляд на Рена.

– Что?

Он снова прокашлялся и вернулся к своему телефону. Ради всего святого.

Я перевернула фото. Подписано той же синей ручкой:

«Лаки,

я выбрал это фото, потому что тут ты выглядишь счастливой. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Я так в тебя верю. Никакой истории больше нет.

Прости меня.

Люблю тебя.

Джек.

P.S. Спасибо. За всё».

Ночь понедельника

(Лос-Анджелес)

Полдень вторника

(Гонконг)

Глава пятьдесят восьмая

Джек

– Ты занимался чем?

Я сглотнул, увидев недоверие на лицах моих родителей. В последнее время они редко в чем-то соглашались друг с другом, но в одном были солидарны. Я облажался.

Эйва сидела на диване рядом с ними, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Типа: «Братан. Что». Она потянула за свою длинную черную косу и покачала головой.

Я сделал глубокий вдох, неловко стоя посреди гостиной в доме моих родителей.

– Я лгал вам и делал фото для таблоида. В качестве подработки.

– Таблоид, Джек? – переспросил мой папа, с отвращением и разочарованием. Он потер глаза рукой, не в силах взглянуть на меня.

Хотя я там больше не работал, я чувствовал потребность защититься. В прошлом я отмахивался от всего, позволяя им считать себя каким-то неугомонным бродягой. Но это уже было не так.

– Да, таблоид. Потому что у меня хорошо получалось.

– Хорошо получалось преследовать знаменитостей? – прервал мой папа.

Мама бросила на него взгляд.

– Пусть говорит.

Мой отец покачал головой, но ничего не сказал.

Я убрал волосы с лица и уставился вниз, на журнальный столик.

– Это было нечто большее, чем проникнуть куда-то и получить от людей то, что нужно. Я умел рассказывать истории через фото.

Тут я поднял взгляд на родителей.

– Я хочу учиться фотографии.

Мой папа растерянно нахмурился.

– Ну да, Джек, мы знаем, что тебе нравится фотография. Мы не просто так потратили столько денег на эту твою камеру. Но теперь ты хочешь учиться этому?

– Да, – ответил я быстро, чтобы не растерять храбрость. – И я не просто люблю фотографию. Я, кроме того, хорош в ней. – Вот, я это сказал. Я чувствовал себя уязвимо, претендуя на страсть, на мастерство. Несмотря на то, что я знал: мои фото хороши, я никогда не чувствовал себя комфортно, демонстрируя гордость своей работой. До тех пор, пока не познакомился с Лаки.

Я продолжил.

– Я знаю, что это не практично и вы, ребята, не одобряете. Когда я в последний раз заикнулся об этом, вы просто отмахнулись. Но я серьезно. У меня было время подумать об этом. И я хочу использовать свои навыки в интересной работе. А не в погоне за знаменитостями.

Повисло молчание, и я взглянул на Эйву, надеясь увидеть дружелюбное лицо. Она улыбнулась мне, все еще теребя свою косу.

– Ты лучший фотограф, какого я знаю, – сказала она, пытаясь помочь мне.

Я нервно рассмеялся.

– Эм, спасибо?

– Ты очень хорош, – наконец сказала моя мама.

Мой взгляд метнулся к ней.

– Да?

Её лицо смягчилось.

– Да! Помнишь те школьный фотографии Эйвы в прошлом году, они вышли так плохо, что она плакала целых три дня?

Эйва скорчила гримасу.

– Спасибо за напоминание.

– Ну, Джек всё исправил. Помнишь те фото? – спросила мама, вскинув брови. – Он уловил твой характер.

Я это помнил. Прямо перед закатом я провел с ней во дворе целый час, заставляя ее бегать вокруг с развевающимися волосами. Затем, в момент затишья, когда она отдышалась, я сделал кучу её снимков с блаженным, раскрасневшимся лицом. Солнечный свет мягко и тепло ласкал ее кожу, опускаясь за холмы.

Облегчение разлилось по всему моему телу, плечи чуть расслабились.

– Спасибо, мама.

Молчание отца оглушало. Мы все повернулись к нему. Мама наконец ткнула его в ребра.

Он откашлялся.

– Не знаю, с чего ты решил, будто мы не хотим, чтобы ты стал фотографом. Мы беспокоились, что ты не хочешь делать вообще ничего.

Я моргнул. Что?

– Прошу, Джек. Действуй. Вот зачем мы с твоей мамой делаем это всё, – он обвел жестом квартиру. – Я знаю, что ты не хочешь точно такой жизни. Это нормально. Я хочу, чтобы у тебя была жизнь, которую ты хочешь.

Искренность в его голосе заставила меня с трудом протолкнуть вставший в горле ком.

– Ты понимаешь? – хрипло спросил он.

Я кивнул.

– Да. И я прошу прощения за то, что так долго валял дурака с этим банком, я…

Он покачал головой.

– Я знаю, ты его ненавидишь. Мы лишь хотели, чтобы ты был занят чем-то, а не стал каким-нибудь хиппи.

Я рассмеялся.

– Что? О, постой, хочешь сказать, как Нихил в банке?

Мой отец закатил глаза.

– Как все богатые мальчики и их полное открытий путешествие с рюкзаком.

– Да, открытий под травкой, – фыркнув сказала Эйва.

– Эйва! – одновременно воскликнули мои родители.

Она пожала плечами в ответ.

Я был потрясен их реакцией.

– Вау, ладно, – сказал я. – Я думал, вы хотите, чтобы я стал банкиром или кем-то в этом роде. И я не знал, как сказать вам, что я этого не хочу. Что я долго не знал, чем хочу заниматься. Но теперь я знаю.

Моя мама кивнула.

– Это все, чего мы хотим, Джек. Чтобы ты трудился над тем, чего ты хочешь.

Ничто не могло сделать меня счастливее, чем эти слова.

– Спасибо. Обещаю, что я так и сделаю.

– Но тебе все равно нужно закончить стажировку, пока ты не поступишь в колледж, – сказал отец.

Я кивнул. Колледж. Презрение, которое я испытывал к этому слову, таяло с каждой секундой, прошедшей после моей ссоры с Лаки.

– Ладно, хорошо, я все еще не посмотрел варианты, куда можно пойти учиться…

Эйва вынула телефон.

– Я уже сделала таблицу.

Мой папа рассмеялся и вскочил с дивана.

– Кто хочет завтракать?

Мы собрались за кухонным столом, и я почувствовал себя легче, чем когда-либо за последние недели. Месяцы. Годы.

* * *

Как только с разговором с родителями было покончено, я снова смог думать о Лаки.

Вторую половину дня я провел, слоняясь по квартире.

