Елена Душечкина

Русский святочный рассказ. Становление жанра

(2-е издание)

Дизайнер обложки И. Дик

Редактор Т. Тимакова

Корректор И. Крохин

Верстка Д. Макаровский

© Е. В. Душечкина, наследники, 1995, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Светлой памяти моих учителей Зары Григорьевны Минц и Юрия Михайловича Лотмана

Проблема календарной словесности

Декабрьский номер «Московского телеграфа» за 1826 год содержит произведение, принадлежащее перу издателя этого журнала Н. А. Полевого. Оно называется «Святочные рассказы». Полевой начинает повествование с воспоминаний о своих давних собеседниках, московских стариках, которые, по его словам, «тихо доживали и договаривали свой век» в удаленных от городского шума уголках Москвы. А им было о чем поведать как друг другу, так и молодым людям, предпочитавшим тихую беседу у камина светским вечерам и балам. «…И вот теперь, кстати на святках, — пишет автор, — послушайте, что мне удалось услышать в один только вечер в беседе нескольких стариков»[1]. На этом вечере присутствовали бывший «суворовский воин», обремененный опытом военных походов XVIII века, «философ» Терновский, страстно любящий сверхъестественные рассказы и верящий в них, Шумилов, большой любитель рассказывать всевозможные истории, и, наконец, сам хозяин дома, у которого «была странная привычка говорить всегда о том, что прилично времени и обстоятельствам»: уж коль беседа состоится на святках, то и говорить, по его мнению, надо ни о чем другом, как о святках. «Круто повернул он разговор», и собеседники начали делиться воспоминаниями о веселых святочных вечерах своей молодости, а Шумилов рассказал приятелям святочную «страшную повесть», «русскую быль» из истории средневекового Новгорода. На прощанье автор пообещал читателям поделиться с ними в будущем другими святочными рассказами, которые он слышал от своих старых друзей[2].

Судя по всему, именно это произведение Н. Полевого ввело в культурный и литературный оборот термин «святочный рассказ», ставший столь популярным несколько десятилетий спустя. Полевой напечатал «Святочные рассказы» в двенадцатом номере своего ежемесячного журнала, а значит, читатели получили его как раз к святкам. Он создал иллюзию написания текста именно на святках («и вот теперь, кстати на святках, послушайте…»); он воспроизвел один из святочных вечеров, проведенных со своими любимыми стариками («Были, как и теперь, святки»), на котором собеседники вспоминают святочные вечера своей молодости, а один из них рассказывает святочную историю. Весь текст оказался пронизанным событиями, имевшими место на святках, и разговорами о святках. Здесь Полевой проявил себя человеком народного мировосприятия, в основе которого лежит потребность в определенное время вспоминать события, происходившие в то же самое календарное время, и говорить о них. Согласно этому мировосприятию, оказывается, что само время как бы стимулирует, а может быть даже провоцирует создание текстов, содержательно связанных с ним. С этой точки зрения, «Святочные рассказы» Полевого могут быть рассмотрены как пример календарной словесности.

Вопрос о зависимости функционирования повествовательных произведений от времени и обстановки был поставлен в 1929 году В. Н. Харузиной[3]. Бережный исследователь и тонкий знаток народной словесности, она впервые обратила внимание на то разрушение фольклорного текста, которое происходит при исполнении его «на заказ» — когда фольклорист производит запись не в естественной обстановке (в определенное время и в своем кругу), а в обстановке случайной и не соответствующей данному рассказу. Время и текст оказываются прочно связанными: «…повествование рассказов допускается не всегда, не во всякое время»[4]. То, о чем можно говорить вечером, не подходит для утра; то, о чем повествуется в течение одного календарного периода, неуместно для другого. Время существенно влияет на ту мистическую силу, которая содержится в повествовании:

Известное время содействует, очевидно, сгущению в рассказе этой мистической силы, придает действенность рассказу в определенном направлении. Другое время разряжает эту силу, обезвреживает ее, отнимает у рассказа ее действенность, делает его обыденным явлением, с которым соприкасаться, входить в отношение безопасно[5].

Как отмечает Харузина, это относится к рассказыванию не только мифа или предания, но и таких историй, которые, казалось бы, не содержат ничего священного или мистического. Можно подумать, что календарные произведения специально приурочиваются рассказчиками к конкретному периоду, но в действительности это не так: само время способно аккумулировать особенные, свойственные только ему тексты[6]. Именно такие произведения, которые спровоцированы временем, обладающие определенной содержательной наполненностью и сюжетно связанные с ним, и следует называть календарными.

Календарная словесность, ее природа и жанры, ее особенности, обусловленные временем функционирования, изучены далеко не достаточно. Более всего обращала на себя внимание исследователей народная календарная поэзия, иначе называемая «поэзией календарных праздников». Обрядовые песни, которые исполнялись в течение зимних праздников (подблюдные, колядки, щедровки), весенние песни (веснянки), сопровождавшие обряд заклинания весны, песни, связанные с обрядностью Ивана Купалы, собраны и изучены глубоко и обстоятельно[7]. Однако календарная словесность далеко не ограничивается поэзией народного календаря. Аграрный (сельскохозяйственный) календарь — лишь один из календарей, которые обычно функционируют в той или иной культуре одновременно и параллельно друг другу.

Чтобы понять возникновение разнообразных форм календарной словесности, необходимо осознать культурную роль календаря как системы счисления времени[8]. Казалось бы, равноправные и равноценные дни и совокупности дней в году на деле не обладают таким равноправием и однородностью. Так, дни недели бывают постные и скоромные, «счастливые» и «несчастливые», а кроме недельного праздника (воскресенья), календарь содержит определенное количество других праздничных дней[9]. Деление календаря на будни и праздники является его универсальной чертой. Как писал М. М. Бахтин, «праздник — первичная и неуничтожимая категория человеческой культуры. Он может оскудеть и даже выродиться, но он не может исчезнуть вовсе»[10]. Праздник (праздный — пустой, ничем не заполненный, порожний), составляя оппозицию будням, представляет собой сакрально заполненное и потому нерабочее время. Для разных социальных и культурных слоев общества количество праздников и само их распределение в пределах годовой календарной таблицы различно[11]. Праздники бывают некалендарные — нерегулярные и достаточно случайно замещающие собою время обычных будничных дней, как, например, дни свадеб, рождений, выпускные балы и т. п., и календарные — отмечающиеся всегда в одно и то же (или в случае передвижных праздников — примерно в одно и то же) время. «Календарный, то есть повторяющийся праздник, — по определению Е. Г. Рабинович, — есть ритуальное воспроизведение некоего события мифологической или истинной истории»[12]. Потребность в таком воспроизведении наблюдается во всех культурах, хотя формы его могут быть весьма разнообразны. Праздник способен порождать определенные ситуации и события, особое психофизическое состояние его участников (праздничное переживание) и некоторый набор текстов различного назначения.

В истории русской культуры на протяжении нескольких веков одновременно сосуществовало несколько календарных систем. Иногда они тесно переплетались между собой, а иногда функционировали параллельно друг другу. Прежде всего, следует указать на праздничный цикл аграрного календаря, согласно которому протекала трудовая (будничная) и праздничная жизнь крестьянства. Во-вторых, это система церковных календарных дат. Взаимоотношения между сельскохозяйственным и церковным календарями были сложными, а на первых порах и весьма напряженными. В конце концов церковный календарь в чем-то подчинился аграрному, а в чем-то подчинил его себе[13]. В-третьих, это не раз менявшаяся на всем протяжении русской истории система годовых государственных праздников, особенно отчетливо дававшая о себе знать со времени секуляризации жизни в Петровскую эпоху. Характерно, что Петр I начал свои реформы, строительство новой жизни в стране, именно с введения нового календаря[14].

Каждый праздник, вне зависимости от сферы, которую он обслуживает (сельскохозяйственной, церковной, государственной, семейной), обладает сакральностью в пределах этой сферы и несет в себе особое содержание и идеи, отражением которых становятся конкретные обряды. Регулярное воспроизведение определенного ритуала образует традицию проведения праздника и закрепляет за ним множество текстов (песни, стихи, ораторские выступления, лозунги, речевки и т. п.), которые и составляют корпус календарной словесности. В рамках текстов этой категории можно выделить календарную поэзию, календарную ораторскую прозу, драматургию и, наконец, календарные нарративные тексты, сюжетные или бессюжетные.

В меньшей степени, с точки зрения календарной приуроченности, изучена и осмыслена церковная календарная словесность, хотя известно, сколь велика значимость календаря в практике церковных служб. Тексты служб, чтений и песнопений обычно бывают закреплены за определенными днями. И сборники евангельских текстов, предназначенные для богослужения (евангелия-апракос), и Четьи-Минеи (чтения о святых), и Триоди, включающие в себя праздничные чтения, — все это книги, составленные в соответствии с церковным календарем. Некоторые произведения церковной ораторской прозы, созданные к тому или иному празднику, тем самым становились календарно обусловленными (см., например, «Беседу в день Рождества» Иоанна Златоуста[15]). Известно, что наибольшей популярностью пользовались те торжественные слова Кирилла Туровского, которые он писал специально для чтения в дни церковных праздников. Таково, например, его «Слово на новую неделю по Пасхе», в котором создается атмосфера переживания важнейшего евангельского события[16]. В Четьих-Минеях и в Триодях материал располагается в порядке ежедневного чтения в честь святых православной церкви, поминовение которых осуществлялось в дни их тезоименитства[17].

Светские календарные праздники (Новый год, годовщины государственных событий, дни восшествия на престол и т. п.) обычно порождают свои особые формы календарной словесности. Так, в XVIII веке нужды светского, ежегодно отмечавшегося праздника удовлетворяла ода — ведущий ораторский жанр русской поэзии эпохи классицизма. Примером могут служить многочисленные оды Ломоносова.

Написание и издание их, — писал Г. А. Гуковский, — приурочивалось чаще всего к официальным торжествам: дням рождения, именин, восшествия на престол и т. д. императрицы, в частности, Елизаветы Петровны <…>. В эти дни, отмечавшиеся празднествами в Академии наук и во дворце, Ломоносов выступал с поэтическими заявлениями…[18]

Аналогичны одам и те надписи «на иллуминации», которые составлялись Ломоносовым на тему ежегодно повторяющегося праздника: «На день рождения Ее Величества», «К новогоднему маскараду», «На Новый год», «На день тезоименитства» и т. п. Для Ломоносова, исполняющего роль государственного «пиита», эта приверженность календарю особенно характерна, но то же самое можно сказать обо всех поэтах-одописцах — А. П. Сумарокове, Н. Н. Поповском, Е. И. Кострове и других.

С точки зрения временнóй приуроченности, одам аналогичны многочисленные тексты, посвященные всевозможным праздникам и юбилеям государственного, светского и семейного содержания. В этом отношении весьма показательны популярные в XIX веке сборники стихотворений «на случай»[19]. В каждом в той или иной степени замкнутом социуме создается свой календарь — свои годовщины, праздники, памятные даты, которые отмечаются не только традиционным обрядом, но и исполнением произведений, посвященных этому дню. Примером могут послужить стихотворения Пушкина и других лицеистов, ежегодно сочиняемые ими к годовщине открытия Царскосельского лицея. Все подобного рода тексты имели (или же приобретали в процессе постепенного вхождения памятной даты в жизнь) обрядовый характер.

Помимо обрядовых текстов, на календарных праздниках бытовали и необрядовые произведения, целью которых было обучение правилам проведения праздника и правилам поведения во время праздника. В первых рассказывалось о том, что бывало на праздниках в «старое время»: описывались прежние, постепенно исчезающие обряды, праздничный этикет, праздничная еда, рецепты ее приготовления, игры и т. п. Старшие делились с молодыми опытом организации праздничного действа[20]. В других говорилось о том, что случалось на праздниках. Особенно часто такие «случаи» рассказывались на народных календарных праздниках: святках, Масленице, Семике, Купале и других. Эти «случаи», «происшествия», «истории», рассказанные очевидцами и со слов очевидцев, и должны были обучить (прежде всего — неопытных молодых людей) правильному поведению в ситуациях, с которыми человек мог столкнуться в праздничные дни и ночи.

Дело в том, что праздничное время воспринималось как особенное по своему характеру, не похожее на время будней: ему приписывалась способность порождать специфические (праздничные) ситуации и события. Народный календарный праздник был периодом, в течение которого человек пребывал в особо опасном положении: считалось, что на празднике активизируется деятельность инфернальных сил (в русской традиции — «нечистой силы»)[21]. Наряду с этим сам человек во время праздника оказывался более уязвимым, чем в будни. Языческий по происхождению народный календарный праздник провоцировал человека на поведение, греховное с точки зрения церковной морали: участники праздника собирались на «игрища», пели, плясали, наряжались, гадали и пр. Поэтому в течение праздника следовало вести себя с большой осторожностью и в случае опасности правильно отреагировать на нее: «зачураться», перекреститься, отгадать загаданные чертом загадки, укрыться в безопасном месте и т. п.[22] В рассказах, которые бытовали на народных календарных праздниках, и говорилось по преимуществу о том, как ведут себя люди в опасных ситуациях (во время гадания на святках, поисков клада или цветка папоротника в купальскую ночь и т. п.) и как они расплачиваются за свои ошибки. Конечно, такие рассказы имели не только воспитательное и обучающее значение — они воздействовали на слушателей эмоционально, поддерживая и нагнетая в них особое настроение, создавая неповторимую (веселую и одновременно жуткую) праздничную атмосферу.

Повествовательные тексты, которые исполняются в течение календарного праздника и сюжет которых разворачивается во время того же самого праздника, и называются календарными. Повторяю — они не являются обязательной частью ритуала, но их бытование наиболее характерно именно для определенного праздника. Их можно рассказывать и в другое более или менее подходящее время (например, перед сном на сезонных работах), но по своей природе они тесно связаны с тем праздником, о котором повествуют.

Обычай рассказывания праздничными вечерами о происшествиях, имевших место в прошлом во время того же праздника, был, судя по всему, широко распространен. Так, И. П. Сахаров упоминает о специальных людях («рольниках»), которые рассказывали на святках всевозможные истории[23]. Г. Пейзен, описывая обстановку святочных вечеров в Енисейской губернии, сообщает:

На таких вечерках старики разговаривают про давно прошедшее, вспоминают старину и попивают винцо; девушки гадают, щелкают орешки и поют песни. Наконец, когда вино придаст старикам более веселья, начинают баить народные сказки, побасенки, загадки и т. п. В избе царствует глубокая тишина — все с величайшим любопытством слушают рассказчика[24].

Объяснение этого обычая лежит в природе человеческого сознания и психологии: человеку свойственно в определенных ситуациях вспоминать о событиях, которые произошли в аналогичных условиях и в тот же самый календарный период. Воспоминания «по аналогии» — основной стимул к созданию устной календарной прозы. Такими рассказами до определенного времени интересовались мало, и фольклористы их почти не записывали. На первых порах гораздо большее внимание привлекал к себе так называемый традиционный фольклор: былины, песни, сказки, загадки, пословицы и т. п. Календарные рассказы чаще попадали в работы этнографов (которые на их основе реконструировали праздничный ритуал, мифологические представления и мифологических персонажей), чем в работы фольклористов. И все же многие их сюжеты сохранились.

Записывать такие тексты начали только с конца XIX века. Громадный и до сих пор полностью не обработанный материал устной несказочной прозы содержится в архиве Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева[25]. Он использован лишь частично в монографии С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила» (СПб., 1903) и в книге Э. В. Померанцевой «Мифологические персонажи в русском фольклоре» (М., 1975)[26]. В 1987 году была издана большая и исключительно ценная коллекция устных народных рассказов, собранная иркутским фольклористом В. П. Зиновьевым[27]. Жанр этот от самих рассказчиков получил название «быличек» (суеверных меморатов) и «бывальщин» (суеверных фабулатов)[28]. В научный оборот эти термины были введены еще в начале XVIII века фольклористами братьями Юрием Матвеевичем и Борисом Матвеевичем Соколовыми[29], однако основательные исследования о быличках и бывальщинах появились только в последние десятилетия[30].

Сюжеты быличек и бывальщин часто приурочиваются к тому или иному календарному празднику, что, однако, далеко не всегда бывает зафиксировано фольклористами. Дело в том, что запись по большей части производится в неестественных условиях, поскольку информант поставлен в обстоятельства, отличные от тех, в которых обычно рассказываются подобные тексты. Он исполняет по заказу — просьбе записывающего, а значит, без соблюдения необходимой обстановки (праздничная ночь, темнота, однородный коллектив слушателей, атмосфера страха и т. п.), отчего сюжет нередко утрачивает праздничную приуроченность. Поэтому и собиратели быличек, паспортизируя записанные тексты, приводят данные о рассказчике, дату и место записи, но почти никогда не фиксируют календарного времени и обстановки, в которой воспроизводился текст. Однако по ряду его признаков можно легко догадаться о времени происшествия.

В работах этнографов и фольклористов указания на рассказывание быличек в праздничные вечера встречаются регулярно[31]. Так, например, С. В. Максимов передает некоторые из них в собственном пересказе[32], Г. К. Завойко сообщает об обычае крестьян Владимирской губернии рассказывать на святочных вечеринках специальные анекдоты и сказки[33], И. К. Копаневич пишет о существовании в среде крестьян Псковской губернии «множества страшных рассказов» о происшествиях с гадальщицами[34]. Для примера приведу сюжеты нескольких, на мой взгляд, наиболее характерных календарных народных рассказов.

Благовещенский рассказ (25 марта). Однажды в Благовещение, когда, согласно народному поверью, не рекомендовалось давать что-либо взаймы, больная хозяйка запретила мужу одолжить соседке хлеба; однако муж пренебрег ее запретом, в результате чего на их кур «напал мор», и все они перемерли[35].

Русальный рассказ (седьмая неделя по Пасхе). Однажды на русальной неделе прадед рассказчика, дравший в лесу лыко, вдруг заметил приближающихся к нему русалок. Он сразу же очертил вокруг себя круг и втащил в него одну из русалок. Пойманная таким образом русалка жила с прадедом в течение года, а на следующей русальной неделе убежала в лес[36].

Духовский рассказ (следующая неделя после русальной). Однажды на Духовской неделе некий мужик увидел в лесу сидящих под кустом плачущих нагих детей. Сообразив, что это русалочьи дети, которых, как считалось, можно успокоить, дав им одежду, он накинул на куст платок, и дети сразу же перестали плакать[37].

Купальский рассказ (ночь на 24 июня). В ночь на Ивана Купалу одному мужику в лапоть попал цветок папоротника, в результате чего он стал всеведущим — знал, где закопаны клады, мог предсказать будущее и т. п. Потеряв цветок, он тут же утратил приобретенную способность[38]. Купальские рассказы по количеству и разнообразию сюжетов стоят на втором месте после святочных.

Воздвиженский рассказ (14 сентября). В основе воздвиженских рассказов, впрочем, не столь уж распространенных, обычно лежат поверья о змеях, уползающих в этот день под землю до весны. Примером может послужить записанная в 1830‐х годах история о бабе, которая пошла в лес за брусникой, случайно упала в яму со змеями и прожила там всю зиму вплоть до Егорьева дня, пока ее, потерявшую память, не вытащили оттуда мужики[39].

Святочный рассказ (25 декабря — 6 января). Из многочисленных сюжетов святочных рассказов приведу один. Как-то на святках девушки пошли погадать в хлев, где стали спрашивать о своем будущем висящую там свиную тушу. Вместо ответа туша загадала им загадки, которые они не в состоянии были отгадать и, преследуемые тушей, в страхе побежали в дом. Опытная хозяйка быстро надела им на головы горшки, а ворвавшаяся в дом туша сорвала с них эти горшки и удалилась, полагая, видимо, что уносит с собой головы гадальщиц[40].

За каждым календарным праздником закрепляется определенный комплекс сюжетов[41]. Как пишет В. Н. Перетц, «предания сосредоточиваются календарно вокруг каких-то дней»[42]. Так, святочные рассказы обычно повествуют о происшествиях с гадальщицами или о встречах с «нечистой силой», благовещенские — о тяжелых последствиях одалживания чего-либо и о наказании за работу в этот праздник, пасхальные — о домовых, заезживающих лошадей, троицкие посвящены встречам с русалками, купальские — поискам цветка папоротника или клада и т. п. Эти широко распространенные сюжеты, основываясь на календарных поверьях, издавна оказались связанными с определенными календарными праздниками.

По мере того как увеличивался разрыв между городской и деревенской жизнью, календарная обрядность, а вместе с ней и календарные рассказы, постепенно начинали забываться и уходить из городского быта. Да и в деревне с конца XVIII — начала XIX века праздничные «действа», по мнению Н. А. Миненко, чаще всего уже «не имели обрядового смысла, а выполняли эстетическую, развлекательную функцию»[43]. В столичных же городах, Москве и Петербурге, культура календарных праздников иногда поддерживалась искусственно, о чем свидетельствуют многие мемуары, посвященные описанию празднования аграрных по происхождению дат при царском дворе (см., например, мемуары С. А. Порошина и А. Т. Болотова[44]).

Русский город представлял собою сложное сообщество, сильно дифференцированное по социальному и культурному признакам. В кругах низших городских слоев (ремесленников, мелкого духовенства, купечества, чиновничества и т. д.) потребность в народном традиционном празднике и переживаниях, связанных с ним, была еще достаточно велика, однако удовлетворения эта потребность почти не получала. Гораздо большая разобщенность жителей города по сравнению с деревенскими жителями приводила к тому, что городское население было лишено той всеобщей патриархальной веселости народных гуляний и вечёрок, которые были столь характерны для деревни еще в течение всего XIX века. В городе праздники справлялись «в своем кругу»[45]. Правда, городские власти в какой-то степени пытались компенсировать эти потери устройством народных гуляний, ярмарок, балаганов, святочных и масленичных представлений, масленичных катальных гор и т. п.[46] В дворянских домах также устраивались святочные вечера и балы-маскарады с ряженьем и играми, которые стали характерными именно для подобного рода праздничных развлечений — в жмурки, фанты, шарады, оракула. Об одном таком вечере вспоминает в мемуарах В. А. Соллогуб[47]. Однако, несмотря на эти меры, как традиционные праздничные обряды и обычаи, так и календарный фольклор в городе от поколения к поколению все более и более забывались. Тем самым прерывалась традиция, которая ежегодным воспроизведением праздничных действ и рассказами стариков обычно поддерживает память о культурных явлениях. Сохранить эту традицию или хоть в малой степени компенсировать потери могли только какие-то новые, специфически городские средства. Постепенно эту роль приняли на себя средства массовой информации. В XVIII и особенно в XIX веке это были периодические издания (газеты и журналы), из которых городской читатель получал необходимое ему чтение, предназначенное специально для праздника.

Периодическая печать оказалась, таким образом, наиболее пригодной и удобной формой снабжения городского населения календарными текстами. Любое периодическое издание в той или иной степени связано с календарем: и ежедневная газета, и еженедельник, и ежемесячный журнал. Приуроченность каждого очередного номера газеты или журнала к определенной дате почти неизбежно сказывается на их содержании. Однако помимо чисто внешней связи с календарем, обусловленной временем выхода, периодическое издание может иметь с ним связь более органичную, отражающуюся на структуре и содержании этого издания и проявляющуюся в нем из года в год — с постоянным возвращением к поэтике календарных и сезонных произведений. С этой точки зрения периодику можно разделить на издания двух типов. Один тип оказывается абсолютно «равнодушным» к календарно-сезонному принципу в распределении и выборе публикуемого материала. Примером могут послужить такие журналы, как «Вестник Европы» (1802–1830 гг.), «Русский вестник», «Сын Отечества» (в пору редактирования его Н. И. Гречем), «Московский наблюдатель», газеты «Голос», «Слово», «Дело», в начале XX века — модернистские журналы («Весы», «Аполлон», «Золотое руно») и ряд других. Периодические издания второго типа реагируют (порою очень остро и последовательно) на даты церковного и народного календарей, а также на времена года, на которые приходится выпуск определенных номеров. Так, в декабрьских номерах таких изданий появляются святочные, рождественские и новогодние материалы, в соответствующих номерах отражена масленичная или пасхальная тематика и т. д.; в зимних номерах помещаются стихи, очерки, рассказы о зиме, в весенних — о весне и т. п. Примером могут послужить «Московский вестник», «Москвитянин», «Осколки», «Детский отдых», «Нива» и многие другие журналы.

Для этих двух типов периодических изданий характерно различное переживание времени. Время изданий первого типа — текущее, линейное, ему не свойственны периодические ритмы. При таком его восприятии главной особенностью (и ценностью) становится изменение — каждый очередной номер стремится дать прежде всего новый материал, отличный как от предыдущего выпуска, так и от выпуска, который вышел в то же самое время год тому назад. Связь с той или иной датой становится чисто формальной — это лишь время выхода номера в свет. Напротив, изданиям «календарного» типа свойственно циклическое переживание времени. А. Я. Гуревич считает, что такой характер восприятия времени в наибольшей степени был свойствен Средневековью, когда «не изменение, а повторение являлось определяющим моментом <…> сознания и поведения»[48]. Думается, однако, что циклическое время вовсе не является отличительной чертой средневекового сознания. Так, Е. Г. Рабинович пишет, что

в любом календаре присутствуют две концепции времени: циклическое и линейное, что отражает двойственность представлений о времени, имеющуюся во всех известных космологиях и привлекающую пристальное внимание ученых[49].

Вряд ли поэтому стоит утверждать, что «векторное [то есть линейное. — Е. Д.] время всецело господствует в современном сознании»[50]. У одного и того же человека в разные моменты жизни может «включаться» различный «счетчик» времени, хотя, видимо, одним людям (а иногда — группам людей, целым направлениям и даже эпохам) более свойственно воспринимать время как единую цепь или линию, а другим — в виде спирали, когда через определенный промежуток жизнь возвращается к той же точке, но на новом витке. Значимые точки этого витка различны — это могут быть праздники (календарные, народные, государственные, корпоративные или семейные), а также даты, памятные в жизни одного человека или же коллектива. Ю. М. Лотман, рассматривающий проблему восприятия времени в аспекте типологии культуры, циклическое время связывает с устной традицией, опирающейся на календарь, обычай, ритуал, в основе которых присутствует идея повтора и возвращения, а линейное — с традицией письменной, для которой характерны равнодушие к календарю и ориентация на «событийность», эксцессы и происшествия[51]. Однако, как будет показано далее, существуют громадные пласты письменной культуры, в такой же степени ориентированные на календарный цикл, как и устная традиция. И эти пласты прежде всего представлены периодической печатью.

Периодическое издание подготавливается к выходу конкретными людьми и адресуется всегда вполне определенному кругу читателей. В зависимости от адресанта и адресата оказывается и календарная структура газеты или журнала. Различное отношение к времени и календарю как системе счисления времени в одних случаях отражает особенности сознания и взглядов издателей, в других же — задается периодическому изданию его читателем. По моим наблюдениям, «календарными» являются газеты и журналы, адресованные широкому (массовому) читателю (например, «Благонамеренный», «Московский телеграф»), многочисленные «Листки» конца XIX века, журналы для женщин («Журнал для милых», «Дамский журнал»), журналы для детей («Звездочка», «Детская библиотека», «Детский отдых», «Родник», «Задушевное слово»), массовые «тонкие» журналы, главным образом еженедельники, ставшие столь популярными к концу XIX века («Родина», «Нива», «Свет в картинках», «Огонек», «Всемирная иллюстрация», «Север»), специальные периодические издания для народа («Журнал для народа», «Журнал для солдат»), а также юмористические и сатирические еженедельники («Развлечение», «Будильник», «Стрекоза», «Осколки»). Календарное построение журналов для детей, женщин, народа, солдат и т. п. объясняется желанием издателей и авторов быть понятыми, близкими и интересными своему читателю. Исходя из представления о том, что определенная праздничная дата и время года вызывает соответствующие чувства и переживания, издатели стремятся совпасть с настроением читательской аудитории, тем более что многие из них, являясь выходцами из той же среды, что и их читатели, сами испытывали аналогичные праздничные эмоции. Периодическое издание, таким образом, как бы живет годовыми ритмами читателя, а порою напоминает или даже навязывает ему этот ритм. Интерес к календарю юмористической и сатирической журналистики, помимо обычной для нее ориентации на массового читателя, объясняется также способностью календарной обрядности порождать заштампованность поведения и текстов, весьма удобную для пародий и вообще для любого рода комических обыгрываний.

Журналы XVIII и начала XIX века, за достаточно редким исключением, почти не дают календарных материалов, в периодике 30–40‐х годов XIX века календарно-сезонная тематика заметно активизируется, после чего опять наступает некоторый спад интереса к календарю. Во второй половине XIX и в начале XX века широкое распространение «тонких» журналов и «бульварных» газет резко повышает процент «календарности» в периодической печати. С одной стороны, можно увидеть определенную связь между периодами общественного брожения и нарастания революционных настроений в обществе (сначала — декабризм, потом — революционная демократия), которая выражается в преобладании журналов первого типа. С другой стороны, приобщение к современной цивилизации и письменности кругов консервативного мироощущения (чиновничества и купечества николаевской эпохи, городского мещанства конца века) приводит к преобладанию периодики второго типа, ориентированной не на изменение (прогресс), а на повторение (традицию).

Итак, именно периодическая печать со временем принимает на себя ту общественную функцию, которую выполняют рассказчики во время календарных праздников. В праздничных номерах газет и журналов публикуются материалы, связанные с календарной тематикой: исторические очерки, справки, стихотворения, рассказы, фельетоны, а в иллюстрированных изданиях — иллюстрации на тему соответствующего праздника. Наряду с рассказами, связанными с народными аграрными праздниками, с середины XIX века в прессе, как будет показано далее, начинают появляться и тексты, реагирующие на церковный календарь (рождественские, крещенские, масленичные, пасхальные). Иллюстрированные журналы в соответствующих номерах помещают «картинки» к тому или иному празднику; одни из них дают чисто этнографическую информацию (например, изображение рождественских или пасхальных обычаев), другие же предлагают символику соответствующего праздника в условных персонифицированных образах (см., например, «святочные» и «пасхальные» альбомы, специально выполненные различными художниками для журналов «Нива», «Родина», «Всемирная иллюстрация»[52]).

По мере того как росло количество массовых газет и журналов, адресованных широкому кругу читателей, увеличивалось и количество календарных текстов. В особенности это характерно для периодических изданий консервативного толка, ориентированных на традиционную культуру и стремящихся сохранить, поддержать, а в некоторых случаях и возродить ее. Этот процесс становится более интенсивным еще и потому, что к концу XIX века обычное «народное» чтение — лубочные книжки — в городе практически выходит из употребления. Как писал А. С. Орлов,

судя по выставкам уличных книжных киосков и вообще по издательской картине Никольского рынка, московского центра «народной» культуры, русские лубочные издания <…> почти совершенно прекратились к последней четверти XIX века[53].

На этом этапе старые запросы читателя начинает удовлетворять массовая пресса.

Как фольклорные, так и литературные прозаические календарные тексты стали предметом научного рассмотрения только в последние годы. Почти одновременно американский славист Хенрик Баран и я проявили интерес к этой категории текстов. Хенрик Баран начал изучать рождественские и пасхальные рассказы конца XIX — начала XX века[54], в то время как мой интерес сосредоточился главным образом на фольклорной календарной прозе и литературных календарных текстах XVIII и XIX веков[55]. С недавнего времени календарная словесность все в большей степени начинает привлекать внимание исследователей[56], что само по себе весьма показательно. Я полагаю, что это объясняется не столько научной «модой», сколько явлениями глобального характера: это следствие обращения (и возвращения) современной культуры к старым культурным традициям. Параллельно наблюдается активный процесс возрождения старого календаря — народного и церковного, что прежде всего заметно по средствам массовой информации, которые с конца 1980‐х годов наряду с памятными календарными датами послереволюционной истории начали освещать события церковного и народного календаря. Повышение интенсивности переживания календаря в последние годы подтверждает мысль об эпохах «календарных» и «некалендарных», о чем говорилось выше. Очевидно, что переживаемый в настоящий момент период с его интересом к прошлому, с одной стороны, и к трансцендентным явлениям — с другой, является периодом преимущественно циклического восприятия времени.

Настоящая работа посвящена истории возникновения, формирования и становления наиболее показательной разновидности календарной словесности — святочного рассказа. Охарактеризовав художественную природу и основные темы устных святочных историй (святочных быличек), я прослеживаю судьбу святочного рассказа на протяжении трех веков — от XVIII века до настоящего времени. В основном мое внимание сосредоточено на повествовательных текстах, но в тех случаях, когда это представляется необходимым, я останавливаюсь также на произведениях стихотворных и драматургических.

1995

Глава 1

Устные истории и литературный святочный рассказ

Даже достаточно беглый просмотр журналов и газет показывает, что «календарные» материалы чаще всего встречаются в декабрьских и январских номерах. В журналах это первый и последний выпуски года, в газетах — последние декабрьские и первые январские номера. Именно на этот период приходится календарный праздничный цикл, получивший название святки. Святки считаются главным (универсальным) праздником годового цикла. Этот праздник издревле был связан с культом умирающего и рождающегося солнца и поэтому приурочивался ко времени зимнего солнцестояния (последняя декада декабря)[57]. Святки обычно праздновались в течение двух недель — с 25 декабря по 6 января, но в некоторых районах России празднование начиналось раньше — с Николы зимнего (6 декабря)[58]. Открываются и завершаются святки двумя крупнейшими христианскими праздниками — Рождеством и Крещением (или Богоявлением). Святочные обычаи и обряды исключительно разнообразны и многочисленны, и при наличии определенной общности в праздновании святок всеми христианскими народами каждый народ и даже каждый регион имеет свои особенности святочного ритуала[59].

Смысловое и обрядовое богатство святочного цикла объясняется тем, что этот период вобрал в себя семантику по крайней мере трех праздников, принадлежащих к различным календарным системам. Первоначально на Руси к концу декабря приурочивался языческий праздник Коледы (Авсеня, Таусеня), языческого божества, персонифицирующего рождающееся солнце. С принятием христианства церковь 25 декабря начала отмечать день Рождества Христова, в результате чего на языческий праздник наложился (и переплелся с ним) церковный праздник Рождества[60]. С 1700 года на это же время Петр I, согласно европейской традиции, перенес и начало Нового года («новолетия»), которое до 1492 года отмечалось на Руси 1 марта, а с 1492 по конец XVII века — 1 сентября[61]. Канун Нового года (31 декабря) делит святки на два равные временны'х отрезка. Вечера первой недели святок обычно назывались «святыми вечерами», а вечера второй недели — «страшны'ми»[62]. В западных районах России, на Украине и в Белоруссии середина святок совпадает с днем святой Маланьи (Маланки)[63], а в центральной России, на Севере и в Сибири — с Васильевым вечером (кануном дня Василия Кесарийского, который отмечается 1 января). Завершается этот праздничный цикл Крещенским сочельником.

В результате совмещения различных календарных традиций возник сложный праздничный симбиоз, сожительство трех культурных традиций, приуроченных к одному и тому же времени. Эти традиции переплелись причудливым образом, оказывая друг на друга влияние, так что порою бывает трудно вычленить элементы, связанные с какой-то одной из них[64].

Такое взаимное наложение и переплетение в одном календарном периоде нескольких праздничных обрядовых систем естественно повлияло на широту диапазона святочных обычаев и обрядов и, что особенно существенно для темы моей работы, способствовало тому, что календарные рассказы, приуроченные к святкам, как в устной, так и в письменной традициях, оказались из всех календарных текстов самыми многочисленными и разнообразными.

Обзор и характеристику русских святочных произведений я начну с народной традиции, в которой в наибольшей степени отразились специфические элементы именно языческих святок. Эти элементы определили основные мотивы и поэтику народного святочного рассказа (святочной былички), поэтому я остановлюсь на них несколько подробнее.

Во-первых, святки считались временем наибольшего разгула инфернальных сил. С. В. Максимов писал, что, согласно народным представлениям, на святках «бесчисленные сонмы бесов выходят из преисподней и свободно расхаживают по земле, пугая крещеный народ»[65]. А. А. Макаренко также отмечал, что во время «страшных вечеров» «нечистая сила», по верованиям сибиряков, «стремится вволю натешиться над „хрешшонным людом“. Такие „новогодние ужасти“ длятся до Крещения»[66]. В устных народных рассказах мифологические «нечистые» персонажи являются на святках либо в своем «обычном» виде, либо в образах знакомых и родных, либо в виде неодушевленных предметов (свиной туши, бычьего остова, раскаленной печки в заброшенной избе и т. п.[67]). По поверьям, широко распространенным в различных районах России, существовали специфические «святочные бесы» (шишкуны — в Сибири, шуликуны — на европейском Севере, святочницы — в центральной России), которых можно было увидеть только на святках. В Сибири, как рассказывали местные жители, святочные персонажи принимали иногда вид языческих божков местных народов:

Было однажды, по поверью пичужан, <…> — сообщает А. А. Макаренко, — что на вечеринку, затянувшуюся далеко за полночь, прибежали черти в виде маленьких людей на конских ногах, в «голых парках» (тунгусская одежда), с острыми головами и разогнали вечеринку[68].

Отношения человека с «нечистой силой», напряженные в любое время, на святках, таким образом, еще более обострялись. Поэтому считалось, что во время святочных вечеров человеку следовало быть особенно бдительным. Многочисленные народные рассказы о встрече с «нечистой силой» часто бывают приурочены к святкам, и поэтому мотив «нечистой силы» стал в них самым распространенным.

Во-вторых, святки, расположенные на рубеже старого и нового времени, были периодом, когда люди испытывали особенно острое желание узнать свою судьбу. Получить сведения о будущем можно было с помощью гаданий, которые и стали одной из самых характерных особенностей святочного поведения. Гадание представляет собою действие по узнаванию будущего в процессе совершения определенных магических операций. Христианская церковь сурово осуждала гадания, считая их греховными и полагая, что они осуществляются с помощью «нечистой силы», на контакт с которой человек идет сознательно, предварительно лишив себя оберегов (креста, пояса, иконы и т. п.) и выбрав для этого самое опасное время суток (ночь)[69].

Что же касается до того взгляда, — писал в 1902 году В. И. Ивановский, — будто в гаданиях, по крайней мере, в большей части их, действует «нечистая сила», то <…> взгляд этот и поныне держится крепко[70].

Особенно верными считались гадания в Васильев вечер и в Крещенский сочельник[71]. Полагалось также, что коллективные гадания, в которых участвовало несколько человек, менее опасны. Однако и в этом случае, гадая, например, на кладбищах, издавна считавшихся «точками соприкосновения с иным миром»[72], на перекрестках дорог или около водоемов, бывших, согласно народным поверьям, местами скопления чертей, необходимо было «очертиться», обведя вокруг себя круг каким-либо магическим предметом, чаще всего — «Васильевским огарком» (остатком обожженной в Васильев вечер лучины[73]). Гадальщикам, не обезопасившим себя таким образом, грозила опасность. В народе рассказывалась история о том, как однажды девушки, гадая на перекрестке, не очертились, в результате чего «сам сатана вышел из лесу» и чуть не погубил их[74]. Увиденные на святках сны считались пророческими и воспринимались как одна из возможных форм узнавания будущего[75]. Следствием этой особенности святочного времени стало то, что мотивы гадания и святочного сна, а также неразрывно связанная с ними тема судьбы обычно играли в святочных текстах исключительно важную роль.

В-третьих, святки были временем сборов, вечеринок, «бесед», «игрищ», в которых принимала участие преимущественно молодежь[76]. Участники этих сборищ пели, плясали, играли в традиционные игры (в свадьбу, похороны, кузнеца, шествие с «козой», вождение «кобылки», «медведя» и пр.[77]), которые первоначально имели магический смысл, способствуя, как считалось, плодородию земли, людей и скота. Церковь осуждала такие сборища молодежи, считая их греховными и заслуживающими божьей кары. Со временем, однако, все эти праздничные ритуальные действа превратились в простое развлечение, забаву. По многочисленным указаниям этнографов, святочные посиделки всегда отличались «максимальным накалом праздничного веселья»[78]. Веселье, смех, озорство, исконно свойственные этому празднику, отмечавшемуся в начале нового годового цикла, объясняются стремлением человека воздействовать на будущее — дать наступающему времени инерцию начала, в соответствии с пословицей — «как начал, так и кончил». Считалось, что чем веселее человек встречает новый год, тем благополучнее год будет. Разумеется, эта сторона святочного веселья далеко не всегда осознавалась. Народ обычно веселился, попросту удовлетворяя природную потребность человека в смехе и шутке. Согласно этой особенности святочного времени, действие многих святочных текстов разворачивается в обстановке святочной вечеринки, а тема комического (смеха, шутки, розыгрыша и т. п.) становится одной из ведущих.

В-четвертых, отличительной чертой святочного поведения считалось ряженье. Об этом широко распространенном обычае пишут многие этнографы[79]. Первоначально костюмы, в которые рядились святошники («нарядчики», «окрутники»[80], «хухляки»[81]), равно как и все святочные игры, отражали стремление воздействовать на будущий урожай: обычно переряживались в животных и птиц, образы которых символизировали плодородие (козу, быка, коня, медведя, курицу, журавля). Набор святочных масок отражал древнейшие представления о содержании самого праздника, о чем пишет В. Я. Пропп, подробно комментируя различные типы переряживания[82]. Со временем ряженье превратилось в простую забаву, и целью его стало нарядиться так, чтобы было смешно и неузнаваемо. Юноши рядились девушками и наоборот, молодые рядились стариками и старухами, одевались в костюмы солдат, офицеров, кузнецов, цыган, турок и т. п., меняя при этом свой пол, возраст, профессию, социальный статус. Впрочем, в этом святочном маскараде участвовала не вся молодежь: юношам и девушкам из семей со строгим религиозным поведением рядиться запрещалось. Некоторые наиболее смелые и отчаянные парни наряжались покойником или чертом, что не только считалось большим грехом, но и таило в себе опасность, так как, согласно распространенным верованиям, «нечистая сила» могла за это жестоко отомстить человеку. В народе рассказывалась история о том, как

один парень, надевавший на святках саван, был утащен покойником в болото и отдан во власть дьявола. Дьявол долго бил парня дубиной, заставляя снять с себя крест и бросить в болото. Однако несчастный, несмотря на жесточайшие мучения, все-таки не покорился и креста не снял, чем и спасся от смерти, отделавшись только тяжкими увечьями[83].

Мотив ряженья, отражая специфическую черту поведения в течение праздников зимнего календарного цикла, часто используется в святочных текстах.

И наконец, в-пятых, святки были временем, особенно напряженным в матримониальном отношении: святочные игрища являлись местом знакомства, выбора невест и сближения молодых людей, а гадания, столь характерные именно для этого времени года, предоставляли молодежи возможность увидеть своих суженых и узнать их характерные черты[84]. Матримониальная сущность характеризует и большинство святочных игр: по словам Ф. Ф. Болонева, «все игры на святках очень целенаправленны. Они приводят к выбору жениха или невесты и носят свадебный характер»[85]. Отсюда и происхождение матримониальной темы в текстах святочного содержания.

Все перечисленные особенности святочного времени объясняются сгущенной, предельно концентрированной атмосферой, таящей в себе смертельную опасность и одновременно с этим провоцирующей человека идти на риск и пускаться в безудержный разгул.

Устные святочные истории (святочные былички) рассказывались обычно зимними праздничными вечерами и, как правило, были посвящены тем критическим ситуациям, в которых оказывался в это время человек, встретившийся с «нечистой силой»[86]. Согласно этим историям, ее вредоносность проявлялась тогда, когда человек забывал выработанные многими поколениями правила поведения. Утратив бдительность, он неосторожным поступком компрометировал себя в глазах «нечистой силы», тем самым подвергаясь опасности, а нередко — и обрекая себя на гибель. За проявленное малодушие, незнание, безрассудную шалость он расплачивался жизнью, здоровьем, утратой близких. Такова, например, история о девушке, которая на святочной вечеринке, не перекрестясь, посмотрела в окошко на улицу и, увидев там знакомого «близкого молодца», «приникла к стеклу», а он поцеловал ее. Поскольку облик «знакомого молодца» принял на себя «Звонкоський» (так называли в тех краях лешего), девушка была жестоко наказана за неосторожность — она тут же сошла с ума[87].

Спасти человека, оказавшегося в опасном положении, мог или покровитель (ангел), или опытный и любящий защитник (мать, крестная). Так, например, в быличке «О добрых духах» рассказывается о том, как ангел голосом матери предупредил девушек об опасности, позвав их домой со святочной вечеринки. Девушки избежали гибели только потому, что послушались матери, в то время как дом, в котором проходила вечеринка, вместе со всеми ее участниками «с шумом и треском провалился в землю»[88]. В быличке «Как материна рубашка девку спасла» повешенная сушиться материнская рубашка отвлекла «нечистого» от гадающей под Новый год «девки», ведя с ним разговор до тех пор, пока не запел петух, после чего «нечистый» исчез[89].

В некоторых устных святочных рассказах человек случайно встречается с «нечистой силой» на дороге, в лесу, на кладбище — вообще в каком-либо «чужом» пространстве. Таковы, например, былички о встречах с лешим «Звонкоським», в одной из которых повествуется о том, как мужик, рубивший дрова «в глухом острову» и заночевавший в лесной избушке, вдруг услыхал проехавшие мимо него сани с лешим, что его до смерти перепугало[90]. В быличке «Как черт посадил мужика под выскирь» «нечистый» прикидывается приятелем крестьянина и заводит его в лесную избушку, оказавшуюся вы'скирем (пещеркой под корнями вывороченного бурей дерева), где он чуть не замерз[91].

Особенно были распространены рассказы о встрече с «нечистой силой» во время святочных гаданий в «опасных» местах — неосвященной избе, бане, овине и т. п. Примером может послужить быличка о полуразвалившейся печи, перепугавшей гадальщиц тем, что она начала раскаляться и издавать какие-то «особенные могильные звуки»[92]. Другая святочная история повествует о том, как девушки, пришедшие святочным вечером погадать «в полуразвалившуюся пустую нежилую избу», встретились с «отвратительного вида уродом», букой, загадавшим им загадки, которые они не в силах были отгадать[93]. Девушек спасает ответивший на все вопросы пятилетний мальчик, пришедший вслед за ними[94]. Примером былички о встрече со специфическими святочными персонажами может послужить история о гадании девушек в бане, где на них напали святочницы. Эти сезонные бесы, появляющиеся только на святках, «некрасивы, с ног до головы покрыты волосами, говорить не могут, только поют без слов и пляшут». Святочницы считаются очень опасными, так как «длинными ногтями они отколупывают куски мяса и часто заколупывают до смерти». Перепуганные девушки бросились вон из бани, а святочницы побежали за ними вслед, отрывая от них куски мяса. Одна из гадальщиц, вспомнив об особом пристрастии святочниц к бусам, отвлекла их, сорвав с себя бусы и рассыпав их по земле[95]. Широко был распространен сюжет о девушке, святочной ночью побежавшей на спор на колокольню «созвонить». Слезая оттуда, она, встретив сидящего на лестнице старичка, сорвала с него колпачок, за которым он начал приходить каждую ночь и в конце концов погубил ее[96].

В устных святочных рассказах встреча с «нечистой силой» часто происходит на игрищах. Рассказывалась, например, история о том, как черти в облике молодых людей явились на вечеринку (в некоторых местах таких оборотней называли «волоколаками»[97]); ничего не подозревавшие девушки веселились и танцевали с ними в течение всей ночи, а утром одни из них были найдены подвешенными к потолку, другие же распятыми[98]. В ряде текстов с аналогичным сюжетом черти разрывают девушек на части, срывают с них кожу или вешают на крюк[99]. Изменившую свой облик «нечистую силу» по некоторым характерным признакам (наличию хвоста, копыт, вываливающихся кишок, необыкновенно высокому росту, большим зубам и т. д.) узнают участники игрищ, чаще всего — дети. В записях В. Я. Брюсова, сделанных им около Устюжны, на святках «нечистая сила» проносится «на хороших конях» в виде «наряженных кавалеров»[100]. В. Н. Перетц приводит рассказ о том, «как враг над человеком шутил»: на «святочной посидке» один парень решил испробовать «как люди давятся»; он накинул на себя петлю, и в тот же самый момент в образе станового явился сатана, который навел «на людей мороку» и отвлек от парня присутствовавших на вечеринке людей. Никто не успел вынуть его из петли, и он задушился насмерть[101].

Самыми распространенными были рассказы о встрече с «нечистой силой» во время святочных гаданий. Решившись на гадание, особенно на одиночное гадание в полночь, считавшееся наиболее опасным, герои таких рассказов (главным образом девушки) сознательно вызывают «нечистую силу» с целью получить от нее сведения о своем будущем. Такие истории чаще всего заканчиваются трагически, так как «нечистый» не любит, чтобы его зря беспокоили, и если является на вызов, требует за это крупную плату, и горе той гадальщице, которая или забудет Васильевский огарок, или не сумеет вовремя расчеркнуться. Нередко рассказывались случаи, когда смелые, но нерасторопные девушки платили жизнью за свое любопытство: их находили задушенными[102].

В литературных произведениях XVIII и XIX веков, изображающих святочные вечеринки в русской деревне, порой встречаются пересказы святочных быличек, достаточно близкие к оригиналу. Так, например, И. И. Панаев, описывая святки своего усадебного детства, отмечает, что в это время

рассказывался обыкновенно анекдот, как одна деревенская барышня захотела увидеть в зеркале своего суженого и как все необходимое для гаданья приготовила тихонько от всех в бане; она отправилась туда в полночь одна, стала смотреть в зеркало и, вместо суженого, увидела себя в гробу, упала без чувств и утром найдена была мертвою. Кто передал о том, что видела барышня в зеркале, если она была найдена мертвою? Этот простой вопрос никому не приходил в голову, но в истине анекдота никто и не думал сомневаться[103].

Былички о сбывшихся результатах гаданий обычно просты — называется способ гадания, полученный ответ и его подтверждение в жизни гадальщика: «Была девка, так гадала. На святки. Обязательно ночью и в бане. Ей является парень в белой рубахе, а потом явился женихом»[104]. Несколько подробнее быличка о том, как под Новый год одна деревенская семья гадала «с ложками». Способ этого довольно редкого гадания состоит в следующем:

В кадку с водой кладут ложки по числу семейников, заметив, которая чья. <…> Утром смотрят, и если все ложки в груде, то в течение года никто в семействе не умрет, а если одна чья-либо отстала, то этот член семьи непременно в этот год умрет.

После проведенного гадания, как рассказывается в быличке, умирает, «не дожив до Николы», двенадцатилетняя девочка, ложка которой «оказалась плавающей особо от общей кучи»[105]. Точно так же подтвердился результат гадания и в быличке о гадании с соломой: «Выкидывают в потолок горсть соломинок и сколько пристанет к потолку, столь велика будет и семья, в которую отдадут». У рассказчицы этой истории прилипло к потолку десять соломинок, и в том же году ее выдали замуж в семью, состоящую из десяти человек: «Так и сбылось, — говорила она. — После Крещенья подъехал Еграф, стал свататься да и сосватались, и вышла я одиннадцатая в семью»[106].

Некоторые рассказы о святочных гаданиях представляют собой более сложное сюжетное повествование. Такова, например, быличка о девушке, которую пришедший к ней «на ужин» «красивый мужчина» увез «в невидимую тайную деревню», где она некоторое время жила «в довольстве и богатстве». Однако от тоски по родным гадальщица заболела. Спасла ее крестная, которая, придя к ней, надела на нее снятый перед гаданием крестик, после чего «муж» сразу же «весь почернел, загоготал, забил в ладоши — и все исчезло», а гадальщица с крестной, очутившись среди пустого поля, благополучно вернулись домой[107].