Я все гадал, передал ли охранник ей фотографию.

Гадал, открыла ли она конверт или сожгла его.

Гадал, видела ли она фото.

Видела ли она записку.

Я уставился в потрескавшийся потолок своей квартиры, растянувшись на диване, где пролежал уже несколько часов. Мучиться разбитым сердцем было невыносимо. Что, все через это проходят? Это чертовски ужасно!

Воздух в квартире был спертым и пах отвратительно. Парнями и несвежей едой.

Наконец я дотащился до окна и открыл его. Мягкий желтый солнечный свет струился в комнату, высвечивая каждую пылинку. Вместе со светом струился шум. Окна достигали крики продавцов, смешанные с автомобильными гудками.

Что-то в безжалостности этого города угнетало меня. Как все могли продолжать жить, когда я чувствовал себя так?

О боже мой. Мне хотелось дать себе пощечину.

Мой телефон зажужжал на журнальном столике, прерывая мою угрюмую меланхолию.

Я потянулся взглянуть на текст. От Чарли.

«Привет, разве Лаки выступает в шоу не… прямо сейчас?»

Я бросил взгляд на время на телефоне. Было три часа дня. Я посчитал – мы шли вперед на пятнадцать часов. Лаки появится в эфире через несколько минут.

Если бы я был большим стоиком, я мог бы холодно выключить телефон и пойти в душ. Смыть воспоминания. Начать с самого начала, свежим и готовым сделать свой день.

Кого я обманывал? Я открыл свой ноут на журнальном столике и нашел стрим.

Присел на корточки у стола, сгорбившись и балансируя на пальцах. Примерно пятьсот рекламных роликов спустя началась трансляция в прямом эфире.

Какой-то актер, играющий супергероя, разговаривал с ведущим Джеймсом Перривезером.

– Ну же! – крикнул я в экран, как будто эти два тупицы с улыбающимися лицами могли меня услышать. Но вскоре они закончили, и я вцепился в края своего ноута, приблизив лицо к экрану настолько, что буквально чувствовал, как его бурлящая энергия касается моей кожи.

Включилась реклама.

Я упал назад, ударившись головой о диван, а задница соскользнула на кафельный пол. На потолке было столько трещин. Краска отслаивалась маленькими кусочками. Мои мысли неслись вскачь, подстраиваясь под ритм сердца. Оно готово было вырваться из груди и кругами бегать по комнате, так сильно оно колотилось.

Был ли я готов увидеть ее? И не просто ее, а ее в образе Лаки? Лаки, существовавшей на разных планетах с той девушкой, с которой я провел день?

Музыкальная тема шоу вернула меня в реальность, и я вернулся на пятки, обхватив руками ноут.

Так случилось, что я оказался в единственном затененном месте в комнате, между лучей пыльного солнечного света. Казалось, всё замерло – трепет занавесок, кружащиеся пылинки вокруг моей головы.

Джеймс стоял на сцене, сцепив руки перед собой.

– У нее более десяти миллионов подписчиков в Твиттере. Ее сингл «Heartbeat» – самая скачиваемая песня в истории Азии. – Крики и скандирование из зала почти заглушили его слова. Он сделал шокированное лицо и ухмыльнулся. – Сказано достаточно! Здесь, и это ее дебют в Америке, сенсация K-Pop – Лаки! – Джеймс взмахнул руками, и камера повернулась налево. Колонки моего ноута не справлялись с ревом толпы.

Боже, я едва мог дышать. Фактически я вцепился рукой в грудь, сжав в кулаке толстовку.

На сцене было темно, а потом вдруг появилась она.

Стоя под единственным прожектором. В серебристых сапожках, что обтягивали ее длинные ноги. Крошечные шорты. Какой-то блестящий жакет, который обтягивал ее торс. Ее голова была опущена, завеса розовых волос искусно растрепалась и закрывала лицо. Рука, державшая микрофон, была отягощена блестящими массивными кольцами.

Она уже казалась такой далекой.

Заиграла музыка «Heartbeat», но она не пошевелилась. Ладно, это может быть частью представления. Но музыка все играла, и в воздухе витала ощутимая тревога. Я нервно прикусил губу. Что происходит?

Музыка все играла, она сняла жакет и бросила его на пол. Аудитория одобрительно загудела.

Что-то в этом было странное.

Затем она, одно за другим, сняла кольца, и они, со стуком, тоже упали на пол. Музыка все играла, непонимание пронизывало все вокруг.

Все еще пряча лицо за волосами, она положила микрофон на пол, наклонилась и расстегнула молнию на левом ботинке.

Сняла его и отбросила в сторону. Расстегнула второй.

Лишь тогда, разувшись, вновь взяла микрофон и подняла голову. Сдернула розовый парик. Аудитория ахнула.

Она смотрела прямо в камеру, ее волосы были забраны в узел на затылке. Глаза сияли, она широко улыбалась.

Дыхание замерло у меня в горле.

– Остановите музыку, – сказала она в микрофон. Голос у нее был повелительный, но спокойный. Из зала донеслись смущенные аплодисменты и восклицания. Она поднесла указательный палец к губам и подмигнула. Заставляя всех замолчать.

Она начала петь. Без аккомпанемента. Лишь этот её мерцающий голос, чистый и прекрасный, словно колокольчики. В равной степени хрупкий и деликатный, а затем внезапно обретающий силу, в тот момент, когда она действительно дала волю чувствам. Когда она забирала так высоко, что голос срывался от эмоций, ее тело раскачивалось легкими, изящными движениями. Тут поднятая рука, там – очерченный ногой круг. Это было похоже на балет и балладу, нечто настолько уникальное и особенное, что, глядя на это, хотелось плакать. Мне потребовалось несколько минут ошеломления, чтобы понять, что она поет «Heartbeat». Но настолько преобразованную, замедленную, что песня стала совершенно иной. В один особо низкий, гортанный момент, ее глаза закрылись. Затем она прошептала: «Музыка».

Включилась фоновая музыка, глухая и громкая, и её глаза резко открылись. Она ясно и уверенно смотрела прямо в камеру.

На меня, мне в глаза.

Слишком внезапно она подмигнула и резко повернула голову, освободив волосы из пучка. И начала свой фирменный танец «Heartbeat». Ее движения стали знакомыми, но даже сейчас она оставалась другой. Более раскованной, игривой. Ледяное совершенство киборга исчезло, на его место заступила какие-то радость и тепло, от которых мне хотелось броситься в экран.

Чтобы самому убедиться в этом. Чтобы снова дышать с ней одним воздухом.

Она делала гримасы на камеру, излучала сияние, отвечала на крики толпы кивками и подмигиваниями. Она наслаждалась каждой секундой.

Потом всё было кончено. Аплодисменты и крики были настолько оглушительными, что она начала смеяться, прикрывая рот руками и сгибаясь в талии.

Это было невероятно, горько-сладко. Я так гордился ею. Гордился больше, чем кем бы то ни было. Вот она, продолжает жить своей мечтой, даже когда это трудно. Даже когда она чуть не сдалась. Беря на себя ответственность за то, чтобы всё получилось. Потому что она изменилась.

Что с ней будет после этого ее дерзкого поступка? Было ли это санкционировано ее звукозаписывающей компанией? Очень сомневаюсь. Заявление было столь очевидным, столь ясным: я делаю это на своих условиях.

Я думал, что все кончено, что мне придется увидеть, как на экране появится очередная оскорбительная реклама. Но Джеймс взмахом показал Лаки на диван.

Она ловко, совершенно непринужденно подскочила к нему. Когда они уселись на свои места, толпа всё ещё аплодировала. Лаки была великолепна в своем сиянии. Она не могла перестать улыбаться, её зубы были такими белыми, а глаза такими сверкающими! Я хотел протянуть руку и почувствовать это.

– Вау, Лаки, вау! Что это было? – воскликнул Джеймс. – Добро пожаловать в K-Pop, Америка!

Толпа зааплодировала, а Лаки рассмеялась, откидывая волосы с лица. Этот жест был мне до боли знаком.

– K-Pop уже был тут, Джеймс.

Новый рёв толпы.

У него хватило такта выглядеть смущенным.

– Верно, верно. Но ты тоже преподнесла нечто…. Я хочу сказать: вау. Завтра тебя будут знать все.

Она вспыхнула, но скромно опустила взгляд.

– Спасибо. Мне было приятно, – сказала она.

– Ты выглядела отлично, девочка! – сказал он с мультяшным движением тела. Все вновь закричали. – Итак, расскажи о себе? Ты только что из азиатского турне, верно?

Она кивнула, сложив руки на коленях. Я видел, что она слегка заламывает их. Я видел всё. Мир был размытым пятном, но она кристаллизовалась во что-то острое и сияющее.

– Да, закончили пару дней назад.

– Как оно прошло? Безумно, полагаю?

Лаки улыбнулась.

– Мягко сказано. За два месяца я побывала в пятнадцати городах.

Толпа издала что-то вроде «ва-а-а-ау», впечатленная и благоговеющая.

Джеймс вскинул брови.

– Воу, это точно. Где была твоя последняя остановка?

– Гонконг, – ответила она быстро и четко.

– Кстати, о Гонконге, – сказал Джеймс, оглядывая аудиторию. Подмигнул и кивнул с особым выражением лица. – В интернете ходили слухи, что у тебя там было приключение.

Я издал сдавленный звук. Не может быть. Было ли им позволено поднимать этот вопрос? Звезд K-Pop так яростно защищали. Даже упомянуть нечто скандальное считалось святотатством.

Но этим вечером всё было кощунственно.

Лицо Лаки застыло. На нем появилось безмятежное выражение звезды, намекавшее на тайну, похороненную глубоко внутри неё. Недостижимое. Я никогда не чувствовал себя так далеко от нее.

Прошло несколько неловких секунд, и можно было заметить, как Джеймс бросил взгляд на кого-то за кадром, чтобы понять, не стоит ли ему сменить тему. А потом Лаки словно включили. Искра зажглась в ее глазах, когда она скривила губы в гримасе.

– А что ты слышал? – её голос был таким заговорщическим, таким озорным, что все расхохотались.

Его лицо покраснело, Джеймс пробормотал:

– Ну, только то, что… у тебя, возможно, был романтический день.

Боже, серьезно, Джеймс Перривезер? Я не сводил глаз с Лаки, каждый нерв был настроен на то, что скажет Лаки в ответ.

Она откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу. Словно ajumma, собиравшаяся подрезать ростки фасоли. Это выглядело так изящно, так по-корейски, так комфортно.

– У меня был хороший день, – ответила она с широкой улыбкой.

Люди на секунду заулюлюкали, а затем наступила тишина. Я почти чувствовал, как все в зале, все, кто смотрел шоу, склонились вперед. В ожидании того, что она скажет дальше.

Не то чтобы вся моя жизнь зависела от этого единственного момента или чего-то в этом роде.

Обхватив рукой колено, Лаки смотрела прямо в камеру.

– Я взяла выходной после долгого тура. И это было… – её голос затих, взгляд опустился к полу. – Это было запредельно.

Слово выстрелило с экрана прямо в меня, наполнив меня жаром – словно солнце, пробившееся из-за облаков.

Ее взгляд вновь обратился к камере, она выпрямилась и провела рукой по волосам. Я почти чувствовал их пряди меж своими пальцами. После паузы, которая, казалось, длилась сто тысяч лет…

Она улыбнулась мягкой улыбкой, полной тайны.

– Я провела день с фотографом. Он скоро опубликует очень, очень эксклюзивный репортаж обо мне. Поищите. Джек Лим.

Я упал назад на диван. Она тоже не потеряла веры в меня.

Год спустя

Глава пятьдесят девятая

Кэтрин

– Ферн! Боже!

Померанский шпиц уставился на меня, вызывающе задрав морду и подпрыгивая на своих крошечных неуклюжих лапках.

Она помочилась на серебристые Birkenstocks. В третий раз за этот месяц.

– Я набью из тебя чучело, сделаю держалку для шляп! – взвизгнула я.

– Кэтрин! – крикнула моя мама с порога моей спальни. – Не разговаривай так со своей младшей сестрой.

Я фыркнула, поднимая оскверненную сандалию.

– Сестрой?! Она не моя сестра, извращенка!

Ферн прыгнула в мамины объятия, и мама замурлыкала в ее шкуру.

– Не волнуйся, ты – лучшая дочь, чем она.

Я невольно рассмеялась, и моя мама посмотрела на меня блестящими глазами.

– Убери свою комнату. Тут нет горничных, как в гостинице.

Она пошла по коридору с собакой, самодовольно устроившейся у нее на руках. В этом доме была лишь одна принцесса, и это была не я.

Моей семье потребовалось всего несколько дней, чтобы привыкнуть к тому, что я вернулась домой. Со мной никто не нянчился, никто не суетился. Я должна была выполнять работу по дому, соблюдать комендантский час и каждый вечер ужинать со своей семьей. Моя настоящая сестра Вивиан немедленно позаимствовала мою одежду.

Мне это нравилось.