Матримониальная тематика чаще всего встречается в святочных быличках с мотивом вывораживания суженого. Примеры этому многочисленны. Одним из самых распространенных представляется сюжет о предмете (пуговице, отрезанном лоскуте, сабле, ноже, кольце), оставленном явившимся «на ужин» «суженым» или захваченном у него гадальщицей[108]. Однако бытуют и другие сюжеты, как, например, быличка о годовалой девочке, проклятой ее отцом-священником в день Рождества за то, что она помочилась на святой крест. Через двадцать лет, по истечении срока заклятия, дочка священника возвращается из «чертова болота» обратно в деревню и на святках сама выбирает себе жениха[109].

В святочных быличках о снах или загадывании на сон «суженый» иногда является к гадальщице как бы наяву, когда граница между сном и явью утрачивается, расчесывает ей волосы, просит напиться «из колодца» или увозит ее. В качестве примера приведу фрагмент из рассказа о «загадывании на сон»:

Вот стала я ложиться спать, положила гребенку под головашки и сказала: «Суженый-ряженый, приди ко мне, мою косу расчесать». Сказавши так-то, взяла я и легла спать, как водится, не крестясь и не помолившись Богу. И только это я, милые мои, заснула, как слышу, ползет кто-то ко мне под головашки, вынимает гребенку и подходит ко мне: сдернул с меня дерюгу, поднял, посадил на кровати, сорвал с моей головы платок и давай меня гребенкой расчесывать[110].

Иногда в быличке приводится сюжет святочного сновидения, как, например, в «Светлане» Жуковского или в пятой главе «Евгения Онегина».

Такова тематика наиболее распространенных в устной традиции святочных рассказов-быличек. Все эти тексты серьезны, зачастую драматичны и даже трагичны — не зря их называют в народе «страшными историями». Атмосферу, в которой они рассказываются, и реакцию на них экзальтированных, взволнованных только что пережитыми гаданиями, ряженьем и играми слушателей изобразил Л. Н. Толстой в романе «Война и мир»:

— Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Мелюкова.

— Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, — взяла петуха, два прибора — как следует, села. Посидела, только слышит вдруг, едет… с колокольцами, с бубенцами, подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.

— А! А!.. — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.

— Да как же он, так и говорит?

— Да, как человек, все как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…

— Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна[111].

Благополучный конец этой истории несомненно выдуман самой рассказчицей, не пожелавшей совсем запугивать своих впечатлительных слушательниц. Обычно такие рассказы имели трагический финал.

Но в устной традиции встречаются и рассказы, рассчитанные на смех. Обычно они представляют собой истории о розыгрышах, которые устраивают над гадальщицами молодые люди. На святках между участниками праздничного действа наблюдалось строгое распределение ролей по возрастному, половому и социальному признакам. Так, молодежь по преимуществу играла, рядилась и гадала, старики беседовали между собою, делились с молодыми опытом по устройству праздничного действа и рассказывали святочные истории, женщины-распорядительницы устраивали гадания и игры, малые дети наблюдали с печи за происходящим, обретая опыт в «святочных» делах. В помещичьих усадьбах барыни и барышни обычно сами не гадали — на них «загадывали» дворовые девушки (см., например, в пятой главе «Евгения Онегина»: «Служанки со всего двора / Про барышень своих гадали / И им сулили каждый год / Мужьев военных и поход»)[112]. Если «завораживались» в подавляющем большинстве девушки, то парни играли роль «суженых»: они нередко разыгрывали гадальщиц, изображая «нечистую силу», чем всерьез их пугали (см., например, в рассказе Ф. Д. Нефедова «Чудная ночь»[113]). В некоторых рассказах парни, спрятавшись в месте девичьих гаданий с целью напугать девушек, спасают их, отгадав загаданные чертом загадки[114]. К историям о розыгрышах относится, например, рассказ о том, как один крестьянин, сыграв роль «нечистого», до смерти напугал гадавших у овина поповских дочерей[115]. В. П. Зиновьев пишет о таких рассказах:

Довольно интересен факт образования реалистических устных рассказов (часто анекдотического характера) на материале тех же быличек. Такие рассказы исследователи условно назвали «псевдобыличками» или «квазибыличками»[116].

Их цель — насмешка над верой в «нечистую силу» и в гадания. Но вместе с тем такие тексты не столько ставят под сомнение истинность быличек, претендующих на безусловное доверие к рассказу о встрече с «нечистой силой» и носящих характер свидетельского показания, сколько помогают слушателям хоть в какой-то степени снять нервное напряжение и приводят к разрядке атмосферы святочных вечеров.

Обязательной чертой устных святочных историй является их установка на достоверность: истинность происшествия и реальность сверхъестественных действующих лиц (ср. с высказываниями самих рассказчиков: «Это все настоящая правда, этой женщине можно верить. Она, когда рассказывала, так прямо плакала»[117]; «Таким обыкновенным рассказам не верить, так чему же верить? Прежде еще и не такие дела бывали; ух, только подумаешь, так кожу обдирает»[118]). В быличках, рассчитанных на веру в возможность встречи с «нечистой силой», «принцип достоверности, — как пишет Б. Н. Путилов, — выступает как организующее эстетическое начало»[119]. Правда, постепенно время действия таких рассказов стало отодвигаться в прошлое: рассказчики начали говорить об утрате веры «в чертей» и о необходимости этой веры для того, чтобы встреча с ними действительно состоялась. Как сообщил один информант в 1908 году, «теперь уже не совершаются те „дива дивные“, какие наблюдались дедами»[120]. А. Петропавловский писал по этому поводу: «Среди белорусов существует поверье, что на всю нечисть, которая раньше глумилась над беззащитным человеком, ныне наложено заклятие»[121].

Установка былички на достоверность требует от рассказчика простейших приемов верификации: отсылки к собственному опыту, опыту свидетелей и участников события, указания точного места и времени происшествия или же простого утверждения того, что рассказанное — правда: «Говорят, что правда было все это»[122]; «Вот ты не верил, а это дело тако… Быват»[123]; «Это дядя Петя Чихирдин нам рассказывал»[124]; «Это тоже Прасковья Михайловна рассказывала»[125].

Святочные былички, повествующие о приключениях самого рассказчика, по преимуществу заканчиваются относительно благополучно, хотя он и испытывает в результате общения с «нечистой силой» сильное эмоциональное потрясение. Трагический финал характерен для рассказов о событиях, случившихся не с самим рассказчиком, а с третьим лицом — родственником, знакомым, соседом, земляком и т. п. Такие истории нередко кончаются гибелью участника события — его душит, разрывает на части, сдирает с него кожу «нечистая сила», он сходит с ума, заболевает горячкой и т. д. и т. п.

Устные рассказы, бытовавшие на святках, передавались из уст в уста, из поколения в поколение. Как показывают записи восточносибирских быличек, опубликованные В. П. Зиновьевым, этот жанр устной словесности еще в 60‐х годах нашего столетия функционировал почти в том же виде, что и в прошлом веке. В XIX веке через дворовых людей суеверные рассказы становились известными в дворянской среде, особенно среди детей, которые активнее и теснее общались с дворней и поэтому в гораздо большей степени, чем взрослые, находились под влиянием народных мифологических представлений. Воспоминания о них часто встречаются в мемуарной литературе[126]. Психологическая потребность в слушании и создании аналогичных историй наблюдалась и среди образованных людей, тем более что этому общественному слою уже явно не хватало обычных в деревенской среде праздничных переживаний и эмоций. Частично эта потребность удовлетворялась приходом в помещичий дом ряженых и гаданиями, которые устраивали для дворянских барышень няни и мамушки — профессионалы этого дела[127].

Кроме того, в создании праздничного настроения немаловажную роль играли те истории, которые в изобилии рассказывались во время святочных вечеров. Порою на основе реальных происшествий, имевших место на святках в дворянской среде, рождались семейные святочные предания. В мемуарах чаще давалась не история (сюжетное святочное повествование), а картинка (очерк, зарисовка) из жизни дома, семьи, учебного заведения[128] или же описание того, что обычно бывало на святках, как, например, в воспоминаниях Т. А. Кузминской:

Приносили петуха, лили воск, пели свадебные песни, причем, пропев хором песню, вытаскивали из прикрытой чашки чье-либо кольцо. Песня же предвещала либо свадьбу, либо горе, либо дальний путь, смотря по словам ее[129].

Порою на этой основе возникали свои «святочные» семейные предания. Так, например, Т. П. Пассек, описывая святки своего детства, кстати вспоминает слышанный ею от отца «странный случай, бывший с его матерью», о том, как бабушка признала в пришедшем в ее дом «молодом человеке с умными черными глазами» того брюнета, которого она видела в зеркале, гадая «о судьбе своей любимой дочери Като». Этот молодой человек и стал вскоре ее зятем[130]. Аналогичное семейное «святочное» предание о провидческом сне своей матери передает Т. А. Кузминская (событие, изображенное в нем, датируется 1841 годом):

Накануне Нового года девушки тихонько от барышни поставили ей под кровать глиняную чашку с водой, положив поверх ее дощечки, что изображало мостик. Это гаданье означало, что если видеть во сне своего суженого, то он должен провести ее по мостику.

Пятнадцатилетняя Любочка (мать Кузминской) увидела во сне, как по «узкой доске» она переходит к лечившему ее в это время врачу Андрею Евстафьевичу Берсу. Услышав от Любочки рассказ о сне,

горничные дружно засмеялись.

— Поздравляем вас, барышня, в этом году быть вам за Андреем Евстафьевичем, вот тогда увидите, — говорили они.

И действительно, не прошло и года, как состоялась свадьба.

Как видим, эти рассказы в основных своих чертах повторяют сюжеты святочных быличек. Однако если для рассказчиков быличек и их слушателей сбывшееся предсказание служило еще одним подтверждением истинности результатов гаданий, то образованные мемуаристы, как правило, объясняют предсказанное событие случайным совпадением или же психологическим воздействием на человека гадания и сна, результатом чего становилось повышенное внимание к явившемуся «суженому». Так, Кузминская пишет о своей матери:

С тех пор, как ни странно, рассказывала мне мать, она стала иначе думать об Андрее Евстафьевиче. Ее юными мечтами, как бы нечаянно, но властно овладел тот, кто провел ее во сне через мостик в ночь на Новый год[131].

Устные святочные рассказы образованных кругов русского общества носили разнообразный характер — от бытовых и этнографических зарисовок до народных историй о «нечистой силе», которые переделывались в соответствии с образовательным уровнем слушающей публики. И уже отсюда, из семейного предания, они проникают в печать в обработанной литературной форме. Являясь в значительной мере сублимацией святочного поведения у таких людей, которые не имели возможности праздновать святки и которые начинали утрачивать или уже утратили знание святочной обрядности, такие рассказы свидетельствуют о переходе устных текстов в новую сферу культуры — письменную. Результатом этого процесса явилось возникновение жанра литературного святочного рассказа.

Литературный святочный рассказ возникает на основе фольклорного. История этой жанровой разновидности прослеживается в русской литературе на протяжении трех веков — от XVIII века и до настоящего времени, но окончательное становление и расцвет его наблюдается в последней четверти XIX века — в период активного роста и демократизации периодической печати и формирования так называемой «малой» прессы. Именно периодическая печать ввиду ее приуроченности к определенной дате становится, как уже отмечалось, основным поставщиком календарной продукции, и в том числе — святочного рассказа. Особый интерес представляют те тексты, в которых прослеживается связь с устными народными святочными историями, ибо они наглядно демонстрируют приемы усвоения литературой устной традиции и «олитературивания» фольклорных сюжетов. Какими же приемами пользуются авторы, ориентирующиеся на устный святочный рассказ?

Во-первых, литературный святочный рассказ гораздо больше фольклорного по объему. Удлинение текста вполне закономерно. Устный рассказ, в отличие от письменного, функционирует в естественных условиях: он рассказывается (а не читается) в той самой обстановке, в которой протекает его действие. Слушатели максимально приближены к тексту — они подают реплики по поводу услышанного, реагируют эмоционально и, что особенно важно, с ними уже случались или могут случиться аналогичные происшествия, во что они безусловно верят. Литературный святочный рассказ, напротив, явление искусственное: он существует в отрыве от атмосферы святочных вечеров и лишь более или менее правдоподобно имитирует ее. Поэтому в нем святочному сюжету часто предшествует воспроизведение обстановки «святочной беседы», один из участников которой рассказывает о происшествии на святках. Примеры тому многочисленны: в рассказе И. К. Кондратьева «Заезжий гость» («Развлечение», 1875) во время святочной пирушки деревенский писарь рассказывает о приходе на святочную вечеринку «окаянного», который «изволил пошутить» над его дедом и уморил его до смерти[132]; в рассказе Н. П. Вагнера «Любка» («Новое время», 1882) «добрейший старичок Петр Нефедьич Трутков» в Рождественский сочельник у камина рассказывает о том, как богатый уральский помещик Турчинов во время праздника, устроенного на святках в Таврическом саду, видел провидческий сон[133].

Во-вторых, фольклорный святочный рассказ, адресованный непосредственно носителям народной традиции, обычно лишен пояснений чисто этнографического и бытового характера — он не разъясняет обстановку, обряды, способы гадания и прочие подробности, и без того известные слушателям. Описание механизма гадания поясняется лишь в тех случаях, когда производится запись рассказа фольклористом, и информант считает необходимым ввести его в курс дела. Так, например, в быличке о «гадании с ложками» вначале дается подробное описание этого довольно редкого способа, после чего передается сюжет[134]; в быличке о «гадании с соломой» рассказчица также дает сначала описание способа гадания[135]. Потребитель литературных святочных рассказов полностью или, по крайней мере, частично оторван от традиции народных праздников, и поэтому автор включает в свое повествование разъяснения бытового и чисто этнографического характера. Так, например, в рассказе И. А. Купчинского «Гаданье» («Газета Гатцука», 1880) сюжету предшествует подробное описание святочных гаданий в помещичьей усадьбе[136]; в рассказе Ф. В. Домбровского «Гадание на погосте» («Родина», 1889) приводятся подробности празднования святок в Белоруссии[137]; в рассказе «Замаскированный», вышедшем под псевдонимом «Некто» («Биржевые ведомости», 1886), по ходу сюжета описываются обрядовые блюда малороссийского рождественского ужина[138].

Тем самым литературные святочные рассказы, наряду с чисто развлекательной функцией, приобретают функцию познавательную, включая в себя детали и особенности святочного обряда и ритуала. Из них можно узнать, как праздновались святки на Украине и в Сибири, на Новой Земле и в Грузии, каковы святочные обряды вотяков, вогулов, пермяков и других народов[139]. Святочные рассказы таят в себе большой и еще совсем не собранный материал, который может значительно обогатить данные по этнографии календарных праздников христианских народов России. Приуроченные к святкам рассказы, действие которых отнесено к давнему историческому прошлому, подробно описывают уже давно ушедшие из жизни святочные обычаи и особенности празднования святок в разных социальных слоях. Примером может послужить уже упоминавшийся рассказ Н. П. Вагнера «Любка», в котором детально описывается святочный маскарад екатерининского времени в Таврическом дворце.

В-третьих, авторы литературных святочных рассказов, ориентированных главным образом на традицию русской психологической прозы, обычно стремятся старательно обрисовать характер персонажей, их состояние, переживания, дать мотивировку их поступков и т. п. Там, где рассказчик ограничивается простой констатацией факта, допустим, указанием на чувство страха, охватившего героя, писатель изображает процесс возникновения, нарастания и предельного нагнетания этого чувства. В рассказе А. Н. Будищева «Ряженые» («Осколки», 1886) героя, идущего святочной ночью через лес, постепенно охватывает страх, достигший в конце концов такой степени, что знакомых ему людей он принимает за оборотней[140]. В рассказе И. Н. Пономарева «Случай гаданья» («Родина», 1886) мальчик переживает ужасную ночь, случайно оказавшись наедине с покойником — телом только что умершего его друга[141]. В рассказе И. А. Купчинского «Гаданье» гадающая на своего жениха героиня, увидев неожиданно в зеркале его лицо, умирает от страха, при этом автор со всеми подробностями передает ее внутреннее состояние.

В-четвертых, фольклорные святочные рассказы, как правило, начинаются сразу же с описания святочного происшествия. Рассказчик вводит более или менее определенное наречие времени («раз», «как-то на святках», «в прошлом году на Рождестве», «давно это было» и т. п.) и тут же приступает к изложению собственно святочного сюжета. Литературный святочный рассказ почти всегда имеет пространную экспозицию, которая предваряет описание святочного случая: в рассказе А. Н. Будищева «Ряженые» вначале автор рассказывает о том, как его герои решили провести святочную ночь в гостях у лавочника Ерболызова, как жены прощаются с ними, направляясь к тетке на хутор и т. п., и только после этого повествует о «святочном происшествии». Иногда экспозиция вставляется внутрь рассказа, создавая сюжет детективного (как в рассказе Некто «Замаскированный») или же загадочно-психологического характера (как в рассказе К. С. Баранцевича «Гусарская сабля»[142]).

Но гораздо более существенное отличие литературного святочного рассказа от фольклорного состоит в характере изображения и трактовке кульминационного святочного эпизода. Я уже отмечала, что устные святочные истории, за исключением историй о розыгрышах, рассчитаны на веру в возможность встречи с «нечистой силой». Установка на истинность происшествия и реальность действующих лиц — непременная черта таких историй. Русскому литературному святочному рассказу сверхъестественные коллизии не свойственны. Сюжет типа «Ночи перед Рождеством» Гоголя встречается достаточно редко. А вместе с тем именно сверхъестественное — главная тема таких рассказов. Однако то, что может показаться героям сверхъестественным, фантастичным, чаще всего получает вполне реальное объяснение. Конфликт строится не на столкновении человека с потусторонним злым миром, а на том сдвиге в сознании, который происходит в человеке, в силу определенных обстоятельств усомнившемся в своем неверии в потусторонний мир. И за это сомнение он платит здоровьем, как в рассказе И. Н. Пономарева «Случай гаданья», или жизнью, как в рассказе И. А. Купчинского «Гаданье». В основе литературных святочных рассказов такого типа лежит механизм псевдобыличек, но если в веселых устных историях девушек разыгрывают молодые люди, то в литературных рассказах злую шутку играет с ними сама судьба.

В юмористических святочных рассказах, столь характерных для «тонких» журналов второй половины XIX века, часто разрабатывается мотив встречи с «нечистой силой», образ которой возникает в сознании человека под влиянием алкоголя (ср. выражение «напиться до чертиков»). В таких рассказах фантастические элементы используются безудержно и, можно даже сказать, бесконтрольно, так как реалистическая их мотивировка оправдывает любую фантасмагорию. Так, например, в рассказе И. К. Кондратьева «Заезжий гость» приход «окаянного» на святочную вечеринку истолковывается как пьяный бред героя.

Различные приемы использования писателями фольклорных святочных историй я продемонстрирую на примере сюжета о предмете (кольце, сабле, ноже, пуговице и пр.), захваченном гадальщицей у пришедшего к ней «на ужин» «жениха-черта». Широкое бытование этого сюжета зафиксировано многими фольклористами[143]. Иногда фольклорный текст включается в литературное произведение почти в неизменном виде в качестве истории, рассказанной одним из персонажей. Так, например, поступили Н. А. Полевой в рассказе «Дурочка» (1839)[144] и Ф. Д. Нефедов в рассказе «Чудная ночь»[145]. В этих случаях рассказчики (у Полевого — героиня, склонная к вере в сверхъестественное, у Нефедова — крестьянская девушка) верят в безусловную истинность происшествия и дают ему традиционную народную трактовку. М. Д. Чулков в святочной истории, помещенной им в журнале «И то и сио» (1769), использует этот сюжет по-своему. Главные признаки святочного текста им сохранены: описывается событие, имевшее место на святках, и, будучи напечатанным в «святочном» номере журнала, он рассчитан на то, чтобы его читали именно на святках. Но Чулков одновременно с этим и обрабатывает традиционный сюжет. Из трагической истории, повествующей о гибельных последствиях неосторожного поведения во время святочных гаданий, под пером Чулкова быличка о захваченном предмете превращается в ироничное повествование автора, который и сам не верит в то, о чем он пишет, и своих читателей не пытается убедить в истинности изложенного (подробнее см. ниже). Рассказ К. С. Баранцевича «Гусарская сабля» (1896) оперирует тем же самым сюжетом. Как литературная обработка былички о гадальщице, приглашающей «суженого на ужин», текст Баранцевича весьма показателен. Его построение характерно для литературного святочного рассказа, адресованного горожанам-полуинтеллигентам с довольно непритязательным вкусом: вначале автор воспроизводит обстановку святочного вечера в городском доме — аналога деревенских посиделок и «бесед». Полковник, институтка, жеманная хозяйка дома и другие гости ведут типичный для подобной ситуации разговор — о гадании и вере в него. «Образованное» общество высказывает свой, «просвещенный», взгляд на гадание, в котором, по его мнению, немаловажную роль играет самогипноз. И в этой обстановке «святочной беседы» один из ее участников, полковник, вспоминает событие, случившееся на святках с одним его давним приятелем. Баранцевич обрабатывает сюжет былички почти до неузнаваемости — он то делится своими впечатлениями, то предоставляет слово герою повествования, которому невольно довелось сыграть роль «суженого», то стремится объяснить психологию героини. Девушка, которой в зеркале во время гадания явился гусар, полюбила его на всю жизнь. Волею случая герой женится на ней, но она, не признав в нем когда-то столь поразившего ее красавца-гусара, продолжала любить того, который оставил ей свою саблю и исчез. Обнаружив свято хранимую женой саблю, герой не отсекает ей голову, как это происходит в быличке, но постепенно, как бы освободившись от власти жены, охладевает к ней. «…Жестокая роль выпала на долю гусарской сабли!» — заключает рассказчик[146]. Сюжет и узнаваем, и неузнаваем. В отличие от былички в нем нет ничего сверхъестественного, в нем гораздо сложнее и изощреннее фабула, он психологичен в духе прозы конца XIX века, но тем не менее это все тот же сюжет об оставленной у гадающей героини сабле явившегося к ней на зов «суженого».

В большинстве своем литературные святочные рассказы не обладают высокими художественными достоинствами. В развитии сюжета они используют давно уже отработанные приемы, их проблематика ограничена достаточно узким кругом жизненных проблем, сводящихся, как правило, к выяснению роли случая в жизни человека. Их язык, хотя он и претендует часто на воспроизведение живой разговорной речи, нередко убог и однообразен. Однако изучение таких рассказов крайне необходимо.

Во-первых, они непосредственно и зримо, ввиду обнаженности приемов, демонстрируют способы усвоения литературой фольклорных сюжетов. Уже являясь литературой, но продолжая при этом выполнять функцию фольклора, состоящую в воздействии на читателя всей атмосферой своего художественного мира, построенного на основе мифологических представлений, такие рассказы занимают промежуточное положение между устной и письменной традициями.

Во-вторых, такие рассказы и тысячи им подобных составляют тот литературный массив, который называется массовой беллетристикой. Они служили основным и постоянным «чтивом» русского рядового читателя, который на них воспитывался и формировал свой художественный вкус. Игнорируя подобную литературную продукцию, нельзя понять психологию восприятия и художественные потребности грамотного, но еще не образованного русского читателя. Мы довольно хорошо знаем «большую» литературу — произведения крупных писателей, классиков XIX века, — но наши знания о ней останутся неполными до тех пор, пока мы не сможем представить себе тот фон, на котором большая литература существовала и на почве которого она нередко произрастала.

И наконец, в-третьих, святочные рассказы представляют собой образцы почти совсем не изученной календарной словесности — особого рода текстов, потребление которых приурочивается к определенному календарному времени, в течение которого только и оказывается возможным их, так сказать, терапевтическое воздействие на читателя.

Глава 2

Святочная словесность XVIII века

Святки в XVIII веке

Прежде чем охарактеризовать святочные произведения XVIII века, я остановлюсь на нескольких, на мой взгляд, наиболее важных моментах празднования святок и восприятия их в эту пору. Я не касаюсь здесь темы святок в Древней Руси, поскольку она была исчерпывающе раскрыта в обстоятельной работе Н. В. Понырко, которая впервые продемонстрировала тесную связь народных святочных представлений с церковными рождественскими обрядами и службами, в частности — с обрядом пещного действа[147]. Ее работа опровергла устойчивое мнение о том идеологическом разрыве, который существовал в Древней Руси между языческими народными святками и церковной рождественской обрядностью. В древний период русской истории как царь, так и православная церковь яростно боролись с языческими праздниками, регулярно выпуская тексты запретительного характера, как, например, грамота царя Алексея Михайловича о коляде 1648 года[148] или же указ патриарха Иоакима 1684 года, в котором говорится, что в навечерие Рождества Христова

мужи с женами и девки ходят по улицам и переулкам <…>. И преображающеся в неподобная от Бога создания, образ человеческий пременяюще, бесовское и кумирное личат, косматые, и иными бесовскими ухищреньми содеянные образы на себя надевающе, плясаньми и прочими ухищреньми православных Христиан прельщают…[149]

Такое отношение церкви к народным святкам продержалось до XVIII века[150]. Но царские и церковные указы, осуждающие и запрещающие «святочные беснования», издавались в ту же самую эпоху, когда «халдеи», участвующие в церковном чине пещного действа, который совершался за неделю до Рождества, «бегали ряжеными по городу в течение всех святок», напоминая святочных ряженых, а по существу — являясь ими[151]. Жизнь оказалась противоречивее и сложнее однозначных и категоричных указов. Осуждая устройство святочных игрищ, церковные деятели одновременно с этим совершали обряды, в основе которых лежали представления, во многом общие с народными языческими представлениями. Иногда же они не только не обличали ряженых, но даже принимали их в своих домах, как это делал однажды вологодский архиерей, о чем мы узнаем из жития одного из «ревнителей древлего благочестия» Ивана Неронова[152].

Еще менее однозначным было отношение к святкам различных слоев населения XVIII века. С одной стороны, мы нередко встречаемся с такими документами, как опубликованное Н. Ф. Сумцовым доношение священника Харьковского уезда 1750 года, поданное им в духовное правление, в котором сообщается, как священник этот разогнал святочные «вечерницы», за что «молодцы и девки» его «бранили и поносили»[153]. С другой стороны, деревня продолжала жить, как и прежде, по народному календарю. Согласно народной традиции в основном отмечали святки и поместные дворяне. В литературе много писалось о том разрыве между крестьянской и дворянской культурами, который четко обозначился к XVIII веку. Однако в действительности этот разрыв не был столь уж велик: поместные дворяне воспитывали своих детей с дворней, в среде которой народные обычаи и представления усваивались ими на всю жизнь. А. Н. Пыпин писал по этому поводу:

Учителя из дворовых, «дядьки» и няни старого времени <…> составляли всегдашнее посредствующее звено, через которое этнографические черты народной жизни целиком доходили до сословия, которое считают теперь «оторванным от народной жизни», может быть, делая ему этим слишком много чести[154].

Притом святки, как справедливо заметил Н. Н. Трубицын, «интересовали усадьбу, особенно молодежь, более и дольше, чем все другие забавы»[155]. Так, например, А. Т. Болотов вспоминает, что его мать на святках обычно приглашала гостей:

Как наступило Рождество и святки, то не преминула мать моя созвать опять всех своих родных и знакомых. <…> Зятю моему оказывали они все отменное почтение, а как он любил повеселиться, то заводимы были всякие святочные игры и деревенские увеселения, и он гостями нашими был доволен[156].

«По старинному обыкновению» отмечались святки и в провинциальной мещанской среде, о чем свидетельствует хотя бы анонимная комедия 1774 года «Игрище о святках», где сестра богатого ремесленника Фетинья характеризуется следующим образом:

…она все подобные сему обряды за правило веры почитает и думает, коли кто в святки не наряжается, не слушает или не поет подблюдных песен, об масленице не катается, о святой неделе не скачет на доске или не катает яйцами, а в семик не завивает венков, тот недолго проживет на свете или по крайней мере будет несчастлив[157].

Однако уже с середины века некоторые просвещенные лица даже из среды провинциалов начинают относиться к святочным увеселениям пренебрежительно. Тот же Болотов, например, в отличие от своего зятя, называя их «зрелищем хотя самым вздорным и глупым, но для тамошних деревенских жителей смешным и приятным», писал:

Молодые люди переодеваются странным образом, надевают на лицо страшные хари, наряжаются в виде разных животных и делают разные нелепости грубые. После чего поют и пляшут, <…> пьют и едят[158].

Такое же ироническое отношение к святкам и святочным гаданиям проявляется и в опубликованных С. М. Любецким анонимных стихах конца XVIII века[159]. Что же касается городской среды, особенно столичной, то здесь календарные обряды начинают постепенно забываться и уходить из быта. В упоминавшейся выше комедии «Игрище о святках» герои разделились на два лагеря в споре о том, стоит ли проводить в их доме святочное игрище. В ходе этого спора хозяин авторитетно заявляет: «Посмотри, бывают ли когда игрищи у знатных господ? В Питере также игрищи совсем из употребления вышли»[160].

Казалось бы, что при таком отношении святочные обряды должны были бы постепенно выродиться. Но неожиданно замечается обратный процесс их воскрешения, причем, что весьма показательно, он идет не снизу, а сверху — от высших кругов русского общества. В XVIII веке именно через царский двор празднование святок все более и более распространяется и даже становится модным в среде городской знати. О святочных увеселениях при дворе в Петровскую эпоху сохранилось множество документов[161]. Петр продолжал обычай славления, который был столь характерен для праздничного поведения Алексея Михайловича[162], с тем лишь отличием, что он сам ездил ряженым и что свита у него была многочисленнее и пьянее, а «уклонявшихся от святочных потех били подчас для острастки плетьми»[163]. В. О. Ключевский так характеризует «шутовские» святочные процессии, организатором которых был сам Петр:

Бывало, на святках компания человек в 200 в Москве или Петербурге на нескольких десятках саней на всю ночь до утра пустится по городу «славить»; во главе процессии шутовской патриарх <…> за ним сломя голову скачут сани, битком набитые его сослужителями, с песнями и свистом[164].

Пушкин в «Истории Петра» также указывает на эту характерную черту царя:

Святки праздновались до 7 января. Петр одевал знатнейших бояр в старинные платья и водил их по разным домам под разными именами [курсив А. П.]. Их потчевали по обычаю вином и водкою и принуждали пьянствовать, а молодые любимцы приговаривали: пейте, пейте: старые обычаи лучше ведь новых[165].

Святочные потехи Петра связаны были и с его знаменитым «всешутейшим собором», который состоялся еще до поездки царя в Европу[166].

С середины XVIII века при дворе возникает мода на все русское, результатом которой явилось ежегодное устройство святочных празднеств на манер народных игрищ[167]. Императрица Елизавета Петровна весьма любила наряжаться и часто появлялась на святочных балах в мужском костюме, который, по свидетельствам очевидцев, очень ей шел:

Живая и веселая, но не спускавшая глаз с самой себя, <…> она любила производить впечатление, и, зная, что к ней особенно идет мужской костюм, она установила при дворе маскарады без масок, куда мужчины обязаны были приезжать в полном женском уборе, в обширных юбках, а дамы в мужском придворном платье[168].

Любила народные праздники и Екатерина II[169]. Известный мемуарист XVIII века С. А. Порошин писал по поводу организации святочных празднеств во дворце в 1765 году:

Государыня изволила говорить, что уже месяц тому назад, как Государь Цесаревич давал знать Ее Величеству, что прошлого году о Рождестве в первый день ввечеру были у Ее Величества святочные игры, с тем намерением, чтобы и ныне тоже сделать и для того изволила усмехаючись говорить Великому князю, чтобы он после обеда кафтан изволил надеть получе, и был ввечеру к Ее Величеству на игрище[170].

Порою высказывалось мнение, что

при Екатерине II, а еще больше при Елизавете, празднование святок представляло еще много чисто народного, даже при дворе, где также рядились, играли в фанты и распевали святочные подблюдные песни[171].

Однако это неверно. Организуемые во дворце святочные торжества были не столько продолжением народных традиций, сколько их вульгарной реконструкцией, отчего они неизбежно утрачивали свой первоначальный магический смысл и превращались в простую забаву. Это стремление сохранить и даже воскресить святочные народные традиции при дворе привело к искусственному и потому неизбежно комическому их воспроизведению. Вот как описывает Порошин святочный вечер во дворце, инициатором которого была сама императрица, большая энтузиастка русских простонародных обычаев и обрядов:

В аудиенц-комнате, где трон стоит, началась игра: сперва взявшись за ленту, все в круг стали, некоторые ходили по кругу и прочих по рукам били. Как эта игра кончилась, стали опять все в круг, без ленты, уже по двое один за другого: гоняли третьего. После сего золото хоронили; «заплетися плетень» пели; по-русски плясали; польский, минуэты и контрдансы танцовали. Ее величество во всех сих играх сама быть и по-русски плясать изволила[172].

Приведенный фрагмент мемуаров Порошина показывает, что на таких дворцовых увеселениях перемешивались черты балов на европейский манер (где «польский, минуэты и контрдансы танцовали») и псевдонародных игр.

В этот же период двор, а затем и дома высшей знати перенимают с Запада традицию маскарадов, которые первоначально устраивались только на святках и Масленице, а потом постепенно начали распространяться на весь зимний сезон — от Николина дня до Великого поста. Конечно, в какой-то степени эти маскарады соотносились и с народным святочным ряженьем, ориентируясь на него, но, пожалуй, самой отличительной их чертой в XVIII веке было оригинальничанье — стремление выдумать как можно более экзотическую маску и поразить ею присутствующих. И дело даже не в том, что традиционные костюмы народных святочных ряжений здесь, как правило, не встречались, а в том, что на маскарадах отсутствовало то единство мира персонажей, которое всегда было специфической чертой святочного ряженья[173]. Характеризуя святочные маскарады XVIII века, М. И. Пыляев пишет, что в это время их участники наряжались восковыми портретами, деревьями, кустарниками, пагодами, цветочными горшками и пр.[174]

Мне не удалось установить, в каком году была основана традиция проведения 1 января в Зимнем дворце «балов с мужиками», о которой мемуаристы первой половины XIX века упоминают как о давней[175]. П. И. Бартенев разъясняет, что это были балы,

на которых Государь и его семейство встречали Новый год со множеством народа, без различия чинов и сословий. Эти народные собрания бывали при нашем дворе испокон веку и прекратились, кажется, после польского мятежа 1831 г.[176]

О них вспоминает в своих мемуарах В. А. Соллогуб:

Народный маскарад в царских чертогах повторялся, согласно преданию, каждое 1 января. К определенному часу весь дворец освещался, двери отпирались. Милости просим, кому угодно![177]

Устройство «балов с мужиками» при дворце показывает стремление высших слоев общества создать по крайней мере видимость реализации самой сути праздника, состоящей в единении людей — без различия чинов, сословий и положений. Судя по всему, именно на таком бале происходит один из эпизодов повести Н. В. Кукольника «Леночка, или Новый 1746 год»[178]. О роскошном святочном бале в Таврическом дворце, устроенном Потемкиным незадолго до Пугачевского бунта, повествует Н. П. Вагнер в рассказе «Любка»[179]. Ко второй половине XVIII века относится также начало проведения городских праздничных увеселений[180] и знаменитых крещенских парадов в Петербурге[181].

Увеличению значимости зимнего праздничного цикла и разнообразию его обычаев в среде высших кругов общества в значительной мере способствовало перенесение дня Нового года на 1 января[182]. Хотя, как справедливо отмечает А. Ф. Белоусов, специфические новогодние обряды получили развитие прежде всего в городской светской среде[183], с перенесением «новолетия» на 1 января празднование Нового года коснулось и церкви. Уже с начала XVIII века возникают религиозные тексты, в которых речь идет о Новом годе, а в богослужебных книгах появляется чин последования Нового лета. Одновременно начали создаваться и слова проповедников, которые представляют собой приветственные речи в день Нового года. А. А. Покровский отмечает, что особенно много таких речей сохранилось от эпохи Елизаветы Петровны[184].

В это же время входят в моду календари. Постепенно у массового читателя они приобретают все большую популярность, зачастую являясь единственным его чтением. Вспомним в этой связи отца Петруши Гринева из «Капитанской дочки», действие которой происходит в первой половине 1770‐х годов («Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый»), и дядю Онегина с его «календарем осьмого года» («Старик, имея много дел, / В иные книги не глядел»).

В XVIII веке возникает еще один городской ритуал святочного цикла — ритуал новогодних поздравлений и пожеланий. Древнерусской культуре он был не только чужд, но и враждебен. В этом отношении показательно послание Андрея Курбского пану Древинскому, в котором Курбский, яростно полемизируя со своим корреспондентом, отстаивает точку зрения о недопустимости поздравления с Новым годом и антропоморфизации неплотского времени[185]. Люди, воспитанные на просветительской философии XVIII века и лишенные поэтому суеверного отношения к слову, к обычаю праздничных пожеланий относились равнодушно. Так, П. А. Вяземский, например, писал А. И. Тургеневу 31 декабря 1835 года: «Ничего не умею желать ни себе, ни другому, потому что не понимаю [курсив П. В.] (concevoir — в смысле библейском) желаний»[186].

Со временем, как мы увидим далее, ритуал поздравлений и пожеланий выработал ряд специфических праздничных действий, таких как написание и рассылка поздравительных писем, нанесение обязательных праздничных визитов, декламация текстов поздравительного характера и т. п. Ставшие столь утомительными и скучными из‐за своей ритуальной обязательности «праздничные повинности» второй половины XIX века, многократно осмеянные в юмористической литературе этого времени, продолжая народную традицию святочных благопожелательных песен (колядок, щедровок и т. п.), непосредственно связаны с культурными новшествами XVIII века. Болотов вспоминает, как накануне Нового года его учитель (дело было в 40‐х гг.) сочинял от имени воспитанника поздравительное письмо отцу:

Пред приближением нового года вздумалось учителю моему сочинить поздравительное письмо родителю моему от имени моего с новым годом и заставить его меня переписать на белой бумаге с золотым обрезом…[187]

В XVIII веке возник также обычай декламации на Рождество рацей — специальных поздравительных стишков на рождественские темы, которые произносились быстрым говорком. Обычно рацеи декламировались мальчиками, получавшими за это подарки (деньги или угощение)[188]. Вот что в середине XIX века писал об этом обычае В. В. Селиванов:

Иные священники привозят с собою отпущенных, по случаю праздников, на побывку из духовного училища сыновей, которые произносят в стихах поздравительные приветствия[189].

Но если в XVIII — первой половине XIX века рацеи (или рацейки) чаще всего декламировались семинаристами, то к концу XIX столетия этот обычай распространился и на мальчиков из бедных городских семей, которые, таким образом наущаемые родителями, читали поздравительные стишки своим «благодетелям», ожидая ответного праздничного вознаграждения.

Акцентирование момента наступления нового года и его встречи проявилось и в создании новогодних текстов, рефлектирующих на тему уходящего старого и наступающего нового года. «Наконец сбыли мы с рук еще один год, убили триста шестьдесят дней и можем сказать торжественно: не видали, как прошло время!» — писал И. А. Крылов в праздничном номере своего журнала «Санкт-Петербургский Меркурий»[190].

Представленный здесь краткий обзор празднования святок и восприятия их в XVIII веке позволяет сделать некоторые выводы. В народной среде и в тесно связанном с ней мире поместного дворянства святки в основном сохраняют свои традиционные черты и продолжают праздноваться по-старому, вызывая осуждение и порицание духовенства, с одной стороны, и пренебрежительное отношение просвещенных кругов общества — с другой. В среде простых горожан, не оторванных еще окончательно от деревенской жизни, отчетливо видно противоречивое отношение к народным обычаям: наряду с органичной потребностью ежегодно в одно и то же время соблюдать привычные обряды, можно заметить чувство опасения показаться смешным и не соответствующим правилам этикета складывающейся новой городской культуры. Высшие слои общества, столичная знать и царский двор, вырабатывая свой праздничный ритуал, механически перемешивают в нем обряды и обычаи русских народных святок с праздничными компонентами, заимствованными у Запада.

Но в какой степени все эти различные тенденции проявились в литературе? Заведомо можно предположить, что тексты, развивающие и продолжающие традиции дворянского классицизма, игнорируют святки, считая их материалом «низкой» действительности, недостойной изображения в «высокой» словесности. Если не считать «календарных» (в том числе и новогодних) од, о которых уже говорилось, классицизм избегает святочной тематики и связанных с ней народных рассказов о святках. Иное отношение к святкам заметно в произведениях, вышедших из-под пера писателей разночинного круга. Здесь можно встретить как изображение святок и споры о них, что было показано на примере комедии «Игрище о святках», так и сюжеты, в основе которых лежат характерные святочные коллизии. В. В. Сиповский отмечает, что для героев романов XVIII века было типично «соблюдение старых обрядов при похоронах, свадьбах, гадание на святках, гулянье в Троицын день и пр.»[191]. По утверждению А. В. Терещенко 1848 года, «изустные рассказы о святках не превышают ста лет»[192]. Однако, судя по дошедшей до нас в списках XVIII века «Повести о Фроле Скобееве», действие которой происходит на святках и отнесено к концу XVII века, можно предположить, что в устном варианте этот сюжет уже бытовал в городской среде допетровской Руси. А это свидетельствует о том, что святочная действительность давала словесности вполне оригинальные сюжеты. Бытование как в деревенской, так и в городской среде рассказов о событиях, имевших место во время календарных праздников, и в особенности на святках, подтверждают те святочные тексты, которые дошли до нас от этого времени.

Со второй половины XVIII века некоторые литераторы демократического круга начинают осознавать культурную ценность народных обычаев и обрядов и видят в них один из способов разнообразия литературных сюжетов. К этому времени относятся первые этнографические и фольклористические работы М. Д. Чулкова, М. И. Попова, В. А. Левшина, чей интерес к народной культуре объясняется характерным для всего европейского предромантизма увлечением народностью, когда, по словам Пыпина, скорее чувствовалось, чем понималось, что в народном строе жизни «хранится что-то необходимое для нравственной жизни общества и для самой литературы»[193]. Этнографы и фольклористы XIX века нередко свысока смотрели на «научные» результаты своих предшественников, но те и не претендовали на научное изложение — они собирали, переделывали и издавали фольклорные тексты всего лишь «для увеселения читателей»[194]. Этнографические и фольклористические занятия неизбежно привели в конце концов к теме народных праздников, откуда возникает интерес как к народным календарным рассказам, так и к литературной их обработке.

Повествования XVIII века о «святочных» событиях немногочисленны, но все же они есть. Одни из них связаны с традицией рассказывания в городской среде разнообразных историй и анекдотов, в основе которых, возможно, лежали реальные события («Повесть о Фроле Скобееве» и тексты, с ней связанные), другие же представляют собой литературные переделки бытовавших в народе святочных быличек («святочные истории» М. Д. Чулкова).

«Повесть о Фроле Скобееве»

Первым дошедшим до нас произведением русской словесности, сюжет которого приурочен к святкам, является «История о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей дочери Нардина-Нащокина Аннушке», более известная под названием «Повесть о Фроле Скобееве». Большинство сохранившихся списков этого текста относится ко второй половине XVIII века. Видимо, зафиксированная в письменной форме в Петровскую эпоху[195] «Повесть» эта, судя по ограниченному количеству дошедших списков, не имела широкого распространения. Со времени ее опубликования в 1853 году в течение многих лет она датировалась концом XVII века, но в настоящее время большинство исследователей склоняется к тому, что по крайней мере в своем письменном варианте она возникла в Петровскую эпоху[196]. «Повесть о Фроле Скобееве» представляет собой рассказ о ловком проходимце, бедном дворянине, сумевшем обманом, подкупом и шантажом добиться женитьбы на стольничьей дочери. Проникнув на святочную вечеринку дворянских девушек в женском платье, герой соблазняет героиню, после чего «увозом» женится на ней. В основе сюжета лежит встречающийся во многих народных святочных рассказах мотив розыгрыша, устроенного на святках молодым человеком. Многочисленные элементы текста, указывающие на первоначально устный характер бытования повести[197], свидетельствуют о том, что она в течение по крайней мере нескольких десятилетий (конец XVII — начало XVIII века) функционировала в устной форме и рассказывалась на городских сборищах и посиделках, возможно — святочных.

Впервые на «святочный» элемент этого текста обратил внимание А. М. Панченко, который охарактеризовал главного героя как святочного ряженого: «Ему не сидится на месте, ему „скачется“ и „пляшется“, как святочному халдею»[198]. Автор повести создает не серьезный мир, столь характерный для произведений древнерусской литературы, а скорее — мир фольклорной народной культуры. Именно святками оказывается обусловлен сюжет «Повести», а герой ее аналогичен участникам святочных игрищ: он играет, переодевается, одурачивает и шантажирует. Непрекращающаяся игра Фрола, начавшаяся с подкупа мамки и с переодевания в девичий наряд на святочной вечеринке, задает тон всему повествованию. Не из‐за этого ли сближения в Тихонравовском списке Фрол получает фамилию Скомрахова, имеющую настолько прозрачную семантику, что возникает предположение о неслучайности этой перемены[199]. На протяжении действия небольшой повести Фрол дважды дает взятку, дважды переодевается (сначала — в девичий убор, затем — в лакейское платье), дважды подкупает мамку, обманывает вначале мамку, Аннушку и всех девиц на святочной вечеринке, потом — стольника Нардина-Нащокина, затем стольника Ловчикова, которого к тому же и шантажирует, и, наконец, снова Нардина-Нащокина, теперь уже своего тестя, посоветовав Аннушке притвориться больной.

Сюжет «Повести», таким образом, строится на игре героя, чем он и добивается жизненного благополучия. Святки в этом сюжете занимают важное место: Фрол переодевается девицей для того, чтобы беспрепятственно проникнуть на вечеринку дворянских дочерей и соблазнить там Аннушку. Но, переодевшись, он оказывается в роли святочного ряженого, ибо, как мы видели, переодевание/ряженье было специфической чертой именно зимнего цикла. Среди возможных переряживаний, практиковавшихся во время святок, переодевание мужчин в женское платье и женщин в мужское было одним из самых распространенных и вместе с тем самых рискованных[200]. Согласно библейскому предписанию («Да не будет утварь мужеска на жене, ни да облачится муж в ризу женску». — Втор. 22: 5), церковью тип переряживания в противоположный пол осуждался в наибольшей степени. В. Я. Пропп пишет, что весьма распространенный на святках обычай «мены пола» трудно объясним, и до сих пор полной ясности по этому вопросу нет, но несомненно, что такое «переряживание имело эротическую подкладку»[201]. Тем самым переодевание Фрола представляет собой, с одной стороны, сюжетный ход, а с другой — реализацию одной из возможностей святочного поведения.

Кроме того, как мы уже видели, святочная обрядность была тесно связана со свадьбой — выбором суженых, гаданиями о суженых, высматриванием невест на святочных вечеринках и т. п. Одной из многочисленных игр, распространенных на святках, была и игра в свадьбу. На святочных вечеринках разыгрывались свадьбы, в которых «молодец женится на девице или женщине, а нередко женщины и девицы между собою или на молодцах»[202]. Иногда такие инсценированные свадьбы разыгрывались со многими подробностями, приобретая форму драматургического действа. Именно такую игру и затеяла мамка в «Повести о Фроле Скобееве».

В контексте святочных забав, «святочных дурачеств», приход Фрола на вечеринку в девичьем платье и эпизод спровоцированной мамкой свадебной инсценировки получает новое освещение: жизнь оказывается игрой, а игра в свадьбу, которую устраивает подкупленная героем мамка, оборачивается реальной свадьбой, причем с обратным порядком следования обряда бракосочетания — сначала происходит соединение героя и героини, потом их женитьба, и только в самом конце — получение родительского благословения. Этот обратный порядок свадебного обряда также объясним — он обусловлен спецификой святочного времени, в течение которого снимались половые табу и вступление в связь девушек и молодых людей не было редкостью[203]. О том, что на святках «бывает отроком осквернения и девкам растления», еще в 1551 году сообщал Стоглав[204]. Кроме того, своим обратным порядком, а также активной ролью женщины брак Фрола и Аннушки оказывается сродни языческим бракам, когда мужчины «умыкали» женщин, предварительно договорившись с ними, и когда сам брак «умыканием» считался особенно «славным»[205].

На фоне предшествующей литературной традиции включение в текст «Повести о Фроле Скобееве» описания святочной вечеринки выглядит демонстративно — это первое произведение русской литературы, в котором святки появляются в нейтральном контексте. В древнерусской письменности святки либо вообще не упоминались, либо о них говорилось в отрицательном плане. Но именно приурочивание «Повести» к святочному времени и создает стилистическую тональность всего дальнейшего повествования. С этим связан и эпизод «в нужнике» на том же святочном вечере:

И потом Фрол Скобеев пожелал итти до нужника. И был Фрол Скобеев в нужнике один, а мамка стояла в сенях со свечою. И как вышел Фрол Скобеев из нужника и стал говорить мамке… (Тартуский список)[206].

По сюжету «Повести» Фролу действительно необходимо было встретиться с мамкой наедине. Но для этого вовсе не обязательно было устраивать их свидание в нужнике. Подобная непристойность, «полунеприличие» — характерная черта «Повести», выделяющая ее на фоне предшествующей традиции. Сцена лишения «девства» во всех списках, кроме Забелинского, не описана подробно, но элемент непристойности есть и в ней:

И та мамка велела тем девицам петь громогласныя песни, чтоб им крику от них не слыхать быти <…>. И Фрол Скобеев, лежа с Аннушкой, и объявил ей себя, что он Фрол Скобеев, а не девица. И Аннушка стала в великом страхе. И Фрол Скобеев, не взирая ни на какой себе страх, и ростлил ея девство[207].

Подробности автору не нужны; он не то чтобы избегает их — он их просто не замечает. Впрочем, в позднейшем списке «Повести» (Забелинском) уже появляются детали любовной игры:

И Фрол Скобеев, будучи с Аннушкою в одном покое и на одной постеле, и он с Аннушкою играл и цаловался с нею, и за сиски еио он хватал неоднократно, как водитца муж с женою спать <…>. И как Аннушка стала с ним противится, — и Фрол Скобеев не стал много думать и схватил ея руки и растлил девства ея насилна[208].

Анализ речей действующих лиц «Повести», а также сопоставление их с текстами лубочных картинок[209] позволили типологически возвести ее к тем «„смехотворным“ рассказам, которыми забавлялись горожане на посиделках»[210] и которые, видимо, были аналогичны западноевропейским фаблио. Именно фаблио оказали воздействие на развитие европейской новеллы. В них постоянны образы мелких проходимцев, в них «преобладает отрицательный идеал» и «всюду царствует смех и культ успеха»[211]. Можно предположить, что практика рассказов типа фаблио существовала и в русском средневековом городе и что «Повесть о Фроле Скобееве» оказалась отражением именно этого явления городской культуры, что и ориентировало ее язык на стиль устно-разговорной речи, с одной стороны, и на низовые формы словесного и изобразительного искусства — с другой. Следствием этого сближения явились и непристойности «Повести»:

Интермедия, ярмарка и ее увеселения, ритуализированные формы календарных праздников, народный театр и лубок — те виды массовых искусств, которые подразумевали активную игровую реакцию со стороны аудитории, — подчинялись совершенно особым нормам морали, —

пишет Ю. М. Лотман[212]. Приурочивание завязки «Повести о Фроле Скобееве» к святкам определило ее сюжет, стиль, обрисовку главного героя. Все это позволяет рассмотреть ее как первый русский образец письменно зафиксированного текста со святочным сюжетом.