Январский день был теплым, что было не так уж необычно для Долины. Я приоткрыла окно и выглянула в тупик. Соседи выгружали продукты из своих компактных внедорожников. Несколько детей катались на велосипедах. День подходил к концу, и небо было бледно-голубым с розовой каймой.

Все было и знакомо и чуждо, и я наслаждалась каждой секундой, проведенной дома.

Когда в тот день год назад был записан печально известный эпизод шоу «Later Tonight», у Джозефа от шока едва не лопнула жилка на лбу. Я готовилась к крикам и воплям, но вместо этого столкнулась с замешательством.

– Так в этом заключался твой мятежный день? Ты хочешь изменить имидж? – спросил Джозеф.

Джи Йон была измотана и сидела, скрестив ноги, на полу зеленой комнаты.

– Мы могли бы спланировать это гораздо лучше.

Я в шоке уставилась на них.

– Что? Хотите сказать, я не уволена?

Они посмотрели друг на друга, потом Джозеф ответил:

– Я не знаю. Лейблу это не понравится. Ты можешь потерять всё.

Я сделала глубокий вдох.

– А что вы, ребята, думаете об этом выступлении?

Прошло несколько секунд, я задержала дыхание.

– Мне понравилось, – с улыбкой сказала Джи Йон.

Надежда вспыхнула у меня в груди.

– Правда?

Джозеф откашлялся.

– Нужно посмотреть, как отреагировала публика. Но было хорошо. Очень хорошо, Лаки.

Эти слова вызвали у меня поток слез.

Это было облегчение, изнеможение – все, что я сдерживала.

Реакция фанатов оказалась столь же обнадеживающей.

Все хотели спонсировать меня.

Все хотели пригласить меня на свои шоу.

Все хотели совершить экскурс в «Новую Лаки».

Несмотря на успех этого выступления и первоначальную поддержку Джозефа, в конце концов, через несколько месяцев после выступления, я покинула свою звукозаписывающую компанию. Просто не было никакой возможности совместить мое новое видение Лаки с тем, на что изначально ориентировались они. Мой лейбл отказался идти вперед.

Из коридора я слышала, как мама ругает папу за то, что он снова положил помидоры в холодильник.

– Неправильно не класть их туда! – протестовал он.

– Ты что, не смотришь кулинарные каналы? – огрызнулась мама. – Никто их не охлаждает. Думаешь, тебе лучше знать?

Они продолжали спорить, и я улыбнулась, закрывая дверь спальни от шума.

Несмотря на то, что вели они себя, словно несчастная супружеская пара, родители показали себя чрезвычайно проницательными. Я смогла разорвать свой контракт лишь потому, что еще на начальном этапе мои родители попросили адвоката разобраться с ним и внести коррективы, основанные на американском трудовом законодательстве и прочих юридических нормах.

Я плюхнулась на постель и достала телефон. Там была куча писем от Джи Йон. Я кликнула по первому, с темой «Расписание записей на эту неделю».

«Лаки,

Как ты и просила, вот расписание на эту неделю. Ты в студии по вторникам и четвергам. Я позаботилась о доставке обедов, и это НЕ салаты (но и не гамбургеры!).

Кроме того, я прикрепила идеи костюмов для следующего клипа. Художнику по костюмам понравилась твоя идея с комбинезоном, хотя я, конечно, хотела бы, чтобы это были шорты (эти ноги!).

Увидимся через пару месяцев,

Д. Й.»

Я улыбнулась. Джи Йон было больно позволять мне есть столько углеводов и носить менее откровенные костюмы. Совершив шокирующий поступок, она оставила компанию вместе со мной, чтобы стать моим новым менеджером.

– Кто еще позаботится о том, чтобы ты делала свои десять шагов ухода за кожей? – сказала она, шмыгнув носом.

Теперь мы работали с небольшой компанией в Лос-Анджелесе. Они курировали несколько K-Pop-групп, но, в основном, – независимых местных исполнителей. Вроде меня. Это было страшно, но после нескольких месяцев в Лос-Анджелесе я наконец погрузилась в рутину и начала работать над новым альбомом. Это все еще был K-Pop, но я тесно сотрудничала с авторами песен. Я собиралась назвать альбом «Cat». Сокращением от моего полного имени Кэтрин Нам.

Что в этом было лучшим? Моим домом стал Лос-Анджелес, время от времени я совершала длительные поездки в Корею. И мой график был благословенно управляемым.

Несколько часов спустя моя сестра высадила меня перед баром в Голливуде. Я все еще не могла поверить, что штат позволил ей сесть за руль убийственной машины.

– Возвращайся домой по сто первому и никуда не сворачивай, не отправься на Малхолланд или куда-нибудь еще, – твердо сказала я, отстегивая ремень безопасности.

Вивиан издала неприличный звук.

– Не то чтобы мне нужно было твое разрешение, но я не против проехаться по Малхолланду.

– Если хочешь умереть сиганув со скалы! – ответила я, повернувшись всем телом и потянувшись за футляром с гитарой на заднем сиденье.

– Зачем мне вдруг съезжать со скалы? – взвизгнула она.

Гитара чуть не ударила ее по голове.

– Упс, прости. Я не знаю, даже хорошие водители могут…

– О боже. Как я рада, что закончилась эта твоя «Lilith Fair» фаза жизни! – Вивиан разблокировала двери, агрессивно нажав кнопку.

– Может, я продлю его навечно, лишь бы помучить тебя, – сказала я, натягивая черную шляпу с широкими полями.

– Иди играй свою дурацкую музыку!

Машина с ревом уехала, оставив меня в облаке выхлопных газов. Мило. На самом деле, я была счастлива от того, что сестра вновь обращается со мной, как с дерьмом.

* * *

В этот пятничный вечер Голливуд уже жил полной жизнью. Парни в блестящих рубашках, девушки в коротких юбках и на высоких каблуках, туристы, глазеющие на всех подряд, парни с парковки, продающие свои места за тридцать долларов, бездомные, ловко огибающие все это, корейско-бразильский мобильный ресторанчик с очередью вдоль тротуара, хипстеры, шагающие так бодро, будто им есть куда спешить…

Это было одновременно и отвратительно, и великолепно – дихотомия Голливуда. Города надежд.

Я вошла в бар через заднюю дверь, и кто-то уже был на сцене, играя с группой из четырех человек. Что-то джазовое. Заведение было еще не заполнено, для выходных еще рано.

Взяв в баре содовую, я нашла место в темном углу, освещенном единственной свечой.

– Прошу прощения.

Я оглянулась на молодую женщину, стоявшую передо мной, прижав сумочку к груди.

– Да?

– Ты… Лаки? – последнее она прошептала.

– Да, – прошептала я в ответ. – Но можем мы сохранить это между нами? Я пока не хочу, чтобы все знали, что я тут.

Она решительно закивала.

– О боже, конечно!

В качестве эксперимента я выступала на небольших площадках по всему Лос-Анджелесу. Это была не Лаки и даже не Кэт. Всего лишь я. Кэтрин Нам, гитара и мой собственный голос.

Сначала я пыталась сохранить свою личность в секрете, но была раскрыта почти сразу. В Америке люди теперь узнавали меня даже без розовых волос. Поначалу это меня расстраивало, но я превратила это в еще один способ общения с фанатами. Я решила сделать эти выступления эксклюзивным шоу для счастливчиков – раздавать лишь двадцать билетов на «тайное выступление». Это была лотерея, и о месте выступления счастливчики информировались в последний день. Им даже приходилось оставлять у двери свои камеры и телефоны.

Когда в прошлом месяце я впервые вышла тут на сцену, я была в ужасе. Казалось странным, что звезда K-Pop, певшая перед стадионами на шестьдесят тысяч человек, нервничает из-за выступления соло на маленькой сцене.

Исполнение моей собственной музыки требовало от меня совершенно нового уровня откровенности. Я чувствовала себя обнаженной.

Но я также получила ту энергию, которую ощущала на своих старых концертах, когда была Лаки. Какую ощущала той последней ночью в Гонконге. Обожание и любовь хлынули на меня через эти выступления. Я чувствовала ее в воздухе так же остро, как и год назад.

Это было волнующе. Всего лишь третье мое выступление, и я еще совсем не устала от них.

– Спасибо, – сказала я женщине. – И спасибо за то, что пришла послушать меня.

Она закусила губу.

– Мне так трудно не нервничать.

Я рассмеялась, ощутимо расслабившись.

– Отлично держишься.

– Могу я сделать кое-что не очень сдержанное? – она выудила что-то из сумки. – Можно взять у тебя автограф?

Это был номер журнала Mix Tape. Номер, выпущенный несколько месяцев назад со специальным фото-разворотом.

КАК БЫ ЭТО СДЕЛАЛА ЛАКИ

Заголовок все еще вызывал улыбку. Статья открывалась моим фото на пике Виктория. Той, которую Джек распечатал для меня.

«Королева K-Pop проводит день в Гонконге, перед тем как покорить мир».

Когда этот номер вышел, фотографии выстрелили, и, предполагаю, перспективы Джека – тоже.

Я предполагала, поскольку кроме пары электронных писем и нескольких сообщений мы больше почти не общались. Пересмотр моей карьеры был нешуточным делом, а мой переезд в США еще больше отдалил нас друг от друга.

Поначалу это было грустно, но жизнь шла своим чередом. Месяцы пролетали, как дни. Дни были настолько насыщенными и беспокойными, что, казалось, я моргнула – и вот уже прошел год.

Фотографии были особенными, поскольку они давали эксклюзивный взгляд на мою жизнь, не через объектив папарацци, но нечто более интимное и вдумчивое. С очень небольшим сопроводительным текстом, фото запечатлели меня в очень реальных, не инсценированных моментах – на пороге завоевания Америки. И, некоторым образом, они рассказывали мою историю через один день в Гонконге. Он меня разглядел.

Это была работа одаренного фотографа. Я едва не рассмеялась, когда увидела разворот – так очевидно было, что фотография – это страсть Джека. И он был так хорош в этом. Ему лишь нужно было признать это.

Я была уверена, что имею к этому некоторое отношение, и это вызывало невероятную гордость.

Я подписала журнал и вручила его девушке.

Она показала мне большой палец.

– Удачи! – она нервно захихикала, сказав это. – Я не хотела каламбурить.

Я засмеялась.

– Спасибо.

– О! – она задержалась еще на минуту, вдруг застеснявшись. – Я твой большой, очень большой фанат. Мы, твои поклонники, так тобой гордимся! Мы хотим, чтобы ты была счастлива.

Я смогла лишь кивнуть, в горле стоял ком. После того, как все пошло прахом, мои поклонники показали себя потрясающе. Я боялась потерять фанатов, виртуальную армию по всему миру, которая неизменно поддерживала меня. Но они сплотились вокруг меня.

И хотя все это я делала для себя, я делала это и для них. В том, что я делала раньше, стало не хватать баланса. Раньше я работала лишь на свой лейбл и на них. Чтобы мои фанаты были счастливы и заинтересованы. По крайней мере, я так думала. Но после выступления на «The Later Tonight» стало ясно, что мои поклонники хотят, чтобы я была счастлива. Это были симбиотические отношения.

Джек был прав – небольшой эгоизм давал плоды. Я знала: меня не удовлетворит полный эгоизм. Сидеть одной в темном кафе, играя музыку для себя? Это мне тоже не подходило. Новая эра моей карьеры включала в себя и то, и другое. Мне было очень приятно, что я могла позволить себе и то, и другое.

Джаз-бэнд закончил свое выступление, и толпа вежливо зааплодировала. Я допила воду и направилась к сцене.

Что меня удивляло с самого первого моего опыта таких выступлений – это тишина. Мои фанаты не выкрикивали моего имени и не пытались наброситься на меня. Как и в тот раз, когда я выступала в караоке-баре, у меня было негласное соглашение со всеми присутствующими. Они хотели помочь мне освоиться в этом безопасном пространстве.

Потратив несколько минут на настройку гитары, я включила микрофон. Звук разнесся по бару приятным эхом.

– Привет, я – Кэтрин Нам. – Я склонила голову и сыграла первые несколько нот. Они вибрировали во мне. Затем вместе с гитарным перебором я запела, слова и ноты звенели в воздухе.

Все чувства того дня были в этой песне. Аккуратно или не очень уложенные в три минуты сорок восемь секунд. Каждый раз, когда я пела ее, я их чувствовала. Я жила ими. Время пролетело быстро, но, когда я исполняла эту песню, оно будто замирало.

Закончив, я сделала глубокий вдох, который эхом отозвался в динамиках. Подняв взгляд, я увидела, как люди тихо хлопают и громко аплодируют. Шум бара обрушился на меня, и я почувствовала себя в коконе его тепла. Звон бокалов, смех, гул голосов, погружение в беседу. Запах алкоголя, тел и горящей где-то французской свечи. Прежде чем начать следующую песню, я воспользовалась моментом, впитывая ощущения этого шоу.

И тут что-то будто изменилось.

Воздух будто зарядился особым образом, словно в тихом доме, когда вы, не видя и не слыша этого, чувствуете, что кто-то включил телевизор. Я выглянула из-под полей шляпы. Что это было? Оно тянуло меня, настойчиво.