В 1785 году в составе сборника повестей Ивана Новикова «Похождения Ивана Гостиного сына и другие повести и скаски» была опубликована литературная переделка «Повести о Фроле Скобееве» — «Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным»[213]. Интересно проследить характер этой переделки в связи с литературными процессами, которые наблюдаются в конце XVIII века. К этому времени рукописная история «Повести о Фроле Скобееве» еще не завершилась и ее списки были достаточно хорошо известны читателю. Так, о ней иронически и, как считают некоторые исследователи, пренебрежительно отзывается М. Д. Чулков в журнале «И то и сио» (1769):

По прекращению приказной службы, кормит он [подьячий. — Е. Д.] голову свою переписыванием разных историй, которые продаются на рынке, как-то, например: Бову Королевича, Петра златых ключей, Еруслана Лазаревича, о Франце Венециянине, о Гедионе, о Евдоне и Берфе, о Арзасе и Размере, о Российском дворянине Александре, о Фроле Скобееве, о Барбосе разбойнике и прочие весьма полезные истории[214].

Здесь «Повесть о Фроле Скобееве» перечисляется в ряду других популярных в среде демократического читателя рукописных текстов. Именно она и привлекает автора сборника «Похождения Ивана Гостиного сына» Ивана Новикова.

Книгу И. Новикова вполне справедливо рассматривали в ряду произведений писателей-разночинцев второй половины XVIII века — Лукина, Левшина, Чулкова[215]. Пренебрежительное отношение Чулкова к «Повести о Фроле Скобееве» представляется показным: иронически-ернический стиль характерен не только для этого высказывания, но для всего чулковского журнала, и в этом отношении его фраза о переписческой деятельности подьячего не составляет исключения.

Переделка И. Новикова неоднократно привлекала к себе внимание исследователей, причем чаще всего — в связи с «Повестью о Фроле Скобееве»[216]. Обработанная и приготовленная к печати «Повесть» получает новый статус — статус не рукописной, а печатной книги. Тем самым она переадресовывается и новому читателю — более просвещенному, пользующемуся печатной продукцией, читателю с другими художественными вкусами. В соответствии с этим Новиков подвергает «Повесть о Фроле Скобееве» существенной переделке: он модернизирует ее в духе массовой беллетристики второй половины XVIII века. В результате текст приобретает вид, весьма напоминающий прозу Чулкова — его «Пересмешника», «Пригожую повариху», «Горькую участь»[217].

Новое название («Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным») свидетельствует об отказе от старого жанрового определения («История о новгородском дворянине Фроле Скобееве и о стольничьей дочери Нардина-Нащокина Аннушке»), связанного с традицией рукописной книги. Эта перемена названия сразу же акцентирует периферийный для «Повести о Фроле Скобееве» святочный элемент, который у И. Новикова становится доминирующим. Так, перед описанием святочной вечеринки в дворянском доме дается этнографический экскурс о праздновании святок на Руси:

Во время Святков во всех местах на Руси у обоего пола, возраста, достоинства и достатка людей бывают ночные сборищи, в городах комедии, в деревнях у дворян вечеринки, а у крестьян и у другой черни игрища[218].

После описания святочного вечера в текст включается отсутствующий в «Повести о Фроле Скобееве» эпизод катания со скатных гор во время Масленицы, в котором опять действует герой, переодетый в женское платье: «Не только во время святошного торжества в Руси бывают ночныя сборищи и забавы, то же самое случается и об Маслечной неделе…»[219] «Масленичный» эпизод появляется здесь не случайно. Во-первых, он продолжает тему переряживания, которая одинаково «господствует во время святок и на масленице»[220], а во-вторых, Масленица была праздником, главными героями которой были молодожены: обычай катания с гор только что поженившихся молодых пар существовал издавна. Герой и героиня новиковской переделки являются по существу молодоженами, ибо традиционная для святочных вечеров игра в свадьбу обернулась для них реальной женитьбой. Акцентирование святочного мотива усиливало и трактовку образа главного героя как святочного ряженого, связанного к тому же у Новикова с «нечистой силой» — «главный над такими людьми затейщик и коновод сатана»[221]. В «Повести о Фроле Скобееве» этот мотив оказался в значительной степени приглушенным, так что в течение долгого времени не обращал на себя внимания исследователей. Сам же И. Новиков как носитель той же народной традиции, что и автор рукописной повести, воспринял образ Фрола Скобеева именно под этим углом зрения и не только не снял, но даже углубил святочный ее элемент.

С традицией «святочных» повестей XVIII века иногда связывают и повесть Н. М. Карамзина «Наталья, боярская дочь»[222]. Здесь достоверность происшествия заверяется автором шутливой отсылкой на рассказ современников: «…намерен я сообщить любезным читателям одну быль или историю, слышанную мною <…> от бабушки моего дедушки…»[223]. Сын невинно осужденного боярина Любославского «увозом» женится на дочери любимца государя боярина Матвея, причем «увоз» совершается им не на святках, но зимой. Пособницей в этом деле является подкупленная дорогими подарками мамка героини. Венчание, как и в повести И. Новикова, состоится в сельской церкви по предварительной договоренности со священником. Боярин жалуется царю. Государь рассылает гонцов, которые ищут похитителя. Любославский, проявивший героизм на войне, представлен царю, который делает его своим другом. Все кончается общим примирением и взаимным изъяснением в любви. Действительно, в карамзинской повести можно увидеть некоторую общность сюжетных линий и мотивов с «Повестью о Фроле Скобееве» и с «Новгородских девушек святочным вечером» — женитьба увозом, устроенная мамкой героини, мезальянсный, как представляется поначалу, брак, испрашивание прощения у отца героини, благополучный финал[224]. Однако на этом совпадения и кончаются. Святки в повести Карамзина даже не названы, но лишь слегка намечены в описании игрищ, устраивавшихся для героини, чье патриархальное воспитание тщательно описывается автором:

Зимою, когда нельзя было гулять ни в саду, ни в поле, Наталья каталась в санях по городу и ездила по вечеринкам, на которые собирались одни девушки, тешиться и веселиться и невинным образом сокращать время. Там мамы и няни выдумывали для своих барышень разные забавы: играли в жмурки, прятались, хоронили золото, пели песни, резвились, не нарушая благопристойности, и смеялись без насмешек, так что скромная и целомудренная дриада могла бы всегда присутствовать на сих вечеринках[225].

Этот фрагмент текста понадобился Карамзину для того, чтобы усилить важное для него национальное начало и придать воссоздаваемой им жизни больше целомудрия и патриархальности.

С конца XVIII века тема народных календарных праздников, и в особенности святок, становится сигналом принадлежности изображаемой в произведении жизни в русской патриархальной среде, и именно это провоцировало впоследствии читателей карамзинской повести воспринимать ее в «святочном ключе». Так, Н. В. Дризен сообщает, что переделанная в «героическую драму с хорами» «Наталья, боярская дочь» ставилась в саратовском театре[226]; в рассказе Ф. Миллера «Балканские кумушки» («Москвитянин», 1842) герои святочным вечером читают «прекрасную повесть» «Наталья, боярская дочь», рассматривая ее как самое подходящее для этого времени чтение[227]; в 1805 году по мотивам повести Карамзина неизвестным композитором была сочинена одноименная опера, которая также исполнялась на святках. Все эти факты свидетельствуют о том, что «Наталья, боярская дочь», скорее всего без какого бы то ни было намерения со стороны ее автора, воспринималась читателями как произведение, «подходящее» к святкам. Обращение Карамзина к подобного рода сюжетам объясняется также его интересом к переработке исторических и семейных преданий. Иногда с «Повестью о Фроле Скобееве» связывают и семейное предание о женитьбе увозом петровского любимца рынды Панкратия Богдановича на дочери боярина Никиты Ивановича Зиновьева[228].

Сюжет «Повести о Фроле Скобееве» оказался достаточно привлекательным: к его переработке не раз обращались и литераторы более позднего времени. Скорее всего, или «Фролом Скобеевым», или же переделкой Новикова воспользовался и М. П. Погодин при создании повести «Суженый» (см. об этом ниже), а в конце 1860‐х Д. В. Аверкиев создал на ее основе «Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардына-Нащокина дочери Аннушке»[229], которая не без успеха шла на сценах многих театров России. Здесь драматург еще в большей степени, чем И. Новиков, обращает свое внимание на святочный эпизод и стремится как можно более точно передать этнографические детали. При этом он вносит в сюжет определенные изменения: герой появляется перед героиней не в «девичьем уборе», как это было в «Повести о Фроле Скобееве» и в переделке И. Новикова, а переряженный в бабку-ворожею. Чтобы не быть узнанным, он выбеливает усы замазкой, завязывает под самым носом платок и долго учится сидеть по-женски: «Ноги меня не слушают, все врозь едут, — жалуется он сестре. — Не умею по-вашему, по-женски сидеть. Примеривался на сундуке — не умею»[230]. Видимо, эта замена была вызвана осознанием неправдоподобия эпизода с переодеванием в «Повести о Фроле Скобееве», где молодой человек в женском платье проводит несколько дней среди девушек, и никто за это время не признает в нем мужчину. Даже если допустить, что Фрол, московский подьячий конца XVII века, брил бороду, что уже практиковалось в то время, все равно картина представляется маловероятной: ведь Фрол пробыл в доме Нардина-Нащокина три дня. Напомню, что именно на бритье бороды попалась «служанка» в «Домике в Коломне» Пушкина, что вызвало пассаж о специфике «мужской природы»:

Кто ж родился мужчиною, тому

Рядиться в юбку странно и напрасно:

Когда-нибудь придется же ему

Брить бороду себе, что несогласно

С природой дамской…[231]

Что же касается «Повести о Фроле Скобееве», то ни авторы, ни читатели, ни иллюстраторы не заметили (или не захотели заметить) этой несуразности. На иллюстрациях (опыт композиции на слова «Повести») в популярном издании Б. И. Дунаева 1916 года художник Н. Фрейман изобразил Фрола хоть и с жиденькой, но все-таки с бородой[232].

В «Повести о Фроле Скобееве», как и в произведениях устного народного творчества, простая мена одежды делает человека неузнаваемым. Для Аверкиева, ориентированного на эстетику середины XIX века, эта мотивировка оказалась явно недостаточной, и поэтому он заменяет ее более правдоподобной с точки зрения здравого смысла, тем более что новый «костюм» Фрола вовсе не нарушал святочного колорита текста: переодевание молодых людей в стариков и старух практиковалось не в меньшей степени, чем переряживание в костюм противоположного пола или игра в свадьбу[233]. Характерна в этом отношении реакция критики на постановку комедии Аверкиева: в 1876 году юмористический журнал «Стрекоза» помещает карикатуру на афишу спектакля и заметку, в которой высмеивается как само название комедии, представляющее собой стилизацию названий древнерусских повестей, так и ее сюжет, включающий в себя двукратное переодевание героя, что представляется автору заметки полной нелепостью: «…а на долю одного [актера. — Е. Д.] выпадает то и дело переодеваться; раз — для того, чтобы устроить свидание, два — для того, чтобы устроить похищение». Эта заметка свидетельствует о том, что карикатурист не сумел (или не смог) понять ориентации сюжета на святочную традицию. Впрочем, он имел на это основание, так как комедия была поставлена не на святках: «Если бы еще бенефис г. Виноградова, — замечает он, — случился на праздниках, мы бы понимали это „переряжение“, но после праздников это непонятно»[234].

Последнее обращение к сюжету «Фрола Скобеева» датируется пятидесятыми годами нашего столетия, когда советский композитор Т. Н. Хренников сочинил комическую оперу, которая неоднократно ставилась на сценах советских театров.

«Святочные истории» в журнале М. Д. Чулкова «И то и сио»

Говоря о святочной традиции в русской литературе XVIII века, нельзя пройти мимо журнала М. Д. Чулкова «И то и сио», который представляет несомненный интерес как первый опыт русского периодического издания, построенного по календарному принципу. Чулков незамедлительно откликается на призыв Екатерины II во «Всякой всячине» следовать ее примеру и уже 13 января 1769 года выпускает первый номер еженедельника, которому он дает перекликающееся с екатерининским журналом название — «И то и сио»[235]. Обычно журнал Чулкова рассматривался с точки зрения той роли, которую он сыграл в журнальной полемике 1769 года: как полагают исследователи, Чулков не имел своей общественно-литературной платформы, «был писателем вне группировки»[236], первое время позволял себе иронизировать над «Всякой всячиной», потом же, со второй половины года, когда журнальная обстановка изменилась, поддерживал ее. Фольклористы и этнографы видят ценность чулковского журнала в обильно использованном фольклорно-этнографическом материале. Действительно, в этом отношении «И то и сио» беспрецедентен не только для своего времени, но и для всего XVIII века. Частично перепечатанный в нем, выпущенный еще в 1769 году «Краткий мифологический лексикон»[237], материалы по этнографии русской свадьбы, обширные публикации народных песен, пословиц и поговорок делают его ценным источником по XVIII веку, достаточно бедному этнографическими и фольклористическими материалами. Неудивительно поэтому, что А. Н. Пыпин, назвав Чулкова первым русским этнографом, дал ему следующую характеристику:

Замечательным работником в этой области был трудолюбивый, довольно талантливый писатель Михайло Дмитриевич Чулков (ум. 1793), московский студент и сенатский секретарь, рассказчик не без юмора и, видимо, большой любитель народной старины. Труды его дают образчик тогдашних этнографических понятий[238].

Но ценность журнала «И то и сио» состоит не только в наличии фольклорно-этнографического материала, но и в способах его распределения. Выпуская журнал еженедельно, Чулков связывает каждый номер с тем календарным периодом, на который приходится данный выпуск. «И то и сио», таким образом, реагирует на все главные русские календарные (народные и церковные) праздники. Так, в пятом выпуске дается аллегорическое описание Масленицы, навеянное лубочными изображениями Масленицы[239], в «пасхальном» — «Стихи на качели», в которых представлена «маленькая бытовая зарисовка пасхального гулянья»[240], в «троицком» приводятся «Стихи на Семик» и т. п. Тем самым публикуемый Чулковым материал оказывается календарно обусловленным. Подобного рода структуры журналы XVIII века не знали. Они заполнялись материалами, не связанными с календарными датами, и либо отражали ход мысли издателя, либо реагировали на внешние, общественные события и на материал других периодических изданий[241].

Что же побудило Чулкова придать своему еженедельнику календарную структуру и наполнить его фольклорными и этнографическими сведениями? Видимо, главную роль в этом сыграла ориентация на определенного читателя: Чулков адресует свой журнал широким демократическим слоям городского населения — «малосмысленным людям», по его собственному определению. «Гостинодворцы», городское мещанство, купечество, актеры, ремесленники — эти, как говорил Н. И. Новиков, «простосердечные люди» именно к середине XVIII века начинают постепенно приобщаться к чтению. На них-то Чулков и рассчитывает, к ним он, сам разночинец, причисляет и себя. Обычным «чтивом» этой группы читателей была рыночная лубочная литература, сознательную связь с которой Чулков неоднократно обнаруживает в своем журнале. Он подчеркнуто и демонстративно называет источником своего образования лубочную продукцию: именно из нее «набрался» он «разума, чистого слога, изрядных замыслов и удивительного к истории расположения» («И то и сио», 46-я неделя). Чулков по интеллектуальному развитию и эрудиции стоит неизмеримо выше своего читателя. Его произведения обнаруживают знакомство с широким кругом литературы — античной, западноевропейской, русской[242], но Чулков — издатель журнала «И то и сио» сознательно низводит себя до уровня своего адресата, как бы подделываясь под его вкусы, чтобы создать «повествования, которые рассказывают в каждой харчевне»[243]. Именно это приводит Чулкова к необходимости придать журналу привычный для демократического городского и сельского населения календарный ритм. Отсюда и публикация в соответствующих выпусках материалов, связанных с календарными праздниками. Цель этих материалов — в создании или в поддержании праздничных эмоций, а по необходимости — и в обучении полузабытому праздничному этикету: «Знающие все оные обряды девицы могут увеселяться моими упоминаниями, а которые совсем их позабыли, те могут припомнить», — пишет Чулков («И то и сио», 46-я неделя).

Особенно обилен календарный материал в последних номерах журнала. Еще задолго до наступления святок, самого любимого в народе и богатого в обрядовом отношении календарного праздника, Чулков начинает помещать святочные материалы. Он считает необходимым подготовить своих читателей к святкам, видимо, справедливо полагая, что в городе святочные обряды начинают постепенно забываться и исчезать. Чулков публикует двадцать подблюдных песен, подробно и тщательно описывает способы гаданий, в которых он великолепно ориентируется, приводит большую группу пословиц, относящихся к святкам, и наконец, дает читателю возможность познакомиться с «краткими замысловатыми историями», в которых описываются происшествия, имевшие место на святках.

Эти «истории» представляют несомненный интерес как одна из первых попыток создания литературного святочного рассказа. Их истоки, судя по всему, следует искать в устных рассказах — святочных быличках, тех, что широко бытовали в народе и повсеместно рассказывались в период «страшных» святочных вечеров. Как уже отмечалось, быличками фольклористы начали интересоваться поздно — лишь в конце XIX века; к этому времени относятся и первые их записи. Но судя по литературным произведениям, в которых они использовались, эти тексты сюжетно не претерпели серьезных изменений. Поэтому полагаю, что сопоставление «святочных историй» Чулкова с быличками, записанными в конце XIX — начале XX века, вполне правомерно.

Я уже говорила о том, что устные святочные рассказы по преимуществу посвящены описанию встреч с «нечистой силой», которая наиболее активно проявляет себя на святках. Судя по «Пересмешнику» (новеллы о мертвецах) и журналу «И то и сио» (святочные истории), Чулков был хорошо знаком с подобного рода «страшными» рассказами, но в его переработке устные тексты приобретают иной смысл. Прежде чем продемонстрировать те способы, которые использует Чулков для литературной обработки, приведу их краткий пересказ[244].

Первая история повествует о «некотором молодце», который для того, чтобы завоевать сердце своей возлюбленной, приходит на святочную вечеринку «в женской одежде и под именем девицы» (вспомним «Повесть о Фроле Скобееве» и «Новгородских девушек святочный вечер» Ивана Новикова[245]). Когда девушки начинают гадать, он прячется за печкой в той горнице, где происходят гадания, и является возлюбленной в образе суженого. Девушка «пленяется» его обликом, но «увидя ево в женском платье», приходит в страшное смущение. В конце концов все выясняется к обоюдному удовольствию, и, как пишет автор, «по окончании девятимесячного срока услышали плач явившегося на свет младенца».

Во второй истории дочка некоего подьячего «вызывает на ужин суженого», и когда «некто» является к ней и втыкает по обычаю нож возле своей тарелки, гадальщица падает в обморок и надолго теряет дар речи. «Через два месяца помощию лекарей стала она говорить и себя помнить» и с тех пор, бывая наедине с мужчиной, всегда выясняет, не он ли приходил к ней ужинать на святках.

В третьей истории богатый помещик, в доме которого всегда присутствовало много девиц, на святках идет с двумя девушками к проруби «на чертях покататься». Они расстилают около проруби воловью кожу и, очертившись Васильевским огарком, ждут «демонов». Из проруби выскакивает четверо «робят», которые начинают катать на коже помещика с девицами по всей окрестности. В результате одна из девушек упала, сильно ушибла себе ногу, помещик тоже свалился, и его нашли только на следующее утро «в гораздо потревоженном состоянии», в то время как вторая девушка, любовница помещика, «очутилась в своей деревне ничем не вредима и в добром здоровье» («И то и сио», 47-я и 49-я недели).

Все эти истории напечатаны в «святочных» номерах чулковского журнала и потому предназначены для чтения на святках. Повествуют они о событиях, которые произошли во время святочных гаданий. Чулков тщательно описывает способы гаданий, которые читателям могут оказаться неизвестными. В первой истории используется гадание на зеркале:

Ставят зеркало на стол и по сторонам ево свечи, садится перед ним девушка и загадывает так: суженой, ряженой, покажися мне в зеркале. За четверть часа перед ево приходом, начинает зеркало тускнеть, а девушка протирает ево нарочно изготовленным к тому полотенцем. Наконец придет некто и смотрится через ее плечо в зеркало, и когда девушка разсмотрит все черты ево лица, тогда закричит чур сево места [курсив М. Ч.], то дьявол тот, который принимал на себя образ ее жениха, пропадает.

Во второй истории описано гадание, называемое «приглашение суженого на ужин»:

Тамо обыкновенно набирают на стол и кладут только два прибора и то без ножей. Пришла она туда в великом страхе, как завсегда оное водится, села за стол и сказала, суженой, ряженой, приди ко мне ужинать [курсив М. Ч.].

В третьей истории используется достаточно редкое гадание на воловьей коже:

А сие катание происходит таким образом. Берут девушки воловью кожу, таскают ее к продуби, и тамо севши на нее, очерчиваются огарком, нарочно к тому изготовленным, а оной огарок великую имеет силу, понеже горит он в такой день, который называется у девушек особливым для открытия их участи. Из пролуби же выходят водяные демоны и возят их столько, сколько им угодно, и во время оное гадают девушки не о чем ином, как только о своих женихах.

Сюжеты устных святочных историй о гадании на зеркале и приглашении суженого на ужин были широко распространены и многократно использовались в литературных произведениях. Ввиду наибольшей распространенности этих гаданий в святочном быту они чаще всего встречаются и в быличках[246]. Сюжет о гадании на воловьей шкуре/коже также известен, хотя пользовались этим гаданием гораздо реже ввиду большей его опасности (см. повесть А. А. Марлинского «Страшное гаданье», где герой идет на кладбище гадать на воловьей коже[247]). Появление «нечистой силы» (здесь — «дьявола», «демона»), как и в быличках, приводит гадальщиков в шоковое состояние. Во второй и третьей историях они расплачиваются за свое рискованное предприятие тяжелой болезнью.

Таким образом, сюжетно чулковские истории имеют много общего с устными святочными рассказами-быличками: гадание, появление «нечистой силы», потрясение от встречи с ней, последствия этой встречи. Но при всем том истории Чулкова, в отличие от быличек, производят комическое впечатление: они не только не пугают читателя, но смешат его. Именно этого эффекта Чулков и добивался:

Только не испужайся, — обращается он к читателю, приступая к рассказыванию этих «историй». — Тут будет много страшного, но естьли правду выговорить, то больше будет смешнова, а когда мы с тобой расхохочемся, то, конечно, позабудем страшиться («И то и сио», 46-я неделя).

Страх побеждается смехом — такова установка автора.

Каким же образом Чулков добивается комического эффекта? Механизм его юмора достаточно сложен. Многие материалы в журнале, в том числе и святочные истории, написаны в стиле легкой, ни к чему не обязывающей болтовни. Чулков попросту, как бы мы сейчас сказали, треплется, беспрестанно балагуря и ерничая. Он занимается, по его собственному признанию, «пустословием», перемежая свою болтовню изречениями, которые в контексте этой болтовни получают иронический смысл: «Где разум сопряжен вместе с красотою, туда мысли и сердце поневоле стремятся»; «Человек животное весьма замысловатое»; «Что возможно, то станется, а чево неможно, то никогда не сделается». В русской традиции гномическая речь издавна служила излюбленным приемом создания комического эффекта[248].

Если В. В. Сиповский сожалел о том, что Чулкову недостает «серьезности»[249], то В. Б. Шкловский, напротив, ценил журнал Чулкова именно за «веселость» — за то, что в нем слышится «свободный голос, веселый, иронический…»[250]. Шкловский видел в Чулкове человека, «который превосходно умеет переключить старый материал»[251]. «Переключить старый материал», по Шкловскому, — это значит использовать старую форму в новых целях, по существу изменив ее жанр. Создавая свои «святочные истории», Чулков именно «переключает старый материал» быличек, придавая им новый тон и новый смысл. Серьезная, претендующая на безусловное доверие к себе быличка превращается под пером Чулкова в описание смешного случая, который то ли был, то ли не был, а если и был, то его можно интерпретировать и так, и эдак. Автор пересказывает якобы слышанные им рассказы, в которые он не очень-то и верит, да и читателя не стремится убедить в их истинности. Он может указать на невыясненность факта и сослаться на мнение очевидцев, при этом устранившись от высказывания собственного мнения: «Тускло у нее зеркало или нет, об етом я не известен; но только знаю то, что молодец тронулся из‐за печки…»; «По словам ее, пришол к ней некто, а кто таков сей некто, тово я не знаю…»; «…однако я тово не утверждаю, опять и опровергать не смею». Но автора и не волнуют проблемы верификации: «…а я никакой нужды в том не имею», — говорит он, перечислив различные точки зрения на случившееся и не высказав собственной.

Тем самым голос автора оказывается не только ироничным, но и зыбким, неопределенным — о чем-то автор знает, о чем-то не знает, о чем-то умалчивает, а о чем-то и не хочет знать. Эта неопределенность оставляет впечатление некоторой шутливой таинственности, невыясненности причин событий и их хода. Она поддерживается и усиливается обилием мнений, слухов и толков: «Вся деревня утверждала <…>. А те люди, которым случалось бывать в городах, шептали между собою <…>. Любовница ево иногда об нем жалела»; «По словам ее пришел к ней некто, а кто таков сей некто, тово я не знаю; уверяют девки и старухи, что будто приходит дьявол…» и т. д.

Ироническое отношение к гадальщикам и гаданию вообще сказывается в том, что все три случая представлены как розыгрыши, в большей или меньшей степени раскрытые автором читателю. В рассказе «о молодце в женском платье» читатель с самого начала знает, что гадальщицу разыгрывает влюбленный в нее юноша с целью завоевать ее сердце. В рассказе о «гадании на воловьей коже» автор достаточно прозрачно намекает на то, что помещика разыгрывает его любовница, организовавшая катанье, от которого пострадали все его участники, кроме ее самой. В последней истории «о дочке подьячего» намек на розыгрыш совсем смутен — он содержится в авторском признании своей некомпетентности («По словам ее, пришел к ней некто, а кто таков сей некто, тово я не знаю») и в иронической отсылке на свидетельство гадальщицы, а также на мнение «девок и старух». Превратив сюжет о святочном гадании в сюжет о розыгрыше гадальщиков, Чулков тем самым аннулирует смысл быличек и создает произведение нового жанра — рассказ о забавном случае на святках, святочный анекдот. Анекдотический характер повествования усиливается некоторой затемненностью и двусмысленностью финалов. Однако разрушая жанр былички, Чулков не порывает полностью с устной традицией — он остается верен народному представлению о святках как о времени «страшном» и «смешном», трагическом и комическом одновременно, что проявлялось и в самой процедуре проведения святочного ритуала, и в рассказывании на святках, наряду с серьезными, веселых юмористических историй (псевдобыличек)[252].

В исследовательской литературе уже отмечалось, что журнал «И то и сио» служил Чулкову «пробной лабораторией», которую он использовал для выработки оригинальных русских форм повествования[253]. Вполне профессионально ориентируясь в традиционных жанрах устной словесности, Чулков трансформирует эти жанры с целью создания юмористического рассказа. В конце 1760‐х годов его серьезно занимают вопросы комического, что отразилось и в «Пересмешнике», и в еженедельнике, и отчасти — в «Пригожей поварихе». Получивший от современников имя «русского Скаррона», Чулков, как справедливо отмечает Дж. Гаррард, широко использует прием «self-conscious narrator» (ирония автора по отношению к собственному повествованию)[254]. Но ирония Чулкова, как представляется, обладает гораздо большей универсальностью: он ироничен к себе, к своему повествованию, к своим героям и, наконец, к тому жизненному материалу, который лежит в основе его рассказов.

Святочные истории Чулкова, будучи помещенными в «святочных» номерах журнала «И то и сио», подчиненного ритму календарных праздников, представляют собой первые опыты одного из самых излюбленных жанров массовой беллетристики — святочного рассказа, становление и расцвет которого пришелся на период нового бурного роста массовой периодической печати — через сто лет после старательных, смешных, ироничных и наивных опытов Чулкова.

Святочная драматургия XVIII века

Святочная словесность XVIII века включает в себя большое количество драматических текстов. Русский народный театр издавна знал святочные действа: обычно именно на святках ставились такие пьесы, как «Царь Максимилиан», «Лодка» («Шлюпка»), «Шайка разбойников», «Мнимый барин», «Маврух», «Параша»[255]. М. Б. Плюханова отметила неслучайность этого факта: приуроченные к дню поминовения святых младенцев, «иже Христа ради избиенные от Ирода» (29 декабря), сцены с казнями и кровопролитиями получали тем самым обрядово-символический смысл. «Русская традиция, используя для святочной игры „Царя Максимилиана“, — пишет М. Б. Плюханова, — создала таким образом особый вид обрядового действа — не казнь младенцев, как у соседних народов, а убийство сына-царевича»[256]. Однако все эти тексты, будучи прочно связанными со святками типом отношения к жизни (насмешкой над старостью, смертью, обманутым мужем и пр.), тем не менее не имели святочного сюжета. К постановкам народного театра примыкают и кукольные представления — рождественские драмы и вертепные действа, о чем подробно пишет В. Н. Перетц в своем фундаментальном исследовании «Кукольный театр на Руси»[257].

Святочная и рождественская драматургия нефольклорного происхождения возникает в конце XVII — начале XVIII века под влиянием западноевропейских рождественских мистерий. В этот период рождественские мистерии часто представляются «компаниями возрастных школьников и подьячих»[258], причем со временем религиозные «действа» начинают переплетаться и скрещиваться с народными пьесами[259]. Эта традиция разыгрывания комедий на святках была жива еще в начале XIX века: «…в университете тогда было также много охотников до театра, и студенты сами разыгрывали на святках пьесы под руководством двух братьев Сандуновых…»[260].

Со второй половины XVIII века появляются комедии и комические оперы, либо изображающие святки, либо связанные с ними сюжетно. Примером такого рода произведений может послужить упоминавшаяся выше анонимная комедия в одном действии 1774 года «Игрище о святках». Героиня комедии Татьяна, молодая жена старого «господина», пытается на святочном игрище устроить свидание со своим возлюбленным Александром. Ее муж Симон долго не соглашается на организацию в его доме игрища, из‐за чего возникает бурный спор, в котором принимают участие почти все действующие лица (Татьяна, Симон, его сестра Фетинья, учитель). В конце концов молодые побеждают, и Татьяна во время игры в жмурки, когда у Симона были завязаны глаза, встречается с Александром. Симон, сорвав с глаз повязку, начинает драку со своим соперником. Позванные караульные выгоняют из дома всех, кроме забравшегося под стол учителя. Торжество молодости — характерная черта святочных игрищ, и в этом отношении автор комедии отразил типично святочные коллизии, которые и были положены в основу ее сюжета. На святках, как отмечали многие этнографы, часто разыгрывалась сценка, где высмеивался старый муж, «семейному счастью которого будто бы угрожают ухаживания <…> волокиты»[261]. В комедии между героями ведется полемика по поводу устройства святочного игрища: одни герои страстно хотят его организовать, другие же, напротив, считают празднование народных святок признаком вздорности и суеверия, то есть смотрят на народные праздники с просветительских позиций XVIII века. «По-видимому, — пишет П. Н. Берков, — тема святочных игрищ была в это время злободневной, в данной комедии все время приводятся аргументы против этих старинных обрядовых развлечений»[262].

К традиции святочной драматургии принадлежит и комическая опера «Вечеринка, или Гадай, гадай, девица, отгадывай, красная» (где, в частности, разыгрывается обряд «хоронения кольца» под песню «А я золото хороню, хороню»[263]), и комедия И. Я. Соколова «Святошная шутка», шедшая на сцене вологодского театра в 1780 году[264], в которых действие происходит на святочном игрище. В демократической драматургии XVIII века иногда встречаются отдельные упоминания о святках, отражающие народное их восприятие. Так, героиня комедии А. О. Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват» возражает своему мужу: «Нет, Гаврилыч! право, кажется, ты ума рехнулся, ну, святки ныне, что ли, так загадывать?», на что он ей отвечает: «Это только вашим сестрам, бабам, черед загадывать о святках, а нам, ворожеям, и летом, и зимою, днем и ночью, когда не захотим, всегда святки…»[265]

Огромной популярностью, судя по отзывам современников, пользовалась написанная в 1799 году и в течение тридцати лет с неизменным успехом шедшая на сценах столичных театров опера С. Н. Титова на либретто А. Ф. Малиновского «Старинные святки»[266]. Впервые поставленная в Москве в 1800 году, в 1813 она была возобновлена в Петербурге, где партию боярышни Натальи исполняла знаменитая Е. С. Сандунова, о игре которой в этой роли восторженно отзывались Жуковский и Пушкин[267]. Через тридцать лет после первой постановки оперы В. А. Ушаков помещает в «Московском телеграфе» восторженную рецензию, где восхваляет ее за изображение «яркой картины старинного быта» и пророчит ей мировую известность. «Тот же Алексей Федорович Малиновский, — пишет В. А. Ушаков, — написал оперу „Старинные святки“, которая так нравилась публике, что ее играли лет тридцать сряду. Такая сила народности в литературе»[268]. Содержание оперы, а также текст рецензии Ушакова помогают понять, чтó именно привлекало в ней русскую театральную публику. Действие оперы отнесено к историческому прошлому России (XVII век), когда, по мнению авторов, жизнь русских людей протекала в естественной атмосфере народного обычая и обряда. Эта идеализированная атмосфера в наиболее полном и органичном виде являет себя в течение народных праздников, и прежде всего на святках. В эпоху зарождающегося романтизма с его тяготением к национальным обычаям и формам жизни, но еще до возникших несколькими годами спустя острых дискуссий и дебатов о народности та идеализация народного быта, с которой встречался слушатель оперы, вполне объяснима: она нравилась «своею простотою, верностью изображением минувшего быта», «простыми веселыми играми», изображением «святочных событий» и т. д.[269]

На протяжении всего XIX века «святочная» драматургия, судя по обилию текстов, продолжала пользоваться успехом у русской публики, помогая ей восполнить недостаток утраченных святочных впечатлений. Напомню в этой связи и о том, что в начале XIX века студенты Московского университета под руководством братьев Сандуновых регулярно разыгрывали на святках пьесы соответствующего праздничного содержания[270]. В начале 1830‐х годов А. А. Шаховской написал «народную драму» «Двумужница, или За чем пойдешь, то и найдешь», которая печаталась в «Северной пчеле» в 1831 году. Первое действие этой драмы происходит в 1742 году на святках в старинном провинциальном городе Балахне в течение Васильева вечера, на который собираются купеческие сыновья («красные девицы и добрые молодцы») петь подблюдные песни и гадать. Героиня ждет возлюбленного, явившегося наконец в костюме сибирского шамана. Любопытно, что второе действие приурочено к другому крупнейшему народному празднику — дню Ивана Купалы. Выбор двух главных народных календарных праздников, конечно, не случаен. Создавая «народную драму», Шаховской ищет и время, по его мнению, в наибольшей степени раскрывающее душу народа. Вот как рецензирует эту драму критик Каменев, назвав ее «первым образцом в сем роде»:

Молодицы, красные девицы и добрые молодцы сошлись в дом к зажиточной купчихе Мавре Арефьевне петь подблюдные песни и загадывать. Хор поет еще до поднятия занавеса; когда же он открывается, то мы видим на сцене первую строфу «Светланы», баллады Жуковского…[271]

Каменев, как можно заметить, восхваляет Шаховского за ту же «народность», столь ценимую публикой и в опере А. Ф. Малиновского.

В дальнейшем, в течение всего XIX века, на святках регулярно ставятся и печатаются пьесы, сценки, картинки, водевили, действие которых приурочивается к празднику. Приведу несколько примеров из этой многочисленной и, по существу, совершенно забытой группы текстов: «драматические сцены» П. П. Ершова «Ночь на Рождество» (1834)[272], анонимный водевиль «Приезд жениха, или Святочный вечер в купеческом доме» (1842)[273], «картина старинного быта» П. А. Каратыгина «Русские святки» (1856)[274], «зимняя сцена из русского быта» М. А. Стаховича «Святки» (1860)[275]; «святочная сцена из русского быта» В. А. Тихонова «Суженый-ряженый» (1896)[276] и многие другие. Некоторые святочные пьесы, не претендуя на сценическое воплощение, представляли собой тексты, написанные в драматургической форме, чаще всего — юмористические, как, например, антисемитская «фантастическая интермедия» В. П. Буренина «Маскарад под Новый год» (1885)[277] или же «комедия в одном действии» Р. А. Менделевича «Отъезд» — «святочная вариация» по комедии Грибоедова «Горе от ума»[278].

Заключение

Литераторами XVIII века были сделаны первые шаги на пути создания литературных произведений на святочные сюжеты. В этот период начинается обработка устных рассказов анекдотического характера, в основе которых лежат события, свойственные именно святочному времени («Повесть о Фроле Скобееве»), и народных святочных историй-быличек («святочные истории» Чулкова). Интерес к святкам драматургов конца XVIII века объясняется той идеализацией народной культуры, которая характерна для периода формирования романтических представлений и выработки концепции народности в литературе и искусстве. Святки рассматриваются здесь как средоточие русской национальной жизни, как время-утопия, когда эта жизнь проявляет себя не только в наиболее характерных и ярких, но и в своих лучших чертах. Оформление святочных текстов в самостоятельный жанр наблюдается на более позднем этапе — на протяжении нескольких последующих десятилетий. Позже возникает и сам термин, ставший универсальным для жанрового обозначения повествования со святочным сюжетом. Как протекал этот сложный и долгий процесс, будет показано в следующих главах.

Глава 3

Святочная словесность первой трети XIX века

Баллада В. А. Жуковского «Светлана» в общественном и литературном обиходе

Следующий этап становления литературного святочного рассказа связан с творческими поисками эпохи романтизма. Второе десятилетие XIX века ознаменовано появлением произведения, которому суждено было сыграть выдающуюся роль как в «святочной» литературе, так и в русском «святочном» обиходе. Я имею в виду балладу «Светлана», над которой В. А. Жуковский работал с 1808 по 1812 год и которая была опубликована в первом номере «Вестника Европы» за 1813 год[279]. В наше время эта баллада Жуковского, равно как и многие другие его произведения, утратила ту популярность, какой она пользовалась у современников и читателей следующего поколения. Ведь когда-то, по выражению Белинского, «Жуковского знала наизусть вся Россия»[280]. Гиперболизм этого высказывания не столь уж велик: тот слой российского общества, который принято называть образованным, Жуковского действительно знал, и знал часто наизусть. П. А. Плетнев, вспоминая о популярности Жуковского в 1810–1820‐х годах, писал: «Только и разговаривали о стихах Жуковского, только их и повторяли друг другу наизусть»[281]. Издания сочинений Жуковского расходились мгновенно. В течение десятилетий множество его стихотворений, регулярно включаясь в школьные и гимназические хрестоматии, западали в память учащихся навсегда, превращаясь таким образом в язык русской культуры, знакомый и понятный каждому. «Но долгая слава суждена была только „Светлане“»[282].

Текст баллады входил в российское общественное сознание постепенно, со временем охватывая все большие и большие слои читающей публики. С первым переложением Жуковского нашумевшей на всю Европу баллады Бюргера «Ленора»[283] русский читатель познакомился по «Вестнику Европы» в 1808 году[284]. «Людмила» привлекла всеобщее внимание и имела большой читательский успех. Стоит вспомнить хотя бы зафиксированный Белинским отклик на эту балладу читателя первого десятилетия XIX века[285] и реакцию молодых польских поэтов-романтиков, студентов Виленского университета, которые, по словам исследователя, именно под впечатлением «Людмилы» начинают разрабатывать жанр польской романтической баллады[286]. Переложением удовлетворены были, кажется, все, кроме самого Жуковского, который сразу же после публикации «Людмилы» берется за создание новой версии баллады Бюргера. Это свидетельствует о том, что проблему создания «русской баллады» Жуковский не считает решенной. Работа над новой версией продолжается четыре года. Первый замысел («Ольга») отвергается, второй («Гадание») также отвергается, третий («Светлана») воплощается в жизнь[287]. Меняется сюжет, меняется название, меняется имя героини.

Для «русской баллады» Жуковскому необходима была «национальная» тема; и он находит ее в старинном народном празднике — святках. К началу XIX века святочная тематика уже утвердилась в культурном сознании как в наибольшей степени характеризующая природу русского национального характера, познанием которого так был озабочен романтизм. Правда, еще не сказано Н. Полевым «кто сообразит все, что бывает у нас на Руси о святках, тот хорошо поймет дух русского народа…» (1826)[288], но святки уже описаны Чулковым в журнале «И то и сио» и в «Абевеге русских суеверий», уже идет на столичных сценах (и еще будет идти в течение тридцати лет) опера С. Титова на либретто А. Малиновского «Старинные святки», которую Жуковский, как уже отмечалось, высоко ценил. Тема народных святок, ставшая столь популярной в 20–30‐х годах, уже витает в воздухе, и Жуковский подхватил ее. Совершенно справедливым поэтому представляется расхожее утверждение о том, что Жуковский почувствовал «веяние времени». Он создает произведение на святочную тему, которое пришлось по вкусу уже готовой к ней публике.

Каким же путем Жуковский достигает в «Светлане» необходимого ему элемента народности? Во-первых, он обращается к изображению народного календарного праздника и весьма точно воспроизводит картину святочных гаданий русских девушек. Во-вторых, он использует сюжет устных святочных рассказов-быличек о гадании на зеркале. Жуковский несомненно знает об их существовании и популярности в народе и с сожалением пишет о том пренебрежении, с которым относятся поэты к подобного рода текстам устной словесности. Эти произведения, по его мнению, «та самая национальная поэзия <…>, которая у нас пропадает, потому что никто не обращает на нее внимания»[289]. Я уже отмечала, что суеверные народные рассказы (былички) стали привлекать внимание фольклористов только с конца XIX века. Однако их литературная обработка начинается гораздо раньше — со «святочных историй» Чулкова. И вот теперь к тому же фольклорному жанру обращается Жуковский, причем переделывая немецкую балладу Бюргера. Как он делает это?

Постараюсь «обнажить» сюжет «Светланы» для того, чтобы прочесть заново этот хорошо знакомый текст на фоне фольклорного жанра. Ночью на святках девушка в одиночестве гадает на зеркале, стараясь увидеть своего жениха, и — одновременно с этим — «приглашает его на ужин». В народных рассказах гадание на зеркале и «приглашение суженого на ужин» — разные и несовместимые способы гадания. Жуковский сливает их в одно. Явившийся жених увозит ее сначала венчаться, а затем в свой дом — ситуация, вполне возможная в быличке. Напомню хотя бы устный рассказ о гадавшей на жениха девушке, которую черт увез «к себе в невидимую тайную деревню и сделал ее своею женою»[290]. В доме, куда привозит жених гадальщицу, стоит гроб, а в гробу она видит своего жениха-мертвеца. На этом быличка о приходе «суженого» заканчивается, и к ней подключается сюжет с мотивом святочного сна — все, что видела героиня, оказалось сном. Согласно распространенному мнению о том, что святочные сны являются вещими, читатель может предположить, что увиденный героиней сон предвещает горе. Именно это он и ожидает в финале баллады. Но предсказанный финал отменяется. Оказалось, что вместо горя к Светлане пришло счастье: вернулся целым и невредимым ее жених. Так, пользуясь сюжетными ходами святочных быличек, Жуковский разрушает их жанровую структуру непредсказуемыми поворотами и превращает их в легкую, изящную шутку: «О, не знай сих страшных снов, / Ты, моя Светлана». Отсюда и то светлое чувство, которое обычно вызывала «Светлана» у читателей.

Для обработки сюжетов народных суеверных рассказов Жуковский выбирает жанр литературной баллады, который оказался весьма подходящим для усвоения литературой определенного рода фольклорных текстов — суеверных рассказов, главным образом календарного типа[291]. Кроме того, баллада явилась толчком к созданию новых жанровых разновидностей русской прозы — «страшных» и фантастических повестей, о чем еще в 1926 году писал Н. А. Коварский[292]. Разработка фольклорных сюжетов в русской прозе производилась двумя путями: окольным — через балладу (иногда, как в случае со «Светланой», — через переводную балладу) и прямым — непосредственно из устной словесности. В этом процессе «Светлана» Жуковского сыграла важную роль. Как пишет современный исследователь, «в грядущих спорах о балладе „Светлана“ окажется вне придирок»[293]. «Светлана» если и не затмила «Людмилу», то отодвинула ее на второй план. В дальнейшем и «Людмила» вспоминается; Жуковского в равной мере называют как «певцом Людмилы», так и «певцом Светланы» (точно так же, как в свое время Бюргера называли «певцом Леноры»[294]), но все же «Светлана» пришлась более по душе читателю, и этой своей популярности она в значительной мере обязана святочной тематике.

В процессе поиска названия Жуковский проходит путь от имени героини («Ольга») к теме («Гадание», «Святки») и от темы снова к имени героини («Светлана»). Это возвращает читателя к оригиналу («Ленора» Бюргера) и к первой переработке («Людмила»), где также в заглавии было имя героини. Такое название концентрировало внимание именно на героине, в то время как святки становились фоном, оправдывающим сюжет и дающим возможность ввести этнографические сцены, которые со временем стали обязательными для святочных произведений. Название спровоцировало существенную особенность последующего восприятия баллады ее читателями: терялась разница между «Светланой»-текстом и Светланой-героиней. Текст и героиня как бы взаимозамещались, незаметно перетекая одно в другое. Так, например, выражение А. А. Бестужева «прелестная, как радость, Светлана»[295] могло восприниматься и как комплимент героине, и как эмоциональная оценка баллады. И такие случаи не единичны. Это становится свойством текста.

И наконец — процесс поиска имени. В первом переложении Ленора заменена Людмилой по понятным причинам: это был один из немногих элементов русификации текста, придания ему русского колорита. Таким же путем шли и авторы многочисленных переводов «Леноры» на другие языки. Людмила — имя православное. Память святой мученицы Людмилы, бабки чешского святого князя Вячеслава, отмечается православной церковью 16 сентября. Однако в древнерусском именнике это имя отсутствовало. С конца XVIII века Людмила начинает использоваться в качестве литературного имени, построенного по модели сложных славянских и древнерусских имен типа Владимир, Святослав, Вячеслав (см., например, балладу Карамзина «Раиса» и «русскую сказку» самого Жуковского «Три пояса» 1808 года). В качестве реального имени Людмила начинает использоваться в России только с 1830‐х годов и несомненно под влиянием поэмы Пушкина. Для новой переработки баллады Жуковскому необходимо было и новое имя. Выбор сначала падает на Ольгу, однако Ольга отвергается, скорее всего, по причине слишком сильных исторических ассоциаций: княгиня Ольга была уже хорошо известна читателю, и ее имя привлекло бы в текст ненужные дополнительные смыслы (чем пренебрег, однако, впоследствии Катенин, написав балладу «Ольга»). Русская драматургия и поэзия второй половины XVIII — начала XIX века использовала большое количество древнерусских и псевдорусских имен с положительной эмоциональной окраской — Милана, Прията, Любим, Милолика, Добрада, Блондина и т. п. Так и Жуковский, обдумывая план поэмы «Владимир», над которой он работал одновременно со «Светланой», дает женским персонажам имена того же типа — Милослава, Милолика, Добрада[296]. Но для новой баллады он выбирает Светлану. Жуковский не выдумывает это имя — оно уже известно. Им уже воспользовался Востоков в «старинном романсе» «Светлана и Мстислав», написанном в 1802 и напечатанном в 1806 году[297]. Выбрав Светлану, Жуковский тем самым «подарил» XX веку одно из самых популярных имен.

О новой балладе Жуковского заговорили еще до ее опубликования. Пока, конечно, только в узком кругу «своих». В июне 1812 года Батюшков, который и назвал Жуковского «балладником», пишет ему: «Пришли нам свою балладу, которой мы станем восхищаться как „Спящими девами“, как „Людмилой“…»[298] Новая баллада Жуковского уже ходит по рукам. Через месяц тот же Батюшков сообщает Вяземскому: «Я читал балладу Жуковского: она очень мне понравилась и во сто раз лучше его дев, хотя в девах более поэзии, но в этой более grace и ход гораздо лучше»[299]. Первый выпуск «Вестника Европы» за 1813 год дал возможность познакомиться с текстом широкому кругу любителей поэзии. Поэты отреагировали на публикацию незамедлительно: в том же «Вестнике Европы», через номер, Воейков публикует послание Жуковскому, в котором героини его баллад изображаются как подруги поэта:

Иль с Людмилою тоску делишь

О потере друга милого.

Иль с Светланою прелестною

Вечерком крещенским резвишься…[300]

Следующий номер «Вестника Европы» также содержит отсылку к «Светлане»: В. Л. Пушкин в послании к Дашкову называет Жуковского «другом Светланы»[301]. В 1814 году молодой Пушкин в стихотворном послании «К сестре» использует образ новой баллады для сравнения его с адресатом своего послания: «Иль смотришь в темну даль / Задумчивой Светланой…». Члены литературного общества «Арзамас», основанного в 1815 году, как известно, получали прозвища, заимствованные из баллад Жуковского, и более всего — из «Светланы», причем сам автор баллад был награжден именем Светлана, которое в дружеском кругу закрепилось за ним навсегда. Так, в сентябре 1817 года А. И. Тургенев пишет Вяземскому: «Прощальным он будет для Светланы, которая завтра скачет в Дерпт…»[302]

Вскоре круг поклонников «Светланы» расширяется. Дети, барышни, любители поэзии заучивают балладу наизусть; ее, по обычаю того времени, декламируют на вечерах и раутах, она откладывается в сознании читателей отдельными строчками и фрагментами. Текст начинает свою «общественную» жизнь. Через два года после публикации, в июне 1815 года, Жуковский в одном из писем не без удовольствия сообщает о визите, нанесенном им графине Е. И. Кутузовой, вдове фельдмаршала. Графиня подвела к поэту своего маленького внука Опочинина. «Его заставляют, — пишет Жуковский, — читать мне Светьяну, он сперва упирался, потом зачитал и наконец уж и унять его было нельзя»[303]. Ребенок, судя по беглости чтения, знает балладу назубок. В том же письме Жуковский сообщает о том, что дочь хозяйки Анна Михайловна Хитрова (как называет ее Жуковский) читает его баллады «с удивительным, как говорят, совершенством». Устное «тиражирование» текста продолжается в разных кругах. В сентябре 1815 года Жуковский посещает царский двор в Павловске, где в течение трех дней читает свои баллады (и, конечно, «Светлану»), после чего получает приглашение стать чтецом императрицы Марии Федоровны[304]. Во дворце «баллады приводили слушательниц в восторг»[305].

Со временем знаменитая баллада, будучи включенной в учебные программы и в многочисленные хрестоматии для гимназий и других средних учебных заведений, становится хрестоматийным произведением[306]. Хрестоматийные тексты играют в жизни общества особую роль — известные всем (или очень многим), они превращаются в «язык» общества; ими становится возможным оперировать без отсылок в различных языковых, культурных и бытовых ситуациях. Достаточно бывает намека на этот текст, чтобы вызвать в человеке необходимые ассоциации. Но даже на фоне ряда других общеизвестных произведений, которые также регулярно включались в учебные программы по русской словесности, «Светлана» занимает особое место. Уже в конце 1820‐х годов знание этой баллады наизусть превращается в одну из характерных и одновременно с этим самых банальных черт образования и умений провинциальной «культурной» барышни, о чем свидетельствует хотя бы характеристика героини в поэме В. Л. Пушкина «Капитан Храбров», написанной в 1828 и опубликованной в 1830 году:

Наташа многое уж знала:

Умела колпаки вязать,

На гуслях песенки бренчать

И полотенца вышивала

<…>

«Светлану» наизусть читала…

Н. Н. Веревкин, автор повести «Кокетка», опубликованной посмертно в 1839 году в «Библиотеке для чтения», противопоставляя своей героине ее сверстниц, следующим образом характеризует круг их чтения:

Когда ее сверстницы учили наизусть «Светлану», плакали, читая Ламартина, вспыхивали завистью, глядя на ротик Доминикиновой Сивиллы или наперерыв разыгрывали мотивы из «Семирамиды», она удивлялась и пожимала плечами[307].

В течение многих десятилетий баллада Жуковского, по каламбурному выражению А. А. Шаховского в «Липецких водах», «питала» «нежный вкус» своих многочисленных читателей и особенно — читательниц[308].

Популярность «Светланы» подтверждается многочисленными фактами: в 1832 году на ее слова был создан первый опыт музыкальной баллады; в 1846 году состоялась премьера оперы на ее сюжет; баллада и целиком, и фрагментами многократно перелагалась на музыку; в песенниках строфы из нее встречаются с начала 1850‐х годов. Особенно показательным свидетельством широты круга, в котором становится известна «Светлана», представляется ее вхождение в народную культуру: появление фольклоризированного варианта ее текста, лубочных ее изданий[309], а также включение фрагментов баллады в представления народной драмы «Царь Максимилиан», которая обычно разыгрывалась на святках[310].

«Светлана» представляет пример того, как литературное произведение превращается в текст, который со временем стал выполнять отнюдь не литературные функции. Он как бы прорывает границы своей художественной природы и начинает самостоятельное существование в различных сферах быта. Успех баллады, как уже отмечалось, в значительной мере был обеспечен ее святочной темой — Жуковский обратился к изображению народного календарного праздника. Поэтому из двадцати строф баллады наиболее известными были первые — те, в которых дается этнографически точное описание святочных гаданий («Раз в крещенский вечерок…») и гадание героини («Вот в светлице стол накрыт…»)[311]. В учебные хрестоматии для младших классов, как правило, включались именно эти строфы. Те же самые фрагменты исполнялись и в качестве песни. «Светлана» постепенно становится сигналом святочной темы и в литературе, и в жизни, сохраняя и поддерживая эмоциональность этой темы.

Текст баллады буквально разбирается по цитатам. Особенно часто строки из «Светланы» используются в качестве эпиграфа. Эпиграфичность — способность фрагментов текста служить ключом к другим произведениям — в высшей мере характеризует эту балладу. Приведу лишь несколько примеров: эпиграф к пятой главе «Евгения Онегина» — «О, не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана!»; эпиграф к «Метели» Пушкина — «Кони мчатся по буграм, / Топчут снег глубокий…» и далее восемь строк из баллады; эпиграф к седьмой главе первой части «Ледяного дома» И. И. Лажечникова — «Раз в крещенский вечерок…» и следующие три строки; сквозной эпиграф к газете «Колокольчик» В. Н. Олина — «Чу!.. В дали пустой гремит / Колокольчик звонкой» (1831 год); эпиграф (равно как и само название) к рассказу «Крещенский вечерок» некоего Сороки — «Раз в крещенский вечерок…»[312]; эпиграф к третьему посвящению «Поэмы без героя» Ахматовой — «Раз в крещенский вечерок…»[313]. Название «Крещенский вечерок» получают многие тексты святочного содержания, а также сборники святочных и рождественских рассказов[314].

Став сигналом святочной темы в художественных текстах, «Светлана» наряду с этим начинает играть определенную роль и в святочном быту. Святки в XIX веке были не только литературной темой, но и жизнью, сопровождаясь веками установленным ритуалом и обычаями. Правда, к этому времени в городе и в дворянской усадьбе выработались особые, достаточно устойчивые формы празднования святок, в каких-то своих чертах отличные от деревенских: город и усадьба создали свой «святочный сценарий». Мемуары и воспоминания XIX века показывают, что одним из обязательных зимних праздничных «мероприятий» образованных домов было чтение вслух текстов особого содержания, чему в крестьянской среде соответствовал ритуал рассказывания на святочных вечерах страшных историй. Чем ближе дворянская семья стояла к народу, тем более оказывалось совпадений в проведении зимних праздников. Вспомним, что у Толстого дети семейства Ростовых на святках не читают, а слушают историю о гадающей девушке. О том же повествует и И. И. Панаев, вспоминая святки своего детства. Однако у Панаева, наряду с рассказыванием народных историй, приживалка читает также и баллады Жуковского — «Людмилу» и «Светлану»[315]. Горожане и поместное дворянство, утратив ряд народных особенностей праздничного поведения, восполняют эту утрату за счет чтения «святочных» произведений. Как устные, так и письменные тексты, которые исполнялись на святках, играли в создании праздничной атмосферы одинаковую роль — они создавали и поддерживали особое, загадочное и одновременно жуткое, настроение. В число этих текстов регулярно включаются баллады Жуковского, и «Светлана» среди них занимает первое место. Е. Л. Марков в автобиографическом цикле «Барчуки» дает идиллическое изображение усадебных святок. В этом мире чтение на святках баллад Жуковского превратилось в обязательный, из года в год повторяющийся ритуал. Баллады, равно как и устные святочные рассказы, добавляли к святочному веселью чувство страха: «Встревоженному воображению достаточно теперь ничтожного намека на что-нибудь страшное, чтобы переполниться страхом»[316]. Слушанье и чтение подобного рода текстов было потребностью святочного времени. Блок говорил: «Я, например, могу читать Жуковского ночью в Рождественский сочельник»[317], где несомненно имеются в виду прежде всего баллады, а святочной ночью 1901 года именно «Светлана» вдохновила его на стихотворение «Ночь на Новый год»:

Душа морозная Светланы

В мечтах таинственной игры

<…>

Душа задумчивой Светланы

Мечтой чудесной смущена…[318]

Иногда же чтение баллады Жуковского превращается в единственное святочное мероприятие, которым и отмечается праздник. В этом отношении показательны воспоминания Григоровича о годах учебы в Инженерном училище:

Раз в году, накануне Рождества, в рекреационную залу входил письмоводитель Игумнов в туго застегнутом мундире, с задумчивым, наклоненным лицом. Он становился на самой середине залы, выжидал, пока обступят его воспитанники и, не смотря в глаза присутствующим, начинал глухим монотонным голосом декламировать известное стихотворение Жуковского:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали… и т. д.

Покончив с декламацией, Игумнов отвешивал поклон и с тем же задумчивым видом выходил из залы[319].

В данном случае неважно, насколько соответствует действительности описанный Григоровичем эпизод: важно то, что для него чтение на святках именно «Светланы» воспринимается как вполне естественный акт.

Текст баллады Жуковского таким образом как бы сконцентрировал в себе идею праздника — святки, святочные сцены и особенно девичьи гадания неизбежно напоминали о балладе Жуковского, актуализировали в сознании ее текст. Так, фельетонист «Северной пчелы»; описывая в 1848 году только что прошедшие святочные празднества в Петербурге, рассказывает о народных увеселениях и сравнивает их со сценами из «Светланы»: «Как мило изобразил это В. А. Жуковский в русской балладе „Светлана“»[320]. Став общим достоянием, текст баллады Жуковского становится способным к выполнению определенной функции в святочном ритуале. Размножившиеся к концу XIX века всевозможные рекомендации к проведению рождественских праздников для детей, предоставляя организаторам подходящий для праздничных забав материал, всегда включают балладу «Светлана» или же, по крайней мере, отрывки из нее[321].

«Светлана» отлагалась в сознании чаще всего в виде зримо представимого образа — образа героини, гадающей на зеркале. Картина девичьих гаданий и гадания Светланы при восприятии баллады оказалась не только центральной, но и вытесняющей собою другие эпизоды. Остальные моменты сюжета (приход жениха, скачка на тройке, церковь, избушка, голубок) как бы выпадали из текста или, по крайней мере, не возникали в сознании сразу же — «при мысли о Светлане». Поэтому тема гадания девушки на зеркале или «приглашения суженого на ужин» неизменно вызывала мысль о героине баллады. Вспомнил ее Пушкин, собираясь отправить свою героиню на страшное гадание в бане, где она уже велела «на два прибора стол накрыть»: «И я — при мысли о Светлане / Мне стало страшно — так и быть… / С Татьяной нам не ворожить»[322]; вспоминает ее М. П. Погодин в своих «святочных» повестях («Суженый» и «Васильев вечер»); увидев на сцене гадающую на зеркале девушку, вспоминает героиню баллады и рецензент драмы А. А. Шаховского «Двумужница, или За чем пойдешь, то и найдешь»: «Хор поет еще до поднятия занавеса; когда же он открывается, то мы видим на сцене первую строфу Светланы Жуковского: Раз в крещенский вечерок…»[323] Приходит Светлана на ум гадающим гимназисткам и институткам, как, например, в романе Н. А. Лухмановой «Девочки» и в ее же рассказе «Гаданье», где героине во время гадания на зеркале «вспомнилась баллада Жуковского», после чего приводятся строки: «В чистом зеркале стекла / В полночь, без обмана, / Ты узнаешь жребий свой»[324].

Этот образ безошибочно угадывается в шарадах — одном из самых популярных святочных (и не только святочных) занятий дворянских домов. В первом номере газеты «Листок» за 1831 год автор заметки, описывая развлечения только что прошедших святочных вечеринок, рассказывает о представленных на них шарадах. В одной из них в качестве первой части изображалась Светлана перед зеркалом[325]. М. И. Пыляев в очерке о праздниках, проводившиеся в первой половине XIX века в доме одного «петербургского креза», подробно описывает постановку «шарады в лицах» со словом «баллада», где жанр баллады был представлен также именно «Светланой»[326]. Слово «баллада» с явной отсылкой на «Светлану» в 1819 году разыгрывалось и в доме Олениных, причем участниками этого представления были сам Жуковский, Пушкин и Крылов[327]. А. А. Воейкова в одном из писем 1823 года рассказывает о каком-то драматическом представлении «Светланы», где героиню изображала знаменитая Е. С. Семенова, причем «с такой трагической манерой, что это имело вид совершенной пародии. Невозможно было не смеяться!»[328]

Постепенно в ходе усвоения и вхождения в жизнь текст баллады сгущался в сознании ее читателей в пластический образ — образ героини, сидящей перед зеркалом. Примером художественного воплощения этого образа может служить картина К. П. Брюллова 1836 года «Гадающая Светлана», на которой изображена девушка с русой косой в русском сарафане и кокошнике, сидящая перед зеркалом и смотрящая в него напряженным и испуганным взглядом. Картина эта — отнюдь не иллюстрация к балладе Жуковского (или, по крайней мере, не только иллюстрация) — это воссоздание уже существующего в общественном сознании готового образа. Подтверждением тому являются и многочисленные литографии по мотивам гадания Светланы в святочных номерах иллюстрированных изданий конца XIX — начала XX века. Текст превратился в эмблему.

Чем же можно объяснить такой успех и такую популярность баллады Жуковского и созданного в ней образа? «Светлана»-текст и Светлана-героиня не просто понравились читателю — они пленили, совершенно покорили его. Это отношение в 1853 году сформулировал С. П. Шевырев:

И вот за полунемочкой Людмилой, которую похитил жених-мертвец, явилась в сарафане русская красавица Светлана [курсив С. Ш.], на святочном вечере, и загадала свою сердечную думу в зеркало, и совершался дивно-страшный сон ее, и увлекал в мир мечты сердца дев и юношей…[329]

Светлана пленительная, милая, красивая, идеальная. Это тем более удивительно, что героиня почти ничего не делает — вначале она «молчалива и грустна», ее уговаривают спеть подблюдную песню — она отвечает, что «готова умереть в грусти одинокой», ее уговаривают погадать — «с тайной робостью она в зеркало глядится». Остальное — сон. Вот и всё. При этом автор постоянно отмечает ее робость: «Чуть Светлана дышит…», «Робко в зеркало глядит…», «Занялся от страха дух…», «Сердце вещее дрожит; Робко дева говорит…», «Пуще девица дрожит…», «Входит с трепетом, в слезах…», «Под святыми в уголке робко притаилась…», «Что же девица?.. Дрожит…». Эта характеристика, как видим, повторяется многократно. Героиня все время робеет и дрожит, практически бездействуя, и все же — пленяет. В значительной мере это объясняется и обаянием позы, выбранной поэтом для своей героини, той позы, в которой она обычно и изображается, глядясь в зеркало, и очарованием грустной и молчаливой девушки, покорной своей судьбе.

Философия смирения и покорности <…> в особенности сказалась на трактовке характера главной героини баллады — Светлане, которая, по замыслу Жуковского, должна была стать воплощением национального начала[330].

Молчаливость и грусть становятся достоинствами: «Скажи: которая Татьяна? / — Да та, которая грустна / И молчалива, как Светлана…»

Но еще существеннее то, что пленительность героини создается авторским отношением к ней — автор ее любит. «Очень привлекательна в балладе эта авторская любовь к героине, неизменное и сердечное авторское сочувствие к ней», — пишет Е. А. Маймин[331]. «Милая Светлана», «красавица», «моя краса», «Радость, свет моих очей…», «Ах! Светлана, что с тобой?» — теплота, исходящая от автора, буквально окутывает Светлану — как у Пушкина Татьяну. Это отношение неизбежно передается читателю. Оно отразилось в характерном высказывании Шевырева:

Светлана представляет тот вид красоты в русской поэзии, для которой нет выражения ни в какой немецкой эстетике, а есть в русском языке: это наше родное милое, принявшее светлый образ. <…> Для Жуковского милое совершилось воочью в его Светлане [курсив С. Ш.][332].

Личное отношение поэта к героине, сочувствие к ней и заинтересованность в ее судьбе, а также финал, где он обращается к ней («О, не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана…») как бы оживляют литературный образ, создают иллюзию его реальности. Эпический сюжет баллады размывается переходом в новый жанр — жанр дружеских посланий, которые адресовались реальным лицам. В дополнение к финальным строкам баллады Жуковский вскоре пишет другое послание тому же самому адресату: «Хочешь видеть жребий свой / В зеркале, Светлана?» Рамки художественного текста оказываются разорванными, и героиня выходит в жизнь. Пушкин в аналогичном «разрыве текста», совершенном в «Онегине», следует за Жуковским — здесь он ученик своего «побежденного учителя».

Е. А. Маймин пишет, что баллада «Светлана» сделалась особо значимым фактом жизни самого Жуковского. Он «не только помнит о Светлане, но и воспринимает ее словно бы реально, посвящает ей стихи, ведет с ней дружеские задушевные беседы»[333]. Читатель, знакомый с биографией Жуковского, знает и то, что поэт действительно обращается к живой Светлане — Александре Андреевне Протасовой (Воейковой). Этот факт отождествления автором героини и реального лица еще в большей степени способствует преодолению ею границы литературного текста, из которого она «выходит», слившись с образом Саши Протасовой, получившей вместе с этим второе имя — Светлана. Светланой она становится для Жуковского, для своих родных и близких, для литераторов и поэтов, посвящавших ей свои стихи и восхищавшихся ею. Н. В. Соловьев, автор двухтомного труда о Воейковой-Светлане, совершенно справедливо называет ее «музой и вдохновительницей многих наших поэтов первой половины XIX столетия»[334]. В 1822 году И. И. Козлов писал в послании к Жуковскому: «Светлана добрая твоя / Мою судьбу переменила…» Здесь речь идет о реальной Светлане — Александре Воейковой, которая действительно очень поддержала Козлова во время его тяжелой болезни, но в обращении к Жуковскому Козлов называет ее «твоей», имея в виду и то, что Светлана — воспитанница поэта (плод его педагогических трудов), и то, что она — созданный поэтом художественный образ (плод его поэтического воображения). Много стихов посвятил А. Воейковой и Н. М. Языков, для которого она была музой-вдохновительницей и которой он был долгое время увлечен. Большую роль сыграла она и в жизни А. И. Тургенева.

А. А. Воейкова своей жизнью как бы реализовала судьбу героини, продолжила ее жизнь, которая, оказалась недолгой, тяжелой и печальной, вопреки пророчествам поэта:

Милый друг, в душе твоей,

Непорочной, ясной,

С восхищеньем вижу я,

Что сходна судьба твоя

С сей душой прекрасной!

В 1829 году Жуковский сообщает в письме о кончине своей Светланы[335].

Александра Воейкова, — отмечает А. С. Немзер, — навсегда останется «Светланой» — баллада сформирует ее облик и тип поведения; высокую легенду получит она взамен земного счастия. Для многих и многих дворянских девушек героиня баллады будет манящим идеалом, образцом для подражания[336].

В. Э. Вацуро пишет по тому же поводу:

А невдалеке от голицынского особняка на Большой Миллионной, в квартире литератора Воейкова, люди десятых годов с шиллеровским обожанием смотрят на «лунную красоту» жены хозяина, «Светланы» Жуковского, сделавшей своим девизом долг, терпение, страдание, самоотречение[337].

В долгом и разноплановом процессе вхождения баллады Жуковского в культурную жизнь русского общества границы текста и жизни оказались размытыми. Сюжет замкнулся на образе, образ вышел из текста, как портрет из рамы, и зажил своей жизнью: судьбой А. А. Протасовой-Воейковой, судьбами гадающих девушек и героинь многочисленных повестей и рассказов — всех тех, для кого Светлана становится образцом. В этом процессе погружения его в жизнь постепенно терялся сам текст: он растаскивался на цитаты и эпиграфы, он утрачивал строфы, превращаясь в песню, в романс, в детское стихотворение и в конце концов свернулся в эмблематичный образ героини в позе гадальщицы. По мере того как все больше и больше забывался текст, свое место в жизни начало отвоевывать имя его героини, достигшее пика популярности в 60‐х годах нашего столетия.

С несомненной ориентацией на «Светлану» создавалась и пятая глава «Евгения Онегина», в которой сказались раздумья Пушкина периода Михайловской ссылки о природе народного характера. Но если народность «Светланы» ограничивается введением в переработку баллады Бюргера «святочного» времени и чисто декоративным изображением святочных гаданий, то Пушкин святками, воссозданием их бытовой обстановки характеризует психологию своей героини, наделив ее народным «образом мыслей и чувствований» — «тьмой обычаев, поверий и привычек». Для того чтобы показать принадлежность героини жизни русского народа и народной психологии, Пушкину понадобилось изобразить ее именно в атмосфере «святочного» времени. Святочные переживания, святочный быт, обстановка, по представлениям первой половины XIX века, являются самым подходящим фоном для оттенения национальных черт персонажа. Любовь Татьяны к «мгле крещенских вечеров» — один из признаков народности ее души. Фрагменты романа о святках и сне Татьяны можно рассмотреть как вставную новеллу — святочный рассказ; его экспозицией является описание «крещенских вечеров», которые «по старине торжествовали» в доме Лариных, и изображение различных способов гадания Татьяны, которые предшествовали ее сну: гадание на воске («Татьяна любопытным взором / На воск растопленный глядит: / Он чудно вылитым узором / Ей что-то чудное гласит…»), пение подблюдных песен («Из блюда, полного водою / Выходят кольцы чередою; / И вынулось колечко ей / Под песенку старинных дней…»), гадание в зеркало на месяц («Татьяна на широкий двор / В открытом платьице выходит, / На месяц зеркало наводит; / Но в темном зеркале одна / Дрожит печальная луна…»), спрашивание имени у прохожего («Чу!.. снег хрустит… прохожий; дева / К нему на цыпочках летит, / И голосок ее звучит / Нежней свирельного напева: / Как ваше имя? Смотрит он / И отвечает: Агафон»). Пушкин намеревался (или сделал вид, что намеревается) предоставить героине еще одно, самое страшное, гадание — «приглашение суженого на ужин»: «Татьяна, по совету няни / Сбираясь ночью ворожить, / Тихонько приказала в бане / На два прибора стол накрыть…»

Этнография всего представленного здесь святочного гадального комплекса абсолютно верна и многократно подтверждается этнографическими записями. Поражает знание мельчайших деталей и технологии названных здесь способов гаданий. Так, абсолютно точны строки о гадающих «про барышень» служанках, о чем уже упоминалось. Как и в «Онегине», главными советчиками девушек-дворянок, их путеводителями-гидами по святочному миру бывали их няньки/мамки, которые организовывали гадания, содержали в тайне намерения своих воспитанниц в отношении самых страшных и тайных гаданий, готовили весь необходимый «инвентарь» и всегда умели дать трактовку полученных результатов. Интересно также, что Пушкин отменяет задуманное Татьяной «по совету няни» гадание в бане, мотивируя свое решение страхом, охватившим его героиню («Но стало страшно вдруг Татьяне…»), а также своим страхом за нее, который возникает вместе с воспоминанием о другой гадавшей девушке — Светлане Жуковского[338]. Далее героиня тщательно готовится ко сну, «загадывая на него»: «Татьяна поясок шелковый / Сняла…» (освобождается от оберега), «А под подушкою пуховой / Девичье зеркальце лежит» (зеркало как магический предмет провоцирует пророческое святочное сновидение). И только после этого идет описание сюжета сна: «И снится чудный сон Татьяне…». О сне Татьяны много писалось[339], и здесь не место возвращаться к многочисленным его трактовкам. Важнее подчеркнуть другое: сложный и чрезвычайно разнообразный в своих деталях, наполненный элементами свадебной и похоронной обрядности, различными трагическими предзнаменованиями сон Татьяны оказался пророческим, как и полагается святочному сну. Его предсказания сбываются. Народный рассказ о страшном святочном сне получил свое завершение, в отличие от сна в балладе Жуковского, финал которой разрушил традиционную схему быличек.

«Светлана» Жуковского и пятая глава «Евгения Онегина» пополнили и в значительной мере обогатили становящуюся традицию святочного рассказа[340]. Последующие произведения, сюжет которых содержал эпизод с гадающей героиней, неизменно ориентировали их авторов на тексты Жуковского и Пушкина, а у читателей также неизменно вызывали ассоциации со Светланой и Татьяной.

Этнография, фольклористика и «святочная» словесность 1820–1830‐х годов

Решение проблемы народности в литературе и искусстве первых трех десятилетий XIX века вызвало самое пристальное внимание к обычаям, обрядам и демонологическим сюжетам народных календарных праздников. За чисто этнографическим интересом к календарным обрядам стояло осознание их исключительной важности — как сгустка наиболее отличительных и показательных черт русского национального характера, познание которого и приобщение к которому романтизм ставил в качестве своей первоочередной задачи.

Новый подъем общественного интереса к календарным сюжетам наблюдается со второй половины 1820‐х годов. Такое повышенное внимание к календарной словесности совпадает с периодом становления русской фольклористики и этнографии. Если в самом начале XIX века этнографические описания народных календарных праздников были единичны[341], то со второй половины 1820‐х годов одно за другим начинают появляться исследования этнографов и фольклористов о русском народном календаре. В 1827 году публикуются первые работы В. Б. Броневского[342], И. М. Снегирева[343], М. Н. Макарова[344]; к ним можно добавить этнографические заметки П. П. Свиньина в «Отечественных записках»[345], Ф. В. Булгарина в «Северном архиве», М. Т. Каченовского в «Вестнике Европы» и др. В следующие два года количество этих работ возрастает[346]. В 1830‐х годах начинают выходить исследования И. П. Сахарова, а в 1837 году издаются первые три тома его «Сказаний русского народа»[347]. Вслед за ними четырьмя книгами выходят «Русские простонародные праздники» И. М. Снегирева[348]. Параллельно с перечисленными мною фундаментальными, хотя профессионально еще не вполне зрелыми трудами (см. критические замечания на них А. Н. Пыпина[349]) в литературных журналах регулярно печатаются исправления, поправки и новые сведения о календарных праздниках. Интерес к ним несомненно подогревался важной для этого периода и одновременно болезненной проблемой народности.

Наряду с чисто этнографическими описаниями русского народного календаря во второй половине 1820‐х годов и на всем протяжении следующего десятилетия создается значительное число художественных произведений, для которых разнообразное обыгрывание элементов календарного обряда становится излюбленным приемом. «Этнографический элемент в прозе 30–х гг. начинает занимать все большее место»[350]. Приведу далеко не полный список таких произведений: «Святочные рассказы» и «Разговор на святках» Н. А. Полевого (1826; 1832), «Суженый» и «Васильев вечер» М. П. Погодина (1828; 1831), «Русалка» О. М. Сомова (1831), «Испытание» и «Страшное гаданье» А. А. Марлинского (1830; 1831), «Вечер накануне Ивана Купала», «Майская ночь, или Утопленница» и «Ночь перед Рождеством» Н. В. Гоголя (1830–1831), «Перстень» Е. А. Баратынского (1832), «Маскарад» Н. Ф. Павлова (1835), «Ледяной дом» И. И. Лажечникова (1835), «Любовник, каких мало» и «Живописец» А. А. Никитина (1835), «Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки» Н. И. Билевича (1836), «Новый год» В. Ф. Одоевского (1837), «Инок» из «Вечеров на Карповке» М. С. Жуковой (1837), «Сердце и думка» А. Ф. Вельтмана (1838), «Дурочка» Н. А. Полевого (1839), «Большой свет» В. А. Соллогуба (1839), «Клад» В. И. Даля (1839) и многие другие. Наряду с «календарной» прозой создаются и стихотворные тексты, связанные с мифологией календарных праздников («Новый год» Д. В. Веневитинова, «Святочные гадания» Ф. Н. Слепушкина, «Святочная шутка» П. А. Вяземского, «Ворожба» М. Д. Деларю, «Сон» А. И. Дельвига, «Русалка» М. Ю. Лермонтова). В 1830‐е годы появляются также первые «сезонные» тексты (например, «Рассказы на станции» В. Н. Олина, приуроченные к осени) и разнообразные «сезонные» очерки и наброски в периодических изданиях[351]. Как можно заметить, в приведенный список попали произведения очень неоднородные, которые трудно объединить на какой-либо иной общей основе, кроме их связи с календарными праздниками, и прежде всего — со святками.

В наибольшей степени календарные праздники привлекали авторов так называемых простонародных повестей — Н. Полевого, Погодина, Сомова, Гоголя и некоторых других писателей. В такие повести для придания им «народного колорита» включались фрагменты, и иногда довольно обширные, с описаниями соответствующего праздника. Этнографические и бытовые вставки, нередко нарушая и сильно затормаживая развитие сюжета, делаются для литературы этого рода едва ли не обязательными. Иногда они встречаются даже в светских повестях, как, например, в «Испытании» Марлинского, где приводится подробная, в духе будущих физиологических очерков, картина святочного Петербурга, вовсе не вызванная потребностями сюжета: тщательно описывается Сенной рынок, праздничная толпа на Невском проспекте и даже детский праздник с рождественским деревом в доме петербургских немцев, как бы случайно подсмотренный в окно. Та же этнография, но на этот раз деревенских святок, представлена и в другой «святочной» повести Марлинского «Страшное гаданье» — тут и гадания с петухом, и подблюдные песни, и рассказывание «страшной» святочной истории о покойнике-колдуне, и «опасное», кладбищенское гадание на воловьей коже. Обширны этнографические экскурсы и в повестях Погодина, Гоголя, Лажечникова, Сомова.

Таким образом, оказывается, что этнография календарных праздников создавалась не только этнографами-профессионалами, но и авторами произведений «изящной словесности». При этом писатели вовсе не опасаются такими вставками слишком затормозить действие: они, как кажется, вполне уверены в интересе читателя к этнографическому и фольклорному материалу — и не ошибаются в этом. Как для писателей, так и для читателей 20–30‐х годов календарные праздники, и в особенности святки, были временем, в течение которого народная психология проявлялась в наиболее характерных ее признаках. Тем самым эти вставки, наряду с научными статьями, помогали выработке форм национального самопознания. Неудивительны поэтому и многочисленные весьма заинтересованные отклики читателей (устные и эпистолярные) на «календарные» тексты. Читатель, опираясь на свой личный опыт, старается исправить или же дополнить писателя, считая важной каждую мелочь.

Кроме того, святочные обряды связывались в этот период с восприятием идеализируемой русской старины. «Календарные» подробности в литературе и реакция на них читателей показывают, что ко времени создания «простонародных» повестей — в конце 1820‐х и в 1830‐х годах — календарная обрядность в каких-то своих чертах, по крайней мере в образованном обществе, была уже забыта, отчего такие произведения приобретали собственно историческое значение, на что в свое время указывали и этнографы-профессионалы[352]. Это была своеобразная ностальгия по народным праздникам, и в особенности по любимым всеми святкам — как у героев «Святочных рассказов» Н. Полевого, московских стариков, которые святочным вечером наслаждаются воспоминаниями о святках своей молодости, противопоставляя их истинную веселость современным искусственным балам и маскарадам[353]. Издатель сборника «Подарок на святки», вышедшего в Петербурге в 1820 году, передает свой разговор с графиней Т***:

Мы рассуждали о разных предметах; между прочим зашла речь о приближении праздников и святок, и я упомянул об удовольствиях, которые ожидают в это время молодых и старых.

«Видно по всему, — сказала графиня, что вы долго не жили в Петербурге. Ваши ожидания слишком увеличены. Петербург не то, что он был несколько лет тому назад. Мы год от году разучиваемся наслаждаться жизнью, и я не знаю, что у нас будет лет через пятьдесят! — Вы думаете повеселиться здесь на святках и весьма ошибаетесь: наши удовольствия слишком ограничены»[354].

О полузабытости календарных обрядов в Москве и Петербурге свидетельствуют и многие этнографические работы. В 1825 году П. П. Свиньин писал по этому поводу:

Если внутри России изменяются и исчезают час отчасу обычаи наших предков, то тем необыкновеннее и реже находить следы оных в Петербурге, где <…> почти совсем изгладилась национальная физиономия наша…[355]

Однако роль святочных эпизодов в повестях этого периода, конечно, не сводилась к одной этнографии. Событие, имевшее место на святках, оформляло сюжет, развертывание которого определялось содержательной наполненностью праздничного времени. Тем самым временнáя приуроченность действия становилась сигналом произведения этого типа. Святочный эпизод обычно составлял завязку или же являлся кульминацией повести. Им чаще всего бывал эпизод гадания («Суженый» и «Васильев вечер» Погодина, святочная «быль» из истории Новгорода в «Святочных рассказах» Полевого, «Нечаянная свадьба» Шаховского), хотя могли использоваться и другие характерные особенности святок: ряженье, игрище, встреча с «нечистой силой» и т. п.

В 1830‐х годах одно за другим начинают появляться произведения, преимущественно на темы русской истории, которые охотно включали уже обработанные к этому времени святочные эпизоды с гаданием на зеркале или приглашением суженого на ужин. Такие эпизоды оказались удобной сюжетной мотивировкой для супружеского соединения героев и по причине непреходящей популярности гаданий всегда пользовались благосклонностью читательской публики. Примером повести с таким «святочным» финалом может послужить «Нечаянная свадьба» А. А. Шаховского[356], в которой автор рассказывает семейную легенду из времени правления императрицы Анны Иоанновны о женитьбе своего предка, адъютанта генерала князя Б., на его дочери. Брак героев оказался возможным лишь благодаря чудесному совпадению обстоятельств: влюбленный адъютант, заподозрив пожар в доме своего начальника, залезает на чердак и является гадающей на зеркале героине в образе «суженого». Поскольку дочь князя была скомпрометирована таким поступком адъютанта, дело, к несказанной радости молодых, пришлось загладить немедленной свадьбой. С подобной разновидностью святочного повествования (мезальянсный брак, устроенный на святках) мы уже неоднократно встречались. Этот сюжет со временем становится весьма популярным в святочной литературе. В повести М. Н. Загоскина «Кузьма Петрович Миронов» (по определению автора — «русской были» из времен Екатерины II) в одном из эпизодов изображается барышня, гадающая на зеркале в бане, куда случайно забредает сбившийся с дороги путник, ставший впоследствии ее мужем[357].

В некоторых текстах 1830‐х годов святочные эпизоды и фольклорно-этнографические описания переплетаются с сюжетной канвой светской повести. Так, сюжет повести Марлинского «Страшное гаданье» оказывается обусловленным святочной темой: герой случайно попадает на деревенскую святочную вечеринку, что дает возможность автору представить обстоятельную картину народных святок, описать праздничную атмосферу и народные суеверия. Крестьяне, участники вечеринки, говорят: «…теперь уж ночь, а дело-то святочное»; «Ведь канун-то Нового года чертям сенокос». Здесь, как и в других «святочных» произведениях, приводятся тексты подблюдных песен, и одним из участников вечеринки рассказывается святочная быличка. Именно эти фрагменты текста («описание русского простонародного Мефистофеля и вообще все сцены деревенского быта») особенно оценил Белинский, назвав их «истинно прекрасными». Здесь же Марлинский, незаметно для читателя включив в текст святочный сон, вслед за Жуковским и Пушкиным использовал прием, впоследствии часто применявшийся в качестве реалистической мотивировки святочной фантастики: герой отправляется на кладбище для того, чтобы в «опасном» месте погадать на бычьей коже, ложится на могилу, засыпает и видит страшный фантастический сон, сюжет которого связан с ним и его возлюбленной. О том, что это сновидение, а не реальность, читатель узнает в самом конце. Финал повести, таким образом, оказывается обусловленным тем впечатлением, которое виденный святочной ночью сон производит на героя.

Художественный потенциал святочной темы и сюжетные возможности «простонародной» этнографической повести будут далее продемонстрированы на примере двух повестей М. П. Погодина.

«Святочные» повести М. П. Погодина

Повести Погодина занимают весьма скромное место в истории русской литературы. Тем не менее они представляют несомненный интерес как опыт разработки нового жанра, потребность в котором в русском обществе 1820‐х годов ощущалась очень остро. После повестей Карамзина, Жуковского, Измайлова последовала почти двадцатилетняя пауза, ознаменованная повышенной продуктивностью и повышенным спросом на стихи и почти полным равнодушием если не к прозе вообще, то во всяком случае к сюжетному прозаическому повествованию. Как писал Пушкин в 1828 году, «У нас не то, что в Европе, — повести в диковинку»[358]. Погодин, воспитанный, по его собственному признанию, на повестях Карамзина[359], один из первых понял эту потребность времени. Повести он начал писать уже летом 1825 года в подмосковном селе Знаменском, где служил учителем в семействе Трубецких. С 1826 по 1831 годы повести Погодина одна за другой появляются в альманахах («Урания», «Северные цветы», «Сиротка») и журналах («Московский вестник», «Телескоп»), а в 1832 году выходят отдельным изданием в трех небольших томиках[360]. С этих пор Погодин, продолжая еще некоторое время заниматься, драматургией, к повестям, за очень редким исключением[361], почти никогда не обращается. Две повести трехтомника, вызвавшие как в печати, так и изустно наиболее благоприятные отзывы («Черная немочь» и «Невеста на ярмарке»), были переизданы во второй половине 1830‐х годов[362]. Став довольно заметным явлением русской прозы второго и третьего десятилетий XIX века (см. отзывы Кс. Полевого, Надеждина, Белинского[363]), повести Погодина были надолго и прочно забыты читателем. Определенный интерес они представляют лишь для историка литературы[364]. Их первое и единственное переиздание состоялось десять лет назад — в 1984 году[365].

Жанровые разновидности повестей Погодина характерны и показательны: он исчерпал едва ли не все популярные в 1830‐х годах вариации жанра, написав несколько «светских» повестей («Русая коса», «Как аукнется, так и откликнется», «Адель»), повесть в письмах («Сокольницкий сад»), «разбойничью» повесть («Васильев вечер»), авантюрную («Дьячок-колдун»), «уголовную» («Преступница»), «малороссийскую» («Петрусь») и несколько очерков, озаглавленных «психологическими явлениями». Современники прежде всего ценили в прозе Погодина ее «простонародный» колорит, отдавая предпочтение тем текстам, героем которых оказывался человек из социальных низов, в чем, как полагает В. Э. Вацуро, Погодин был продолжателем В. И. Панаева[366].

Две повести трехтомника, пожалуй, менее всего обращали на себя внимание как современников, так и историков литературы, а тем не менее в определенном отношении они весьма показательны. Я имею в виду повести «Суженый» и «Васильев вечер». По своему материалу они также могут быть отнесены к разряду произведений из «простонародной» жизни: в первой из них («Суженый») изображается быт и нравы купечества, во второй («Васильев вечер») — поместного дворянства. Эти повести объединяет их принадлежность к календарной прозе. Как уже отмечалось, сюжет «календарных» произведений обусловлен событием, имеющим место во время того или иного календарного праздника, а разворачивание сюжета вытекает из содержательной наполненности этого праздника, отчего временнáя приуроченность действия становится сигналом произведения этого типа.

Погодин в «Письме о русских романах» (1827) пишет о тех широких возможностях, которые предоставляют писателю народные обычаи:

<…> мы имеем много обычаев, коих искусственное описание может привести великое действие; например, ведение к присяге, сговоры, девишники. соколиная и псовая охота, кулачные бои и пр.[367]

Сам Погодин принадлежал к тому типу людей, которые с особенным энтузиазмом относятся ко всякого рода календарным событиям, праздникам, круглым датам. Так, он регулярно отмечал зваными обедами свои именины, в дневнике всегда фиксировал праздники и тщательно описывал события праздничных дней, а на Новый год подводил итоги прожитому году[368]. Журналы, которые редактировал Погодин, как правило, соблюдали принцип календарности в распределении материала, что было свойственно отнюдь не всей периодике. Погодин любил выступать на всевозможных юбилеях и к выступлениям этим готовился с вдохновением и самым тщательным образом. И конечно же, он не был против широкого чествования самого себя в 1872 году, когда отмечалось пятидесятилетие его ученой и общественной деятельности. Юбилей Погодина, материалы которого вышли отдельной книгой[369], К. Н. Бестужев-Рюмин назвал «небывалым»[370]. Эта черта личности Погодина — отнюдь не только проявление сентиментальности и тщеславия. Здесь сказывается особый, ритуальный тип переживания времени, которое воспринимается как движение циклами, когда каждая «круглая» дата и каждый календарный праздник провоцируют воспоминания, с одной стороны, и подведение итогов за прожитый период жизни — с другой. Истоки этих переживаний несомненно следует искать в происхождении Погодина и его органической связи со средой, из которой он вышел: циклическое восприятие времени — черта, в наибольшей степени свойственная народному типу культуры. Все сказанное объясняет обращение Погодина к календарной прозе.

Календарные повести Погодина («Суженый» и «Васильев вечер») уже своим названием настраивают читателя на святочную сюжетику: суженый — жених, данный провидением, обычно угадываемый девушкой на святочных гаданиях; Васильев вечер — канун Нового года — один из святочных вечеров, считавшийся наиболее пригодным для гаданий.

Повесть «Суженый» впервые была напечатана в первом и во втором номерах «Московского вестника» за 1828 год[371]. 22 января Погодин уже читает ее у Трубецких[372]. «Московский вестник» — журнал шеллингианской московской молодежи, «архивных юношей», редактором-издателем которого был Погодин, видимо по инициативе самого Погодина, а также С. П. Шевырева и Н. М. Рожалина, один из первых начал помещать этнографические материалы, и в нем наблюдается слабая, но все же достаточно отчетливая тенденция к календарному и сезонному распределению материала (см., например, напечатанные в нем стихотворения Д. П. Ознобишина «Новый год»[373], Пушкина «Зимняя дорога»[374] и др.). Поэтому неудивительно, что и повесть Погодина помещается в январских номерах, которые, наравне с декабрьскими, считались «святочными».

Незадолго до написания «Суженого» Погодин получает письмо от Пушкина с рассуждением о том, какой должна быть проза «Московского вестника»: «…стихотворная часть у нас славная, проза может быть еще лучше, но вот беда: в ней слишком мало вздору»[375]. Так писал Пушкин 31 августа 1827 года, за три года до того, как он сам начал писать повести. Не этим ли «вздором» и пытается наполнить Погодин свою прозу, используя сюжетные «святочные» ходы?

Герой повести «Суженый» Иван Гостинцев, бедный сирота, получивший благодаря своим способностям, услужливости и старанию должность старшего приказчика у богатого купца Тетюшина, влюбляется в единственную дочь купца первой гильдии Чужого, «у которого в обороте пятьсот тысяч рублей». Осознавая безнадежность своих притязаний, герой тем не менее не падает духом и, разработав хитрый план, добивается в конце концов руки своей возлюбленной. Сюжет, как можно заметить, не нов. Святочный элемент повести составляет ее кульминацию: герой впервые является перед героиней в бане, где она под Новый год гадает на своего суженого, и это играет решающую роль в выборе героини и способствует согласию родителей на их брак.

Аналогичный сюжет в русской литературе разрабатывался к этому времени уже по крайней мере дважды — в «Повести о Фроле Скобееве» и в «Новгородских девушек святочном вечере» И. Новикова. Некоторыми мотивами погодинская повесть перекликается и с «Натальей, боярской дочерью» Карамзина — описание девичьих игрищ, встреча героев в церкви во время обедни, помощь няни, счастливый финал. Создавая свои «простонародные» повести, Погодин обычно обращался к разработке уже известных сюжетов. Так, повесть «Преступница», как убедительно показал В. В. Виноградов, является обработкой устной новеллы о девушке — невольной убийце и о слуге-вымогателе[376]. В основе повести «Дьячок-колдун» лежит сюжет широко распространенной сказки о знахаре-самозванце[377], «Петрусь» написан по мотивам повести И. П. Котляревского «Наталка-Полтавка». Не исключено, что и «Суженый» связан с «Повестью о Фроле Скобееве» или с его переделкой.

Свидетельства знакомства Погодина с «Повестью о Фроле Скобееве» относятся к гораздо более позднему времени: она была впервые опубликована в 1853 году в журнале «Москвитянин», который издавался Погодиным[378]. В одном из следующих номеров сам Погодин дает разночтения к ней по другому списку, обнаруженному в его собственном древлехранилище И. Д. Беляевым[379]. Собирать рукописи Погодин начал еще в первой половине двадцатых годов[380], однако время приобретения им списка «Повести о Фроле Скобееве» неизвестно. Впрочем, даже если список был в его собрании уже в двадцатые годы, это вовсе не явилось бы доказательством знакомства с ним Погодина: по свидетельству современников, он знал свои рукописи далеко не удовлетворительно. Пристрастно, впрочем, относящийся к своему учителю С. М. Соловьев писал: «…сам он меньше всякого другого имел понятие о своей библиотеке, особенно древних рукописях»[381]. Вряд ли поэтому можно утверждать, что между «Суженым» и «Фролом Скобеевым» существует непосредственная связь. Гораздо вероятнее, что источником погодинской повести явилась повесть И. Новикова «Новгородских девушек святочный вечер». Погодин с его тяготением к стилю и проблематике массовой беллетристики чулковского толка вполне мог быть знаком с повестью Новикова или же с каким-то другим текстом аналогичного сюжета. Библиографической редкостью сборник И. Новикова становится гораздо позже[382]; в 1820‐х годах он еще был широко известен, и экземпляры его, зачитанные до дыр, встречались довольно часто[383]. На вероятность этого знакомства указывает и имя погодинского героя (Иван Гостинцев), перекликающееся с именем героя новелл, давшим название всему сборнику («Похождения Ивана, гостиного сына и другие повести и скаски»).

При несомненной общности основных сюжетных ходов, между повестями есть и существенные отличия. Погодин переносит действие в купеческий мир: его герой — мещанин, пробившийся в приказчики, героиня — купеческая дочь, к которой сватается отвергнутый ею купец Дроздов. Повесть «заселена» сидельцами, приказчиками, купцами, мещанами. Изображению купеческого быта Погодин уделяет существенное внимание (то же и в повестях «Преступница» и «Черная немочь»). В разработке «купеческой» темы, изображении купеческой среды, он является продолжателем М. Д. Чулкова и предшественником А. Н. Островского и И. Ф. Торбунова[384]. С Чулковым его связывают и общность манеры некоторых повестей с новеллами в журнале «И то и сио» (ср., например, «Черную немочь» с новеллой о купеческом сыне, стремящемся к наукам, и «Суженого» со «святочной» новеллой о юноше, который является возлюбленной, гадавшей на зеркале[385]), и интерес к календарным праздникам. Погодин продолжал линию того крыла русской литературы XVIII века, которое стремилось обслуживать широкие слои демократического читателя. Как Чулков с гордостью пишет о своем новом читательском контингенте — гостинодворцах[386], так и Погодин с удовлетворением отмечает усиление тяги к печатному слову у массового читателя:

Сидельцы и дворовые люди, приходившие за ними [газетами. — Е. Д.] по субботам в университетскую книжную лавку, собираются кружками и читают их на улице прежде своих хозяев[387].

Второе отличие «Суженого» от «Повести о Фроле Скобееве» и его новиковской переделки, для Погодина весьма существенное, состоит в характере разработки образа главного героя. Фрол Скобеев и Селуян Сальников — плуты, мошенники, проходимцы. Они обманывают, шантажируют, выдают себя за других, умыкают своих будущих жен и, хотя авторы этих повестей не дают прямой оценки действиям своих героев, положительными их назвать никак нельзя. Иван Гостинцев у Погодина не только положительный, но даже образцовый и идеальный, по представлению автора. Лишенный каких бы то ни было корыстных намерений, полагаясь только на себя, он добивается поставленной перед собой цели «честным» путем. Та маленькая хитрость, на которую он пошел, явившись в виде суженого гадающей героине, не только не компрометирует его, но наоборот — демонстрирует его находчивость. Такой поворот в трактовке образа главного героя для молодого Погодина неслучаен. Он явился результатом размышлений о соотношении личной инициативы и судьбы в жизни человека:

Каждый человек действует за себя, по своему плану, а выходит общее действие, исполняется другой вечный план, и из суровых, тонких и гнилых нитей биографических сплетается каменная ткань истории[388].

Как в «Повести о Фроле Скобееве» и в повести И. Новикова, так и в «Суженом» центральный эпизод приурочен к святкам. Несмотря на различную трактовку образа главного героя, общность их сюжетной схемы позволяет рассмотреть все три повести как варианты одного и того же «святочного» сюжета.

«Васильев вечер», опубликованный в трех номерах «Телескопа» за 1832 год, относится к типу так называемых «страшных» святочных повестей. Судя по ироническому замечанию автора в заключении к тексту «Васильева вечера», он выполнил данный ему «социальный заказ»: «Журналист заказывал мне написать ему на зубок сказку для первых книжек пострашнее, ибо, де, это любит наша любопытная публика»[389]. «Сказка на зубок» написана по заказу Надеждина, приступившего в начале 1831 года к изданию «Телескопа». Таким образом, журнал, по замыслу издателя, должен был открыться «святочной» повестью, но текст Погодина, во-первых, несколько запоздал, а во-вторых, оказался слишком объемным и растянулся на три номера (один январский и два февральских). Судя по отзывам, и автор, и издатель добились желаемого результата: им удалось «попугать публику» и дать читателям увлекательное чтение. Так, А. В. Веневитинов после выхода в свет первых номеров «Телескопа» пишет Погодину: «Телескоп, скажу тебе мимоходом, читается во Дворце, где фрейлины все перепуганы твоею страшною повестью»[390].

В «Васильевом вечере» «страшные» ситуации действительно нагромождены одна на другую. Сначала героиня после святочной вечеринки глубокой ночью и в одиночестве гадает на зеркале и видит в нем отражение кого-то страшного и непонятного. Призрак оказывается разбойником, который требует у нее «ключи от денег». Героиня спускается с ним в подвал, где одного за другим убивает двух разбойников, а третьему отрубает кисть. Через несколько месяцев вышедшая замуж за разбойника, назвавшегося сыном старинного друга ее отца, героиня попадает в разбойничий притон, где в отместку за убитых товарищей ее хотят сжечь живьем. Она бежит, еле-еле спасается от погони, и разъяренные этим бегством разбойники сжигают дом ее отца. И наконец, автор подводит читателя к благополучному финалу: разбойничий притон в лесу разгромлен, а героиня вторично выходит замуж за оказавшего ей помощь в бегстве купеческого сына, которого разбойники заманили к себе «случайно».

Повесть «Васильев вечер» восходит к сюжету восточнославянской сказки «Девушка и разбойники»:

Девушка, оставшись одна дома, замечает спрятавшегося разбойника и убивает его; товарищи убитого являются сватать ее, увозят к себе; девушка убегает от них, прячется от погони в дупле, в сене, на возу у мужика и т. п.; спасается[391].

Вариации этого сюжета встречаются в записях народных сказок в разных районах России. Наиболее близок к погодинской повести вариант, изданный А. Н. Афанасьевым[392]. Общие мотивы повести Погодина и сказок многочисленны: отлучка родителей, девичьи посиделки, убийство забравшихся в дом разбойников, увоз героини в разбойничий притон, угроза страшной мести, помощь одного из разбойников в бегстве, прятанье на дереве / в дупле, расправа с разбойниками, вторичный брак с разбойником, помогшим в бегстве (в повести Погодина героине помогает купеческий сын, в сказках — Ванька-повар[393], «кривой»[394] или Иван-дурак[395]).

Обращение Погодина к литературной переработке народного сказочного сюжета симптоматично: к концу 20‐х годов XIX века возникает мода на художественную обработку сказок. Давние и органичные связи Погодина с устным народным творчеством привели его к возможности обработать сказочный сюжет для создания «простонародной» повести с использованием мотивов о разбойничьей авантюре, также весьма популярных в это время. Как пишет Трубицын,

от темы о разбойниках не уклонился и сам Пушкин, давший Дубровского 1832–33 гг., со многими дефектами в фабуле — обычными в таких темах. Здесь же необходимо помянуть, конечно, о Марлинском, Вельтмане, Загоскине, Погодине (напр., «Васильев вечер»), Гоголе — о начальных его опытах[396].

Разбойничья тема воспринималась в это время как «страшная», наряду с темой о привидениях (ср., например, с восклицанием «дам» в очерке, помещенном в «Москвитянине»: «Ах! расскажите нам что-нибудь о разбойниках и привидениях…»[397]).

В «Суженом» Погодин обращается к переделке известного сюжета и фиксирует свое внимание на святочном эпизоде, который является ключевым как для «Повести о Фроле Скобееве», так и для новиковской его переделки. В «Васильевом вечере» девичьи супрядки, указанные в ряде вариантов сюжета «Девушка и разбойники», Погодин превращает в святочные девичьи игрища. В обоих случаях он дает скрупулезное изображение святочных обрядов: описывает игры, гадания, включает тексты подблюдных песен. В обеих повестях именно гадание героини явилось поворотным эпизодом в ее судьбе. Какую же роль играют святки в повестях Погодина? Конечно, немаловажным для него является создание русского «простонародного» колорита. Погодин сам страстно ратовал за «необходимость изображения русской народной жизни»[398]. Описание святочных игрищ связывалось в его сознании с восприятием столь любимой им старины. Отсюда включение в текст иногда вовсе безразличных к сюжету этнографических подробностей. С этой точки зрения повести Погодина, по мнению А. И. Соболевского, «заслуживают внимания историка литературы и историка этнографии»[399]. В «Повести о Фроле Скобееве» этнографический элемент отсутствует. Здесь автору не было нужды описывать обряды и обычаи, а достаточно было лишь назвать их: как живое явление русской жизни XVII–XVIII столетий они не требовали подробных описаний. Но со временем ситуация изменилась, и даже Погодин, интересовавшийся фольклором и этнографией, не сумел воспроизвести их достаточно точно. По выходе в свет «Васильева вечера» С. А. Хомяков написал ему письмо с замечаниями, касавшимися именно этнографии святок:

С новым удовольствием прочел отрывок Васильева вечера, но на него осмеливаюсь вам сделать следующее замечание как старик, который смолоду иногда участвовал в святочных играх… —

после чего следует опровержение одних игр и песен, приведенных Погодиным, и даются названия и даже тексты других, которые, на памяти Хомякова, игрались и пелись на святках[400].