Мой взгляд скользнул по комнате, но было трудно разглядеть что-нибудь при тусклом освещении.

Взгляд остановился на темной фигуре в сводчатом проходе. Знакомый силуэт поразил меня. Гул в воздухе усилился в миллиард раз.

Я уронила гитару на пол, глухой удар разнесся по комнате, и микрофон пронзительно заверещал.

– Извините, ребята. Вернусь через пару минут, – сказала я в микрофон.

Затем я встала и прошла через комнату, протискиваясь сквозь толпу, двигаясь слишком медленно. Он был так близко.

Когда я подошла к нему, он не сдвинулся ни на дюйм. Он стоял, сунув руки в карманы, прислонившись плечом к косяку.

Это был он.

Год назад

Через неделю после шоу

«The Later Tonight»

25 января

Лаки: Привет, Джек, это Лаки.

Джек: Что… правда?

Л: Да. Я взяла твой номер у Чарли.

Дж: Откуда у тебя номер Чарли??

Л: Он написал мне в личку инсты.

Дж.: О. Вау, он мне не сказал.

Л: Я велела ему не говорить.

Дж.: Единственный секрет, который ему удалось сохранить.

Л: ☺

Л: Я пишу тебе, потому что увидела статью с фото…

Дж.: О…

Л: Мне очень понравилось.

Дж.: Я рад. И прости.

Л: Я знаю, ты тоже прости. За то, что назвала тебя неудачником ☹

Дж.: Я это заслужил.

Л: Нет, не заслужил. Я была в бешенстве и хотела сделать тебе больно.

Дж.: Тем не менее, ты была права. Во многом.

Л: Ну, поэтому я и пишу тебе. Я была права насчет твоих фото. Спасибо за всё. Особенно за то фото, что ты для меня распечатал.

Дж.: На здоровье.

Дж.: …это неловко.

Л: Я знаю… из-за того, что ты на ней написал.

Дж.: Умираю от осознания этого.

Л: Не умирай.

Дж.: Снова гипербола.

Дж.: Все еще умираю.

Л: Я знаю, прости, я пытаюсь понять, как это сказать.

Л: Но… прежде чем я узнала о фото, когда мы еще танцевали… Я чувствовала то же. Что ты написал в записке.

Дж.: Я не знаю, что сказать… все было испорчено тем, что ты узнала о фотографиях.

Л: Ага.

Дж.: Я не жду от тебя больше тех же чувств… Моя записка была не затем, чтобы надавить на тебя, я хотел объясниться.

Л: Я знаю…

Дж.: Это звучит так банально и невозможно, но… мы можем начать с начала?

Л: Может быть… это был самый сильный опыт моей жизни, и я не уверена, как мы теперь будем «нормальными».

Дж.: Я тоже не знаю. Но могу я послать тебе гифку с котиком?

Л: Всегда

31 января

Л: Моя мама нарядила Ферн фонариком на лунный новый год.

Дж.: Погоди. Я не понял.

Л: О. Точно. Ферн – собака моих родителей.

Дж.: Я… мне понадобится время, чтобы осмыслить это.

12 февраля

Дж.: Я прочитал статью о том, как ты бодаешься со своим лейблом. Как ты там?

Л: На самом деле хорошо. Это больно, но думаю, я смогу оставить лейбл и начать всё заново.

Дж.: Вау, это потрясающе, поздравляю!

Л: Ты ведь понимаешь, что в этом и твоя заслуга, да?

Дж.: Ну, я не забуду свою часть гонорара.

Л: ☺ Банально.

Дж.: Ну, не забывай, какая я дешевка.

25 апреля

Л: В Сеуле так холодно. Посмотрела прогноз на Гонконг и захотелось плакать.

Дж.: Я вчера обгорел.

Л: Не хвастайся.

Дж.: Ты разве не переезжаешь скоро в Лос-Анджелес?

Л: …кто-то читает мою рассылку.

Дж.: Чем мне еще заняться в эту стажировку.

Л: Да, перееду в Лос-Анджелес летом. ТАК ЭТОГО ЖДУ

Дж.: Я очень за тебя рад.

Л: Спасибо, Джек.

Дж.: Всегда пожалуйста, Кэтрин.

Л: ОБОЖЕ

Дж.: Ха-ха. Странно, правда?

Л: Очень. Но мне нравится.

Дж.: Хорошо.

5 мая

Дж.: Чарли всё слушает твой последний альбом на повторе, и я могу его убить.

Л: Лол, прости, что не сочувствую.

Дж.: Хотя он неплох.

Л: Лучше, чем «Soundgarden»?

Дж.: Давай не будем перегибать палку.

28 августа

Л: Ем еду на вынос.

Дж.: Ты дьявол.

6 октября

Дж.: С Днем Рождения!!! ☺☺☺

Л: Спасибо!

Дж.: Сколько тортов ты уже съела?

Л: Еще утро, так что… два.

Дж.: Звучит отлично.

18 декабря

Л: Эй, вы там в порядке, ребята? Видела новости про землетрясение.

Дж.: Да! Пара книг упали с полки, и это всё. Миссис Лю говорит, что, несмотря на внешний вид, наш дом прочен как скала.

Л: О, хорошо.

Дж.: Я ей не верю.

Л: ЛОЛ. Как насчет твоей семьи?

Дж.: С ними тоже все хорошо.

Л: Фух. На фото выглядит пугающе.

Дж.: Ага, на самом деле, сейчас иду туда сделать фото.

Л: Не дай мне тебя задержать!

Дж.: Спасибо за беспокойство.

Л: Всегда.

Снова в баре

Год спустя

Глава шестидесятая

Джек

Пока я смотрел, как она идет ко мне, я не мог пошевелиться. Я пришел сюда, чтобы увидеть ее, но не мог поверить, что это происходит на самом деле.

Она стояла передо мной, со взглядом, сияющим и не верящим.

– Джек? – произнесла она с вопросительной интонацией, несмотря на то, что она знала.

Время прошло и не прошло.

– Привет, – это было всё, что я мог сказать. Было так приятно видеть её.

Она кивнула – быстро и неловко.

– Привет!

Мы пристально смотрели друг на друга. Ощущения были ошеломляющие. Я понятия не имел, как разговаривать с ней теперь. Мой взгляд скользил по ней, запоминая новые детали. Ее более короткие волосы и то, как они касались ее ключиц. Бронзовый блеск ее загорелой кожи, свободная укороченная футболка, которую она носила с синими джинсами. Это была Лаки, и это была Кэтрин.

– Круто, рад, что мы покончили с любезностями, – наконец, смог выдавить я.