Однако роль святочных эпизодов в повестях Погодина не сводится к одной этнографии. Смысл и назначение гаданий — угадывание будущего, судьбы. В этом состоит специфика именно святочного времени. Так, Погодин, изобразив святки, наполнил их специфически «святочным» содержанием: именно на святках произошло определение судеб героев. При этом Погодин не пользуется характерной для некоторой разновидности святочных рассказов фантастикой. Простодушная вера народа в результаты гаданий не находит подтверждения в жизни, однако именно эта вера позволяет «подправить» судьбу, что и делают герои повестей Погодина. Не обладай героиня «Васильева вечера» Настенька отвагой, смелостью, быстротой реакции, она бы погибла. Не обладай герой «Суженого» Иван Гостинцев сметливостью, умом, творческой хитростью, не добился бы он своей возлюбленной. Иван Гостинцев хитрил, как и Фрол Скобеев, но не преступал закона: он не стал соблазнять и красть возлюбленную, но сумел, опираясь на ее суеверие, убедить ее в том, что он и есть ее суженый.

Видимо, Погодин рассматривал свои повести как определенного рода исторические и психологические эксперименты (см. название цикла его повестей: «Психологические явления»[401]). Дело в том, что почти одновременно с написанием повестей у Погодина вырабатывается система исторических воззрений: в промежутке между 1823 и 1826 годами он работает над «Историческими афоризмами». Обычно считается, что «Исторические афоризмы» отражают увлечение Шеллингом, философию которого Погодин, «несмотря на совершенно нефилософский склад ума»[402], старательно пытается усвоить и понять ввиду ее популярности в кружке Веневитинова, членом которого был и Погодин. Впрочем, судя по всему, он не отказался от своих «Афоризмов» и позже: в 1836 году он издает их отдельной книгой[403], а четверть века спустя, уже в 1860‐е годы, посылает экземпляр этого издания Толстому с тем, чтобы подтвердить совпадение своих взглядов на историю, и в частности на вопрос о свободе и необходимости, со взглядами Толстого в «Войне и мире»[404]. Б. М. Эйхенбаум даже делает предположение, что «Исторические афоризмы» Погодина повлияли на историческую концепцию «Войны и мира»[405].

Некоторые афоризмы Погодина представляются важными для понимания идейного замысла его повестей. Так, Погодин пишет: «Нет, мы не слепые орудия высшей силы, мы действуем, как хотим, и свободная воля есть условие человеческого бытия, наше отличительное свойство»[406]. Вопрос о фатализме Погодина оказывается не вполне прост и однозначен, и некоторые его высказывания (в том числе и приведенное выше), а также «святочные» повести — свидетельство того, что Погодин тяготел к преодолению фатализма, и необходимость как «фатальное исполнение предначертанного свыше»[407] отвергается им. Повести Погодина «Суженый» и «Васильев вечер» являются художественной иллюстрацией тезиса о том, что не провидение, а энергия и предприимчивость определяют судьбу человека, делают его счастливым и благополучным («Суженый»; ср. высказывание Погодина: «Надо из жизни сделать счастье»[408]) или спасают его от верной смерти («Васильев вечер»). Тем самым основная тема святочных гаданий — угадывание судьбы — получает в «святочных» повестях Погодина своеобразное толкование. В «Суженом» явившийся «на ужин» гадающей героине Иван Гостинцев действительно оказался ее суженым, но все дело в том, что это стало возможным лишь в результате волевых усилий героя. В «Васильевом вечере» противоречивые результаты гаданий, предшествующие появлению разбойников, действительно «предсказывают» будущие страшные события, но героиня (эта, по определению автора, «мужественная дочь дикой природы») выступает как активное лицо в борьбе с судьбой и побеждает. Здесь фатализм Погодина разрушается верой в практическую сметку.

Возрождение в 1820‐х годах святочного сюжета — одно из свидетельств вовлечения в литературу новых демократических сил, которые и определяют во многом сущность предстоящих ее достижений. Заурядные повести Погодина, к которым, впрочем, Пушкин относился, по выражению Вересаева, «с большим малопонятным одобрением»[409], не сыгравшие какой-либо заметной роли в русском литературном процессе, тем не менее являются характерным и показательным свидетельством новых тенденций и новых источников, питающих литературу.

«Святочная» фантастика 1820–1830‐х годов (Н. А. Полевой, Н. И. Билевич, Н. В. Гоголь)

Иной смысл имеет обращение к святкам в «святочной» фантастике 1820–1830‐х годов у Н. Полевого («Святочные рассказы», «Разговор на святках»), Н. И. Билевича («Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки»), Гоголя («Ночь перед Рождеством»). В каждом из этих произведений по-своему трактуется столь характерная для святочного времени тема сверхъестественного.

Н. Полевой, всегда отлично чувствовавший конъюнктуру, поместив в декабрьском номере «Московского телеграфа» свои «Святочные рассказы», дал читателям то чтение, которого от него и ждали в это календарное время и которое совпадало с их праздничным настроением — специальное чтение на святки. Этой «прилаженности» к календарю, понимания специфики «календарных» переживаний, свойственных народу, в 1820‐х годах не было, пожалуй, больше ни у кого. «Святочные рассказы» Полевого показательны своим обширным вступлением, воссоздающим обстановку «святочной беседы», в которой наряду с автором участвуют его друзья — «московские старики». В их разговоре о святках отражены заветные мысли самого Полевого, который также горюет о забвении старых народных обычаев и с сожалением отмечает процесс нивелировки времени, уничтожающей специфику праздничных обычаев:

…вот теперь святки, — говорит хозяин дома. — Чем отличаются они от Святой недели? У нас на все был свой манер! Бывало, о Святой мы строим качели, о масляной катаемся с гор, а о святках поем подблюдные песни[410].

Вспоминая старину, герои «Святочных рассказов» с упоением рассказывают о святочных вечерах своей молодости, а Шумилов, «объездивший полмира», этнографически точно воссоздает картину сибирских святок, в чем несомненно сказались личные впечатления самого Полевого, выросшего в Иркутске. Этот рассказ Шумилова является едва ли не первым из многочисленных последующих описаний сибирских святок[411]. И наконец, один из собеседников высказывает мысль о том, что по случаю святок надо рассказывать страшные святочные истории, после чего Шумилов передает «страшную быль» из истории средневекового Новгорода — с гаданиями, колдунами, чертовщиной, вывораживанием суженого и тому подобными «святочными» элементами. Цель Полевого — воспроизвести специфическую обстановку и переживания святочного вечера. Эти переживания удовлетворяются либо в действии (как было в молодости у стариков Полевого), либо в рассказах святочного содержания. В конце очерка Полевой обещает читателю напечатать в скором времени другие святочные истории, которые он якобы также слышал от своих старых друзей. Однако это обещание он выполнил только через шесть лет.

В 1832 году «Московский телеграф» помещает продолжение начатого в 1826 году разговора[412]. «Мне хочется, — пишет Н. Полевой, начиная „Разговор на святках“, — соединить <…> несколько страшных святочных рассказов и повестей русских»[413]. Те же «московские старики», с которыми автор познакомил читателя в 1826 году, святочными вечерами рассказывают друг другу странные, непонятные, загадочные истории и тут же пытаются дать им какую-либо «реалистическую» мотивировку, порою теряясь в поисках объяснения. Как говорит один из собеседников «философ» Терновский, «человеку именно нравится тем больше рассказ, чем он страшней, то есть чем более может напугать его существенность дела»[414]. Эти «страшные» рассказы повествуют о необыкновенных и необъяснимых случаях — о знаках, которые подают умирающие своим близким, находящимся с ними в разлуке, о стуке и треске, который производит в помещении непогребенный покойник, о явлении покойников родственникам, о таинственном исчезновении людей и т. д. и т. п. Характерно, что они не приурочены к святкам, а только рассказываются на святках. Полевой тем самым очерчивает тип сюжетов, который, по его мнению, оказывается подходящим к комплексу святочных настроений и переживаний. Позже, как мы увидим далее, в эпоху наибольшего распространения святочного жанра, рассказы, публикуемые в святочных номерах периодики, начинают «притягивать» к себе определенные темы, сюжеты и мотивы, так или иначе связанные с трансцендентными явлениями: все необъяснимое с точки зрения здравого смысла и науки (явления магнетизма, лунатизма, спиритизма, духовидства, умопомрачения и т. д. и т. п.) начинает находить себе «приют» в святочном жанре. Полевой первым осознал эту способность святочного жанра абсорбировать определенные мотивы и использовал ее.

Истории, которые святочными вечерами рассказывают друг другу старинные друзья в «Разговоре на святках», представляют собой, по сути дела, святочные былички, с той лишь разницей, что, в отличие от простодушных слушателей быличек, собеседники Полевого, будучи людьми более «просвещенными», старательно пытаются разгадать природу таинственного и дать происшествиям реалистическое объяснение.

В манере литературных суеверных рассказов (так сказать, литературных быличек) написаны и «Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки» Н. И. Билевича, вышедшие отдельным изданием в 1836 году под псевдонимом Николай Кунацкий[415]. Этот сборник не отличается высокими художественными достоинствами, однако в свое время он имел значительный успех (см. оповещение о нем в пушкинском «Современнике»[416]), что свидетельствует о том, что читатели испытывали потребность в подобного рода текстах. «Злой Сенкевич нашел в них юмор и серьезную мысль, а Белинский решительные задатки таланта и даже больше естественности, чем в одиозных рассказах из народной демонологии Даля», — сообщает о рассказах Билевича «Биографический словарь»[417]. «Библиотека для чтения» поместила восторженную рецензию на них, в которой, в частности, говорится: «…ум, шутка, проблеск чувства и воображения и, что всего лучше, тяжелое, мужицкое, по-русски национальное, что-то слышанное вами в народе»[418]. «Святочные вечера» Билевича пользовались таким читательским спросом, что три года спустя, в 1839 году, были выпущены вторым изданием. В шуточном предисловии к нему автор приводит выдержки из рецензий на первое издание и сообщает, что сказки, которые «рассказывала нам вечерами о святках тетушка Соломанида Патрикеевна», чрезвычайно понравились публике[419].

В повестях Билевича чувствуется явное подражание Н. Полевому, в поле зрения и под покровительством которого он находился в начале 30‐х годов. Но если у Полевого о святочной чертовщине говорят «интеллектуалы», которые тут же все хотят понять и растолковать, то Билевич в большей степени ориентируется на южнорусскую и украинскую народную традиции, с которыми он связан как выходец из Курска и воспитанник знаменитой Нежинской гимназии графа Безбородко. Отсюда появляются в его сборнике столь популярные в Малороссии рассказы о поисках клада в Купалов и Петров дни («Кум Петрович», «Папоротник»), о колдунье, обращающейся в свинью и своим колдовством уводящей людей в лес, где они погибают («Белые колпаки, или Нездешние гости на здешнем свете»), о деревенском дьячке-снотолкователе, беседующем с мертвецами на кладбище («Чудная встреча»)[420], о предсказаниях юродивого («Юродивый») и т. п.

Той же украинской традиции принадлежат и календарные повести Гоголя. Известно, что в первой трети XIX века украинская этнографическая наука и фольклористика находились на высоком уровне. В этой области работают М. А. Максимович, И. И. Срезневский, О. М. Бодянский и другие ученые. Тогда же возникает интерес и даже мода на «малороссийские сюжеты» в Петербурге[421], что проявляется, в частности, в публикации украинских календарных преданий и легенд[422]. В этой связи определенный интерес представляют календарные повести Гоголя из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В многочисленной и разнообразной литературе о фольклорном и этнографическом элементе «Вечеров» никогда, однако, не затрагивался вопрос о принадлежности ряда повестей этого цикла традиции народного календарного рассказа. А между тем в основе сюжета «Вечера накануне Ивана Купала» лежат купальские легенды о поисках клада в купальскую ночь и цветке папоротника, который расцветает в полночь 24 июня, «Майская ночь, или Утопленница» представляет собой литературную обработку народных преданий, имеющих хождение по преимуществу на русальной неделе, а «Ночь перед Рождеством» связана с традицией святочного рассказа. Как уже отмечалось, каждая из этих разновидностей народного календарного рассказа имела свой диапазон сюжетных схем и мотивов, обусловленный содержанием того праздника, к которому эти рассказы приурочивались. Не случайно названия этих гоголевских повестей представляют собой обозначение времени происшествия: суточного (вечер, ночь) и календарного (канун Ивана Купалы, май, на который обычно приходится русальная неделя, Рождественский сочельник — 24 декабря). Изображенные в повестях события характерны лишь для определенного времени — вечер и ночь перед соответствующим праздником (праздничный канун).

«Ночь перед Рождеством» — повесть, действие которой происходит в течение рождественской ночи. Этнографические приметы Рождественского сочельника даются Гоголем на протяжении всего текста: это и обрядовая еда (кутья, колбаса, варенуха, поросенок), и поздравительные/благожелательные песни (колядки и щедровки), которые распеваются молодежью под окнами сельчан, и святочные гулянья сельской молодежи. События развертываются на тщательно выписанном этнографическом и бытовом фоне[423]. Сами же события оказываются тесно связанными и обусловленными особой содержательной наполненностью того времени, в течение которого они происходят.

Предпраздничное время (канун), по народным представлениям, имеет вполне определенные характеристики и возможности: это время предельного сгущения хаоса, вследствие чего в действительности возникают беспорядок, бесформенность, размытость границ между предметами и явлениями[424]. Это период временного преобладания на земле сил зла, на смену которому в момент наступления праздника миру возвращается гармония. В повести Гоголя хаос рождественского кануна начинается с появления демонологических образов (черта и ведьмы), которые крадут с неба звезды и месяц, в результате чего на земле наступает темнота. Эта деталь вполне соответствует народным представлениям — в Вологодской губернии, например, существует поверье, что в Рождество и накануне Ивана Купалы ведьмы скрадывают месяц из опасения, чтобы он не освещал их ночных прогулок с нечистыми духами[425].

Темнота — первый признак и первая внешняя причина начавшегося хаоса. Гоголь подчеркивает полную и непроглядную тьму, в которую погрузился мир: «по всему миру сделалось так темно»; «в такую темноту хоть глаз выколи»; «темнота ночи»; «скучно и страшно идти темной ночью» и т. д. Вслед за темнотой черт напускает на землю метель, которая вносит в жизнь еще больший беспорядок: «Поднялась метель»; «Снег метался взад и вперед сетью и угрожал залепить глаза, рот и уши пешеходам»; «поднялась метель, и ветер стал резать прямо в глаза»; «сквозь метущийся снег ничего не было видно» и т. д. Темнота беззвездной и безлунной ночи и метель с ее вихревыми, перемешивающими все пространство движениями воздуха становятся со временем одними из самых распространенных атрибутов и мотивов святочного рассказа[426].

В повести Гоголя результатом наступившей темноты и поднявшейся метели становится тот всеобщий беспорядок и путаница, которые порождают одно недоразумение за другим: рушатся намеченные планы, люди теряются, исчезают во тьме, не узнают друг друга, человека путают с вещами и животными и т. д. Хаос в природе (тьма, метель) порождает хаос в человеческой жизни. Эта размытость границ между всеми явлениями мира, временная путаница — характерная черта «страшного» святочного рассказа, по сюжету которого герой может встретиться с «нечистой силой». То же происходит и в «Ночи перед Рождеством». Но если в народном святочном рассказе герой обычно терпит поражение (умирает, сходит с ума, заболевает или, в лучшем случае, отделывается испугом)[427], то в повести Гоголя герою удается победить черта и заставить его служить себе. Этот мотив, восходящий к ряду древнерусских легенд, встречается и в некоторых других святочных рассказах, возникших под несомненным влиянием Гоголя[428]. Показательно, что герой «Ночи перед Рождеством» Вакула — кузнец по профессии, и, хотя Гоголь ни разу не предоставляет ему возможности проявить свое кузнечное мастерство, указание на род его занятий сделано не случайно. Это понадобилось Гоголю для мифологизации героя и для мотивировки его победы в поединке с чертом, так как кузнец «в мифологии персонаж, наделенный сверхъестественной созидательной силой»[429]. «Созидательность» Вакулы проявляется и в том, так сказать, хобби, которым его наделяет автор, — в свободное от работы время Вакула занимается «малярством», расписывая церковь сюжетом с изображением черта, за что черт его особенно ненавидит[430].

Аналогичные святочные истории обычно рассказывались в народе в зимние предпраздничные и праздничные вечера, о чем говорит Гоголь устами своего рассказчика Рудого Панька: «Бывало, соберутся накануне праздничного дня добрые люди в гости <…>, и тогда прошу только слушать». «Ночь перед Рождеством», включенная в сборник повестей разнообразного содержания, не акцентирует свою календарную природу — повесть издается не в «святочном» номере периодического издания, а в отдельном сборнике, что свидетельствует о безразличии автора к календарному времени ее выхода в свет. Впоследствии, однако, этот гоголевский текст неоднократно перепечатывался именно в праздничных номерах периодических изданий[431]. Лесков считал повесть Гоголя классическим примером святочного рассказа. «У нас не было хороших святочных рассказов с Гоголя…» — писал он[432]. Это показывает, что «Ночь перед Рождеством» к концу XIX века получила репутацию образцового святочного рассказа, блестяще воссоздающего атмосферу праздничного времени и специфику традиционного народного миросозерцания. Интерес к календарю, острое переживание календаря и времени, особенно присущее зрелому Гоголю (в его записной книжке за 1848 год помещен длинный список русских календарных праздников, свидетельствующий о профессиональном интересе к этим вопросам[433]), проявились уже в раннем его творчестве.

Маскарадная повесть

Особую группу «святочных» текстов рассматриваемого периода представляет «маскарадная» повесть. Маскарады, которые, как было показано в предыдущей главе, получают распространение в XVIII веке, с начала нового столетия входят в моду и становятся весьма характерной и показательной чертой жизни светского общества[434]. Если в начале столетия излюбленными были всевозможные экзотические национальные костюмы — тирольский, испанский, турецкий, черкесский, цыганский и т. п., то с 1830‐х годов участники маскарадов стали порою ограничиваться костюмами домино и полумасками (ср. лермонтовское: «Из-под таинственной холодной полумаски…»). Святочные номера ряда журналов первой трети XIX века иногда печатали подробные отчеты о маскарадах в Москве и Петербурге, в которых описывались костюмы, еда, поведение их участников, а также всевозможные светские сплетни и скандальные случаи. Первые очерки подобного рода встречаются уже в начале века. Так, новогодний номер «Журнала для милых» за 1804 год содержит заметку о происхождении святочного маскарада, описание современных маскарадов, костюмов и т. п.[435] То же самое, только подробнее и саркастичнее, дается в «Молве» в 1834 году, где к тому же приводится «бальный анекдот» о том, как оскандалилась одна «молодящаяся дама»[436]. Декабрьско-январская переписка этого времени также пестрит маскарадными подробностями.

Став к 1830‐м годам обычным и, можно сказать, будничным явлением светской жизни, маскарады, которые устраивались не только по праздникам, но и в течение всего зимнего сезона, начинают играть существенную роль в святочно-маскарадных текстах, предоставляя писателю богатые возможности для многообразных, иногда довольно изощренных сюжетных ходов светской повести. Светская интрига в этих произведениях представляется как видоизменение святочного поведения, а общение с маской — как игра с судьбой, причем угадывание маски приравнивается к угадыванию судьбы[437]. Именно «маскарадная» литература дает возможность проследить истоки текстов, в основе своей не календарных, но связанных с календарными праздниками, как, например, «Маскарад» Лермонтова, действие которого происходит на праздниках, скорее всего — на святках: «Ведь нынче праздники и, верно, маскарад»[438]. Маски «маскарадных» текстов — это те же святочные ряженые, «шуликуны» — они сближаются с «нечистой силой» или даже отождествляются с нею: связь масок с «миром умерших» в народе всегда ощущалась очень остро[439]. Этим объясняется и отношение к ряженью благочестивых и богобоязненных людей с их убежденностью в греховности такого поведения. Так, например, Я. П. Полонский в воспоминаниях о своем детстве рассказывает историю о пожаре, случившемся в их доме как раз в то самое время, когда его мать была на святочном маскараде в костюме отшельника. Малолетний брат Полонского получил сильные ожоги и долго находился на грани жизни и смерти. «Мать моя, — пишет Полонский, — все это время неотлучно была при нем, мало спала, много молилась. Она была убеждена, что Бог наказал ее за непозволительную ветреность»[440]. Это показывает, что маска и маскарадный костюм не утрачивали окончательно своего магического смысла и продолжали в ощущениях участников маскарада быть связанными со столь важными для народных святок темами судьбы, будущего, потустороннего мира и пр.

Наряду с этим надевание маски и общение с ней предоставляло возможность вести запутанную интригу и допускало поведение, недопустимое вне маскарада. На маскарадах царила своеобразная атмосфера равенства, позволявшая их участникам обращение друг к другу на ты. Ряженый вступал в границы иного мира — мира со своими особыми нормами поведения (ср., что пишет по этому поводу В. Я. Пропп: «…маска дает свободу таким действиям, которые в иное время и без масок воспринимались бы как распущенность»[441]).

Одним из первых произведений, сюжет которых связан с темой маскарада, явилась повесть В. И. Панаева «Приключение в маскараде» (1820)[442]. Героиня повести — молодая вдова Евгения — после смерти мужа рано начала жить светской жизнью. Надев на святках «великолепный наряд в восточном вкусе», она едет в публичный маскарад, где начинает флиртовать с мужчиной в турецком костюме. Странные намеки, которые делает ей кавалер, вызывают в ней ужасное подозрение, что «турок» — не кто иной, как ее умерший муж, что и подтверждается, когда он снимает маску и героиня вместо лица видит голый череп скелета. Эта «сверхъестественная» история объяснилась просто: оказалось, что друг мужа Евгении, желая направить вдову на верный путь, решил ее проучить. Он приехал на бал в маске скелета, поверх которой надел костюм «турки». Цель его была достигнута: после перенесенного потрясения героиня исправляется — становится «примерной вдовой и добродетельной матерью». Здесь мотивы светской маскарадной повести и нравоучительной истории переплетаются с характерными для устных святочных рассказов «кладбищенскими» мотивами: друг мужа отправляется на маскарад, наняв за большие деньги извозчика, которого просит приехать за ним на Волково кладбище, на что извозчик отвечает ему: «Ох, барин! Это что-то страшно; нынче святки». Неприхотливая и наивная повесть Панаева, по существу, представляет собой видоизмененную святочную быличку о розыгрыше на святках, действие которой перенесено на святочный маскарад. Народное представление о святках, проявившееся здесь в словах извозчика, испуганного предложенной ему поездкой на кладбище святочной ночью, оказывается свойственным и героине, казалось бы, уже свободной от народных суеверий.

Примером «маскарадных» повестей 1830‐х годов могут послужить «Испытание» А. А. Марлинского и «Маскарад» Н. Ф. Павлова. В «Испытании», впервые опубликованном в 1830 году[443], начало приурочено к Николе зимнему, завязка и кульминация — к святочному маскараду, на котором «испытывается верность» героини, а финал (две свадьбы) — к Масленице, которая считалась праздником молодоженов. Героиня повести Алина Звездич ошибается в разгадывании интригующей ее маски, но в результате, как это и полагается на святках, именно тот герой, который скрывался под маской, и становится ее суженым: судьба предопределила выбор героини. Первоначальный мотив маскарадной интриги сменяется свойственным святочным историям мотивом судьбы. В повести завсегдатая московских балов и маскарадов Н. Ф. Павлова «Маскарад», впервые опубликованной в 1835–1836 годах[444], изображается великосветский новогодний костюмированный бал. Доктор рассказывает героине судьбу Левина, в которого она влюблена и встреча которого с будущей женой также произошла на новогоднем балу. Здесь же обыгрывается и излюбленный святочный мотив зеркала — героиня неожиданно видит в зеркале страшное отражение Левина, которого она принимает за его умершую к этому времени жену и тем самым угадывает его скорую смерть. Как можно заметить, в повестях такого типа святочные мотивы переплетаются с мотивами светской повести, предоставляя автору возможность в рамках бытового правдоподобия разнообразить сюжет псевдомистическими элементами. В. А. Соллогуб в повести «Большой свет», опубликованной в 1840 году, приводит рассуждение одного из героев о смысле великосветского маскарада и маскирования:

Удивительно, как у вас, на севере скоро постигают дух маскирования! <…> Тайна маскарадов — тайна женская. Для женщин маскарад великое дело. <…> Под маской можно сказать многое, что с открытым лицом сказать нельзя[445].

Повесть начинается святочным маскарадом в Большом театре, на котором женщина в костюме черного домино интригует героя. Впоследствии герой своим погружением в жизнь большого света испортил свою жизнь. В повести В. Дмитриева «Маскарад» (1832) сюжет о романтической любви, вспыхнувшей в сердце героя на святочном маскараде, оборачивается розыгрышем, который был устроен братом его возлюбленной для того, чтобы проверить истинность чувства героя[446]. «Маскарадные» тексты, как можно заметить, по преимуществу представляют собой своеобразное видоизменение народных святочных рассказов.

Маскарадный мотив определяет сюжет многих светских повестей 1830‐х годов: в повести Е. А. Баратынского «Перстень» герой на святочном маскараде встречает женщину, замаскированную испанкой, безумно влюбляется в нее и в конце концов на почве этой любви сходит с ума[447]; (здесь Баратынский использует мотив безумства, столь популярный в литературе 1830‐х годов); в романе М. Н. Загоскина «Искуситель» (1838) на фоне святочного маскарада развивается двойная маскарадная интрига, подстроенная одновременно двумя героями и героиней, в конце концов перехитрившей их («Я привезу с собою два домино, мы замаскируемся, нас никто не узнает, а мы будем интриговать целый мир…»[448] — говорит один из них); в анонимном «Приключении на оперном бале» (1832) герой на маскараде влюбляется в женщину, преследует ее, добивается с ней свидания и в конце концов убеждается в том, что это его собственная жена[449]; вариант этого сюжета представлен и в повести А. Никитина «Живописец», где герой, разведясь с женой, через какое-то время влюбляется в маску, которая оказывается его бывшей женой; узнав об этом, он стреляется[450]; тот же самый сюжет использован и в повести «Маскарад», опубликованной в «Карманной книжке для любителей русской старины и словесности» за 1830 год[451], где, кроме того, приводится достаточно традиционное для литературы этого типа сравнение старинных святок с современными балами, причем отнюдь не в пользу последних: если раньше забавлялись («все шумело и веселилось»), то теперь — «зевают». Список повестей 1830‐х годов с маскарадным мотивом можно было бы продолжить (это и «Провинциалка» М. С. Жуковой, и ряд повестей из «Вечеров на Хопре» М. Н. Загоскина, и многие другие), но думается, что указанные выше произведения достаточно полно демонстрируют те сюжетные возможности, которые предоставляла авторам светских повестей тема маскарада.

Новогодние тексты

Литераторов первой трети XIX века по преимуществу привлекают обычаи, обряды и мотивы русских народных святок. Однако в ряде периодических изданий этого времени встречаются и «новогодние» тексты, обладающие своей спецификой: они печатаются в то же самое время, что и «святочные», но обычно главной их темой становится время. Они, как правило, представляют собой рассуждения о быстротечности и неделимости времени, с одной стороны, и субъективном чувстве раскалывания времени в момент перехода от старого года к новому — с другой. Такие новогодние переживания оказываются связанными с воспоминаниями о прошлом и с надеждами на будущее. Подобные новогодние медитации встречаются порою уже в журналах конца XVIII — начала XIX века. В последующие годы их число значительно возрастает. Приведу типичный пример такого рассуждения из вступительной новогодней заметки первого номера «Телескопа» за 1832 год:

…грудь преимущественно наполняется предчувствиями, волнуется надеждою и боязнию <…>. Что скрывается в этой неисповедимой мгле? Невозможно ли угадать в ней хотя что-нибудь, при тусклом мерцании уходящей зари прошедшего?[452]

Текстам подобного рода свойственна либо высокопарность, как в только что процитированном отрывке из «Телескопа», либо ирония, как, например, в заметке В. Олина «Новый год», помещенной в альманахе «Карманная книжка… на 1830 год», где издатель, поздравляя читателей, пишет: «Давно уже вошло в обыкновение, приветствуя Новый год, желать своим знакомым и полузнакомым смеси всех благ от неба»[453].

Весьма показательными в этом отношении представляются очерки, которые ежегодно публиковал Ф. В. Булгарин в новогодних выпусках своей газеты «Северная пчела». Почти все они написаны в жанре «новогодних видений» издателя. Так, например, в одном из них автор встречает двух духов или гениев в человеческом образе. Первый дух бросает на него равнодушный взгляд, второй — взгляд, полный сострадания. Первый дух — это Старый год, который говорит: «Я ни на что не надеюсь»; второй дух (Новый год) преподносит автору «целый мешок надежд». Сам же автор вполне доволен прошедшим годом: он нашел в нем то, что искал — любовь и дружбу[454]. Другой новогодней ночью автору является женщина-идея, которая отговаривает его идти с праздничными поздравлениями к своим знакомым, поскольку у большинства людей отсутствуют «мысли и чувствования»[455]. Подобные новогодние очерки печатаются в «Северной пчеле» ежегодно на протяжении всего периода ее издания — они называются «беседами», «раздумьями», «юмористическими попурри», «предсказаниями», «святочным бредом» и т. п. Как бы ни были убоги и пошлы эти булгаринские праздничные передовицы, но именно они вырабатывали как в периодике, так и у читателей спектр новогодних мотивов, новогоднюю топику и эмблематику, которые впоследствии утвердились и закрепились главным образом на страницах «тонких» журналов и юмористических еженедельников. В конце концов это привело к созданию устойчивых изобразительных антропоморфных образов: Старого года — в виде старика и Нового — в виде младенца или мальчика. Эти образы многократно тиражировались в иллюстрированных еженедельниках и, наконец, в почти неизмененном виде дошли до наших дней.

Заключение

Заканчивая очерк «святочной» литературы 1820–1830‐х годов, подведу некоторые итоги. В первые десятилетия XIX века были выработаны основные разновидности текстов со святочным сюжетом, закрепившиеся в литературе последующих десятилетий. Во-первых, это «простонародный» рассказ с этнографическими вставками, в котором святки изображались как уходящая в прошлое форма идеальной жизни. Эти рассказы демонстрировали, по выражению Белинского, «искреннее увлечение в пользу старины». Во-вторых, это светская повесть с маскарадной интригой, которая охотно пользовалась святочными сюжетными ходами. В-третьих, это фантастическая повесть, на которую, как полагают исследователи, большое влияние оказывает творчество Гофмана, ставшего в России 1830‐х годов едва ли не самым читаемым писателем[456]. Темы двойничества, двоемирия, сна и прочие, в малой степени свойственные русской литературе предшествующего времени, начинают все более захватывать писателей (например, Одоевский, Марлинский), что проявляется и в текстах святочного содержания («Страшное гаданье» Марлинского, «Новый год» Одоевского). Одновременно с этим возникает и мода на рассказывание устных историй на манер Гофмана[457] («новогодние» тексты Гофмана «Щелкунчик» и «Повелитель блох» отразятся в русской культуре несколько позже[458]). К этому типу устных рассказов, сближающихся со святочными по характеру их бытования, относится и «Уединенный домик на Васильевском», приписываемый Пушкину. Возродившийся в 30‐х годах интерес к оккультным наукам (магии, кабалистике и т. п.) сказывается и на литературе. В последующие десятилетия, как будет показано далее, весь этот комплекс мотивов будет взят на вооружение авторами святочных рассказов. В этот период возникают и зачатки новогоднего рассказа, со специфическим для него мотивом времени.

Множество текстов этого периода не образует, однако, особого литературного жанра, и введенное в обиход Н. Полевым словосочетание «святочный рассказ» все еще остается лишенным терминологического смысла. Святочный рассказ как календарный текст в наибольшей степени приспособлен именно для периодической печати. Однако в первые десятилетия XIX века «календарную» природу жанра принимали в расчет далеко не все писатели. Лишь некоторые литераторы (Погодин, Н. Полевой, Булгарин) уже осознали необходимость функциональной приуроченности святочных текстов к празднику. Погодин относился с пониманием ко времени публикации своих святочных повестей, видимо потому, что он сам жил календарными ритмами. Полевому же было дано от природы, по выражению Трубицына, «отличное чутье народности»[459]: он чувствовал, что требуется (и в какое время требуется) читателю, которому он адресуется. И когда во второй половине 1820‐х и в 1830‐х годах к культуре и чтению начали приобщаться новые, разночинные, читатели, на которых Полевой и рассчитывал, он стремится создать журнал, соответствующий их жизненным ритмам. Большинство же писателей, оставаясь в целом равнодушными к календарному времени выхода своих произведений в свет, обращались к тематике календарных праздников, используя ее в собственных целях: будь то создание повести из «простонародной» жизни, светской повести с ее причудливыми перипетиями или же фантастического рассказа, по тональности перекликающегося с календарными сюжетами устных историй о таинственных и необъяснимых событиях. В недалеком будущем весь этот круг сюжетов и определит собой жанр святочного рассказа.

Глава 4

Святочный рассказ середины XIX века

Литература и этнография

Литература и этнография середины XIX века в процессе изучения народных святочных обычаев и обрядов продолжали дополнять друг друга. В конце 1830‐х — начале 1840‐х годов отдельными изданиями вышли из печати обстоятельные труды, содержащие описания русских календарных праздников, — И. П. Сахарова[460], И. М. Снегирева[461] и М. Н. Макарова[462]. В конце 40‐х годов к ним добавился целиком посвященный святкам том монографии А. В. Терещенко «Быт русского народа»[463]. Отличительной чертой перечисленных работ, и в особенности монографии Терещенко, является их несомненная тенденциозность: по представлениям их авторов, уходящая из жизни «старина» в наиболее характерных и привлекательных ее признаках проявляется именно на святках. Подобное восприятие зимнего праздничного цикла не было новостью — то же самое, как мы видели, было характерно для этнографических и фольклористических исследований и большинства художественных текстов первой трети XIX столетия. В середине века эта черта в наибольшей степени проявилась в работах патриархально настроенных писателей и этнографов.

Так, например, в 1856–1857 годах, в период подготовки крестьянской реформы, в славянофильском журнале «Русская беседа» была опубликована книга В. В. Селиванова «Год русского земледельца»[464], которую Салтыков-Щедрин назвал «рассыченною на патоке идиллией»[465]. Уже само построение книги, состоящей из четырех частей, названных по временам года («Весна», «Лето», «Осень», «Зима»), представляется концептуальным: Селиванов показывает, что жизнь российского селянина-труженика протекает в естественном ритме, состоящем в смене веселых и невинных праздников трудовыми буднями. Такая жизнь, по его мнению, и формирует гармонию в отношениях между помещиками и крестьянами. Книга Селиванова, как отмечает П. С. Рейфман, «претендовала на роль своеобразной энциклопедии помещичье-крестьянской жизни»[466]. При этом, в отличие от более ранних работ, здесь идеализируется не столько прошлая, сколько современная русская деревня. Действительно хорошо осведомленный в вопросах народного быта — крестьянских работах, орудиях труда, народных обычаях и обрядах, — автор пишет о деревенской жизни в тоне умиления, радуясь и любуясь изображаемой им действительностью. Особое внимание уделяет Селиванов описанию народных праздников, в характере проведения которых, по его мнению, в наибольшей степени сказывается религиозность и патриархальность народа. И святки в этой череде праздников занимают первое место. Естественно, что такая концепция крестьянской жизни вызвала саркастические отклики демократической печати, и прежде всего некрасовского «Современника»[467].

Однако и сам «Современник» отнюдь не был чужд определенной идеализации народных праздников: порою и на его страницах встречаются материалы с поэтическим изображением деревенских святок. В этом отношении наиболее показательны публикации И. И. Панаева. Регулярно печатая в «Современнике» очерки и фельетоны под псевдонимом «Новый поэт», Панаев в святочных номерах журнала почти ежегодно помещал тексты, в которых проявлялась его ностальгия по уходящей либо уже ушедшей русской старине[468]. Добрый, сентиментальный и мягкий Панаев был страстным любителем и защитником старинных русских святок. Он глубоко сожалел о забвении святочных обрядов и об утрате поэзии народного праздника, а новые городские праздничные обычаи вызывали у него раздражение[469]. Вспоминая свое усадебное детство, Панаев в очерках о святках стремился воссоздать ту особую и ни с чем для него не сравнимую поэтическую атмосферу, которая окружала на святках как взрослых, так и детей. «О! Что может быть восхитительнее жизни избалованного барчонка на святках!» — восклицает он[470]. Тема святок в восприятии ребенка, столь часто встречающаяся в литературных произведениях второй половины XIX века, впервые прозвучала у Панаева.

Праздники Рождества и Нового года с детства имели для меня что-то особенно привлекательное. С каким нетерпением ждал я этих праздников! Какое необъяснимое ощущение, к которому примешивалось что-то поэтическое, пробуждалось в душе моей по мере приближения к рождественским дням, —

так начинает Панаев очерк «Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь)»[471]. По его мнению, в помещичьей усадьбе именно на святках жизнь дворян наиболее естественно сливалась с жизнью крестьян, и прежде всего — дворни, порождая отношения взаимных обязательств, гармоничное единство и поэзию, что позволило ему сказать: «Святки действительно самое поэтическое время на Руси…»[472]

В «Современнике», наряду со святочными очерками Панаева, печатались и материалы, не только совершенно лишенные какой бы то ни было поэтизации и идеализации народной жизни, но даже наоборот — подчеркивающие безнравственность и распущенность празднующего народа. Наиболее ярким примером такого «трезвого» подхода может послужить статья Н. С. Преображенского «Баня, игрище, слушанье и шестое января» (курсив Н. П.), опубликованная в «Современнике» в 1864 году[473]. Заявив, что в праздновании святок «каждый уголок непременно имеет свою особенность, что-нибудь такое, чего нет в других уголках»[474], автор передает свои впечатления от святочного игрища в селе Никольском Вологодской губернии, свидетелем которого ему довелось быть. В его изображении народный праздник оказывается не только временем веселья, гаданий, ряженья, но и временем безудержного, порою доходящего до распущенности, разгула. Сцены, увиденные им на деревенском игрище, поразили его «странностью», «дикостью», «цинизмом» и «скандальностью». Статья Преображенского свидетельствует также о возникновении интереса к описанию специфики праздничных обычаев и обрядов конкретных регионов России. И действительно, с середины века во множестве начинают печататься работы этнографов и бытописателей, внимание которых приковано к какой-либо конкретной местности, чего почти не встречалось в трудах предшествующего периода. Такие описания, имея своей целью дать как можно более объективное изображение местных обычаев, чаще всего были лишены идеализации народного быта, свойственной более ранним работам[475]. Позже, в конце XIX — начале XX века, интерес к специфике проведения календарных праздников в различных губерниях, уездах и даже в отдельных деревнях находит отражение в многочисленных публикациях научных журналов, прежде всего — «Этнографического обозрения» и «Живой старины»[476]. В результате был накоплен колоссальный этнографический и бытовой материал, касающийся русских календарных праздников, до сих пор, как кажется, полностью не разобранный и не описанный.

Стремление к объективному и детальному изучению народной жизни, столь характерное для середины XIX века, сказалось не только на этнографии и фольклористике, но и на литературе. К этому времени относится создание первых святочных текстов, действие которых происходит в народной среде. В XVIII веке произведения на святочную тему обычно изображали жизнь высших слоев общества — боярства, дворянства, богатых горожан; в первой трети XIX столетия героем «простонародных» повестей, как правило, был не простой народ (крестьянство и городские бедняки), а купечество, помещики и мещанство. Исключение составляют, пожалуй, лишь «Ночь перед Рождеством» Гоголя и «Страшное гаданье» Марлинского. Но мир гоголевской повести, представляющий собой утопическую «простонародную» идиллию, вообще лишен какой бы то ни было социальной и исторической определенности, а у Марлинского деревенские святочные сцены являются лишь этнографическим фоном одного из эпизодов светской повести. И только в середине века в связи с остротой крестьянского вопроса и с возрастанием интереса к народным проблемам «святочные» тексты начинают создаваться на материале современной и социально окрашенной деревенской жизни. Первым писателем, проявившим интерес к календарным праздникам в крестьянской среде, был Д. В. Григорович. Его святочный рассказ «Прохожий»[477] и пасхальная легенда «Светлое Христово Воскресенье»[478] (оба произведения изданы в 1851 году) — свидетельство тому. В «Прохожем» действие разворачивается на фоне деревенского уличного святочного гулянья. Этот «вынос» действия на улицу до Григоровича в «святочной» литературе не встречался — «простонародные» повести Полевого и Погодина изображали святочный интерьер, а не святочный деревенский пейзаж. Темой повести Григоровича «Зимний вечер» (1855) являются святки в среде городских (петербургских) бедняков, и здесь ряд сцен разыгрывается на холодных и бесприютных улицах столицы[479].

Календарные праздники становятся предметом изображения во многих произведениях писателей-этнографов середины и второй половины XIX века. Такие тексты представляют собой художественные исследования проблем народной жизни и народного характера, как например, серия «календарных» рассказов очеркового типа о русской деревне Г. И. Недетовского, один из которых посвящен святкам[480]. Показательным примером такого рода литературы может послужить творчество писателя-народника, этнографа и фольклориста Ф. Д. Нефедова, пополнившего «святочную» традицию несколькими десятками текстов. Продолжая вслед за своими предшественниками идеализировать устои крестьянского патриархального быта и подчеркивая его гармоничность, Нефедов стремится при этом к максимальной точности и конкретности деталей, чем значительно обогащает этнографию деревенских святок русского Севера.

Сборник святочных рассказов Нефедова вышел в 1895 году[481], но печатать он их начал в праздничных номерах периодических изданий еще в середине века. Его очерк «Святки в селе Данилово»[482] представляет собой первую в русской печати картину празднования святок в рабочей среде. Здесь специфические святочные обычаи и обряды (ряженье, сцены народного святочного театра и пр.) разворачиваются на фоне беспробудного пьянства и общей неустроенности заштатного русского промышленного городка. Изображенная картина («разлив святочного веселья») производит еще более удручающее впечатление в атмосфере святочных вечеров, которые в сознании читателей сохранялись во всей своей поэтичности и обаянии. Нефедовская концепция деревенских святок более традиционна. «Деревенские» святочные рассказы писателя, пожалуй, этнографичнее и фольклористичнее, чем у кого бы то ни было. Так, например, в рассказе «Чудная ночь», целиком посвященном изображению деревенской святочной «беседки» (вечерки), с мельчайшими подробностями дается этнографическая картина деревенских святок: подготовка к празднику, изба вдовы, где собирается на святках молодежь («кортома»), девичьи песни и беседы («святошничанье»), во время которых рассказывается святочная «бывальщинка», «завораживание» у овина и пр. Парни, как и случалось обычно на деревенских святках, разыгрывают и пугают гадающих девушек. Автор описывает крестьянские святки тщательно и любовно, стремясь показать их органичность и демонстрируя при этом действительно обширные познания в области народных обычаев и обрядов[483].

Повесть Нефедова «На Новый год» написана в форме воспоминаний, которыми новогодним вечером делится с друзьями и коллегами ученый-естествоиспытатель Платонов, проживший несколько лет в северной русской глуши. Рассказывая о деревенской жизни и об истории своих отношений с крестьянской девушкой Машей, герой попутно, но обстоятельно и точно описывает святочные обряды, обычаи, игры, приводит тексты святочных песен и т. д. Эта повесть демонстрирует не только знание Нефедовым народной жизни, но и его полную осведомленность в области святочного жанра[484]. Она имеет характерную для святочных произведений рамочную композицию: новогодним вечером один из участников беседы рассказывает происшествие, случившееся с ним в прошлом в то же самое календарное время. Фабула его также типична для святочного времени. В ночь под Новый год рассказчик, едва не погибший на дороге во время метели, укрывается в бане, где незадолго до этого из ревности была задушена его возлюбленная, о чем он пока что еще не знает. Рассказчик никак не может заснуть, так как находящийся в бане труп девушки тревожит его. Обнаружив его наконец, потрясенный и обезумевший от горя, он добирается до дому, засыпает как убитый и видит страшный фантастический, но вместе с тем и провидческий сон, который, смешавшись с действительностью, потрясает его[485]. Как можно заметить по этому и по ряду других произведений Нефедова, его интересует не только бытовая сторона святок, но и вопросы «святочного» жанра. В сборнике святочных рассказов писателя представлен широкий спектр самых разнообразных святочных сюжетов.

Говоря об изображении народных святок в литературе середины XIX века, нельзя пройти мимо творчества Л. Н. Толстого: не занимаясь никогда проблемой святочного жанра, Толстой тем не менее представил вполне оригинальную трактовку святок. В 1853 году на Кавказе в период работы над «Отрочеством» он начинает повесть «Святочная ночь» (в рукописях и в дневнике она имеет и другие названия: «Бал и бордель», «Как гибнет любовь»). Работа над этим произведением не была закончена, но дошедшие фрагменты вполне отчетливо демонстрируют концепцию задуманного произведения[486]: здесь для Толстого святки становятся своеобразным мерилом этических ценностей. Руссоистская антитеза природы и цивилизации, столь характерная для раннего творчества писателя, выявляется им путем противопоставления городских и деревенских святок. Деревенские святки в изображении Толстого представляют собой гармоничный союз природы и человека, настоящего и прошлого, поэзии и жизни: это те

поэтические святки, с которыми мы с детства привыкли соединять какие-то смутные чувства — любви к заветным преданиям старины, темным народным обычаям и — ожидания чего-то таинственного, необыкновенного…[487]

Естественность деревенского праздника особенно заметна на фоне антипраздничного и ненатурального городского пейзажа, где

нет ни белых громадных сугробов сыпучего снега <…>, ни высоких черных дерев с покрытыми инеем ветвями, ни безграничных ярко-белых полей, освещаемых светлой зимней луной, ни чудной, исполненной невыразимой прелести тишины деревенской ночи. Здесь высокие неприятно-правильные дома с обеих сторон закрывают горизонт и утомляют зрение однообразием; равномерный городской шум колес не умолкает и нагоняет на душу какую-то неотвязную несносную тоску; <…> все составляет резкую и жалкую противуположность с блестящим безграничным покровом святочной ночи (1, 362–363).

Деревенские святки — «мир Божий», городские святки — «мир человеческий». И в этом городском, неестественном мире святки утрачивают свойственную им природную непосредственность. Невинный и наивный человек, «ребенок душою и телом», попадая в «неестественную сферу, называемую светом», самое уродливое «произведение» города, неизбежно теряет присущее ему природное простодушие. Подобной откровенно руссоистской трактовки святок не встречается больше ни у кого. Оставшись совершенно равнодушным к проблемам «святочного» жанра — его мотивам, композиции и способам его функционирования, — Толстой сосредотачивает свое внимание на сути народного праздника, который, в его представлении, наиболее рельефно воплотил в себе органичность и совместность бытия народа и природы.

Эта концепция получила развитие в «святочных» сценах «Войны и мира». Дворянское семейство Ростовых изображается писателем с неизменной любовью, вызываемой соответствием их жизни традиционным обычаям и нормам народной жизни. Для того чтобы показать близость Ростовых к народному миросозерцанию, создаются и «святочные» сцены романа, в которых наиболее органичным поведением отличается особенно любимая Толстым Наташа. Святкам посвящены четыре главы четвертой части второго тома. Толстой начинает повествование о святках в доме Ростовых с противопоставления чисто внешних признаков праздника их сути — тому, что ознаменовывает это время:

Пришли святки, и, кроме парадной обедни, кроме торжественных и скучных поздравлений соседей и дворовых, кроме надетых на всех новых платьев, не было ничего особенного, ознаменовывающего святки, а в безветренном двадцатиградусном морозе, в ярком, ослепляющем солнце днем и в звездном зимнем свете ночью чувствовалась потребность какого-то ознаменования этого времени (5, 297).

В наибольшей степени «потребность ознаменования» святок, которая ощущается в природе, испытывает Наташа. Тоскующая по жениху, она не может найти себе места — со скуки и тоски она просит лакея принести петуха и овса для гадания, потом отсылает его назад, и наконец ее охватывает особое состояние («состояние воспоминания»), после чего следует знаменитая сцена воспоминаний в диванной. Наташа и Николай «перебирают» «впечатления из самого дальнего прошедшего», с полуслова понимая друг друга, в то время как Соня «отстает от них», поскольку прошлое не возбуждает в ней «того поэтического чувства, которое они испытывали» (5, 287).

Приход ряженых дворовых приводит к перемене общего настроения, и скопившаяся праздничная энергия наконец получает выход:

Наряженные дворовые: медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу; и сначала застенчиво, а потом все веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры (5, 290).

Показательно, что у Толстого стимулом к перемене настроения в дворянской семье явился приход людей из народа, что и настроило всех на праздничный лад. Показательно также и то, что именно Наташа первая задает «тон святочного веселья»:

и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани (5, 291).

И далее следует поездка к Мелюковым, во время которой восприятие изменившегося мира дается глазами Николая: в окружающем происходит сдвиг, в результате которого все прежние предметы, явления, люди как бы изменяют свою сущность, становясь волшебно прекрасными. И это новое, праздничное, ви'дение Николая придает окружающему впечатление новизны, перемены и волшебства: «Это прежде была Соня…»; «Это что-то новое и волшебное», «Это, кажется, была Наташа…» (5, 292–294) — мысли Николая передают состояние святочного инобытия. Святочное веселье продолжается у Мелюковых, где после плясок и хороводов ряженых устраиваются общие игры, рассказывается «святочная история» о гадающей барышне и идет разговор о гаданиях. Проводя героев через все эти события, Толстой как бы «испытывает» их святками. Особенно показательно «испытание гаданием на зеркале»: Наташа, несмотря на все свои старания, не увидела в зеркале никого и призналась в этом, в то время как Соня, не увидев ничего, сделала вид, что видела, чтобы не разочаровать веривших в ее способность увидеть соучастников гадания[488].

Точность бытовых зарисовок, многократно подтвержденная мемуарами, передача психологического состояния, которое охватывает человека на святках, и, наконец, испытание героев святками — вот путь, которым идет Толстой. Поведение человека в этот временной промежуток высвечивает его характер и сущность, как лакмусовая бумажка. Органичное погружение в атмосферу веселья, обряда, суеверия, что в наибольшей степени характерно для Наташи, противопоставляется поверхностному и даже лживому переживанию святок Соней. Персонажи Толстого оцениваются исходя из заявленной еще в «Святочной ночи» руссоистской трактовки святочного праздника.

Christmas stories Чарльза Диккенса и русский рождественский рассказ

Середина XIX века ознаменована появлением в рассказах зимнего календарного цикла новой и очень важной темы — темы Рождества. В 1830‐х годах, по моим наблюдениям, лишь два текста в какой-то степени отразили ее — «Ночь перед Рождеством» Гоголя и повесть малоизвестного московского актера и писателя К. Н. Баранова «Ночь на Рождество Христово»[489]. Однако гоголевская повесть в основном посвящена не Рождеству, а языческим малороссийским святкам: рождественская тема возникает в ней лишь в финале, когда изображается победа добра над силами зла. Здесь рождественские мотивы появились, скорее всего, под воздействием западной традиции — в народном праздновании украинских святок влияние западных праздничных обычаев было очевидно заметнее, и в результате этого рождественская тема в самом праздновании святок звучала сильнее: и в обычае колядования, мало известном в центральной России, и в самом восприятии Рождества как времени, которое побеждает и изгоняет злые силы. В повести Баранова традиция европейской литературы сказывается еще отчетливее: Рождество, к которому приурочено начало повести, используется автором для реализации рождественского сюжета; здесь — сюжета о мальчике-сироте, жизнь которого рождественской ночью чудесным образом изменяется к лучшему. Но в целом в первые десятилетия XIX века рождественские тексты были единичны и не играли в литературе заметной роли. С середины 40‐х годов все изменилось.

К Рождеству 1843 года в Англии выходит первая Christmas Book Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе»; через год — вторая, «Колокола», а еще через год — «Сверчок на печи»[490]. Во второй половине 1840‐х годов Диккенс создает еще несколько рождественских текстов. Так он ответил на обращенную к нему просьбу написать статью о социальном неравенстве в Англии. Повести Диккенса имели большой успех у европейского читателя. Почти одновременно с их опубликованием на родине писателя они становятся известными и в России. Уже в 1844 году под названием «Святочные видения» журнал «Репертуар и пантеон» печатает перевод «Рождественской песни в прозе», и отдельным изданием выходит ее литературное переложение под названием «Светлое Христово Воскресенье», принадлежащее, как недавно убедительно доказал В. А. Кошелев, перу А. С. Хомякова[491]. В следующем году «Москвитянин» помещает перевод «Колоколов», а в 1846 году был опубликован и «Сверчок на печи». В 1845 году «Отечественные записки» печатают первую рецензию на святочные тексты Диккенса[492], в следующем публикуется вторая — на этот раз в «Современнике»[493]; затем они привлекают внимание и рецензентов других журналов. Тем временем продолжают появляться все новые их переводы на русский язык[494]. «Битва жизни», например, в 1847 году была напечатана сразу в трех ведущих журналах и в трех разных переводах — в «Отечественных записках», «Современнике» и «Сыне отечества». В 1850‐х годах Диккенс продолжает работу в «святочном» жанре, публикуя в своих журналах Household Words («Домашнее чтение») и All the Year Round («Круглый год») небольшие святочные истории (часто в соавторстве с Уилки Коллинзом и другими своими сотрудниками). Эти тексты также незамедлительно появляются в русских переводах[495].

С этого времени начинается долгая и исключительно активная жизнь Christmas stories Диккенса в России, где они сразу же получили более привычное для русского читателя жанровое обозначение — «святочные повести». Они переиздавались бесчисленное количество раз — выходили отдельными изданиями, перепечатывались в святочных номерах периодики[496], перелагались для детей целиком и фрагментами[497] и, наконец, породили целую традицию подражаний[498]. Скорее всего, именно «Рождественская песнь в прозе» привлекла внимание издателей русских журналов к ряду произведений западноевропейской литературы, как, например, к рассказу французского писателя Э. Сувестра «Веселые святки», где выведен образ старого богатого холостяка-скряги, который, подобно диккенсовскому Скруджу, на святках переживает духовное перерождение[499]. По справедливому замечанию И. М. Катарского, «под непосредственным, отчетливо ощутимым влиянием Диккенса <…> создана и повесть Григоровича „Зимний вечер“»[500], едва ли не первый текст в русской литературе диккенсовского толка. С этой же традицией связан и другой рождественский рассказ Григоровича — «Рождественская ночь». Он явно ориентирован на «Рождественскую песнь в прозе», но, в отличие от счастливого финала повести Диккенса, с героем рассказа Григоровича не происходит того духовного преображения, которое превратило бездушного скрягу Скруджа в Санта-Клауса: вполне осознав, как кажется на первых порах, свою черствость и бесчеловечность, сановник Араратов продолжает жить по-старому[501]. Такой поворот сюжета впоследствии стал особенно характерен для русской рождественской литературы.

Пожалуй, ни в одной другой стране рождественские повести Диккенса не имели такого успеха, как в России. Причины этого явления нуждаются в объяснении. В чем тут дело? Чем же привлекали русскую читательскую аудиторию эти произведения английского писателя? Вряд ли решающую роль здесь сыграла «проблема социального неравенства», которая была поставлена перед Диккенсом первоначальными заказчиками. Как писал Г. Честертон, Диккенс защищал от «развивающегося утилитаризма умирающий старинный праздник»[502]. Этот его «поход, начатый в защиту Рождества»[503], вполне соответствовал ностальгическим настроениям русского общества в отношении уходящих из быта святок. Т. И. Сильман называет предшественником Диккенса в жанре святочной литературы В. Ирвинга, у которого, по ее мнению, впервые появилось тяготение к созданию литературного жанра на основе народных верований[504]. Но В. Ирвинг в календарных (святочных) произведениях создает обычное и уже знакомое русскому читателю еще со времени сентиментализма противопоставление города деревне. У Диккенса этого нет: его повести святочного содержания все «городские». Но они проникнуты элементами фольклорной фантастики и той поэзией святок, которая оказалась столь привлекательной для многих русских писателей и любителей старой русской жизни. Кроме того, для Диккенса атмосфера добра и взаимопонимания оказывается существующей только среди бедняков. Тем самым в святочный жанр вносилась социальная проблематика, не известная ему до сих пор, что оказалось весьма актуальным для России середины века.

Популярность диккенсовских святочных повестей в России была, как представляется, обусловлена и еще одним моментом, в основе которого лежит не столько общность восприятия русскими и англичанами праздников зимнего календарного цикла, сколько различие. В России Рождество было праздником прежде всего церковным — в миру его не отмечали. По крайней мере, так было до середины XIX века: в быту праздновались святки, а церковь отмечала Рождество. Поэтому до определенного времени русские народные святки не содержали в себе смысла Рождества. На Западе, и особенно в Англии, где церковная и народная традиции сблизились значительно раньше, Рождество издавна становится днем, включившим в себя главные евангельские идеи.

В Англии Рождество является семейным праздником, когда всем родственникам полагается быть вместе: по традиции его отмечают в тесном домашнем кругу и в своем доме, где возле камина или камелька собираются члены одной семьи. Эта особенность рождественских праздников стала восприниматься как специфическая черта английской культуры[505], хотя вскоре она была освоена и другими народами Европы и Северной Америки. По мнению Честертона, Диккенс и воспроизвел типично английскую любовь к домашнему теплу, комфорту, уюту, и отсюда — ко всем характерным признакам «дома»: урчанию закипающего чайника, привычному стрекотанию сверчка за печкой, греющему камельку и т. п. С помощью привычных бытовых деталей он создает гармоничный частный мир, отгороженный от враждебного внешнего мира стенами маленького, но защищающего домика. Вот этот мир душевного и физического тепла, дающего человеку уверенность в полной защищенности, и был «открыт» Диккенсом в его святочных повестях.

Однако в произведениях русской литературы читатель менее всего встречался с картинами уютной семейной жизни. Исключение составляют, пожалуй, только рассказы об оторванных от родного дома мальчиках-гимназистах и семинаристах с их воспоминаниями о теплоте домашней жизни, которой они лишились навсегда[506]. Городской человек уюта не знал, и городской человек в русской литературе скорее страдал от отсутствия уюта, чем наслаждался им. Многочисленные русские рождественские рассказы второй половины XIX века посвящены изображению неустроенности человека, его физической и душевной неприкаянности. Не по контрасту ли с «уютными» повестями Диккенса создаются они? Возможно, тоской по уюту и защищенности и объясняется реакция на них русского читателя. Английский писатель воспринимается здесь как защитник человека и его домашнего, частного, мира.

Именно Диккенс ввел в русскую литературу рождественскую тематику. Возможно, это случилось бы и без него, так как уже с начала 1840‐х годов рассказы с рождественскими мотивами начинают встречаться в русской печати. Так, например, в 1844 году «Современник» опубликовал прозаический перевод идиллии финно-шведского поэта И.-Л. Рунеберга «Julqvällen» («Рождественский вечер»), написанной гекзаметром в форме длинной поэмы. Перевод был выполнен поклонником Рунеберга и пропагандистом его творчества в России Я. К. Гротом. Прозаическое переложение стихотворного текста превратило его в типичный рождественский рассказ с характерным для этого рода произведений мотивом чудесной встречи в Рождественский сочельник членов одного семейства, разлученных волею судьбы много лет назад[507]. Распространению праздничных рассказов с рождественскими мотивами способствовал и ряд других произведений западноевропейской литературы, в которых традиция праздничных текстов опиралась уже на опыт нескольких десятилетий. Так, например, «рождественский» фрагмент из романа В. Гюго «Отверженные» о счастье, пережитом девочкой Козеттой в канун Рождества, не только печатался в виде отдельного праздничного текста[508], но и повлиял на ряд произведений с мотивом «рождественского чуда». Однако закреплению этой традиции и значительному ее обогащению в русской культуре несомненно способствовал Диккенс.

Тема Рождества вносила в освоенный уже жанр святочного рассказа новые мотивы — искупительной жертвы, всепрощения, примирения, раскаяния и, наряду с этим, мотивы евангельских притч и заповедей, как, например, мотив «возвращения блудного сына», столь частый в рассказах этого типа[509]. Диккенс писал о Рождестве:

Это радостные дни — дни милосердия, доброты, всепрощения. Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласью, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних — даже в неимущих и обездоленных — таких же людей, как они сами, бредущих одной с ними дорогой к могиле, а не каких-то существ иной породы, которым подобает идти другим путем[510].

И русские писатели откликнулись на этот завет Диккенса. В 1861 году в «Русской беседе» начинают печататься «Записки из Мертвого дома» Достоевского. Целью этой книги было приобщение читателя к истинным чувствам и истинному знанию, свойственным народному взгляду на жизнь и утраченным верхним образованным слоем русского общества. Создавая «Записки», Достоевский счел необходимым включить в них главу, посвященную празднованию на каторге дня Рождества Христова[511]. Глава эта ценна не только фактографическим материалом, но и изображением того специфического состояния, в котором пребывают арестанты в связи с наступающим праздником. Поскольку очевидно, что заключенным этот день не может принести никаких кардинальных перемен, никаких существенных изменений в их жизни, чувства, которые они испытывают накануне и в день Рождества, оказываются исключительно праздничными — так сказать, переживанием Рождества в чистом виде. Достоевский стремится представить всю совокупность ощущений, которые охватывают человека, и впечатлений, которые он испытывает во время рождественских праздников.

Прежде всего, рассказчик отмечает, что еще задолго до наступления Рождества арестантов охватило состояние ожидания. Это ожидание изо дня в день становилось все более и более напряженным. По мере приближения праздника в остроге наблюдается общий подъем настроения, который объясняется важностью и значительностью наступающего момента:

Наступал праздник Рождества Христова. Арестанты ожидали его с какою-то торжественностью, и, глядя на них, я тоже стал ожидать чего-то необыкновенного[512].

Неудивительно поэтому, что глава о самом празднике начинается словом «наконец», которое отражает предшествующее нетерпение и как бы дает разрешение столь долгому ожиданию: «Наконец наступили праздники» (4, 104). Но чувство ожидания всегда связано с некоторым знанием сути предстоящего события и желанием или, напротив, нежеланием его свершения. Герои книги Достоевского, каторжане, ждут скорого наступления Рождества так, как будто бы им предстоит какая-то жизненно важная перемена:

Иные ходили с заботливым и суетливым видом единственно потому, что и другие были суетливы и заботливы, и хоть иным, например, ниоткуда не предстояло получить денег, они смотрели так, как будто и они тоже получат от кого-нибудь деньги, одним словом, все как будто ожидали к завтрашнему дню какой-то перемены, чего-то необыкновенного [курсив мой. — Е. Д.] (4, 104).

Арестанты ожидают праздник не только потому, что день Рождества был одним из трех дней в году, когда «арестант не мог быть выгнан на работу», что это был «настоящий неотъемлемый у арестанта праздник, признанный за ним формально законом» (4, 104): торжественность ожиданий «чего-то необыкновенного» — это было ожидание чуда. Возможность свершения чуда в день Рождества Христова как явления необыкновенного, неординарного, резко нарушающего привычное, будничное течение жизни и меняющего жизнь человека в лучшую сторону — пожалуй, наиболее отличительная особенность в восприятии этого дня. Мы увидим далее, что именно мотив «чуда», каким бы конкретным содержанием ни наполнялось это понятие, и становится ведущим мотивом рассказов с рождественской тематикой. Праздничное переживание, в основе которого лежит ожидание чуда, находит объяснение в содержании самого праздника Рождества, установленного в воспоминание о чудесном рождении в Вифлееме Иисуса Христа. Чудо, однажды свершившееся в этот день, многократно отзывается в судьбах людей, вселяя в них веру и надежду.

Вторая черта рождественских переживаний, отмеченная Достоевским, состоит в повышенной склонности к воспоминаниям, которая наблюдается у арестантов в канун и в день Рождества: «И наконец, кто знает, сколько воспоминаний должно было зашевелиться в душе этих отверженных при встрече такого дня» (4, 104). Перейдя от ожидания арестантами чуда («чего-то необыкновенного») к их воспоминаниям о далеком прошлом, Достоевский был прав: поскольку ожидания каторжан оказываются неоправданными, то неудивительно, что мысль их обращается к лучшему прошлому, и прежде всего к пережитым в прошлом праздничным дням: «Дни великих праздников резко отпечатываются в памяти простолюдинов, начиная с самого детства [курсив мой. — Е. Д.]» (4, 105). Достоевский осознает календарную природу воспоминаний: памятная дата провоцирует человека на мысленное воспроизведение событий и обстоятельств, имевших место в прошлом в то же самое календарное время. Эта особенность переживания календаря лежит в основе церковных календарных праздников, и в первую очередь Рождества, главный смысл которого состоит в воспоминаниях о рождении Иисуса Христа, чем и объясняется особое пристрастие «рождественской» литературы к мотиву воспоминаний.

Как уже отмечалось, в западной, а со временем и в русской традиции рождественские праздники приобрели сугубо семейный характер, это были, по выражению Достоевского, «дни семейного сбора», отчего и воспоминания о прошлом носили по преимуществу семейный характер, что соответствовало содержанию самого праздника, ибо вочеловечивание Бога — рождение младенца Иисуса — произошло в семейной обстановке. Отсюда в рождественских рассказах многочисленные мотивы, связанные с отношениями между членами одного семейства. Отсюда же и тема детства — как периода особой остроты и интенсивности переживания праздника Рождества[513].

И еще один момент, отмеченный Достоевским:

Кроме врожденного благоговения к великому дню, арестант бессознательно ощущал, что он этим соблюдением праздника будто соприкасался со всем миром, что не совсем же он, стало быть, отверженец, погибший человек, ломоть отрезанный, что и в остроге то же, что у людей [курсив мой. — Е. Д.] (4, 105).

Праздник Рождества, таким образом, становился днем единения всех людей, он приобщал отверженных ко всему человечеству, заставляя их самих видеть в себе человека.

Почти одновременно с рассказами о «рождественском чуде» в русской литературе появляются тексты о несоответствии действительности идее праздника Рождества. Одним из первых писателей, придавших такой поворот жанру рождественского рассказа, был М. Е. Салтыков-Щедрин. Его очерк «Святочный рассказ. Из путевых заметок чиновника» начинается с описания печального настроения рассказчика, который, вместо того чтобы наслаждаться «отрадами семейного очага», вынужден рождественским вечером ехать по казенной надобности. В деревенской избе, где ему пришлось остановиться на ночевку, он случайно оказывается свидетелем семейной трагедии — сын хозяев Петруня только что был отдан в солдаты. Это несоответствие жизни самой сути праздника, состоящей в «сборе людей» и их единении, и становится темой очерка[514]. Тот же мотив разлуки на Рождество присутствует и в рассказе Л. А. Полонского «Любушка», но здесь он разрабатывается на материале истории народовольческого движения: старая няня в Рождественский сочельник вспоминает свою любимицу барскую дочь Любушку, которая, фиктивно выйдя замуж за поповского сына, уехала с ним в деревню, а потом была сослана за участие в революционной деятельности[515]. Таким образом, в русской литературе в рамках рассказа с рождественскими мотивами появляется его антагонистическая разновидность, которая получает большее распространение, нежели рассказы со счастливой развязкой на Рождество. Утопический сюжет о рождественском чуде замещается своей противоположностью — сюжетом о несвершившемся чуде на Рождество, что подчеркивает несоответствие жестокой и беспощадной действительности основным идеям праздника.

Рождественская елка в жизни и в литературе

В 1840‐х годах в текстах зимнего календарного цикла начинают появляться сюжеты о рождественской елке, не свойственные более ранним святочным произведениям. Именно в это время елка окончательно входит в русский быт. Процесс «прививки елки» в России был не только долгим, но и по временам весьма болезненным. Он длился около двух веков, самым непосредственным образом отражая настроения, пристрастия и состояние различных слоев русского общества. Елка на пути завоевания популярности должна была ощутить на себе и восторг, и неприятие, и полное равнодушие.

Не засвидетельствованный в русском народном обряде обычай рождественской или новогодней елки[516] ведет свое начало с Петровской эпохи. Высказывания о том, что она «первоначально сделалась известною в Москве, с половины XVII века», откуда и перешла в Петербург[517], как кажется, не имеют под собой никакой реальной почвы. Петр I, испытывая комплекс национальной неполноценности, по возвращении домой после первого путешествия за границу «устраивает экстралегальный переворот, вплоть до перемены календаря»[518]. Согласно царскому указу от 20 декабря 1699 года, впредь предписывалось вести летоисчисление не от сотворения мира, а от Рождества Христова, а день «новолетия» перенести с 1 сентября на 1 января. Попутно вводился западный обычай празднования Нового года: в его ознаменование в этот день было велено пускать ракеты, зажигать огни и «украсить дома от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых»[519]. Эта малозаметная в эпоху бурных событий деталь и явилась началом долгого процесса усвоения елки в России. Петровское нововведение, однако, еще сильно отличалось от знакомого нам обычая: во-первых, в новом обряде, наряду с елью, рекомендовалось употреблять и другие хвойные растения, во-вторых, помимо целых деревьев (со стволом, а значит, и внешними очертаниями дерева, его формой), использовались ветви, и наконец, в-третьих, елки предписано было устанавливать не в помещениях, а снаружи — на воротах, дорогах, крышах трактиров (которые по этой причине получали иногда в народе название «елок») и т. п. Украшения из хвои становились, таким образом, элементом городского праздничного пейзажа. Вспомним хотя бы «древнее общественное здание» (т. е. кабак) в пушкинской «Истории села Горюхина», «украшенное елкою и изображением двуглавого орла». На первых порах елка была связана не с Рождеством, а с Новым годом; символом Рождества она становится гораздо позже. Указ Петра является едва ли не единственным документом по истории елки в XVIII веке. По крайней мере, в известных описаниях святочных и рождественских обычаев этого времени елка не упоминается.

На новом этапе и в совершенно иной форме мы встречаемся с елкой только в следующем столетии, и не исключено, что эта встреча имеет к петровскому указу весьма косвенное отношение. На этот раз она состоится в сильно онемеченном Петербурге, который со временем превратился в настоящий рассадник рождественского дерева, как тогда на немецкий манер называлась елка. Обосновавшиеся в Петербурге немцы продолжали отмечать Рождество и Новый год, соблюдая привезенные с родины обряды.

Процесс усвоения елки в России на первых порах носил замедленный характер. В начале 1830‐х годов она все еще воспринималась как специфическая черта петербургских немцев, что засвидетельствовал Марлинский, рисуя в повести «Испытание» этнографическую картину святочного Петербурга: «…глазам восхищенных детей предстает Weihnachtsbaum [рождественское дерево. — Е. Д.] в полном величии…»[520] Остальное население столицы относилось к елке по меньшей мере равнодушно, а журнальная информация о святочных маскарадах и балах 1830‐х годов о елках даже не упоминает[521]. И только к концу этого десятилетия освоенное петербургской знатью рождественское дерево, получив название «елки», начинает мало-помалу завоевывать и другие слои населения столицы.

И вдруг на рубеже 1840‐х годов последовал взрыв. «Елочный ажиотаж», охвативший в это время Петербург, нуждается в объяснении. Думается, что мода на «немецкое нововведение», которое из домов петербургской знати распространялось по менее состоятельным домам, подкреплялась модой на немецкую литературу, и прежде всего на Гофмана, «елочные» тексты которого пользовались большой популярностью. «Щелкунчик» и «Повелитель блох»[522], выходившие к Рождеству отдельными изданиями, предоставляя детям специальное праздничное чтение, попутно способствовали распространению в российских домах обычая рождественской елки, а иллюстрации к ним помогали закреплению ее зрительного образа[523]. В начале сороковых годов елка становится если и не всеми освоенной, то, по крайней мере, широко известной разным слоям населения столицы. В это время «Северная пчела» уже печатает объявления о продаже елок, елочных игрушек и рождественских подарков для детей[524], детский журнал «Звездочка» публикует тексты с «елочным» сюжетом[525], а этнографы при описании русских народных святок уделяют внимание и этому иноземному обычаю[526]. В 1847 году уже вполне понятной читателям была фраза Некрасова в одной из его рецензий:

Все же случайное походит на конфекты на рождественской елке, которую так же нельзя назвать произведением природы, как какой-нибудь калейдоскопический роман фабрики Дюма — произведением искусства[527].

К сороковым годам относятся первые сведения об устройстве елок для детей в некоторых состоятельных домах[528], а в 1852 году в Екатерингофском вокзале была проведена первая публичная елка[529]. В домах петербургской знати устройство роскошной елки становится делом престижа, возбуждая дух соревнования и соперничества[530].

И все же отношение к «немецкому нововведению» не отличалось полным единодушием. Даже жители Петербурга зачастую не признавали елки, относясь к ней как к очередному западному новшеству и считая ее устройство посягательством на национальную самобытность. Елка очевидно раздражала своей «нерусскостью» и воспринималась защитниками старины как уродливое и незаконное вторжение в народный святочный обряд, который необходимо было бережно сохранить во всей своей неприкосновенности. Так, И. Панаев, известный уже нам как защитник старинных русских святок, с осуждением и горечью вспоминая праздник елки в доме одного разбогатевшего петербургского барина, писал с раздражением:

В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки?[531]

Так было в столице. Провинция, конечно, отставала от Петербурга в усвоении обычая рождественской елки, но не слишком сильно: регулярные и разнообразные связи с Петербургом немало способствовали быстрому ее распространению. Отдельные свидетельства знакомства с ней в провинции относятся уже к концу тридцатых годов. Я. Полонский, отроческие годы которого прошли в Рязани, пишет, что до шестого класса гимназии (то есть примерно до 1838 года) он не видел ни одной елки и «понятия не имел, что это за штука»[532]. Но вскоре елка, вместе с французским языком, была «привезена» сюда из Петербурга воспитанницами Смольного монастыря. По словам Салтыкова-Щедрина, в Вятке елка была «во всеобщем уважении» уже в конце сороковых — начале пятидесятых годов: «По крайней мере, чиновники» считали «непременною обязанностию купить на базаре елку»[533]. Причина такого быстрого вхождения елки в быт провинциального города понятна: порвав со старинным народным обычаем празднования святок, город ощутил некий обрядовый вакуум. Этот вакуум либо ничем не заполнялся, вызывая чувство неудовлетворенных праздничных ожиданий, либо заполнялся новыми, сугубо городскими, развлечениями, в том числе — и устройством елки.

Помещичью усадьбу елка завоевывала с бóльшим трудом. Здесь, как свидетельствуют многие мемуаристы, святки еще в течение долгих лет продолжали праздноваться с соблюдением старых народных обычаев, вместе с дворней, и это на всю жизнь формировало в барчуках неприязненное отношение к елке. Так, И. Панаев, родившийся в 1812 году, писал: «…елка не имеет для меня ни малейшей привлекательности, потому что в моем детстве о елках еще не имели никакого понятия»[534]. Но уже Салтыков-Щедрин, родившийся четырнадцать лет спустя, относился к елке иначе: «…воспоминания о виденных мною елках навсегда останутся самыми светлыми воспоминаниями пройденной жизни!» — писал он[535]. Жизнь постепенно брала свое: петербургская мода начинала проникать и в усадьбу. В «усадебных» текстах середины пятидесятых годов нередко высказываются сожаления по поводу отсутствия елки в провинции.

В местах, отдаленных от Петербурга и Москвы, — пишет детская писательница Л. А. Савельева-Ростиславич, — елка составляет чрезвычайную редкость не только для детей, но и для их родителей, если эти помещики по ограниченности своего состояния не имели средств быть ни в одной из столиц[536].

Но если воспоминания об усадебных святках первой половины XIX века никогда не упоминают о елках, то с середины века положение меняется. Для примера можно обратиться хотя бы к мемуарам детей Л. Толстого, которые, описывая яснополянские святки, неизменно упоминают о елке как о необходимом и важнейшем компоненте зимних праздников[537]. Этот факт особенно показателен: рождественские торжества в доме Толстого являют собой пример органичного соединения народных русских святок с западной традицией рождественской елки.

Популяризации елки в России, а также выработке ее символики способствовала литература, сопутствующая ей почти на всем протяжении ее истории[538]. Стихотворные и прозаические произведения о рождественской елке, юморески тонких журналов (наподобие «Елки» А. Чехова в предновогоднем номере «Развлечения» за 1884 год), а также многочисленные очерки, в популярной форме излагающие ее обрядовый смысл и символику[539], становятся со временем обычным явлением. «Елочные» тексты, являясь на первых порах подражанием западноевропейским образцам, несмотря на кажущееся разнообразие, представляют собой варианты нескольких сюжетов.

В одних центром повествования оказывается сама елка — героиня праздничного торжества. Произведения этого типа возникли под влиянием сказки Г. Х. Андерсена «Елка», героиня которой, не умея насладиться своим настоящим — жизнью в лесу, в естественных для нее условиях, — переживает счастливый миг на детском рождественском празднике и кончает жизнь на чердаке, где она рассказывает мышам обо всем пережитом ею. Теперь прошлое предстает в ее сознании как не осознанное вовремя счастье[540]. Таков, например, рассказ Н. А. Лейкина «Записки рождественской елки», в котором представлена история дерева, испытавшего счастье быть центром рождественского праздника в купеческом доме и кончившего тем, что оно стало палкой для метлы[541]. Варианты этого сюжета в русской традиции многочисленны[542]. Особенно популярными они становятся к концу века, когда к ним прибавляются сценки о продаже елок на рождественских базарах[543] и первые «экологические» рассказы, в которых звучит тревога по поводу уничтожения лесов[544].

Во второй группе «елочных» произведений в центре стоят события рождественского или новогоднего празднества, которые на фоне рождественского дерева, воплощающего в себе идею семьи, милосердия и всепрощения, получают особый смысл. Рассказы этого типа разнообразны — от описания безудержного детского елочного веселья до разочарования, которое испытывают на празднике с нетерпением ожидавшие его дети и взрослые[545]. Одним из первых таких произведений стал исполненный глубокого социального смысла рассказ-фельетон Достоевского 1848 года «Елка и свадьба»[546]. По смыслу и общему настрою он не напоминает веселые «елочные» тексты с хорошим концом, но при этом в нем удивительно последовательно соблюдены многие характерные «святочные» мотивы об устроенной на святках женитьбе. Святочно-свадебная тематика задана уже в названии рассказа и в самом его начале: «На днях я видел свадьбу… Но нет! Лучше я вам расскажу про елку!» Герой рассказа Юлиан Мастакович примечает на предновогоднем детском бале одиннадцатилетнюю девочку, за которой, как «кое-кто замечал шепотом», имелось приданое в триста тысяч рублей. Юлиан Мастакович, подсчитав, во что превратится это приданое через пять лет, и задумав жениться на девочке, начинает оказывать ей знаки внимания и ревновать ее к игравшему с ней ее ровеснику. Это событие имело продолжение через пять лет, когда рассказчику случайно довелось быть свидетелем венчания шестнадцатилетней красавицы с «маленьким, кругленьким, сытеньким человечком, с брюшком». Это был Юлиан Мастакович. В толпе толковали, что невеста богата, что у невесты пятьсот тысяч приданого… и на столько же тряпками… «„Однако расчет был хорош!“ — подумал я, протеснившись на улицу…» (2, 95–101). Так заканчивает автор свой «елочный» сюжет. Перед нами все элементы святочного рассказа — установка на истинное происшествие (подзаголовок рассказа — «Из записок неизвестного»), приуроченность события к новогоднему (святочному) времени, богатая невеста, денежный расчет жениха и свадьба в финале. Но Достоевский далеко ушел от легкой тематики святочного рассказа об устройстве женитьбы на святках (здесь — на детской елке). Его «елочный» текст получил серьезный морально-общественный смысл.

В русской литературе, всегда склонной подчеркивать контраст между идеалом и действительностью, несоответствие смысла рождественской елки жестокой реальности составляло драматизм «елочных» произведений. Таков, например, рассказ Я. Полонского «Дорогая елка» о самоубийстве героя на домашнем празднике елки[547] или же «Кровавая елка» Н. Н. Каразина о душевном потрясении, пережитом девочкой, присутствовавшей на празднике елки в помещении, заполненном чучелами и шкурами зверей[548].

Третья группа «елочных» текстов восходит к европейской традиции, и прежде всего — к сказке Андерсена «Девочка с серными спичками»[549] и к стихотворению Ф. Рюккерта «Елка сироты»[550]. Здесь елку в богатом городском доме рассматривает через окно городской оборвыш, лишенный праздника и всех связанных с ним удовольствий. Первым к этому сюжету в русской литературе обращается Салтыков-Щедрин, под пером которого он не только утрачивает обычно свойственную ему сентиментальность, но превращается в обличение городской действительности, развращающей детей. В рассказе «Елка», входящем в «Губернские очерки», рассказывается о том, как рождественским вечером у окна одного «крутогорского негоцианта» автор встречается с «шустрым мальчуганом», который наблюдает за всем, происходящим внутри, делая при этом весьма циничные замечания. Автор, поначалу испытавший сострадание к мальчугану, вскоре, однако, убеждается в том, что этот ребенок отнюдь не похож на забитых детей сентиментальных рождественских рассказов — он уже пьет вино, остер на язык и вполне трезво оценивает обстановку: «Мне становится грустно, — заключает рассказчик, — я думал угостить себя чем-нибудь патриархальным, и вдруг встретил такую раннюю испорченность»[551].

Более традиционна разработка этого сюжета в «Мальчике у Христа на елке» Достоевского, опубликованном в «Дневнике писателя» за 1876 год. Со временем этот рассказ приобрел репутацию хрестоматийного рождественского текста и, многократно переиздаваясь в сборниках и святочных хрестоматиях, породил множество подражаний[552]. Рассматривание бедным ребенком елки перед окном богатого дома, его замерзание рождественской ночью в равнодушном и бесчеловечном городе, детские предсмертные видения елки у Христа — все эти элементы со временем стали расхожими в святочной литературе[553]. Однако не меньшее распространение получает и другой сюжет Достоевского, лишь слегка намеченный им в очерке «Мальчик с ручкой» (22, 13–14)[554]. Дети-нищие и сироты, живущие в петербургских трущобах, среди пьянства и разврата, дети, лишенные элементарной защиты и заботы, — постоянная тема таких рассказов. Достоевский, как свидетельствует очерк «Мальчик с ручкой», не питает никаких иллюзий в отношении будущего таких детей и считает, что со временем они неизбежно становятся «совершенными преступниками».

В более сентиментальном варианте тема эта, развивается в рассказе Н. И. Мердер «Из жизни петербургских детей (Нищенки)». Здесь после описания детского праздника елки в богатом петербургском доме, на котором «детям надавали столько сластей и игрушек, что с елки почти ничего не пришлось снимать», действие переносится на черную лестницу, куда было выставлено ободранное дерево и где его увидели две маленькие петербургские нищенки, захотевшие «ощипать» оставшееся на нем сусальное золото. Разговор девочек с кухонными работниками показывает, что они уже вполне освоили суровые законы петербургской жизни[555]. Опошленность более поздних вариаций этого мотива в наибольшей степени проступает в стихотворении неизвестного автора, опубликованном в рождественском номере «Нового времени» за 1896 год:

В лохмотьях, продрогший, голодный

Стоял мальчуган под окном —

Виднелась зажженная елка

Ему за вспотевшим стеклом <…>

И думал, любуясь на елку:

Хоть раз бы мне праздник такой![556]

Тот же «елочный» мотив используется и в двух рассказах К. М. Станюковича о судьбе маленьких городских попрошаек. В «Рождественской ночи» мальчик, собиравший милостыню для своего пьяницы-дяди, долго любуется елкой, стоя перед окном богатого дома, и, простудившись на сильном морозе, заболевает; в предсмертном сне он видит блестящую елку, лицо умершей матери и ощущает на себе ее горячие поцелуи[557]. В «Елке» маленький петербургский нищий, вернувшись «с работы» в «трущобною» квартиру, с восторгом рассказывает своему опекуну-«майору» про рождественское дерево, которое он видел в окне, после чего «майор», вспомнив святки своего детства, крадет у генеральши серебряные ложки и устраивает своему заболевшему приемышу рождественский праздник с елкой[558]. Вне зависимости от конкретного сюжета в ряде «елочных» текстов второй половины XIX века елка, превратившись в одушевленное существо — ангела-хранителя или добрую фею, — защищает детей и взрослых от враждебного им злого мира, принося им спасение и счастье[559]. В таких произведениях темы города и елки, как правило, оказываются тесно связанными. В бездушном и бесчеловечном городе рождественское дерево становится единственным защитником ребенка.

По мере вхождения в российскую жизнь елка начинает обрастать не свойственным ей ранее символическим смыслом, что провоцировалось текстами, которые ставили перед собой цель создать «елочную мифологию» и тем самым как бы компенсировать недостаток «елочного» фольклора. Результатом этого совсем не изученного и довольно любопытного процесса явилось появление солидного корпуса искусственных сказок и легенд о елке. Примером могут послужить «Русская сказка о рождественской елке», «героиня» которой рассматривается как символ вечной жизни, напоминающий детям «тот чудный божественный свет, который в святую ночь осенил в поле пастухов»[560], и «Рождественская легенда» Е. Бекетовой, где рассказывается о том, как Господь снял проклятье с елок и принес им повеление «Быть Символом Светлым Христова Рожденья»[561]. Некоторые из этих символических смыслов были заимствованы из западной традиции, другие же в процессе усвоения елки придумывались самостоятельно.

С середины века, видимо не без помощи литературы, «культивация» елки быстро набирает темп, и к концу столетия она становится не только обычным, но обязательным явлением как в городе, так и в помещичьей усадьбе, вполне органично вписавшись в русский святочный интерьер. В конце концов елка настолько прочно укореняется в русской жизни, что в начале XX века она воспринимается как чисто народное по происхождению явление: «Даже по деревням, — как писал в 1898 году Е. Швидченко, — без елки святки — не в святки, рождественский праздник — не в праздник»[562]. Отрывок же из написанного в 1903 году Р. А. Кудашевой стихотворения «Елка» («В лесу родилась елочка…») воспринимается чуть ли не как народная песня, воспроизводящая исконный русский обычай. Органичность елки в русской святочной жизни рубежа веков засвидетельствовал В. В. Розанов, который написал в 1906 году:

…много лет назад я с удивлением узнал, что в сущности обычай рождественской елки не принадлежит к числу коренных русских обыкновений, что он возник в Германии в пору Лютера и был занесен к нам в XVIII столетии. <…> Елка в настоящее время так твердо привилась в русском обществе, что никому и в голову не придет, что она не русская[563].

Высказывание Швидченко вызывает, однако, определенные сомнения. О всеобщем признании елки не приходится говорить даже в период ее наибольшего распространения. Судя по многочисленным этнографическим записям святочных обычаев, деревня, крестьянская изба так и не приняла елку: в народном святочном обряде она не нашла себе места. Если для городской бедноты елка была желанным, хотя часто недоступным предметом[564], то для крестьян эта «барская забава» не представляла никакого интереса. Крестьяне ездили в лес только за елками для господ или же для того, чтобы нарубить их на продажу в городе. И чеховский Ванька, рождественским вечером в городе с тоской вспоминающий о поездке в лес за елкой со своим дедом, и мужичок, согласно известной песенке, срубивший «нашу елочку под самый корешок», делали это вовсе не для себя, а для господских детей[565].

В последней четверти XIX века в периодической печати вокруг елки вдруг разгорается настоящая борьба. Авторы ряда заметок ополчаются на полюбившийся обычай, считая вырубку тысяч деревьев перед Рождеством настоящим бедствием. Одни противники елки, рассматривая проблему с экологической точки зрения, тем самым включаются в борьбу за сохранность лесов как за национальное достояние[566], другие же, сожалея о напрасно истраченной древесине, выдвигают на первое место экономические проблемы. К последним присоединился И. Гончаров в своем незавершенном очерке 1875 года «Рождественская елка».

А на елку не мешало бы и проклятье наложить! — пишет он. — Ведь эти елки такая же пустая трата леса! Вот хоть бы в Петербурге, примерно двадцать тысяч домов: положить на каждый дом по две елки: будет сорок тысяч елок, а в домах бывает по десяти, по двадцати квартир — Боже ты мой![567]

Распространение этого иноземного и к тому же языческого в основе своей обычая вызывало враждебную реакцию церкви. Святейший Синод неоднократно издавал указы, запрещающие устройство праздников елки в учебных заведениях, называя их «бесовскими игрищами». Против одного из таких указов, в защиту елки, выступил Розанов, сочтя вмешательство церкви посягательством на совершенно безвредный и к тому же доставляющий детям столько радости обычай[568].

Так обожаемая большинством и ругаемая меньшинством русская рождественская елка вступает в XX век, где ей суждено было пережить новые взлеты и новые падения. Она с триумфом прошла через две мировые войны, сыграв роль столь много значившей для солдат «елки в окопах». Она едва не погибла в «эпоху великих свершений». Выжив и став в конце концов объектом государственной важности, она достигает пика своего торжества на знаменитых кремлевских елках. Эпоха химизации 1970‐х годов грозила «лесной красавице», как любили называть ее в прессе, превращением в мертвый пластик, пока более насущные проблемы последующих бурных лет не заслонили собою елку, тем самым отведя от нее и эту опасность превращения живого дерева в муляж.

Весьма охотно используя новогоднюю елку в качестве сюжетного хода, советская литература в одних случаях ориентировалась на новоприобретенный ее образ[569], в других же — ностальгически завуалированным способом обращалась к давней дореволюционной традиции, в которой елка была воплощением семейной идеи и одним из символов младенца Христа[570]. В этот период, наряду с многочисленными дежурными текстами, печатавшимися в новогодних номерах периодической печати, были созданы «елочные» шедевры, впитавшие в себя (каждый по-своему) ее судьбу и многолетний опыт переживания ее образа детьми и взрослыми — «Елка у Ивановых» Введенского, «Елка» Зощенко, «Чук и Гек» Гайдара, «Вальс со слезой» и «Вальс с чертовщиной» Пастернака и некоторые другие. Сентиментальные и ностальгические чувства, которые вызывала и продолжает вызывать елка, в XX веке порою скрытые за иронией и гротеском, прорывались в литературе много раз в форме эмоциональных и наивных признаний:

Чудная, милая рождественская елка! Я люблю тебя! Твои зеленые иглы, твой запах, украшающие тебя свечки и те безделушки, которыми обыкновенно увешивают тебя, — все напоминает мне детство, юность и милых, близких сердцу, которых забыть невозможно![571]

Детская рождественская литература

К середине XIX века относится появление первых новогодних и рождественских текстов для детей. Как правило, такие произведения публикуются в праздничных номерах детских журналов, число которых с этого времени начинает быстро возрастать. Немногочисленные периодические издания конца XVIIII — начала XIX века, адресованные детям, не имели календарной структуры. «Детское чтение для сердца и разума» (1785–1789) или более поздний «Детский собеседник» (1826–1828) помещали, главным образом, нравоучительные повести, переводные и оригинальные стихотворные тексты и изложенные в популярной форме очерки по географии и истории, грамматике, естествознанию и прочим наукам. Расположение этих материалов не зависело от календарной даты выхода номера в свет.

По моим наблюдениям, первым детским периодическим изданием, широко ориентированным на календарь, стал журнал детской писательницы А. О. Ишимовой «Звездочка», который выходил с 1842 по 1863 год[572]. В «Звездочке» сотрудничала группа женщин-литераторов — именно с этого времени женщины, писательницы и педагоги, начинают энергично завоевывать область детской литературы и журналистики. Журнал Ишимовой никогда не достигал высокого художественного уровня и не отличался хорошим художественным вкусом, за что нередко подвергался вполне справедливым нападкам критики, но Белинский однажды отозвался о нем вполне одобрительно, сказав, что он доставляет «своим маленьким читателям сколько приятное и разнообразное, столько и полезное чтение»[573].

Для темы настоящего исследования «Звездочка» особенно интересна: она может быть рассмотрена как пример многочисленных впоследствии периодических изданий для детей («Детский отдых», «Семейное чтение», «Задушевное слово», «Мой журнал. Журнал для девочек», «Мир Божий» и др.). Почти для всех журналов «женского» направления русской литературы и педагогики середины и конца XIX столетия были характерны некий общий тон (сентиментально-поучительный и слащавый) и общие принципы структурной организации. В распределении материала они, как правило, опирались на календарь (исключение составляют, пожалуй, только «Журнал для детей», издававшийся в 1850‐х годах М. Б. Чистяковым и А. Е. Разиным, и более серьезное педагогическое издание 1870‐х годов «Семья и школа»). В них всегда строго соблюдался принцип «сезонного» и «праздничного» расположения материала. Действие рассказов, очерков, стихотворений в том или ином номере неизменно совпадало с календарным временем, на которое приходился соответствующий выпуск. Этот устойчивый структурный принцип детской периодической печати основывался на уверенности издателей-педагогов в том, что переживаемое в настоящий момент время года или праздник поможет маленькому читателю правильно понять, осмыслить и усвоить материал. Видимо, по мнению издателей, такое построение «журнального года» приучало читателей-детей к календарным ритмам, необходимым для нормального функционирования человека. Этот принцип расположения материала в изданиях для детей сохранился до настоящего времени, что можно заметить как по современным детским журналам, так и по учебникам-хрестоматиям для младших классов — он планируется таким образом, чтобы в процессе изучения он по своей сезонной тематике совпадал с соответствующим календарным временем: например, стихотворения об осени изучаются осенью, о зиме и Новом годе — зимой, о весне — весной[574].

В «Звездочке» особо «календарно» отмеченными оказываются декабрьские и январские номера. Зима, елка, Рождество и Новый год — вот тот тематический комплекс, который оказывается в центре декабрьско-январских выпусков этого журнала. Так, например, в первом номере «Звездочки» за 1842 год помещается статья с описанием рождественских обычаев разных народов и повесть в письмах. Письма пишут друг другу две девочки, одна из которых, жительница Петербурга, описывает празднование Рождества в своем городе, другая, живущая в это время в Вене, рассказывает о праздничных обычаях Австрии[575].

Тема народных святок из детских журналов, как правило, исключалась. Причиной игнорирования языческих святок, видимо, является убежденность издателей в несоответствии народных обычаев и верований учебно-педагогическим задачам детской журналистики. Народные святки с их суеверием, гаданием, ряженьем и нередко — с разнузданным поведением противоречили общепринятым в образованном обществе нормам, отчего изображать их считалось непедагогичным и вредным. Отсюда и те объяснения, которые даются народным обычаям и обрядам, по преимуществу иностранным, когда они все-таки попадают на страницы «Звездочки». Говоря, например, о швейцарском обычае рождественским вечером рассказывать детям всевозможные истории о колдунах, волшебниках и «даже мертвецах», автор пишет: «Все это делается для того, чтобы посмешить и позабавить молодежь»[576]. Швейцарцы, по мнению автора заметки, рассказывают эти истории с целью отучить детей от страха. От страха и трусости стараются излечить маленького читателя и поучительными рассказами о детях, боящихся привидений и мертвецов, как, например, в рассказе «Трусливая Соня»[577]. В сборниках для детей различного содержания нередко даются назидания, адресованные любителям гаданий.

Не ворожите и не гадайте, — пишет составитель сборника «Подарок детям», — <…> к волшебникам не ходите и не оскверняйтесь от них. <…> А что делают во время святок особенно молодые люди? Каких тут гаданий, какой ворожбы не бывает!.. Судьбы Божии от нас сокрыты, а мы силимся, так или иначе, узнать их. Грех, тяжкий грех принимают на себя эти шепотники и клеветники[578].

Когда же в текстах для детей появляется описание святочных обычаев, то они изображаются как вполне невинные деревенские забавы, как то, что «уж забыто в столице, но еще сохраняется по деревням, у помещиков» — катания, подблюдные песни, игры в фанты, в синонимы и пр. С этим можно встретиться, например, в повести Л. А. Савельевой-Ростиславич «Святки»[579]. В других случаях святочные игры «рекламируются» как возможные детские коллективные развлечения. Дело в том, что со второй половины XIX века народные обрядовые игры часто начинают рассматриваться педагогами как один из возможных вариантов разнообразия детского досуга, как форма детского развлечения[580].

В противоположность языческим святкам, праздник Рождества был представлен в детских журналах подробно и многосторонне. В соответствии с главными идеями этого праздника в журнале печатаются рассказы о добродетельных и благородных поступках, совершенных детьми накануне или в день Рождества, исправлении и раскаянии на Рождество и т. п. В рождественских рассказах «Звездочки» «хорошие» дети обычно жертвуют своими рождественскими подарками в пользу бедных, «дурные» дети, получив пример доброты, исправляются и становятся «добрыми», дети, плохо обращавшиеся со своими игрушками, бывают наказаны, поссорившиеся дети мирятся на Рождество, а родители счастливы тем, что «Бог послал им таких хороших детей», и т. д. и т. п.[581] «Приятнее давать, чем получать» — вот типичное название для таких рассказов; оно использовано в «журнале для детей обоего пола» «Современник», который выходил в Петербурге в 1850‐х годах[582]. Подобные нравоучительные рождественские «картинки», учащие добродетельной жизни, можно встретить почти во всех детских журналах второй половины XIX века. Так, например, в «Задушевном слове» в течение многих лет печатались нравоучительные рождественские рассказы С. М. Макаровой[583].

Образовательный смысл публикуемые в «Звездочке» рождественские тексты получали тогда, когда в них сообщались новые для маленьких читателей сведения — о праздновании Рождества в других странах, о происхождении праздничных обычаев и обрядов, о праздничной символике и т. п. Так, в одном из номеров «Звездочки» помещен рассказ о том, как отец с детьми отправляется за рождественскими подарками и во время этой прогулки рассказывает детям о происхождении обычая устраивать елку, попутно «разбавляя» этнографические сведения ботаническими и экономическими[584]; аналогичен рассказ «Елка», напечатанный в 1880 году в журнале «Детский отдых», в котором дядя, украшая вместе с детьми елку, рассказывает им о рождественском дереве и святочных обычаях разных народов[585].

Помимо праздничных номеров журналов, к Рождеству издавались адресованные детям специальные книжки (иногда с подзаголовком «Подарок к празднику»[586]), предназначавшиеся для рождественских подарков. Такие книжки-подарки начинают появляться уже с начала XIX столетия[587]; к середине века их количество значительно возрастает[588]. Белинский, писавший о недостатке детской литературы и о ее низком качестве, иронически заметил по этому поводу:

Наконец литература наша начинает обращать внимание на детей и заботиться о доставлении им читательской пищи, способной развить их ум и сердце. Странно, что она хлопочет о детях один только раз в году — от праздника Рождества до праздника Пасхи, как будто в убеждении, что ум и сердце детей способны к развитию только в это время <…>. Эти книги издаются перед праздником как игрушки, которые покупаются «дражайшими» родителями для подарков детям[589].

Праздничные книжки-подарки для детей, рекламировавшиеся во многих периодических изданиях перед праздниками, представляли собой рождественские сборники пестрого содержания — они включали рождественские и святочные рассказы одного или разных авторов, стихотворения о празднике, переводные рождественские повести[590], всевозможные рекомендации по устройству и проведению детских праздников елки и т. д. и т. п.[591]

С середины века входит в моду возникший еще в XVIII столетии праздничный обычай декламирования детьми поздравительных стихотворений, адресованных родным и близким с пожеланиями здоровья и благополучия. Функционально такие декламации аналогичны благопожелательным новогодним и рождественским песням колядовщиков и славильщиков. Для того чтобы удовлетворить потребность в поздравительных праздничных текстах, начали издаваться специальные сборники, в которых помещались стихотворения с разными адресатами («дражайшему папеньке», «маменьке», «сестрице» и т. п.) и к разным праздникам (Рождеству, Пасхе, именинам, дню рождения). Позже, к концу XIX — началу XX века, когда детские елки стали устраиваться повсеместно как в домах, так и в учебных заведениях, появляется необходимость в издании рождественских и новогодних пьесок для детских постановок и программ праздничных утренников[592].

Среди русских детских писателей (и особенно писательниц) были такие, которые «специализировались» на «праздничных» (святочных, пасхальных, купальских) текстах, как, например, Л. А. Ярцова[593] и В. В. Михайлова, сборники которых выходили на протяжении нескольких десятилетий второй половины XIX века[594]. В конце XIX века детские рождественские тексты, как и вообще вся детская словесность, становятся доброкачественнее. «Праздничные» рассказы Н. И. Познякова[595], А. В. Круглова[596], Д. Н. Мамина-Сибиряка[597] в значительной мере освобождаются от свойственных более раннему времени сентиментальности, примитивности сюжетов и дидактичности, однако элемент нравоучения, спровоцированный идеей праздника Рождества, и в них остается достаточно сильным[598].

Детские праздничные тексты сыграли важную роль не только в развитии литературы для детей: на них выросло и воспитало художественный вкус целое поколение читателей. Такие произведения, являясь регулярным чтением ребенка, тем самым способствовали будущему расцвету святочного рассказа. Приученные к ним и воспитанные на них юные читатели, вырастая, и во взрослой литературе искали привычных для них литературных форм.

Заключение

Процессы 1840–1850‐х годов в области календарной словесности происходили на фоне заметного падения интереса к календарю и к проблемам, с ним связанным, что объясняется характерной для большинства писателей этого периода ориентацией на развитие, а не на возвращение, традицию. Литература обращает внимание прежде всего на новые явления жизни, в то время как старые, отживающие, рассматриваются лишь как тормоз в развитии новых. Поколение писателей середины века, воспитанное на гегелевской философии истории, «люди сороковых годов», воспринимали время как единый и непрерывный поток изменений и новшеств. Доминирование линейного (векторного) времени в культуре и искусстве этого периода было следствием жесткой идеологической общественной борьбы.

И все же календарная словесность в этот период продолжает развиваться. Напряженный и разноплановый интерес к народу и проблеме народности стимулирует дальнейшие этнографические разыскания в области народного календаря. В отличие от исследований первой трети XIX века, этнографические труды середины века по преимуществу посвящены изучению календарных народных обрядов и обычаев конкретных регионов Российской империи. В периодических изданиях демократического направления описание святок лишается того идиллического и ностальгического налета, который характерен для работ предшествующих десятилетий.

В этот период календарная словесность претерпевает значительные изменения. Почти полностью исчезает столь характерная для 1830‐х годов светская маскарадная повесть, значительно меньше становится фантастических сюжетов, основанных на святочной мифологии. Однако именно в это время появляются тексты (прозаические и стихотворные) с мотивами праздника Рождества, которые в освещении зимнего праздничного цикла опираются на основные положения христианской морали. В середине века возникает детская литература, и вместе с нею — детский рождественский и святочный рассказ, что явилось следствием активного роста детской периодики и внимания к проблемам воспитания и просвещения детей. Наиболее значительные святочные и рождественские тексты середины века, принадлежащие перу Толстого, Достоевского, Григоровича, Салтыкова-Щедрина, предлагают оригинальные святочные коллизии и демонстрируют широкие возможности святочного рассказа как жанровой формы. Интересуясь народными святками и восхищаясь рождественскими рассказами Диккенса, эти писатели дополнили и существенно углубили тематический потенциал святочной словесности. Однако превращение ее в особый жанр, обусловленный временем его бытования, противоречило их мировоззрению и культурным навыкам. В праздничных номерах периодических изданий в основном еще печатались лишь детские святочные рассказы.