Кэтрин рассмеялась, быстро и чисто, и это был подарок – снова услышать ее смех. Затем она обняла меня.

Объятие было коротким, но невероятно сильным, ее руки крепко обхватили мою спину. Я сделал глубокий вдох, как только она отстранилась от меня. Я уже и забыл, что творила со мной ее близость.

Она улыбнулась.

– Как ты узнал, что я тут? Погоди, нет, что ты тут делаешь?

Тут мимо протиснулся мужчина, толкнув ее вправо, и я, не раздумывая, протянул руку поддержать ее. Это одно знакомое движение тут же вернуло нас в Гонконг. Жар опалил нас. Мы отошли от двери в темный угол бара, где нас скрыли занавески. Я подумал обо всех местах в Гонконге, где мы стояли так тесно окруженные людьми, но, почему-то всегда наедине.

У меня было столько всего сказать, но я ответил коротко.

– Я сегодня выиграл в лотерею.

Она посмотрела недоверчиво.

– Ты участвовал?

– Как я мог не участвовать? – ответил я с дразнящей улыбкой. – Я, хм. Я теперь живу в Лос-Анджелесе.

– Что! – Я не мог сказать, было ли ее ошеломленное лицо радостно-удивленным или…

Я кивнул.

– Полагаю, нам есть что рассказать друг другу.

Ее лицо смягчилось.

– Да.

За последние несколько месяцев наша переписка значительно сократилась, и, хотя тогда это казалось естественным, теперь, когда мы стояли лицом к лицу, этого как будто и не происходило.

Она окинула меня непроницаемым взглядом.

– Я не могу сейчас долго говорить, поэтому хочу сказать кое-что быстро.

Я собрался с духом.

– Спасибо.

Эти слова ударили меня в грудь. Несмотря на то, что она уже писала это, услышать это было совершенно иным делом. Тем более что последние слова, которыми мы обменялись лично, были такими обидными.

– Спасибо за фото, которые ты опубликовал, – продолжила она. – Они прекрасны. Ты… что ты сказал мне в тот день? Ты невероятно талантлив, Джек.

Удар теперь разлился теплом по моей груди.

– Тема упростила задачу, – сказал я, с трудом сглотнув. Я столько хотел ей сказать. Как видел, какой храброй она была на сцене – ставила все на карту, брала под контроль свои мечты – как это изменило траекторию моей жизни.

Как она научила меня, что стремление к мечте того стоило. Что твои мечты могут измениться, и это изменение может быть трудным. Но ты все равно должен попробовать. Потому что ничто, кроме этого, не даст тебе достойную жизнь.

Она откинула волосы с лица, мои глаза следили за каждым её движением. Я с жадностью впитывал это все.

– Я так горжусь тобой, – сказала она с улыбкой. – Ты это сделал.

Вау, в этот момент мне захотелось ее поцеловать. Я скрестил руки на груди, чтобы остановить себя.

– Ты сделала это. Ты бросила мне этот вызов. Ты рассказала мне эту историю. Ты дала мне… – я не мог продолжать. Мой голос надломился от переполнявших меня эмоций. Всего.

Но она знала, что я пытаюсь сказать. Она умела заглянуть мне в душу, даже когда я не был способен на это. Она протянула руку и коснулась моей руки.

– Джек. Я тоже испытывала это чувство. Ты был прав. Я боялась. Мне нужен был кто-то, кто сказал бы мне это. Кто помог бы мне это увидеть.

Несмотря на то, что я, на самом деле, знал это, видел подтверждение этому в прямом эфире, я был впечатлен сильным удовлетворением, которое испытал, получив тому подтверждение. То, как она смотрела на меня… возможно ли, что у нее все еще были какие-то чувства ко мне? После всего?

Я улыбнулся.

– Там, на сцене, ты звучала потрясающе. Ты творишь классные вещи.

Она запрокинула голову и рассмеялась.

– О, неужели Джек теперь одобряет?

– Всегда одобрял, – ответил я, не раздумывая.

Даже при тусклом освещении я мог сказать, что она покраснела. Этот маленький знак придал мне сил, и я потянулся к ее руке – мои пальцы нежно переплелись с ее пальцами.

– Я горжусь тобой.

Она посмотрела на наши руки и крепко сжала мои пальцы. Я задержал дыхание.

– Это мило. Но я умираю с голоду, и после мы должны пойти поесть, – сказала она.

Я рассмеялся.

– Конечно, поедим.

– КЭТРИН! – прогремел в баре мужской голос, и мы отстранились друг от друга. Кэтрин закатила глаза.

– Я должна идти, – знакомые слова, краткость нашей встречи вернули задержавшийся между нами призрак прошлого. – Подождешь меня?

Я кивнул.

– Буду тут.

Ее глаза вспыхнули, и, прежде чем я успел отреагировать, она потянулась и поцеловала меня. Крепко. Словно поцелуй преступника или солдата, вернувшегося с войны. Я с радостью подчинился, позволив ей обнять себя, чувствуя, как ее тело приподнимается, когда она встает на цыпочки, чтобы дотянуться до меня.

– Эм, надеюсь, у тебя нет подружки, – сказала она, задыхаясь.

Я покачал головой.

– Нет. Пока нет.

Мы посмотрели друг на друга долгим взглядом.

– Новый город, новое начало, – наконец сказала она и задумчиво нахмурилась на секунду. – Давай притворимся, что этого поцелуя не было.

Я сглотнул смех, и она подняла занавеску, чтобы выйти. Но остановилась на полушаге. Обернулась и взглянула на меня со странным выражением. Ее взгляд переместился с моего лица на мою грудь. На футболку.

– Университет Калифорнии, Лос-Анджелес? – спросила она, вновь поднимая взгляд.

Точно.

– Нам есть что рассказать друг другу.

Внутри нее словно вспыхнул свет – она засветилась, излучала тепло, которое наполнило меня совершенно незнакомым чувством. Гордостью. Собой.

Мы запечатлели этот момент на одну абсолютно идеальную секунду, а потом она нырнула наружу.

И тут все вернулось – каждое чувство того дня год назад. Я пошел дальше, разобрался со своими проблемами. Я был почти уверен, что Кэтрин сделала то же самое. Даже если это был самый насыщенный день в моей жизни, это все равно был лишь один день.

Слова «Люблю тебя», которые я нацарапал на обороте того фото, иногда будили меня среди ночи. Мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня вместе с кроватью.

В остальном, однако, тот день успел превратиться в приятное воспоминание. Прожив месяц в Лос-Анджелесе, я наткнулся на первый пост Кэтрин в инстаграме, где она объявила о своих тайных выступлениях. Попасть на них казалось невозможным, поэтому тогда я не обратил на это внимания. Возвращение в США было настолько безумным, что у меня не было времени подумать о том, что мы – в одном городе.