Глава 5

Святочный рассказ последней трети XIX века

Календарная словесность и периодическая печать в пореформенное время (1860–1870‐е годы)

Перемены, происходившие во всех областях русской жизни и затронувшие все слои русского общества в пореформенное время, не могли не отразиться и на судьбе календарной словесности. Столь, казалось бы, отдаленная от общественных бурь и идейных споров эпохи область культуры тем не менее мгновенно отреагировала на общественные и политические события в стране. Что же происходит со святочным рассказом в эти годы? Повышенное внимание к календарным народным сюжетам во втором и третьем десятилетиях XIX столетия можно объяснить романтическим увлечением проблемой народности в литературе и культуре. Заметное падение интереса к календарю в 1840–1850‐х годах, несмотря на успехи этнографической науки, с одной стороны, и влияние диккенсовских святочных повестей — с другой, является следствием «наэлектризованности историзмом»[599], столь характерной для идейной атмосферы эпохи в целом и обусловившей доминирование линейной концепции в восприятии времени культурной элитой, которая играла ведущую роль в духовной жизни русского общества середины XIX века. Следующая эпоха дает более сложную картину и уже непосредственно подготавливает окончательное становление жанра святочного рассказа. Именно в течение двух пореформенных десятилетий литературные произведения с календарными сюжетами становятся неразрывно связанными с повременными изданиями, приобретая в них ту самую функцию, которую имели в фольклоре календарные истории.

Для того чтобы объяснить это вторжение календарных текстов в письменную культуру, необходимо обратиться к характеристике состояния, в котором в этот период находилась русская периодическая печать. Обычно в истории русской журналистики и общественной мысли классификация повременных изданий проводится на основе их общественно-политической платформы. Для наших целей такой подход непригоден. Историю литературного жанра гораздо продуктивнее рассматривать с точки зрения того адресата, которому он предназначался. Исходя из этого, периодику 60–70‐х годов можно разделить на издания трех типов: «толстые» журналы (по преимуществу — ежемесячники), «тонкие» журналы (еженедельники) и газеты. В недавно вышедшей книге А. И. Рейтблата, посвященной истории чтения в пореформенной России, представлен обстоятельный анализ читательской публики каждого из этих трех типов повременных изданий, на который я и буду опираться в своих дальнейших рассуждениях[600].

Первая группа периодических изданий («толстые» журналы) адресовалась прежде всего образованной части русского общества (студентам, чиновникам с университетским образованием, средним и крупным помещикам-интеллигентам и т. п.). Структура изданий этого типа в основных своих чертах сложилась в предшествующие десятилетия. Однако «толстые» журналы 60‐х годов политизируются и, становясь проводниками определенной идеологии, объединяют собою и вокруг себя идейно близких им читателей. Такие «интеллигентные» издания, с «направлением» или «тенденцией», как тогда говорилось, ставили своей целью воспитание общества, влияние на него всем содержащимся в них комплексом идей, мнений и представлений. Считая свой орган трибуной единомышленников, редакция стремилась к тому, чтобы ее журнал вносил в жизнь изменения, какого бы плана эти изменения ни были. Эта установка на изменение не нуждалась в опоре на календарный принцип построения издания. Поэтому неудивительно, что в «толстых» журналах, вне зависимости от их идейной платформы, календарные материалы, и в том числе святочные рассказы, занимают весьма скромное место. Они печатаются время от времени и причем далеко не всегда именно в праздничных номерах, что свидетельствует о полном равнодушии издателей к календарной приуроченности текстов подобного рода[601]. И революционно-демократический «Современник», и реакционный «Русский вестник», и различного толка либеральные издания (от «Вестника Европы» до «Русского богатства») в этом отношении мало чем отличаются друг от друга. Так, например, «Современник» помещает иногда святочные фельетоны и очерки «Нового поэта» (И. И. Панаева)[602], славянофильская «Русская беседа» в январском номере публикует подходящий к святкам очерк В. А. Жуковского о привидениях[603], а «Вестник Европы» печатает святочный рассказ Л. А. Полонского о девушке-народоволке[604]. Не только Некрасов в «Современнике» и Салтыков-Щедрин в «Отечественных записках», но и М. Н. Катков в «Русском вестнике», А. И. Кошелев в «Русской беседе», равно как и другие издатели журналов с «направлением», проявляли себя людьми, воспитанными на лозунгах типа плещеевского «Вперед, без страха и сомненья!», которые отнюдь не способствовали выработке у них календарного мышления. Читатели таких изданий — интеллигенты разных идеологических взглядов — точно так же ценили в своем органе печати прежде всего новизну взглядов, а не традицию, требуя ответа на поставленные жизнью вопросы. Время «прогресса», бывшего лозунгом идеологов 60‐х годов, не способствовало развитию календарной словесности.

Второй тип повременных изданий (иллюстрированные еженедельники) дает совершенно иную картину. В отличие от «толстых» журналов, структура которых в основных своих чертах определилась уже в начале XIX века (в карамзинском «Вестнике Европы»), «тонкие» журналы в 60–70‐х годах все еще были новшеством, несмотря на то что иллюстрированные еженедельники изредка встречались и раньше. Одним из первых журналов этого типа была издаваемая Н. В. Кукольником «Иллюстрация» (1845–1849), но широкое их распространение началось только с 60‐х годов. «Тонкие» журналы имели своего адресата: они предназначались для «полуобразованных» читателей; по словам А. Рейтблата, «это были, как правило, мелкие и средние чиновники, сельские священники, купцы и мещане, провинциальная интеллигенция»[605]. Такая читательская публика, только начавшая приобщаться к чтению, искала в органе печати не столько идеи, сколько доступно изложенные разнообразные сведения (усвоению которых помогали иллюстрации) и просто занимательное чтение. Гораздо в большей степени связанные с деревней и провинцией, а значит — и с народной традицией, веками установленными обычаями, потребители еженедельников нуждались в таком чтении, которое бы не только давало новое, но и утверждало старое.

Эту нужду в поддержании жизненных ритмов и традиционных форм жизни поняли издатели «тонких» журналов — тем более что они и сами, в отличие от издателей-идеологов «толстых» журналов, чаще всего принадлежали к тому же «промежуточному» культурному слою российского населения. Зачастую это были люди, только недавно приобщившиеся к культуре и потому прекрасно понимавшие запросы своего неприхотливого читателя. Поэтому не вызывает удивления, что один из первых еженедельников, «Развлечение» (1859–1916), сразу же приобрел календарную структуру. То, что говорилось в предыдущей главе о детской периодике, вполне применимо и к «Развлечению». Так, уже первый номер этого журнала за 1859 год содержит очерк Ф. Б. Миллера «Наши желания на Новый год», а затем регулярно в новогодних номерах печатаются святочные рассказы и стихотворения, помещаются рисунки на тему святок и Нового года[606]. Представляя собой легкое занимательное чтиво, приноровленное к среднему обывательскому вкусу, иллюстрированные еженедельники стремились совпасть с календарными ритмами своего читателя. Таким путем они рассчитывали приблизиться к привычному для их читателей мироощущению. Наибольшей известностью пользовались «Нива» (1869–1918), подшивки которой за многие годы хранились в домашних библиотеках нескольких поколений читающих горожан и сельских жителей[607], «Всемирная иллюстрация» (1869–1898), «Газета Гатцука» (1875–1890), фактически имевшая структуру «тонкого» журнала, как, впрочем, и «Родина» (1879–1917), которая, являясь одним из популярнейших в России изданий, была рассчитана на еще более низкий образовательный уровень читателей. С 1878 года в Риге начинает выходить первый иллюстрированный еженедельник российской провинции «Свет в картинах». В последние десятилетия XIX века продолжают возникать новые «тонкие» журналы — «Север» (1888–1914), «Огонек» (1899–1918), «Всемирная панорама» (1909–1918) и другие. Все эти издания, становясь любимым, а зачастую и единственным чтением своей читательской аудитории, не только никогда не игнорируют календарные праздники, но обычно помещают большую подборку словесного и иллюстративного материала на тему соответствующего праздника. Особенное внимание уделяется зимнему праздничному циклу (Рождеству, Новому году, святкам). И среди этих праздничных материалов первое место всегда принадлежало святочному рассказу, ставшему со временем необходимым составляющим элементом новогодних номеров[608].

И наконец, третий тип периодических изданий, получивший распространение в пореформенное время, — это газета. Если в течение предшествующих полутораста лет газеты по преимуществу были официальными (редкое исключение составляют литературные газеты первой половины XIX века[609]), то характер газетного дела со второй половины столетия меняется. Стремительно возрастает общее число газет, повышается их роль в жизни страны, появляется большое количество газет общественно-литературных, причем как в столичных городах, так и в провинции. Подобно журналам, газеты также адресуются определенному читателю, который в значительной степени влияет и на ее материал, и на ее структуру. В них гораздо в большей степени, нежели раньше, печатается беллетристика — как малые жанры (рассказ, очерк, сценки), так и романы «с продолжением». Газета, выходящая ежедневно или же несколько раз в неделю, начинает отражать не только новости, но и события календарного характера. С 60‐х годов в газетах чаще и чаще встречаются святочные материалы, и прежде всего — полюбившиеся читательской публике святочные и рождественские рассказы. В особенности это характеризует так называемую «бульварную» прессу с ее стремлением угодить невзыскательной публике из средних слоев городского и сельского населения. Первые образцы «бульварной» прессы появляются уже в 60‐х годах («Петербургский листок», «Петербургская газета»); в 80‐х годах к ним присоединяются «Биржевые ведомости», «Московский листок» и некоторые другие. Наряду с освещением сенсационных событий и новостей, такие издания очень быстро подхватывают идею делать газету согласно с календарем, поэтому именно они со временем становятся основными поставщиками святочного рассказа. Так, «Московский листок» в годы своего расцвета в номерах, выходивших к Рождеству, обычно печатал свыше десятка таких рассказов[610]. То же самое можно сказать и о газетах, издававшихся в провинции: они никогда не ограничивались освещением местных или общероссийских новостей, но печатали и беллетристические произведения, в праздничных номерах неизменно повествовавшие о праздничных событиях.

Итак, пореформенное время в России характеризуется активным ростом и расширением периодической печати, которая теперь дифференцируется в зависимости от читательской аудитории. Читателями периодики, наряду с «просвещенными» слоями общества, становятся и мещане, и городские бедняки, а со временем — и грамотное крестьянство. Еще недавно вполне удовлетворенные купленными на базарах и ярмарках лубочными книжными изданиями, эти слои русского общества начинают испытывать нужду в новом чтении, более «цивилизованном», которое знакомило бы их с новостями современной жизни, сенсациями, происшествиями, а также с переводными и оригинальными современными романами. Эту потребность новой читательской публики сразу же почувствовали люди, принадлежащие к новому типу журналистов и газетчиков, которые берутся за издание периодики нового типа[611]. Постепенно зарождается «массовая» пресса («тонкие» журналы, массовые и бульварные газеты). «Массовая» пресса, рассчитывая на нетребовательного, но уже нуждающегося в современной информации читателя, осознала двойственность этого читателя: ему нужны были, с одной стороны, сенсации, с другой — опора на привычные для него культурные стереотипы фольклорного характера. Поэтому в возникавших один за другим изданиях отражаются и происшествия (то, что случилось только что — вчера или даже сегодня), и жизнь, которая была всегда — традиция. Именно эта традиционность, отражавшая консервативность сознания нового читателя, и вызывала внимание к календарным сведениям и календарным сюжетным текстам. Как когда-то на святках рассказывались «страшные» истории, поддерживавшие и усугублявшие настроение участников праздника, так теперь в массовом издании можно было уже не услышать, а прочесть рассказ святочного содержания. Конечно, это не была прежняя наивная быличка с ее безусловной верой рассказчику; это была ее литературная переработка с более сложным сюжетом и более или менее психологической разработкой характеров героев и мотивировкой их действий. Но фактически почти каждый такой текст может быть возведен к одному из сюжетов святочных быличек.

Стремительное увеличение числа святочных рассказов привело к тому, что этот жанр начинает осознаваться как специфический литературный жанр — как разновидность рассказа со своими жанровыми характеристиками — мотивами, композицией, героями. Наконец, ровно через сто лет после первых опытов М. Д. Чулкова, настало время, когда можно было сказать о святочном рассказе, что его становление закончилось. Постепенно он начинает привлекать внимание и вполне серьезных изданий (как, например, газеты «Новое время», претендующей на публикацию литературных произведений для интеллигентного читателя[612]), и серьезных литераторов. В 1873 году рассказом «Запечатленный ангел», опубликованным в январском номере журнала «Русский вестник», начинает свое «святочное» творчество Н. С. Лесков.

Н. С. Лесков и традиция русского святочного рассказа

Н. С. Лесков стал не только непревзойденным мастером, но и первым теоретиком святочного рассказа. Им написано свыше двадцати рассказов, приуроченных к святкам, он неоднократно включал святочные эпизоды и святочные истории в крупные свои произведения («Некуда», «Житие одной бабы», «На ножах»), а во вступительной части к рассказу «Жемчужное ожерелье», в предисловии к сборнику «Святочные рассказы», а также в ряде писем и заметок представил стройную концепцию святочного рассказа как жанровой формы — его строения, смысла и назначения.

В данной части своей работы я предполагаю, во-первых, дать комментарий к высказываниям Лескова о святочном рассказе с точки зрения того фона, на котором эти высказывания возникли и оформились, и, во-вторых, дать комментарий к святочным рассказам самого Лескова в их проекции на традиционный святочный рассказ в том виде, в котором он сложился как в народной традиции, так и в русской литературе предшествующих десятилетий.

Формулировка тех требований, которым должен удовлетворять святочный рассказ, была дана Лесковым во вступительной части «Жемчужного ожерелья»:

От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка, и наконец — чтобы он оканчивался непременно весело. <…> он должен быть истинное происшествие! [курсив Н. Л.][613]

Первое требование, предъявляемое Лесковым святочному рассказу, — это требование приуроченности его к святкам. Такая приуроченность, как было показано выше, имеет два аспекта — внутренний, обусловленный структурой самого произведения, который состоит в том, что именно святки должны быть временем протекания событий, и внешний, лежащий за пределами текста, который состоит в том, что именно святки должны быть временем функционирования (рассказывания, публикации, слушания, чтения) святочного рассказа.

Приуроченность событий (или хотя бы одного эпизода) к святкам соблюдается почти во всех святочных рассказах, в том числе и в рассказах Лескова. Приуроченность функционирования Лесковым нередко нарушается: лишь половина его святочных текстов впервые была напечатана в «святочных» номерах периодических изданий. Видимо, это не случайно. В отличие от Лескова, большинство других писателей этого периода создавали святочные рассказы для рождественских и новогодних номеров, а издатели заказывали праздничный материал «на декабрь» и «на январь». Лесков же мог послать произведение святочного содержания в любой номер (например, рассказ «Пугало» был напечатан в десятом и одиннадцатом номерах журнала «Задушевное слово» за 1885 год, «Аскалонский злодей» — в одиннадцатом номере «Русской мысли» за 1889 год), а по необходимости в повторной публикации приурочить время рассказа к Рождеству и святкам и тем самым формально превратить его в святочный, что он и делал, составляя сборник своих святочных рассказов[614].

В чем дело? Почему Лесков, формулируя правила, сам нарушает их? Дело, видимо, в особых задачах, которые ставил перед собой Лесков, разрабатывая эту литературную форму. Святочный рассказ как разновидность календарной словесности функционирует в период календарных праздников и удовлетворяет потребность в специфических праздничных переживаниях. Поэтому святочные рассказы оказываются нужными читателю не только по литературным причинам, но и по причинам внешнего, бытового и психологического характера: они напоминают о праздничном ритуале и обряде, они создают праздничную атмосферу и поддерживают праздничное настроение.

Лесков же, судя по письмам и воспоминаниям современников, не принадлежал к типу людей, остро переживающих календарные даты какого бы то ни было свойства. Он также был резко против празднования своих юбилеев, и думается, что не только по причинам общественного характера (см., например: 11, 228; 238–239). Он достаточно равнодушно относился к праздничным датам и праздничному ритуалу, воспоминание (а календарный праздник всегда включает в себя момент воспоминания) было ему чуждо, а иногда и мучительно. Несмотря на то что Лесков рос и воспитывался в мире, который жил по установившимся в быту традициям[615], календарные жизненные ритмы были не свойственны его натуре. Поэтому и обращение Лескова к жанру святочного рассказа имело иные причины. Е. М. Пульхритудова видит эти причины в поиске Лесковым новых для него беллетристических форм, привычных и понятных массовому читателю[616]. С. Ф. Дмитренко добавляет, что к публикации развлекательных произведений, в том числе святочных рассказов, Лескова подталкивала «нелегкая издательская судьба», вынуждавшая его сотрудничать со многими журналами и газетами[617].

На вопрос о внутренних, творческих, причинах обращения Лескова к святочному рассказу поможет ответить анализ второго требования, предъявляемого им к этому роду словесности: святочный рассказ должен быть сколько-нибудь фантастичен. Характер этой фантастичности Лесков раскрывает в предисловии к сборнику «Святочные рассказы»:

Предлагаемые в этой книге двенадцать рассказов написаны мною разновременно, преимущественно для новогодних номеров разных периодических изданий. Из этих рассказов только немногие имеют элемент чудесного — в смысле сверхчувственного и таинственного. В прочих причудливое или загадочное имеет свои основания не в сверхъестественном или сверхчувственном, а истекает из свойств русского духа и тех общественных веяний, в которых для многих — и в том числе для самого автора, написавшего эти рассказы, заключается значительная доля странного и удивительного[618].

Как можно заметить из приведенного высказывания, «фантастическое» и «чудесное» для Лескова синонимы (ср. в «Белом орле»: «Каждый должен был по очереди рассказать что-нибудь фантастическое из своей жизни… [курсив Н. Л.]» (7, 6)), но эти синонимы имеют два значения: во-первых — «сверхчувственное», «таинственное», «сверхъестественное» — то есть трансцендентное, находящееся за пределами нашего опыта; и во-вторых — «причудливое», «загадочное» — то, что представляется странным и удивительным, но не выходит за пределы физических законов природы.

Многочисленные святочные рассказы (те, которые обычно называют традиционными), письменные и особенно устные, действительно нередко содержат в себе элемент «чудесного»/«фантастического» в первом значении. У Лескова лишь в рассказе «Белый орел» можно увидеть трансцендентную основу, но при желании «фантастичность» и этого рассказа можно объяснить психической травмой, которую перенес рассказчик, незаслуженно обвиненный в скоропостижной смерти человека[619]. Лескова интересует не столько трансцендентное само по себе, сколько природа возникновения и проявления чувства трансцендентного как в каждом отдельном человеке, так и в определенном (как правило, достаточно замкнутом) социуме.

Но нельзя представлять Лескова в образе борца с предрассудками и суевериями, как это делали некоторые исследователи, вроде В. Гебель, которая писала: «В святочных рассказах Лесков особенно настойчиво стремился к разоблачению чудесного и мистического, давая подобным явлениям реалистические объяснения»[620]. Вряд ли Лесков ставил перед собой задачи такого «просветительского» характера, тем более что он сам был человеком, явно склонным к мистическим переживаниям, на что не раз указывали мемуаристы: «в глубине души оставался мистиком»[621]; был «мистически весьма несвободный»[622]. Да и сам писатель как в рассказах от своего имени, так и в разговорах и письмах называл эту свою черту: «Я от природы немножко суеверен…» (7, 81); «Я, впрочем, все-таки думаю, что „есть вещи“, очень странные и непонятные, которые иногда называют сверхъестественными…» (7, 5). Однако, несмотря на, может быть, несколько намеренное подчеркивание своего суеверия, Лесков интересуется прежде всего внутренним, психологическим, механизмом суеверия: в каком виде и по каким законам суеверные представления оформляются в сознании людей. Именно в этом интересе, как представляется, и кроются причины того внимания и даже любви, с которыми Лесков относится к рассказам о таинственном и сверхъестественном: «Я <…> всегда с удовольствием слушаю рассказы, в которых есть хотя какое-нибудь место таинственному» (7, 81); «я охотно слушаю такие рассказы» (7, 5); «В том, что „есть вещи, которые не снились мудрецам“, я не сомневаюсь, но как такие вещи кому представляются — это меня чрезвычайно занимало. И в самом деле, субъективность тут достойна большого внимания» [курсив мой. — Е. Д.] (7, 6). Вот эта субъективная сторона (природа возникновения и атмосфера существования представлений о фантастическом) и становится для Лескова предметом исследования в святочных рассказах и ряде статей[623].

Жанр святочного рассказа в процессе становления постепенно принял на себя всю разнообразную сферу трансцендентного. Поэтому и Лесков, отбирая свои произведения для сборника «Святочные рассказы», включил в него те тексты, в которых, по его мнению, содержался некоторый элемент «чудесного»/«фантастического», приурочив их действие к святкам. Изменения, целью которых было придание им «святочного» характера, были внесены в рассказы «Отборное зерно», «Штопальщик», «Дух госпожи Жанлис», «Старый гений», «Маленькая ошибка»[624].

Третье требование, которое, по мнению Лескова, должно быть соблюдено в святочном рассказе, состоит в том, что он должен иметь «какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка». Мораль (в значении «нравственное наставление», «поучение»), которая почти всегда содержится в устном святочном рассказе (святочной быличке), состоит обычно в указании на необходимость крепкой веры в Бога и правильного поведения при встрече с «нечистой силой» (как бы руководства к действию): «С тех пор верит крепко»[625]; «и теперь верит крепко, что есть Бог и действует молитва»[626]; «…а под окном послышалось: „Счастливы, что заперли ворота, благословясь!“»[627]; «…подошла печь к двери, но крестная сила в избу ее не пустила»[628].

Заключительные фразы рассказов Лескова также почти всегда содержат в себе прямо или косвенно выраженную «мораль»: «С этого случая <…> всем нам стало возмутительно слышать, если кто-нибудь радовался чьей бы то ни было смерти» («Привидение в Инженерном замке» — 7, 124); «Так, каждый, кто называл Селивана „пугалом“, в гораздо большей мере сам был для него „пугалом“» («Пугало» — 8, 54); «А вот у тебя муж простой души, да истинной; такого надуть невозможно — душа не стерпит! [курсив Н. Л.]» («Жемчужное ожерелье» — 7, 447); «Право, одно его смирение похвалы стоит; а живучести его надо подивиться и за нее Бога прославить» («На краю света» — 5, 517).

Однако Лесков, при всем том, что народный рассказ был для него очень важным явлением, в третьем пункте своего требования ориентируется не столько на него, сколько на святочные повести Диккенса, которые он считал образцом святочного жанра: «Она [святочная форма. — Е. Д.] была возведена в перл в Англии Диккенсом», — писал он Суворину в 1888 году (11, 406). Как было показано выше, святочные повести Диккенса имели большой успех у русского читателя и способствовали созданию в русской словесности новой, не существовавшей ранее, разновидности святочного рассказа — рассказа с рождественскими мотивами. «Мораль» святочных произведений Диккенса содержалась в том нравственном уроке, который получали герои, а вместе с ними и читатель в результате пережитого на святках события. Ряд рассказов и очерков Лескова святочного содержания («Зверь», «Жемчужное ожерелье», «Скрытая теплота», «Пугало») обнаруживают безусловную связь с диккенсовской традицией, целью которой было проповедование идей христианского братства, всепрощения, доброты и милосердия.

Четвертое правило поэтики святочного рассказа состоит, по мнению Лескова, в том, «чтобы он оканчивался непременно весело». Что означает для Лескова «веселый» конец произведения? «Веселый» — противоположный грустному, печальному, трагическому, но при этом не обязательно счастливый (как happy end у Диккенса). Однако в русских святочных рассказах, как устных, так и литературных, трагические концовки едва ли не более часты, чем благополучные (см., например, рассказ Л. А. Мея «На паперти»[629], Ф. Ф. Тютчева «Гаданье в зеркало»[630]; В. Чаушанского «Ночь под Новый год»[631] и многие другие). Многочисленные и самые разнообразные виды смертей наполняют святочные рассказы: герои умирают во время гадания, предсказавшего им смерть, их разрывают на части волки, они замерзают в лесу, тонут в водоемах или умирают от разрыва сердца при виде оживших мертвецов и т. д. и т. п. Самый ординарный народный святочный рассказ обычно кончается расплатой человека за свою неосторожность в общении с «нечистой силой»: «Девочка-то дней через пять умерла, а сестра ее болела шибко»[632]; «А одну так за ребро к потолку подвесили, так ее по утру и нашли»[633]; «…не стало ни девки, ни старицка. Так и сгибла»[634].

Лесков игнорирует группу «трагических» святочных рассказов. Он ориентируется на рассказы с забавным и неожиданным концом. Этот тип святочных текстов также известен как в устной, так и в письменной традициях. Как правило, они связаны с быличками о розыгрышах на святках (псевдобыличками). В финале таких текстов вдруг обнаруживается, что опасность была мнимой и герои оказываются в смешном положении[635]. Неожиданный финал, забавная развязка, потешающая читателей и доставляющая им удовольствие, в святочных рассказах Лескова оказываются наиболее частыми (см.: «Дух госпожи Жанлис», «Жемчужное ожерелье», «Грабеж», «Маленькая ошибка»).

Пятое требование, предъявляемое Лесковым к святочному рассказу, состоит в установке на истинность («он должен быть истинное происшествие [курсив Н. Л.]»). Напомню, что устные святочные истории обычно рассказывают о том, что действительно случилось или воспринимается как случившееся. При этом рассказчики либо повествуют о себе, что повышает достоверность их слов («Один раз жениха-то я выворожила, правду…»[636]), либо ссылаются на сведения, услышанные от родных и знакомых («Мать моя рассказывала…»[637]). Все эти нехитрые приемы верификации хорошо известны: отсылкой на свидетеля и вещественными доказательствами рассказчики добиваются доверия к сообщаемому. Лесков, помимо перечисленных приемов, которыми он также пользуется, атмосферы доверия часто добивается воссозданием достоверной обстановки «святочной» беседы и собственным участием в ней. Всякий раз создается иллюзия действительно услышанного и пережитого автором, хотя, как известно, далеко не всегда это было так. В наибольшей степени соответствующим действительности можно, видимо, считать рассказ «Пугало», носящий мемуарный характер, хотя, конечно, и он был подвергнут значительной беллетризации. «Зверь», в основе которого также лежат детские впечатления, имеет прямо противоположный действительности финал. Сын писателя А. Н. Лесков пишет о прототипе дяди: «О прекрасном духовном преображении его в горячего доброхота в семейных преданиях слышно не было. Умер таким, как и жил»[638]. В «Путешествии с нигилистом», написанном от лица автора («Случилось провести мне рождественскую ночь в вагоне, и не без приключений» — 7, 125), воссоздается сцена, которую Лесков «выдумал» сам, опираясь на анекдотический рассказ подруги его дочери (история написания этого рассказа изложена Лесковым в очерке «Старинные психопаты» — 7, 449). Несомненно также, что важнейшим способом создания достоверности у Лескова становится «стилистический натурализм» (по выражению Б. М. Эйхенбаума) — та «установка на слово, на интонацию, на голос», которая считается его подлинным открытием в литературе[639].

Таким образом, рассмотрев те пять требований, которые Лесков предъявлял к святочному рассказу, можно прийти к заключению, что его концепция этой разновидности повествовательных текстов возникла на широком фоне, который включал в себя как европейскую, так и русскую (устную и письменную) «святочные» традиции. Однако Лесков вовсе не был сторонником «святочной» формы самой по себе, понимая, что настоящих высот в той или иной форме может достичь лишь истинный мастер. В письме Суворину от 11 декабря 1888 года он пишет:

Форма рождественского рассказа сильно поизносилась. Она была возведена в перл в Англии Диккенсом. У нас не было хороших рождественских рассказов с Гоголя до «Зап<ечатленного> ангела». С «Зап<ечатленного> ангела» они опять пошли в моду и скоро испошлились. Я совсем более не могу писать этой формой (11, 406).

В приведенном высказывании дана краткая история русского святочного/рождественского рассказа: Гоголь — Диккенс (русские переводы его святочных повестей) — Лесков — таков, по мнению писателя, ряд вершинных достижений в этой области литературы. «Не было хороших рождественских рассказов с Гоголя», — пишет Лесков. А до Гоголя были? Имел ли Лесков в виду нечто, написанное в этом жанре до «Ночи перед Рождеством»? Неизвестно. Вполне вероятно, что прозаические «святочные» сюжеты XVIII века (Чулков, И. Новиков) и «святочные» повести 1820–1830‐х годов (В. Панаев, Н. Полевой, Погодин, Марлинский) прошли мимо его внимания.

После вспышки интереса к святочной проблематике в литературе 1820–1830‐х годов к середине XIX века, как было показано выше, действительно наблюдается некоторое ослабление интереса к календарной словесности. Новый взрыв этого интереса в 70‐х годах и отмечает Лесков. Вряд ли, однако, толчком к «святочному буму» мог стать «Запечатленный ангел» (время публикации — 1873 год). Это явление, как говорилось выше, объясняется ростом периодической печати, которая в сильной мере способствовала развитию календарной продукции. Высокой художественной ценности эта литература в массе своей не имела никогда, но она вызвала к жизни святочные шедевры Лескова.

Впервые к жанру святочного рассказа Лесков обращается на тринадцатом году своей творческой биографии. Именно к этому времени (начало 1870‐х годов) святочный рассказ окончательно оформился как жанр и определил свои тематические границы. Тогда же определилась и внешняя, так сказать, функциональная черта этого жанра: он оказался тесно связанным с периодической печатью и только в ней обрел свой подлинный смысл. Лесков же всегда относился к периодике с напряженным вниманием и глубинным интересом. Но его интересовали не столько публикуемые факты сами по себе, сколько характер их трансформации в процессе восприятия и словесного оформления. Именно поэтому он следил и за святочными материалами, в поэтику которых входила установка на подлинность излагаемого (см., например, письмо С. Н. Шубинскому от 26 декабря 1885 года — 11, 306). Лесков прекрасно знал, что собою представляет «рассказец рядового святочного содержания» (11, 256) — то есть тот фон, на котором ему надлежало выступить. Этот фон, состоящий из набора изношенных святочных сюжетов, не игнорируется им, а напротив, широко и виртуозно используется.

Формально каждый святочный рассказ Лескова может быть отнесен к определенному типу святочного сюжета, начиная с простой былички о встрече с «нечистой силой» и кончая описанием чуда, случившегося в рождественскую ночь. Проекция рассказов Лескова на «святочный» фон даст возможность выявить и понять художественный смысл отклонений Лескова от поточной святочной продукции.

Знакомство Лескова с устными народными рассказами о встречах с «нечистой силой» и последствиях этих встреч не подлежит сомнению: еще в детстве, живя и воспитываясь в народной среде, в атмосфере деревенских разговоров, слухов и толков, Лесков освоил мир народных мифологических представлений, что доказывают многие его произведения. Органичные и глубокие знания этого мира он использует в рассказе «Пугало», впервые опубликованном в журнале «Задушевное слово» в 1885 году (см. о нем в письме Лескова Суворину от 9 ноября 1887 года — 11, 357–358[640]). Рассказ написан в форме воспоминаний автора-рассказчика о годах детства, проведенных в деревне, где маленький герой слушает «курсы демонологии» у деревенского мельника Ильи и закрепляет «на практике» полученные в этой области знания в среде крестьянских детей и барской прислуги. Кульминационный эпизод рассказа приурочен к святочной (рождественской) ночи, когда герой-рассказчик, едучи в возке домой на рождественские каникулы вместе с родственницей и дворовыми людьми, попадает в избу Селивана, которого считали в деревне «великим колдуном и разбойником». Описанию ужаса этой ночи предшествует обстоятельное описание многочисленных «бесовских хитростей и проказ» Селивана, которые ему приписала народная молва.

Вынужденный ночлег в доме Селивана был вызван поднявшейся метелью, но и сама метель, равно как и странные аберрации с пространством, воспринимаются героем как результат все тех же злокозненных действий продавшегося «нечистой силе» Селивана. Метель — ординарный «святочный» мотив, в основе которого лежит представление о связи ее с «нечистой силой»: «…зимой опасны проказы чертей во время метели, когда они заставляют путешественников сбиваться с дороги и заводят их в лес»[641]. Этот мотив обычно используется как знак вмешательства в судьбу героев инфернальных сил (о чем уже говорилось в связи с гоголевской «Ночью перед Рождеством») или воздействия неумолимых законов провидения (ср. у Пушкина — «Бесы», «Метель», «Капитанская дочка»).

Ужас ночи, проведенной в доме Селивана, нагнетается кромешной тьмой (Селиван упорно не желает оставить в избе свечу), странным его поведением, чувством удушения, которое испытывает герой-рассказчик в момент пробуждения, и последовавшей вслед за этим борьбой в сенях, которую герой не видит, а только слышит. Странная фантасмагория этой ночи типологически родственна описаниям пережитого и испытанного персонажами как устных, так и литературных святочных рассказов. В создавшейся ситуации как «знающая» ведет себя тетушка (ср. со святочной быличкой: «А вдова-то, видно, была из знающих и нетрусливых»[642]), и именно ей приписывается спасение подвергнутой «страшной» опасности группы людей.

Финал рассказа выдержан в духе диккенсовский традиции всеобщего примирения, дружбы и любви. События рождественской ночи оказались лишь недоразумением, которое объясняется взаимным недоверием и подозрительностью обеих сторон: «Так всегда зло родит другое зло и побеждается только добром, которое, по слову Евангелия, делает око и сердце наше чистыми» (8, 53). В рассказе «Пугало» Лесков показывает, как жизненные ситуации экстраординарного характера, упреждая события, разыгрываются в сознании людей по готовым сюжетам быличек и бывальщин.

С первого взгляда может показаться удивительным тот факт, что и такой непохожий на «Пугало» рассказ, как «Путешествие с нигилистом», строится по аналогичной схеме. Внешним знаком того, что в нем говорится о встрече с «нечистой силой», является эпиграф из «Лесного царя» Гете — «Кто скачет, кто мчится в таинственной мгле?». «Путешествие с нигилистом» относится к типу так называемых «железнодорожных» рассказов, содержащих ряд характерных черт. По моим наблюдениям, первые святочные рассказы этого типа написаны немецким писателем Максом Вебером, которого называли «поэтом железнодорожной жизни». Некоторые из них были опубликованы в русской периодике[643] и вскоре нашли последователей[644]. У Лескова вынужденное пребывание в вагоне («замкнутом» и «чужом» пространстве) случайно и ненадолго сведенных вместе людей приводит к временной сплоченности и единению («компания-то не на век, а на час» — 8, 126) и одновременно с этим — к созданию напряженной атмосферы недоверия и подозрительности («Однако иной если и на час навяжется, то можно его всю жизнь помнить…» — 8, 126). Появление в такой обстановке нового лица вызывает коллективное чувство опасности. В аналогичной ситуации оказываются и персонажи святочных быличек, собравшиеся на коллективные гадания в овине, бане, амбаре или на святочных игрищах в неосвященных избах («опасных», «нечистых», «чужих» пространствах). Иногда «нечистая сила» распознается сразу (по внешнему виду вновь пришедшего, его агрессивности или же по необычному поведению неодушевленных предметов): «вдруг в дверях загородил им дорогу отвратительного вида урод»[645]; «Вдруг стало слышно им, что полуразвалившаяся печь издает какие-то особенные могильные звуки»[646]). В других случаях для распознания «нечистой силы» требуется определенная сноровка и «высшее» знание — ввиду того, что она обладает способностью принимать облик обыкновенных людей: «У них же конски копыты, а в роте огонь! У парней-то!»; «У парней-то сзади хвосты, а у ног копытцы!» — сообщают люди (главным образом дети), наделенные таким знанием[647].

В рассказе Лескова маленькое, но уже отчасти сплоченное общество внезапно обнаруживает в своей среде вдруг откуда-то появившееся постороннее лицо: «Откуда он взялся? Никто не заметил, где этот неприятный гость мог взойти…» (7, 126). Это новое лицо вызывает у всех чувство опасности, спровоцированное предшествующим его появлению разговором дьякона о нигилистах. Как в быличках узнается «нечистая сила», так и здесь все мгновенно осознают, что перед ними «нигилист»: «…не было ни малейшего сомнения, что это настоящий, чистокровный нигилист…» (7, 126). С этого момента, несмотря на отсутствие со стороны появившегося пассажира какой бы то ни было агрессивности, «вагонное» общество начинает вести себя по сюжету былички о встрече с «нечистой силой», функции которой приписываются «нигилисту». Компании пассажиров не требовалось никаких доказательств принадлежности его «нигилизму», потому что «это так уже чувствовалось», и все же они упорно стремятся к получению дополнительных признаков связи их нового соседа с миром, грозящим им опасностью: «„рукава с фибрами“, за которыми непременно спрятан револьвер-барбос или бинамид», хитрость, на которую якобы идет «нигилист», давая прикурить испытывающему его военному, подозрительная внешность, странное поведение. Когда в конце концов оказывается, что «опасный» сосед вовсе не нигилист, а прокурор судебной палаты, становится понятным, что настоящего смутьяна участники этой сцены как раз и проглядели: «болтун-дьякон», как тот «нахалкиканец», о котором он рассказывал, исчез бесследно с наступлением рассвета и звоном колоколов к рождественской заутрене, когда и положено исчезать «нечистой силе».

В святочном рассказе «Путешествие с нигилистом» Лесков показывает, как в современных ему условиях в сознании людей рождаются новые мифологические персонажи — новые бесы, встреча с которыми разыгрывается по давно знакомой схеме народных мифологических святочных сюжетов. По тому, как упорно «вагонное» общество навязывает новому пассажиру роль нигилиста, можно сделать вывод, что Лесков считает коллективное разыгрывание таких сюжетов не просто свойством, но потребностью русского общества.

В рассказах Лескова «Пустоплясы» и «Грабеж» зависимость от устных рассказов более проста и непосредственна. В «Пустоплясах» ночью на постоялом дворе старик вспоминает историю из своей молодости о Божьем наказании, которое понесли жители деревни за устройство молодежью святочных игрищ и забав во время голода. Вначале Бог, по рассказу старика, предупреждает молодежь явлением своего посла — «лупоглазого дитя», — но когда и это не помогает, наказывает людей пожаром, в результате которого сгорает все село (ср. устный рассказ о Божьей каре за легкомысленное поведение на святках: дом, в котором было устроено святочное игрище, «с шумом и треском провалился в землю», а «на месте провалившегося дома образовалось озеро»[648]). В страшном и одновременно смешном рассказе «Грабеж», опубликованном впервые в «Книжках „Недели“» в 1887 году, Лесков изображает атмосферу страха, охватившего святочной ночью жителей «глохлого» городка, что в результате приводит к «веселой путанице и недоразумению»[649].

Рассказ «Привидение в Инженерном замке» построен на ходовых мотивах историй о мертвецах и привидениях. Эти мотивы настолько прочно срослись со святочной тематикой, что Лескову даже не потребовалось приурочивать рассказ к декабрю. Действие происходит осенью, в ноябре, когда, по выражению Лескова, «Петербург имеет самый человеконенавистный вид» (7, 115). Этот «человеконенавистный» вид Петербурга, а также «покойницкий» и «привиденческий» мотивы явились достаточным основанием для квалификации рассказа как святочного.

Рассказы о покойниках связывались со святками не только потому, что это были «страшные» рассказы; тема покойников (предков) изначально была свойственна святкам, о чем свидетельствуют как святочные обряды (ср. обычай оставлять в сочельник предкам еду), так и святочные игры в покойника[650]. Перед описанием страшного события (двух часов, проведенных четырьмя кадетами у гроба мертвеца) сообщается об играх кадетов в похороны еще тогда не умершего начальника училища, у мертвого тела которого они теперь должны дежурить: «…покрытые простынями кадеты, со свечами в руках, несли на одре чучело с длинноносой маской и тихо пели погребальные песни» (7, 115). Результатом этих игр стал распространившийся в корпусе слух о том, что за злые шутки начальник училища поклялся наказать шалунов «на всю жизнь». Поскольку от живого начальника наказания не последовало, теперь надо было опасаться покойника.

«Месть мертвеца» — распространенный святочный мотив: в одних рассказах покойник мстит за то, что потревожили его мертвое тело; в других — за обиду, нанесенную ему при жизни. В рассказе Селиванова «Вор могильный» тело вора прирастает к мертвецу, и его спасает только наложение рук святого старца[651]. Опубликованное В. Н. Перетцом народное предание о «насмешке над мертвецом» кончается трагически — руки насмешника прочно прирастают к шее мертвеца: «Руки пилить хотели — пила нейдет, так их вместе и схоронили»[652]. В анонимном рассказе, напечатанном в журнале «Родина» в 1884 году, «И мертвая, а отомстила» девушка-мертвец целует пришедшего к ее гробу изменившего ей возлюбленного, в результате чего он умирает[653]. Рассказы об оживших покойниках и их мести всегда активно циркулировали среди самых различных слоев населения и, даже в случае неверия в них, слушались с напряженным вниманием. Поэтому неудивительно то состояние страха и тревоги, которое испытывают кадеты, оставшись наедине с мертвецом в совершенно пустом помещении (ср. с рассказом И. Н. Пономарева «Случай гаданья», в котором мальчик на целую ночь остается в запертой церкви у гроба своего умершего друга[654]). Закономерным следствием пережитого мальчиками страха явилось случившееся вслед за этим событие, которое до смерти перепуганные мальчики не в состоянии объяснить иначе, как оживание покойника с целью отомстить им.

Второй святочный мотив этого рассказа — мотив привидения в доме, где в прошлом кто-то умер насильственной смертью. Многие святочные номера газет и журналов содержат рассказы о привидениях[655] и исторические сводки материалов о «домах с привидениями»[656]. Легенда о привидении в Инженерном замке, которая создается и поддерживается самими кадетами, подтверждается в ту же самую ночь: пришедшую попрощаться с любимым мужем больную жену умершего начальника насмерть перепуганные мальчики принимают за привидение. Мотив привидения используется Лесковым и в рассказе «Белый орел», где герою-рассказчику сознательно и, как оказалось, успешно навязывается мысль о его виновности в смерти человека, который начинает регулярно являться ему в новогоднюю ночь в виде привидения.

Таковы истоки простейших, как представляется, святочных рассказов Лескова, непосредственнее всего связанных с фольклорной традицией. В целом же диапазон «святочных» мотивов у Лескова неизмеримо шире (см., например, оригинальную трактовку рассказа «Чертогон» в работе А. М. Панченко[657]). Русский святочный рассказ конца XIX века имел жесткую консервативную форму и одновременно с этим, являясь жанром периодической печати, обладал способностью как оперативно реагировать на новые потребности и модные веяния русской общественной жизни, так и напоминать читателю о вечных нравственных нормах и истине, что и давало возможность Лескову в рамках такого рассказа использовать его многочисленные мотивы. Спиритизм («Дух госпожи Жанлис») и духовидство («Маленькая ошибка»), «самоотверженное сострадание» («На краю света») и духовное преображение человека («Зверь», «Скрытая теплота»[658]), нравственное наставление, данное в «рождественском сне» («Неразменный рубль»), и чудо рождественской ночи («Запечатленный ангел») — вот далеко не полный перечень мотивов, использованных писателем. Лесков, наряду с традиционными, создает свои, оригинальные святочные мотивы, каким является, например, мотив «русского чуда» — гениального в своей простоте и одновременно абсурдного выхода из безвыходного положения — парадоксального порождения «нашей вялой и сонной родины» (11, 160) («Отборное зерно», «Старый гений»).

Лескова никогда не интересовали святочные сюжеты сами по себе. Ему важно было сказать своему читателю: духовная жизнь человека и его поведение, даже несмотря на внутреннее сопротивление, подчиняются не очевидной реальности, а тому мифу, который этой реальности навязывается самим человеком и по которому она разыгрывается в сознании людей.

«Святочный бум» конца XIX века

В последние два десятилетия XIX века «святочная» словесность переживает самый настоящий бум. Подавляющее большинство русских святочных произведений было создано именно в этот период. Почти каждая газета этого времени, столичная и провинциальная, почти каждый журнал не только считали необходимым напечатать на святках приуроченный к ним рассказ (а чаще всего — серию таких рассказов), но и помещали в праздничных номерах подборку материалов, связанных с рождественской, святочной и новогодней тематикой — стихотворения, сценки, фельетоны, очерки, исторические заметки, перепечатки материалов из газет, вышедших в тот же день сто лет назад[659], и т. д. и т. п.

В это же время многие газеты и журналы начинают издавать специальные «Рождественские выпуски», целиком посвященные празднику. В 1888 году газета «Неделя» писала по этому поводу:

Обычай издавать особые номера для рождественских праздников с более или менее художественными гравюрами, хромолитографиями, фотографиями и так далее введен Англией, где в 1879 году «Graphic» первый выпустил подобный номер, а в настоящее время везде во Франции, Англии, Германии и Италии эти издания выходят десятками[660].

В России к концу столетия традицию «Рождественских выпусков» начинают соблюдать едва ли не все литературно-художественные и даже многие официальные издания. Святочные произведения заполняют рождественские номера буквально в неисчислимом количестве. Подлинный масштаб моды на святочную «продукцию» трудно представим: видимо, речь может идти о многих тысячах произведений.

В небольшом количестве святочные рассказы появлялись уже в предпраздничных номерах (один-два рассказа в номере); затем солидная их подборка давалась в «Рождественском выпуске», который порою имел вдвое больший объем, и, наконец, как бы по инерции они продолжали печататься на протяжении двух недель святок, иногда затрагивая и послесвяточное время. «Рождественский выпуск» со временем выработал устойчивую структуру: вначале помещалась официальная информация на праздничную тематику и новогодние политические обозрения[661], затем шли разнообразные сведения о праздновании святок в отдельных районах Российской империи[662], Европы и Америки[663], исторические заметки о праздничных обычаях Древней Руси[664], сообщения о встрече Нового года в столичных клубах[665], рассказы, стихи, поэмы, пьески, пародии, очерки, фельетоны на тему святок. Кроме того, в праздничных номерах иногда давались «технические» рекомендации гадальщикам[666], помещались сообщения о сделанных на Рождество подарках[667], нравоучительные рисунки с объяснениями к ним[668] и т. п.

Примером издания, остро реагировавшего на календарь, и в особенности на зимний праздничный цикл, может послужить «ежемесячный с картинками народный журнал» «Родина», напечатавший за годы своего существования сотни разнообразных святочных материалов, и в том числе большое количество рассказов с традиционными святочными и рождественскими схемами. Из-за дефицита отечественных рассказов в периодике нередко печатались переводы или переложения святочных произведений западноевропейских авторов — А. Доде[669], М. Вебера[670], Г. Х. Андерсена[671], Ги де Мопассана[672] и многих других. В изданиях, целью которых было просвещение и образование народа «на нравственных началах и религиозных истоках православной веры» (как, например, «Чтение для народа» и «Чтение для солдат»), особенно заметен нравоучительный элемент как в рассказах, так и в статьях[673]. Здесь нередко помещались всевозможные поучения-рекомендации, касающиеся благочестивого поведении христианина во время праздника. Так, декабрьский номер ежемесячного журнала «Чтение для народа» за 1887 год содержит заметку «Как следует проводить святые дни праздников», в которой, в частности, говорится:

Всякий понимает, что праздники — дни святые, а в святой день и грех вдвое грешнее. Но вот наша беда: в святые-то дни мы и грешим больше всего. В другое время, например, едва ли кому и на ум придет рядиться да паясничать, а в святки эта бесовская забава будто законное дело[674].

Иллюстрированные еженедельники («Нива», «Родина», «Север», «Всемирная иллюстрация», «Огонек» и другие) давали воспроизведение литографий на самые разнообразные святочные сюжеты — от изображения обрядовых действ до бытовых сценок. Здесь постепенно вырабатывалась специфическая новогодняя символика и эмблематика: страницы рождественских выпусков таких изданий и особенно их обложки пестрели рисунками персонифицированных изображений Старого и Нового года, где Старый год давался в образе старика, а Новый — в виде новорожденного младенца или мальчика. Так, например, на обложке «Рождественского выпуска» «Родины» за 1889 год Новый год нарисован в виде босоногого мальчугана в накидке и с крылышками, стоящего на облаке и смотрящего на занесенную снегом землю. На обложке первого выпуска «Родины» за 1887 год младенец Новый год изображен сидящим на руках у крылатого старика с косой и песочными часами в руках, который стоит на небесах и сыплет на землю из рога изобилия подарочные пакеты с надписью «здоровье», «счастье», «деньги», «любовь» и пр. Словесные антропоморфные образы Старого и Нового года, как мы видели, начали появляться уже со второй половины XVIII века. На протяжении нескольких последующих десятилетий эти образы, постепенно закрепляясь в сознании читательской публики[675], окончательно превратившись наконец в эмблемы — старого времени, одряхлевшего, и нового, народившегося. То, против чего в XVI веке так страстно возражал князь Андрей Курбский, теперь воспринималось как вполне естественное явление. Примерно в том же самом виде эти образы дошли до наших дней. Оформление праздничного выпуска, отличаясь довольно большим разнообразием как литературных, так и изобразительных форм, чаще всего было рассчитано на непритязательный вкус массового читателя.

Такой напряженный интерес периодики к зимнему праздничному циклу объясняется рядом причин. Во-первых, к концу столетия в России повышается светский престиж праздника Рождества. Я уже отмечала, что до середины XIX века он отмечался главным образом церковью. По мере сближения с Западом и, видимо, не без влияния западной (а потом и русской) рождественской литературы праздник Рождества все более и более обмирщался, постепенно теряя религиозные и приобретая чисто светские особенности своего ритуала, одновременно с этим переплетаясь с традицией народных святок. Он, как и на Западе, становился семейным и общественным праздником. Изменения в первую очередь коснулись города, где и начал складываться особый тип праздничного поведения. Печать конца века засвидетельствовала черты того ажиотажа, который охватывал горожан накануне Рождества: это и покупка провизии на праздник, и беготня по магазинам в поисках подарков, и выбор рождественской елки на специальных базарах, и рассылка поздравительных карточек, и взаимное нанесение праздничных визитов, превратившихся в тяжелую «праздничную повинность», которая неоднократно высмеивалась юмористами[676]. Процесс приспосабливания праздника Рождества к новым условиям жизни и отразили средства массовой информации. Они же приняли на себя роль своеобразного его «рекламирования», что выразилось как в публикации разного рода объявлений о праздничных мероприятиях, подарках, елках, провизии, так и в популяризации расхожих его идей.

Во-вторых, «святочный бум» явился результатом резкого роста периодических изданий, число которых по всей Российской империи в последние два десятилетия века возрастает в несколько раз. В этот период начинают выходить десятки новых общественно-литературных и художественных журналов и газет как в столичных городах (Москве и Петербурге), так и в провинции. Газета постепенно становится лицом города или той социальной или интеллектуальной группы, которую она представляет. В этом отношении показательной представляется одна из влиятельнейших консервативных газет «Новое время», которую ее издатель А. С. Суворин адресовал читателю-интеллигенту. В первые годы ее издания (конец 1860 — начало 1870‐х гг.) праздничные материалы, и в том числе святочные рассказы, в газете отсутствуют. Потом же, начиная с 1877 года, на праздники (Рождество и Пасху) в «Новом времени» регулярно печатаются большие рассказы, как правило, принадлежащие перу ведущих писателей. Именно здесь были опубликованы лучшие праздничные тексты Чехова («Ванька», «На пути», «В ученом обществе» («Каштанка»), «Сказка» («Пари»)), Лескова («Рождественский вечер у ипохондрика» («Чертогон»), «Белый орел», «Рождественская ночь в вагоне» («Путешествие с нигилистом»)), И. Ф. Горбунова («Канун Рождества», «С Новым годом! С Новым счастьем!», «Из деревни»), святочные стихотворения К. К. Случевского и многих других писателей и поэтов. Благодаря этому Суворину удалось создать газету, которая опубликовала лучший, на мой взгляд, корпус святочных текстов.