Однако, когда она в третий раз разместила такой пост, я принял участие. С нулевыми ожиданиями. Я думал, мы обнимемся, я смогу извиниться и отпущу тот день.

Но теперь, когда мы снова оказались в одной комнате? Было так очевидно, что наши эмоции кипели. Кэтрин была не из тех, кого я мог забыть.

Я смотрел, как легко она поднялась на сцену. От нее все еще исходило счастливое сияние, когда она села на табурет и подняла гитару.

Что это за чувство? Это покалывание и головокружение?

Ожидание чего-то необычайного.

Особенного от появления другого человека, который оставит неизгладимый след в твоей жизни, изменит тебя навсегда. И ты тянешься к нему с неодолимой силой. Впервые в жизни я почувствовал это.

Мы начинали все заново и делали это с широко открытыми глазами.

– Привет, извините, что прервалась, – сказала она в микрофон. Бросила взгляд на меня. – Но на оставшийся вечер я ваша.

Конец

Благодарности

У BTS есть своя ARMY, а у меня есть своя. Спасибо Джудит Хансен, которая верила в меня с самого первого дня. Я так благодарна за все. Мне невероятно повезло работать с Джанин О’Мэлли и Мелиссой Вартен. Спасибо вам за ваш редакторский опыт, холодную реакцию на мою беззаботность и энтузиазм по поводу моих книг. Огромная благодарность всей команде Macmillan за то, что они донесли эти слова до всего мира. Особая благодарность Элизабет Кларк, Бриттани Перлман, Мэдисон Ферр, Аллегре Грин, Лорен Феста, Люси Дельприор, Кэти Халата, Кери Энн Стейнберг, Джанин Барлоу и Джессика Уайт.

Спасибо Фэй Бендер. Так взволнована тем, что все впереди.

Пару лет назад мне нужно было получить образование в области К-pop, и ого, я его получила. Спасибо Амери, Нари Ли, Лизе Эспинозе и Аселе Ли. Особая благодарность Тамар Герман за ее опыт и руководство в этом увлекательном мире. Спасибо Сонми и Неон Банни за музыку.

Я влюбилась в Гонконг во время написания этой книги. Спасибо Ките Хьюин, Моргану Шевассусу и Диане Джоу за то, что провели меня по этому волшебному городу. Спасибо Густаву Линдквисту и Юджин Чу за дополнительную помощь.

Как всегда, спасибо всем книготорговцам, библиотекарям, учителям, блогерам и читателям, которые поддерживали мои книги на протяжении многих лет. Я невероятно благодарна всем вам.

Спасибо суперзвезде Мелу Джолли. Я смогла закончить написание этой книги благодаря вашей ценной поддержке.

Моя писательская дружба – это то, что поддерживало меня с тех пор, как эта книга была всего лишь искрой идеи. Спасибо моей LA YA essentials: Элиссе Сассман, Зан Романофф, Брэнди Колберт, Робин Бенуэй, Амине Мэй Сай (эпиграф зачеркнут!), Дие Мишре, Кирстен Хаббард и Анне Кэри. Отдельное спасибо мастерам каламбуров (каламбуры… правила?) и моему творческому мозговому тресту, Саре Энни и Морган Мэтсон. Спасибо ведьмам за мудрость и поддержку. Особая благодарность Веронике Рот, Кортни Саммерс и Сомали Дауд – благодаря всем вам я стала писателем и личностью.

Спасибо всей моей семье, чья поддержка – причина, по которой я могу сделать все это. Апеллянтам, Истцам и Петерхансу спасибо за то, что вы всегда проявляете заботу. И готовы читать. Так быстро. Прямо передо мной. За один присест.

Моей сестре Кристине, которая хорошо заботилась о моем доме, пока я работала над этой книгой в другой стране. Моим родителям за пожизненную поддержку и любовь.

Моему мужу Крису, чья работа и искусство вдохновляют меня каждый день. Спасибо тебе за то, что выдержал расстояние и время, чтобы я тоже могла создавать свое искусство.

Примечания

1

Вода с определенным способом фильтрации.

2

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

3

Китайское боевое искусство, которое практикуется для тренировки защиты, пользы для здоровья и медитации.

Content

Морин Гу
Встретимся в полночь

Пятница

Глава первая Лаки

Глава вторая Джек

Глава третья Лаки

Глава четвертая Джек

Глава пятая Лаки

Глава шестая Джек

Глава седьмая Лаки

Глава восьмая Джек

Глава девятая Лаки

Глава десятая Джек

Глава одиннадцатая Лаки

Глава двенадцатая Джек

Суббота

Глава тринадцатая Лаки

Глава четырнадцатая Джек

Глава пятнадцатая Лаки

Глава шестнадцатая Джек

Глава семнадцатая Лаки

Глава восемнадцатая Джек

Глава девятнадцатая Лаки

Глава двадцатая Джек

Глава двадцать первая Лаки

Глава двадцать вторая Джек

Глава двадцать третья Лаки

Глава двадцать четвертая Джек

Глава двадцать пятая Лаки

Глава двадцать шестая Джек

Глава двадцать седьмая Лаки

Глава двадцать восьмая Джек

Глава двадцать девятая Лаки

Глава тридцатая Джек

Глава тридцать первая Лаки

Глава тридцать вторая Джек

Глава тридцать третья Лаки

Глава тридцать четвертая Джек

Глава тридцать пятая Лаки

Глава тридцать шестая Джек

Глава тридцать седьмая Лаки

Глава тридцать восьмая Джек

Глава тридцать девятая Лаки

Глава сороковая Джек

Глава сорок первая Лаки

Глава сорок вторая Джек

Глава сорок третья Лаки

Глава сорок четвертая Джек

Глава сорок пятая Лаки

Глава сорок шестая Джек

Глава сорок седьмая Лаки

Глава сорок восьмая Джек

Глава сорок девятая Лаки

Глава пятидесятая Джек

Глава пятьдесят первая Лаки

Глава пятьдесят вторая Джек

Глава пятьдесят третья Лаки

Глава пятьдесят четвертая Джек

Глава пятьдесят пятая Лаки

Глава пятьдесят шестая Джек

Воскресенье

Глава пятьдесят седьмая Лаки

Ночь понедельника (Лос-Анджелес) Полдень вторника (Гонконг)

Глава пятьдесят восьмая Джек

Год спустя

Глава пятьдесят девятая Кэтрин

Год назад Через неделю после шоу «The Later Tonight»

Снова в баре Год спустя

Глава шестидесятая Джек

Благодарности

Примечания