И наконец, в-третьих, демократизация читательского контингента повлекла за собой не только увеличение числа периодических изданий, но и ориентацию их большинства на этого нового читателя — на его жизнь, вкусы, психологию, на свойственные ему представления. Святки и другие народные календарные праздники не вышли еще полностью из быта и сознания этих людей. Потребность читателя в святочных текстах возросла еще и потому, что календарно-праздничный ритуал, постепенно уходя из жизни все еще помнящих его новых жителей города, порождал в них чувство неудовлетворенных праздничных ожиданий, что и стремилась компенсировать пресса[677]. Неудивительно поэтому, что периодика конца века, наряду со святочными материалами, в меньшей степени, но все же достаточно регулярно печатала и материалы, приуроченные к другим календарным (народным и христианским) датам — Крещению, Масленице, Троице, Ивану Купале и пр.[678] Особенно много календарных текстов встречается в юмористических журналах[679]. Но ни крещенские, ни троицкие, ни купальские рассказы по своему количеству не могут сравниться со святочными.

Единственный праздник, который также вызвал к жизни ежегодные специальные праздничные выпуски периодической печати и породил довольно обширную традицию литературного рассказа, — это Пасха. В этом отношении показательно, что А. С. Хомяков, создавая в 1844 году свое переложение «Рождественской песни в прозе», о котором я уже упоминала, меняет календарную приуроченность диккенсовского текста с Рождества на Пасху. В. А. Кошелев следующим образом объясняет это его решение:

Если Диккенс мог ограничиться утопическим гимном «рождественской сказки», — то Хомяков обязан быть серьезнее и отказываться от английской иронии и заменять иронические пассажи прямой моралью… Пасха, праздник искупления, предрасположена к морали гораздо больше, чем Рождество[680].

Кроме того, переориентация текста с Рождества на Пасху объясняется также и тем особым, отличным от европейского, отношением русского человека к празднику Пасхи, специфику которого впервые отметил Гоголь в очерке «Светлое Воскресение», которым он не случайно завершает «Выбранные места из переписки с друзьями»: «В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресения». И далее: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!»[681] Однако, несмотря на то что в России Пасха отмечалась в большей степени, чем Рождество, что она считалась «праздником праздников», русская календарная литература начинается не с пасхальных, а со святочных и рождественских рассказов. Пасхальные же тексты явились производным рождественских[682].

При этом пасхальные рассказы, как правило, разрабатывали те же мотивы, что и рождественские, и не внесли в жанр календарного рассказа ничего существенно нового. Мотив искупительной жертвы, который, казалось бы, должен был стать в них доминирующим, встречается не чаще, чем в рождественских текстах, что свидетельствует о вторичности пасхальных рассказов по отношению к рождественским. Объяснение этого явления, видимо, лежит в том, что рассказы зимнего календарного цикла выросли из традиции фольклорного святочного рассказа, которая, в отличие от пасхальной, была более развитой и широкой. Устные календарные рассказы, приуроченные к Пасхе, тоже встречаются, но несравнимо реже[683]. Да и диапазон их сюжетов не столь разнообразен. Когда же святочный/рождественский рассказ окончательно утвердился как жанр периодической печати, вдруг обнаружилась лакуна в номерах, выходящих к Пасхе, которую издатели и писатели попытались заполнить «пасхальной» словесностью[684]. И все же самостоятельной жанровой разновидности выработать на этом пути не удалось: пасхальные рассказы очень напоминают рождественские, с одной лишь разницей — тема Рождества заменяется в них темой Воскресения. Вторичность пасхальных текстов подтверждается и тем, что они нередко включались в сборники святочных/рождественских рассказов, где печатались вперемешку с последними, как поступил, например, Д. Н. Мамин-Сибиряк, опубликовав в своем сборнике святочных рассказов несколько пасхальных[685].

Стремление удовлетворить читательские вкусы и потребности привело к тому, что издатели стремились дать к празднику соответствующее чтение. Специальные праздничные тексты и ставили своей целью создать, поддержать или сохранить праздничное настроение читателя. В конце века не только увеличивается число святочных текстов, но и окончательно оформляются их жанровые разновидности, что проявилось, в частности, в разнообразии их подзаголовков: наряду с известными уже святочными, рождественскими и новогодними рассказами появляются святочные, рождественские и новогодние очерки, новеллы, истории, были, предания, хроники, сказания, сказки, идиллии, легенды и т. п.

Читая праздничные номера газет и журналов конца века, можно заметить, что различные издания, как будто соревнуясь друг с другом, стремятся предоставить своим читателям к празднику как можно больше качественных и как можно более разнообразных святочных рассказов. Эти усилия привели не только к неслыханному увеличению всего объема этого вида словесности, но и к окончательной выработке и закреплению ее жанровой формы. Я уже говорила о том, что сам термин «святочный рассказ», впервые использованный Н. Полевым, собственно терминологический смысл получил лишь в середине века. Примерно тогда же, по аналогии c Christmas story, начинает использоваться и термин «рождественский рассказ». Изредка встречается еще одно жанровое определение — «новогодний рассказ». Термины эти, как показывает сравнение текстов с разным подзаголовком, вполне взаимозаменимы, и часто текст с преобладающими святочными мотивами называется «рождественским рассказом» и наоборот — текст с доминирующими рождественскими мотивами называется «святочным». Рассказ же, обозначенный как «новогодний», в свою очередь, мог включать в себя семантику и Рождества, и народных святок. Поэтому в данном случае представляется возможным говорить об одном корпусе текстов, который покрывается самым употребительным из всех названных терминов — «святочный рассказ».

Принадлежность текста к жанру святочного рассказа, помимо его приуроченности к зимнему праздничному циклу, определялась набором мотивов, которые, основываясь на семантике народных святок и Рождества, давали порою весьма своеобразные модификации. В каждом рассказе «эксплуатировался» один или несколько мотивов, происхождение и объяснение которых, как правило, не вызывает затруднений.

Так, рассказы, в основе своей ориентированные на святочные былички, более или менее виртуозно использовали мотив «нечистой силы», который получал в текстах конца века разнообразную и порою весьма далекую от народной трактовку. В одних случаях создавался фантастический сюжет, основанный на народных поверьях об активизации на святках инфернальных сил — как, например, в рассказах А. Н. Маслова «Часовой и черт»[686] и Г. П. Данилевского «Бес на вечерницах»[687]. Часто такие фантастические рассказы строились на народных преданиях об инфернальных явлениях, с чем мы уже встречались в рассказах Н. Полевого и Билевича. В других случаях автор таким образом вводил совершенно новый или малоизвестный этнографический и фольклорный материал, что, например, сделал Н. Носилов в рассказе «Цинга», познакомив читателей с верованиями самоедов, живущих на Новой Земле[688]. Любая «чертовщина» оказывалась вполне подходящей темой для святочного текста, и уже от писателя — его фантазии и таланта — зависел успех рассказа. Однако, вопреки распространенному мнению, число русских святочных рассказов конца XIX века с фантастическими инфернальными сюжетами невелико. Чаще всего инфернальному явлению автор находил вполне реалистическое объяснение[689].

Производными от мотива «нечистой силы» стали мотив метели, которой приписывалась в народе «бесовская» сущность[690], и «волчий» мотив. В этом случае «заместителем» инфернальных сил становились разбушевавшаяся природная стихия, способная «завести» человека в «нечистые» места, «заблудить» его, или же волчья стая, угрожающая его жизни. Перелистывая святочные номера иллюстрированных журналов конца века, регулярно встречаешься как с рассказами о преследовании людей волчьей стаей, так и с гравюрами и рисунками на эту тему[691]. Связь «волчьего» мотива со святками, столь рельефно проявившаяся в периодике, обнаруживается в некоторых святочных обрядах[692] и в быличках, приуроченных к зимнему календарному циклу[693]. В рассказах с «волчьим» мотивом и с мотивом метели писатели реализовывали сюжетную схему быличек о столкновении на святках с враждебными человеку силами в «чужом», незнакомом, «опасном» пространстве.

Генетически связанные с быличками о встрече с «нечистой силой» и в той или иной степени отражающие народные верования, святочные рассказы со временем начали широко использовать самые разнообразные сюжеты о сверхъестественных явлениях: все, что не находило объяснения с точки зрения здравого смысла и науки, могло стать предметом изображения в святочном рассказе. Даже в тех случаях, если автор или герой-рассказчик относились к таинственному явлению достаточно скептически, все же встреча с ним обязывала их, по крайней мере, зафиксировать это явление, хотя бы и оставив его необъясненным. Таким образом, тексты о таинственных случаях, предсказаниях, совпадениях, происшествиях постепенно становились не только обычными, но и характерными для святочной литературы. Это рассказы о стуке и треске, топоте шагов и вздохах, которые слышат люди святочными ночами в помещениях, где кто-либо умер насильственной смертью[694], о предсказаниях[695], о явлении/приходе умирающих людей к возлюбленным, родным и друзьям в момент их смерти[696] и тому подобных таинственных явлениях[697]. В эпоху распространившейся моды на спиритизм, магнетизм и духовидство эти мистические течения духовной жизни также попадали в сферу святочной словесности[698]. Рассказы с этими мотивами приурочивались к святкам, и события, в них изображенные, тем самым начинали восприниматься как проявление особой мистики святочного времени, обладающего способностью порождать таинственные и необъяснимые явления.

Играя в образованном обществе ту же самую роль, которую в народе играли былички и бывальщины, подобного рода тексты удовлетворяли «потребность психической тренировки»[699], и весьма показательно, что эта потребность обострялась именно на святках. Многочисленность таких сюжетов, а значит, и популярность, которой они пользовались, объясняется, кроме того, непреходящим и неизменным интересом человека к таинственным, необъяснимым случаям. Как писал в 1880 году автор одного «Святочного фельетона»,

возможность вмешательства тайной сверхъестественной силы в нашу прозаическую жизнь нам так заманчива, так интересна, что нет ни одного человека, даже самого отчаянного атеиста, который бы не нашел в своей жизни хотя одной минуты, хотя одного маленького факта, когда ему пришлось испытать нечто необъяснимое[700].

Святочные сюжеты о таинственных явлениях в свою очередь потянули за собой рассказы с мотивами разнообразных форм расстройства психики — лунатизма[701], летаргии[702], безумия[703] и т. п.

Более непосредственно с устными историями оказались связанными святочные рассказы с мотивом покойника/мертвеца. В одних текстах с этим мотивом развивался популярный фольклорный сюжет о мести покойника за нанесенную ему обиду[704], в других же — рассказывалось о встающих из гробов и могил мертвецах, пугающих людей[705]. К рассказам с «покойницким» мотивом естественно примыкали тексты с мотивом привидения/призрака, в которых привидение (или принятый за привидение человек) пугало людей на кладбище[706], появлялось на святках в домах, где кто-либо умер насильственной смертью[707], приходило во сне, прося погрести по каким-либо причинам незахороненное его тело[708], являлось своим возлюбленным, родным, друзьям, выполняя данное при жизни обещание[709], и т. п. Довольно распространенным был также святочный сюжет о лжепривидениях, когда распространившийся слух о появляющемся где-либо привидении оказывался ложным, и таинственное явление получало в конце концов вполне реальное объяснение[710]. Закрепленность мотива привидения за святочным временем подтверждается также публикациями в праздничных номерах периодики очерков о домах, посещаемых привидениями[711].

Появление в святочных рассказах мотива опьянения также представляется вполне логичным: к этому мотиву писатели прибегали как к одному из способов построения фантастического сюжета. Его популярность в русской святочной литературе объясняется не только непреходящей актуальностью «алкогольной» темы, но и тяготением писателей к реалистическим мотивировкам — отталкиванием от чистой (немотивированной) фантастики. Святочные рассказы с этим мотивом по преимуществу бывали юмористическими[712].

В такой же степени представляется логичным и закономерным возникновение святочных рассказов с мотивом сна. Широко известно, что в народном представлении святочные сны и видения считались пророческими. Чаще всего включение в текст этого мотива предоставляло автору возможность ввести, как и в случае мотива опьянения, фантастический сюжет, не нарушив реальную основу рассказа, причем граница между сном и явью либо затушевывалась, либо сознательно делалась автором расплывчатой[713]. Из этой группы мотивов можно выделить предсмертные сны[714], сны-воспоминания[715], сны-видения о собственной смерти или смерти близкого человека[716], сны о посмертных приключениях героя[717], видения о будущем России[718], сны-предупреждения, рассчитанные на моральное исправление человека[719], сны-антиутопии[720] и др.

Мотив гадания, ставший, как было показано выше, ходовым уже на ранних этапах формирования святочного жанра, продолжал оставаться излюбленным и в конце XIX века. Чаще всего в рассказах с этим мотивом изображалось гадание на зеркале[721], но порою для развития сюжета использовались и другие способы гаданий — «гадание у омута»[722], «гадание на воске»[723], «на паперти»[724], «на кристалле»[725]. В основном этот мотив встречается в святочных рассказах с реалистическими мотивировками — в момент гадания героини на зеркале появлялся не черт в образе суженого, как это бывает в быличках, а сам герой, случайно оказавшийся в этот момент в месте гадания[726]. Поза гадающей на зеркале или на воске девушки обладала для русских писателей и читателей таким неотразимым обаянием, что «тиражирование» мотива «гадающей Светланы» продолжалось не только в святочных текстах, но и во многих мемуарах, романах, повестях[727].

Ряженье, как одна из характерных особенностей святочного поведения, также нашло себе место в святочном рассказе. Мотив ряженья использовался в текстах этого типа либо как фон, на котором разыгрывалось действие, порою выполняя чисто этнографические функции[728], либо как основной элемент сюжета[729]. С помощью этого мотива авторы святочных рассказов легко могли создать всевозможные ситуации недоразумения или ошибки, когда святочного ряженого принимали за то лицо, в которое он нарядился[730]. Производным от мотива ряженья явился мотив маски. Особый и весьма солидный корпус святочных текстов с этим мотивом, получивший распространение еще в 1830‐х годах, прочно закрепился за святочным рассказом. «Маска», делая человека неузнаваемым, изменив лицо, согласно народным представлениям, меняла и его сущность, тем самым сближая замаскированного человека с инфернальными силами, отчего поведение маски приобретало провиденциальный смысл. В одних случаях «маска» брала на себя функции поучения или разоблачения[731], в других — разыгрывала героев[732].

Мотив путаницы (недоразумения, ошибки, розыгрыша) не столь непосредственно связан со святочной семантикой, но тем не менее авторы обращались к нему весьма охотно еще со времен М. Д. Чулкова. Пристрастие к нему объясняется возможностью его использования для создания веселых, комических сюжетов, имитирующих характерную для народных святок обстановку веселья и шутки. Я полагаю, что он по происхождению связан со святочными быличками о розыгрышах на святках (псевдобыличками)[733].

Органично выглядит в святочных текстах и «матримониальный» мотив. Его появление вполне естественно и закономерно, если вспомнить, что святки считались праздником молодых людей и сближения будущих супружеских пар. Как уже говорилось, одной из самых распространенных святочных игр была игра в свадьбу, а основной целью святочных гаданий было стремление увидеть своего «суженого»/«суженую». Свадьбой заканчивались и многие святочные тексты конца века[734].

Таковы основные мотивы рассказов, опирающиеся в своем построении на семантический комплекс народных святок.

Рассказы конца XIX века, связанные со смыслом праздника Рождества, предоставляли самые разнообразные варианты мотива «рождественского чуда». Этот мотив имел широкий смысловой диапазон — от трактовки «чуда» как сверхъестественного явления, вызванного вмешательством божественных сил[735], до сугубо бытового осмысления этого понятия — как обыкновенной жизненной удачи. Иногда читателю предоставлялась возможность двоякой трактовки произошедшего события — как «чуда божественного» и как результата благоприятного стечения обстоятельств[736].

В подавляющем большинстве текстов «рождественское чудо» предстает в виде простой жизненной удачи, счастливой случайности, которая выпадает на долю героев именно на Рождество, — вызволения их из затруднительного или безвыходного положения. По законам жанра Рождественский сочельник воспринимался как промежуток времени, обладающий способностью репродуцировать счастливые события в жизни героев, способствовать успеху, что и воспринималось как чудо. Поэтому мотив «чуда» порождал ряд его разновидностей. В некоторых рассказах удача приходит неожиданно в критический момент жизни героя либо в виде материальной помощи, либо как результат простого везения или чьей-либо благотворительной деятельности[737]. Характерная особенность таких текстов — эффект неожиданности: неожиданно полученные или найденные деньги[738], подарок[739], медицинская помощь[740], желательный исход какого-либо затруднительного дела, чудесная перемена в судьбе героя, которая происходит из‐за участия в его судьбе благородного и всемогущего покровителя[741], и т. п.

Другой разновидностью мотива «рождественского чуда» можно считать мотив чудесного спасения на Рождество. Сюжеты таких рассказов обычно строились на благополучном выходе из той опасной ситуации, в которой оказываются герои, — спасение во время бури на море[742], на войне[743], во время метели, бурана[744], выздоровление[745] и т. п. Этот мотив нередко переплетался со святочным мотивом «нечистой силы», в роли которой выступала природная стихия, побеждаемая рождественской ночью Божественным промыслом.

Как вариант «рождественского чуда» может быть рассмотрен и мотив примирения на Рождество. Рассказы с этим мотивом преимущественно связаны с семейной тематикой: примирение происходит между мужем и женой, родителями и детьми, мачехой и пасынком и т. д.[746] Этот мотив, так же как и ряд других, появившихся в русской литературе под воздействием диккенсовских повестей, связан с художественной реализацией основных евангельских идей. Праздник Рождества, ставший праздником единения людей, и в особенности членов одного семейства, неизбежно должен был породить рассказы с мотивами возвращения блудного сына[747], встречи родных и близких после долгой разлуки[748], раскаяния[749], нравственного перерождения[750]. Обычно раскаяние героя приводит его к мгновенному исправлению, которое совершается в течение рождественской ночи. Герои рассказов с этим мотивом наделены комплексом характеристик, который можно назвать «комплексом Скруджа» — это выбившиеся в люди бедняки, старые холостяки, забывшие свое детство, не признающие праздников, не имеющие близких и любимых ими людей. Их духовное перерождение происходит в результате какого-либо потрясения, пережитого ими в канун Рождества. К рассказам с мотивом «раскаявшегося скряги» примыкают рассказы о раскаявшихся преступниках[751]. Мотив раскаявшегося грешника/преступника настолько прочно связался со святочной литературой, что иногда в декабрьско-январских номерах печатались тексты с этим мотивом, приуроченные к другому календарному времени[752]. В некоторых произведениях праздник Рождества, возбуждавший в человеке чувство любви к ближнему, провоцировал героев не только на раскаяние, но и на совершение благородных поступков[753]. К этой группе примыкают рассказы о «жертве», принесенной человеком на Рождество[754].

Тексты с мотивом «рождественского чуда», как можно заметить, давали достаточно разнообразный спектр сюжетов, но все они, однако, могут быть объединены на том основании, что в них рождественский праздник оказывался временем, неожиданным и чудесным образом разряжавшим критическую и, казалось бы, безвыходную ситуацию или же способствующим духовному перелому в сознании человека. В таких рассказах рождественское время провоцировало неожиданное и резкое улучшение ситуации, в результате чего противостояние отрицательных сил сводилось к нулю.

Мотив «рождественского чуда» отнюдь не исчерпывает все сюжеты рождественского рассказа. Рождество всегда пробуждало в человеке потребность обращения мыслями в прошлое, особенно в детство, которое вспоминалось как время полного благополучия и счастья, противопоставленное тому, что он переживает в настоящее время. Отсюда и мотив «воспоминания», служивший своеобразной компенсацией «чуда» — его замены[755]. С этим мотивом оказался тесно связанным мотив одиночества, который сопровождал обычно мотив воспоминания и встречался в рассказах о людях, острее всего осознающих свое одиночество именно в Рождественский сочельник[756].

Появление мотивов с отрицательной эмоциональной окраской характерно именно для русской святочной традиции, где рассказы с несчастливыми концами встречаются не реже, а может быть, даже чаще, чем со счастливыми. Такие мотивы можно назвать антирождественскими. Они возникли как своеобразный протест против несоответствия жизни самой сути праздника. Согласно идее Рождества, должно свершиться чудо, но оно не свершается: человек не выздоравливает, а умирает или кончает жизнь самоубийством[757], помощь не приходит, и люди погибают в стихийных бедствиях[758], примирение родных и близких не происходит[759], нравственное перерождение не совершается[760], родные и возлюбленные не встречаются[761], а вместо чудесной перемены в судьбе героев, которую можно ожидать к Рождеству, их жизнь или заходит в тупик, или же меняется к худшему[762]. Как можно заметить, каждая разновидность мотива «рождественского чуда» породила свою противоположность. В этом типе рождественских рассказов, свойственном, как кажется, в такой сильной мере только русской литературе, проявилась черта, отмеченная еще Белинским, сказавшим как-то, что в ней «дифирамбы восторга» никогда не заглушали «вопли страдания»[763]. Не святочная утопия, как в западной диккенсовской традиции, а рассказ о вопиющей несправедливости устройства современной жизни во всех ее сферах, столь не соответствующей сущности великого христианского праздника, начинает преобладать в русской святочной литературе.

Необходимость обязательного поставления к Рождеству и святкам специальных праздничных материалов приводила к тому, что накануне праздника сотрудники периодических изданий вынуждены были буквально «вымучивать» их из себя. Жесткость жанровой формы святочного/рождественского рассказа, о которой говорил Лесков, обязывала писателей придерживаться определенных композиционных и сюжетных рамок, что создавало дополнительные трудности при его написании. Именно эта жесткость формы и привела в конце концов к однообразию сюжетных схем, породив избитость и заштампованность святочных сюжетов. Если непритязательному читателю, который еще только недавно пристрастился к чтению и который в восприятии письменного текста продолжал опираться на эстетику фольклора, заштампованность была незаметна или даже желанна, оправдывая его ожидания, то образованный читатель, ориентированный на новизну художественного текста, быстро обнаружил ущербность святочного жанра. Святочный рассказ, выросший из фольклорного текста, неизбежно должен был прийти к кризису, что и произошло в период его наибольшего расцвета и распространения.

Действительно, последние десятилетия XIX века были не только временем окончательного оформления и становления святочного/рождественского рассказа, но и временем его кризиса. С первым случаем рефлексии над этим жанром мы встречаемся у Лескова, который с горечью отметил, что святочный рассказ быстро «испошлился» и что он сам больше не может писать этой формой. Некоторые другие писатели тоже начинают замечать избитость святочных сюжетов. Все чаще и чаще в тех же праздничных номерах периодики встречаются тексты, повествующие о сложностях написания святочных рассказов и о том трудном положении, в котором оказался писатель, получивший на него заказ от издателей газет и журналов. Появление этих по большей части шутливых и юмористических текстов весьма показательно. С одной стороны, писатели, не желавшие увеличивать и без того большое количество банальной святочной продукции, сделав темой своего святочного текста размышление над природой жанра, таким, как им казалось, оригинальным способом выходили из затруднительного положения. С другой стороны, эти тексты-рефлексии свидетельствовали о неудовлетворенности более или менее образованного читателя и писателя состоянием святочного жанра. Далеко не каждый писатель был способен неожиданной трактовкой святочного события придать рассказу новый поворот, не нарушив при этом законов жанра, что удавалось Лескову.

Еще одним свидетельством кризиса, переживаемого святочным рассказом, является появление пародий на него, которые во множестве начинают встречаться в праздничных номерах периодики в последнее десятилетие XIX века. Появление пародии на жанр всегда означает осознанность этого жанра и его освоенность, а иногда и изжитость. В таких пародийных текстах обычно изображались писатели, перебирающие в своем сознании сюжеты и «антураж» для очередного святочного рассказа, или же описывались муки газетчика, «вымучивающего» к празднику очередной святочный текст. Эти процессы, происходившие внутри святочного жанра, нашли отражение в «Рождественских рассказах» В. М. Дорошевича о покупке писателями на Большом базаре рождественских сюжетов[764], в нескольких пародиях Чехова и И. Н. Потапенко[765], в текстах, рассказывающих о сложностях процесса создания святочного рассказа («Что надо делать» С. А. Сафонова[766], «Рождественский рассказ» <С. В. Потресова> С. Яблоновского[767]) и, наконец, в многочисленных святочных анекдотах и сценках юмористических журналов, где высмеивались избитые святочные сюжеты, а заодно — писатели и читатели, получившие нервное потрясение, одни — от писания, другие — от чтения «страшных» святочных рассказов[768]. Юмористические журналы конца века часто помещали шутки на тему святок и святочных рассказов, впрочем, по преимуществу довольно плоские. Особенно обильны такие шуточные святочные заметки в журнале «Осколки», юмористы которого из года в год неустанно высмеивали штампы «страшных» святочных историй. Приведу только один пример. В рождественском номере «Осколков» за 1896 год содержится следующий текст:

В купеческом доме.

— Ты что это, Варвара, за обедом читаешь такую поганую газету?

— Да чем же, маменька, она поганая?

— Как чем, коли это рождественский номер и там сегодня про чертей да про мертвецов все написано?.. Брось сейчас газету и ступай руки вымой![769]

«Святочный ажиотаж» высмеивался также и в карикатурах праздничных номеров юмористических еженедельников[770]. Настало время, когда без пародийных материалов не обходилось ни одно издание — их можно было найти и в серьезных газетах, и в толстых журналах, и, конечно же, в массовых и юмористических еженедельниках[771].

Кризис святочного рассказа проявился и в размывании его границ, неизбежно следовавшем за расширением количества святочных мотивов. Мотивы, связываясь по ассоциации, один за другим «притягивались» к этому жанру как в большей или меньшей степени соответствующие теме Рождества и святок. Поиск оригинальных решений приводил писателей к расшатыванию формы и к слиянию праздничных рассказов с теми, которые и не претендовали на связь с календарем. В рождественских выпусках периодических изданий могли печататься тексты, сюжетно не приуроченные к празднику, но тем или иным способом содержательно с ним связанные. Примечательно, что само время опубликования начинало «высвечивать» в произведении именно те черты текста, которые могли быть рассмотрены как святочные. Этот феномен восприятия художественного текста срабатывал в периодике неоднократно: текст, внесенный в праздничный номер, воспринимался как святочный, а вынесенный за его пределы утрачивал (или заглушал) в себе мотивы, которые могли быть рассмотрены как святочные[772]. Так, например, Чехов, посылая в 1890 году в «Новое время» рассказ «Гусев», писал о нем Суворину как о тексте, «подходящем» для «Рождественского выпуска». И действительно, праздничная дата опубликования этого рассказа акцентировала в нем те мотивы (воспоминания, родины, семьи, русской зимы), которые при чтении его в собрании сочинений писателя вовсе не воспринимаются как святочные. В таком почти безграничном расширении количества мотивов таилась определенная опасность для святочного жанра: бесконечно увеличивая корпус святочных текстов, новые мотивы неизбежно разрушали его.

Сборники святочных рассказов

В природе восприятия читателем святочного жанра многое объясняют сборники святочных рассказов. Обычай издания к святкам и Рождеству специальных книг возник в 20–30‐х годах XIX века. Одни из них, как, например, «Подарок на святки 1820–1821 годов» (СПб., 1820), представляли собой практические рекомендации к проведению зимних праздников; другие же, как «Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки» Н. И. Билевича (М., 1835), предлагали читателю специальное «праздничное» чтение. Такие издания, адресованные взрослым или детям, рекомендовались в качестве рождественского подарка. Появление подобных книг свидетельствует об осознании издателями и авторами представления о том, что «потребление» текста (слушание или чтение) должно проходить в соответствующей обстановке и в определенное (суточное и календарное) время. Согласно этим представлениям, вечер и ночь (в пределах суток), зима и особенно святки (в пределах календарного года) больше подходят для рассказывания и слушания «страшных» и таинственных историй, чем день и утро или весна и лето. В результате и возникают сборники с названиями, имитирующими время рассказывания, — «Вечера…» или «Святочные вечера…»: «Вечер на Кавказских водах» Марлинского, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, «Святочные вечера» Билевича, «Вечера на Карповке» Жуковой, «Вечер на Хопре» Загоскина, «Зимние вечера» Савельевой-Ростиславич и многие другие[773]. Принцип объединения текстов в такой сборник состоял в содержательной их однородности — принадлежности к типу рассказов, подходящих для рассказывания вечерами, в особенности зимними и святочными.

Традиция издания таких сборников наиболее полное развитие получила в конце столетия. В подавляющем большинстве случаев они составлялись из рассказов, уже опубликованных в «святочных» номерах периодических изданий. Так сделал, например, Лесков, подобрав специально для своего сборника «Святочные рассказы», по его мнению, наиболее подходящий для такого издания корпус текстов. Свой принцип отбора рассказов писатель объясняет наличием в них элемента «фантастического», который он считает одним из основных элементов святочного рассказа.

Едва ли не массовое появление в конце XIX века сборников с названием «Святочные рассказы» многое объясняет в природе становления и восприятия читателями святочного жанра. Рассказы, включавшиеся в сборник с этим названием, подавались писателем и воспринимались читателем как некое единство, объединенное в цикл. Основанием для их объединения становился как функциональный принцип (время чтения текстов), так и содержательный (тематическая и композиционная их общность). Первым книгам подобного типа была свойственна ориентация на сказовую форму: осознавая жанровую связь текстов с устной традицией рассказывания, авторы и в письменной форме стремились воссоздать иллюзию устной речи, передав слово рассказчику и наделив его при этом индивидуальными речевыми особенностями. И у Гоголя, и у Билевича эти рудименты устного жанра играют первостепенную роль. Ориентация на фольклор, сохранявшая остатки устного функционирования текста, поддерживала в читателе память о первоначально устной его природе. Единый рассказчик (тетушка Соломонида Патрикеевна у Билевича и пасечник Рудый Панько у Гоголя) и единое время рассказывания (святочные вечера у Билевича и зимние вечера у Гоголя) сознательно связывали тексты с устной традицией.

Со временем, по мере того как формировался жанр святочного рассказа, произведения, входящие в такие «святочные» циклы, все более утрачивали черты устного функционирования, сохраняя порою лишь формальный его признак — рамочную композицию, в которой создавалась обстановка «святочной беседы». Тем самым рассказ, не являясь уже «сказом», содержал, однако, «сигнализацию на рассказчика», которая, согласно утверждению Ю. Н. Тынянова, указывала на то, что «жанр, с которым автор соотносит свое произведение, стабилизован». Поэтому рассказчик в таких случаях становился лишь «жанровым рудиментом старого жанра»[774]. Утрачивалась и «практическая» рекомендация, выраженная в заглавии с временным обозначением их функционирования: «Святочные вечера».

В «Святочных вечерах» Г. П. Данилевского (1879) такая сигнализация на рассказчика еще присутствует[775]. Этот сборник особенно интересен своей связью с украинской традицией первой половины XIX века. В отличие от других сборников святочных рассказов конца столетия, он имеет заглавие, перекликающееся с циклами Билевича, Гоголя, Загоскина («Вечера…»). Во вступлении к нему Данилевский тщательно имитирует обстановку рассказывания: во время ветлянской чумы святочными вечерами собираются вместе «любители сказок о привидениях и духах» и делятся друг с другом всевозможными историями о «бесовщине вроде старинных рассказов». Называются и примеры этих «старинных историй» — это «Вечера на Хопре», «Пан Твардовский» и «Вечер на Кавказских водах»[776]. Помимо ориентации на украинскую традицию, у Данилевского заметна также перекличка с «Декамероном» (не просто святки, но святки во время чумы), что придает всему циклу дополнительный смысл. Сами же тексты весьма напоминают те, которые нам уже известны по «Разговору на святках» Полевого и «Святочным вечерам» Билевича, разве что они имеют более «цивилизованный» характер — как рассказчики, так и герои принадлежат к «образованному» кругу общества, а сюжеты представлены и «полицейскими» рассказами («Счастливый мертвец»), и историческими анекдотами («Мертвец-убийца»), и антиутопиями («Жизнь через сто лет»). И все же в рассказах Данилевского иногда заметно проступают сюжеты быличек о мертвецах («Прогулка домового», «Мертвец-убийца», «Счастливый мертвец»), используются популярные в святочной традиции рассказы о привидениях и духах («Призраки», «Проказы духов», «Таинственная свеча»), даются этнографические описания малороссийских святок («Чумаки»). Данилевский, начавший свою литературную деятельность в массовой и детской периодике 40‐х годов («Иллюстрация», «Звездочка», «Полицейская газета»), был еще тесно связан с первыми этапами становления жанра календарного рассказа и не забывал о его устной природе.

Отбор текстов в сборниках святочных рассказов показывает, что авторы и издатели, по крайней мере, интуитивно ощущали отличительные признаки жанра, что позволяло им квалифицировать рассказ как святочный или подходящий для публикации в таком сборнике. Просмотр отдельных циклов «Святочных рассказов» различных авторов конца века позволяет сделать ряд выводов. Преимущественно в сборники включались произведения, приуроченные к святкам, Рождеству или Новому году. Примером такой «безукоризненной» в жанровом отношении книги могут послужить «Святочные рассказы» Ф. Д. Нефедова (М., 1895), содержащие едва ли не весь спектр текстов зимнего календарного цикла — и собственно святочные, и рождественские, и новогодние. Одни из них сохраняют реликт устного бытования текста («На Новый год»), другие содержат богатый этнографический материал («Чудная ночь»), третьи представляют литературную обработку быличек («Сгинула девка»), и, наконец, четвертые разрабатывают один из вариантов мотива «рождественского чуда» («Перевозчик Ванюша», «Спасена», «В лесу»).

Столь же образцовы в жанровом отношении «Святочные рассказы» Ал. П. Чехова (СПб., 1895), который, подобно Нефедову, составил свой сборник из текстов, печатавшихся ранее в праздничных номерах периодических изданий. Здесь также встречаются рассказы как со святочными («Сочельник в снежном заносе», «Тришкина душа», «Художник и черт»), так и с рождественскими мотивами («Звезда», «Тяжкий грех», «Нарушитель закона»). Но все же рассказы Ал. Чехова отстоят от народной традиции дальше, чем нефедовские, что проявляется и в отсутствии рамочной композиции, и в разрабатывании фантастических сюжетов западноевропейского происхождения («Художник и черт»).

Еще в большей степени расшатывается «календарная» природа жанра в сборнике святочных рассказов Д. Н. Мамина-Сибиряка (СПб., 1898). Во-первых, Мамин-Сибиряк наряду с традиционными святочными и рождественскими текстами («Отец на Новый год») включает в свою книгу рассказы, приуроченные к другим календарным датам, и не только праздничным: Пасхе («Земля не принимает»), Страстной неделе («Страшные дни», «Рай красный»), Касьянову дню («Душа проснулась») и др. Во-вторых, в большой группе произведений, вошедших в сборник, календарная приуроченность вообще отсутствует («Бабий грех», «В девятом часу», «Темные люди», «Последние огоньки», «Старая дудка», «Седьмая труба»). Такой отбор текстов примечателен еще и потому, что у автора вовсе не было недостатка в «подходящих» к святкам рассказах: опубликованные в праздничных номерах «Мира Божьего» и «Детского чтения» приуроченные к Рождеству «Зимовье на Студеной» и «Серая шейка» в сборник не вошли[777]. Но может быть, Мамин-Сибиряк не захотел включать рассказы, адресованные детям? Однако и это не так: сборник его содержит, например, детскую святочную сказку («Он»). По всей вероятности, недостаток «жанровой чистоты» «Святочных рассказов» Мамина-Сибиряка объясняется другими причинами — процессами, происходящими внутри самого святочного жанра.

К концу века жанр святочного рассказа, быстро размножаясь в периодических изданиях и поддерживая таким образом свою «календарную» природу, параллельно с этим утрачивает ее. Идут два противоположных процесса: если периодика акцентировала роль календарной приуроченности и связь жанра с устной традицией, то в сборниках святочный рассказ постепенно порывал со своим фольклорным оригиналом и превращался в чисто литературный жанр, независимый от времени его потребления. Этот процесс особенно заметен на примере сборников «Святочных рассказов», принадлежащих перу писателей, далеких от традиции устной народной словесности и воспринявших святочный жанр лишь с его содержательной стороны.

Такой «интеллигентский» подход неожиданно обнаружился в сборнике Мамина-Сибиряка, казалось бы сознательно ориентировавшегося на изображение народной точки зрения. Аналогичное пренебрежение приуроченностью текста свойственно и «Святочным рассказам» Вас. Ив. Немировича-Данченко, впервые вышедшим в 1890 году и выдержавшим четыре издания. Наряду с рождественскими («Ирод» — о раскаянии и примирении на Рождество), здесь попадаются рассказы пасхальные («Христос воскрес»), тексты не святочные, но связанные с комплексом святочных мотивов («Щеглы» — о замерзающих осенью детях и об их предсмертном видении умершей матери) и, наконец, тексты, имеющие с рождественско-святочным праздничным циклом весьма отдаленную связь («Воскресная песня» — о томящемся в темнице поэте, страдающем за народ). Та же «размытость» границ жанра заметна и в сборниках святочных рассказов А. Н. Бежецкого (псевдоним А. Н. Маслова) (СПб., 1885), П. В. Засодимского (СПб., 1884) и некоторых других писателей.

Бóльшая чистота жанра обычно свойственна сборникам детских святочных рассказов. В качестве примера приведу составленную И. Горбуновым-Посадовым книгу «Рождественская звезда» (М., 1914), которая содержит переводные рождественские тексты для детей. «Святочные рассказы» Н. И. Познякова в основном разрабатывают традиционные рождественские сюжеты детской святочной словесности: о поездке гимназистов домой на рождественские каникулы («Опять на родину!..»), о тоске детей, лишенных домашнего праздника («Кока — Коле», «На волоске»), о судьбе елок, сыгравших свою роль на рождественском празднике («Счастливая и кичливая»), о детях, рассматривающих елку в окне богатого дома («Без елки»), и т. п. Но и в сборнике Познякова встречаются произведения, приуроченные к другим праздникам (как, например, «благовещенский» рассказ «Весной запахло» и «никольский» «Святой Николай»), или же соотносящиеся со святочными текстами только общим мотивом (например, мотивом «бурана в степи» в рассказе «Револьвер»). Сборник рождественских рассказов для детей В. П. Желиховской «Звездочка» (1902) представляет собой обычный набор нравоучительных детских произведений, среди которых лишь несколько приурочено к Рождеству.

Все это свидетельствует о том, что термин «святочный рассказ», во-первых, стал «покрывать» любой календарный текст, а во-вторых, иногда вовсе утрачивал свою календарную закрепленность, отчего временная его характеристика оказывалась нейтральной: время происшествия переставало играть какую бы то ни было роль. Ведущим показателем принадлежности произведения к этому жанру становилась не временная его приуроченность и устное функционирование, а его тематика — мотивы, сюжет. Любой фантастический сюжет (традиция народных святок), любая интерпретация «чуда» (традиция Рождества) могли служить основанием для включения произведения в цикл «Святочных рассказов». Само же название сборника, теряя свой «календарный» смысл, гораздо в большей степени стало характеризовать тематику содержащихся в нем произведений. Поэтому своеобразным дублетом названия «Святочные рассказы» могли выступать «Задушевные рассказы» (П. В. Засодимский, СПб., 1883) или же «В зимние сумерки» (М., 1901), в состав которых включены самые разнообразные календарные и некалендарные тексты.

Представление о том, что сборники святочных рассказов всегда готовились как подарочные издания и рекомендовались для чтения на святках и в Рождество, не вполне соответствует действительности. На практике такие сборники, представляющие собой как сочинения отдельных авторов, так и антологии святочных/рождественских рассказов группы авторов, выходили и попадали на книжные прилавки в любое время года. Тем самым утрачивалось специфическое свойство жанра святочного рассказа (обязательность его функционирования в определенное календарное время — на святках), но укреплялась его литературная природа: из жанра фольклорного типа, для которого особенно важны внелитературные обстоятельства его бытования, в сборниках святочные рассказы превращались в чисто литературный жанр.

Святочная «продукция» Н. А. Лейкина

В наименьшей степени процесс утраты святочными рассказами календарной прикрепленности затронул юмористические тексты, образцом которых может послужить «святочная продукция» издателя знаменитых «Осколков» Н. А. Лейкина. Лейкин начал свою литературную деятельность в начале 1860‐х годов, когда он сотрудничал в изданиях разных направлений — «Библиотеке для чтения», «Отечественных записках», «Современнике», «Искре», а с начала 1870‐х годов — в «Петербургской газете». Почти в течение четверти века (с 1881 по 1905 год) Лейкин издавал самый популярный и самый либеральный из всей юмористической прессы журнал «Осколки», в котором печатались почти все известные юмористы конца века — В. В. Билибин, Л. И. Пальмин, Л. Н. Трефолев, А. П. Чехов и другие. Сам Лейкин, отличавшийся, по сведениям современников, «фантастической работоспособностью», поместил в «Осколках» около полутора тысяч своих произведений. Подавляющее их число написано в жанре сценок. Этот жанр, который обычно считают восходящим к физиологическому очерку 1840‐х годов, постепенно утратил социальную остроту, свойственную очерку-сценке писателей «натуральной школы», и превратился в чисто развлекательный. Он был подхвачен юмористической журналистикой, которой вполне подошел из‐за удобства обыгрывания в нем речевых и поведенческих штампов разных слоев общества. По крайней мере, «Развлечение», один из первых еженедельников, уже с 1859 года печатает сценки в каждом номере. В большинстве своем образцы этого жанра представляли собой поверхностно и довольно небрежно написанные комические бытовые картинки. И сценки Лейкина в этом отношении не составляют исключения. «Ориентация на вкусы своего читателя все больше низводила его произведения до уровня второсортной литературы»[778].

В сценках, публикуемых в «Осколках», Лейкин рисует своих героев в самой разнообразной обстановке и в самых разнообразных обстоятельствах. Как пишет А. П. Чудаков, герой Лейкина «попадает в орбиту изображения в любое время года, в будни и в праздники, днем и вечером, ночью и на рассвете»[779]. Сочиняя текст (а иногда и несколько текстов) к каждому номеру своего еженедельника, Лейкин реагировал на все в той или иной мере значимые даты календаря: сезонная и праздничная тематика была для него естественна и постоянна. Как иронически писал об «Осколках» Чехов, «шарж любезен, но незнание чинов и времен года не допускается»[780]. Персонажи сценок Лейкина обычно действуют в то календарное время, на которое приходится выпуск очередного номера. Поэтому его сценки в совокупности представляют собой описание быта и жизни героев в течение всего года. Отсюда неизбежные и многократные повторы: в журнальных выпусках разных лет, но одной и той же календарной даты появляются тематически сходные тексты. Как пасхальные номера «Осколков» рассказывают о поведении героев во время Пасхальной недели, а летние посвящены чаще всего дачной тематике, так рождественский и два следующих за ним выпуска фокусируются на всевозможных событиях, порожденных рождественско-новогодними коллизиями. Лейкин пишет о том смешном и забавном, что случается именно в данное время. Поэтому и названия святочных сценок Лейкина, как правило, обозначают время действия. «На святках», «Перед Рождеством», «Накануне Рождества», «Канун Рождества», «В Рождество», «В Рождественское утро», «Перед Новым годом», «В Новый год», «Новый год», «В Крещенский сочельник», «В Крещенье» и т. п.[781] Некоторые названия повторяются из года в год. Иногда заголовок фиксирует не только время, но и место действия или ситуацию: «Святочная вечеринка», «Святочные гадания», «Ряженые», «Визитная карточка», «На елке», «Около елок» и т. п. География лейкинских сценок ограничивается Петербургом — городом, в котором писатель жил и в котором издавался его журнал. Исходя из этого, Лейкина можно назвать юмористом-бытописателем петербургских святок.

Социальный круг лейкинских персонажей достаточно узок и постоянен: чаще всего это купечество и люди, так или иначе связанные с купеческим миром, — члены их семей, слуги, приказчики, подмастерья, мальчики «в людях», дворники. Сам выходец из купеческой среды, Лейкин прекрасно знал этот мир. Иногда же героями сценок становятся мелкие петербургские чиновники, военные низших чинов или крестьяне-торговцы, приехавшие на рождественский торг в столицу (рыночные и лавочные сцены[782]).

Начиная с XVIII века святки в среде купцов неоднократно изображались в русской святочной литературе. Вспомним хотя бы повесть Погодина «Суженый», герой которой пробился в купеческое сословие и сумел именно на святках завоевать богатую невесту. Близка эта тема и Н. Полевому: герои ряда рассказов в «Разговоре на святках» — купцы и купеческие дети. Но между изображением купеческих святок первой половины XIX века и его конца есть существенная разница: в начале века именно купечество, еще не порвавшее с народной традицией, было для литераторов носителем и хранителем святочных обрядов. В конце XIX века положение изменилось — к этому времени деревенские святочные обычаи уже почти вышли из быта горожан. Потребность отмечать праздник у них осталась, однако традиция его переживания и проведения была утрачена. Поэтому горожане, и в особенности купцы, только недавно вышедшие из деревни, помня еще о том, что обряд следует соблюдать, утратили, однако, умение его соблюдать, из‐за чего оказались в жалком положении. Эту смешную и в чем-то ущербную черту купечества и подметил Лейкин. Все его «купеческие» святочные сценки строятся на внутреннем противоречии: с одной стороны, осознание того, что святки праздновать нужно, с другой — полное неумение отпраздновать их так, как полагалось, и неспособность получить от праздника истинное удовольствие.

Так, в сценке, изображающей святочную вечеринку в купеческом доме, тоскующая молодежь не может найти себе занятия, а «седая дама» вспоминает о веселых святках прошлого — гаданиях, подблюдных песнях, ряженых («Бывало, от ряженых отбоя нет») и т. п. Когда же в дом приходят ряженые, их не принимают из опасения, чтобы они чего-нибудь не украли: «Мы ряженых не принимаем»[783]. В сценке «Охота пуще неволи» не принятые в доме ряженые с обидой говорят, что их уже «из шести местов выгнали»[784]. В «Святочной вечеринке» изображен скучный праздничный вечер в доме купца Беспятова с томительным ожиданием «женихов» — купеческих сынков, которые предпочли купеческих дочек девицам «с островов». Когда же появляются ряженые, все выходят в прихожую посмотреть на них, чтобы хоть как-то рассеять скуку[785]. В сценке «Костюмированный вечер» описывается «бал», на котором мужчины, нарядившиеся кто в польский костюм, кто Мефистофелем, кто в «овечью шкуру аркадского пастуха», увидев своих замаскированных жен, шокированы их неприличным видом: «Ты бы еще акробаткой вырядилась», — говорит один из них супруге[786]. Герои больше не способны переживать праздник как праздник — прежняя непосредственность праздничной атмосферы оказывается утраченной, а вместе с нею — и сама сущность святочного торжества.

Совершенно естественная и необходимая на святках щедрость, проявляющаяся в благопожелательных песнях (колядках, щедровках) и в одаривании колядовщиков, столь нормальная для участников традиционных святок, в мире лейкинских героев отсутствует. В сценке «В Рождество» купец Бокалов не разрешает никому трогать еду с накрытого рождественского стола, чтобы не испортить его вида до того момента, пока не пришли «основательные» гости. «Стану я для них хорошую закуску ворошить», — говорит он, запретив племяннику полакомиться, а потом подсчитывает на счетах, во что ему обошлись рождественские подарки родственникам и прислуге[787]. В сценке «В Рождество» купец Матвей Романович Оголовкин в присутствии пришедших к нему с поздравлениями крестников жалуется на подорожание и свои праздничные издержки[788]. В сценке «Канун Рождества» супруги Отмазаевы, безобразно ругаясь, спорят о подарках прислуге и пугают детей наказанием за то, что те оскоромились от поросенка и надевали маски[789]. В этом мире традиционный обычай поздравления с праздником превращается в утомительную и надоевшую обязанность — нанесение пресловутых праздничных визитов (от которых уже никто не получает никакого удовольствия — ни сами визитеры, ни хозяева) и рассылку визитных карточек с поздравлением[790].

Скука, ложь и алчность царят здесь и заражают собой всех окружающих — слуг, гостей, детей. Две кухарки обсуждают (и осуждают) полученные от хозяйки подарки[791], купец Головатов, устроивший елку в детском приюте, больше всего доволен своим «благородным» поступком[792], дети «именитого купца Терентия Степановича Подоплясова» заигрывают с отцом и льстят ему, чтобы получить от него побольше денег и подарков[793]. Тем самым для Лейкина святки оказываются временем, которое позволяет ему высмеять определенные черты купеческого мира. Купечество, изображавшееся в литературе первой трети XIX века носителем и хранителем старой народной русской культуры, в сценках Лейкина оказывается сословием, лишенным народных корней, утратившим те основы, которые связывали его с народной жизнью[794].

«Осколки» Лейкина и другие юмористические журналы 1880‐х годов («Стрекоза», «Будильник», «Зритель») и были той почвой, на которой в значительной степени формировалось «календарное» мышление раннего Чехова.

А. П. Чехов и проблема календарной словесности

В юмористической журналистике начал свою литературную деятельность и А. П. Чехов, на первых порах тесно связанный с той же самой традицией календарной словесности, которая получила столь отчетливое выражение в творчестве Лейкина. Со временем, однако, Чехов преодолел ограниченность, безвкусицу и банальность массовых изданий и создал классические образцы русского календарного рассказа.

В соединении с именем Чехова проблема календарной словесности представляется естественной и закономерной. Ни один из крупных прозаиков XIX века не был в такой мере связан с периодической печатью, как Чехов. На протяжении всей своей почти четвертьвековой писательской деятельности, впервые публикуя новый рассказ, Чехов всегда отдавал его в газету или в журнал. Эта связь с периодической печатью объясняется как внешними причинами (Чехов вступает в литературу в период бурного развития периодики и возникновения «малой прессы», когда Россию, по его собственному выражению, «обуял дух издательства»[795]), так и внутренними — его влечением к малым жанрам, наиболее удобным по объему для периодики. Газеты и журналы вынуждали сотрудников считаться со спецификой и логикой своего построения в пределах всего годового цикла, требуя от них оперативных и актуальных, злободневных и традиционных, сезонных и календарных материалов. Являясь на первых порах литературным поденщиком, Чехов должен был удовлетворять требования периодики и регулярно поставлять своим издателям сезонный и календарный материал: святочные, масленичные, пасхальные, первомайские, троицкие, петровские, весенние, летние рассказы и очерки. В ранний период творчества Чеховым были опубликованы в юмористических журналах («Стрекоза», «Будильник», «Зритель», «Осколки» и др.) десятки текстов, связанных с календарем, — такие, как, например, «Петров день», «Календарь „Будильника“», «Двадцать девятое июня», «Пережитое», «Не в духе», «Дело о 2884 годе», «Масленичные правила дисциплины», «Красная горка», «На гулянье в Сокольниках», «Блины», «Весной» и многие другие.

Однако позже уже не Чехов нуждался в газетах и журналах, а газеты и журналы нуждались в Чехове. Одна из многочисленных просьб такого рода принадлежит издателю «Петербургской газеты» С. Н. Худекову, который умоляет Чехова прислать ему «новенький, свеженький рассказец для нашего рождественского номера» (9, 450). Но и тогда Чехов не отказался от разработки календарных сюжетов. Всего им было написано свыше шестидесяти произведений, приуроченных к тем или иным календарным праздникам, а это несомненно свидетельствует о внутренней, вполне органичной его потребности считаться в своем творчестве с календарем и остром переживании им календарного времени (см., например, в письмах Суворину: «Водевили можно печатать только летом, а не зимой». — Письма. 3, 104; «Отчего вы не пишете их [рассказы. — Е. Д.] летом?» — Письма. 4, 324).

Выросший в среде обывателей провинциального городка, живущего в ритме привычных календарных дат, с детства в семье приученный отмечать церковные праздники[796], Чехов и в зрелые годы отнюдь не стремился преодолеть в себе чувство праздничного переживания, а напротив, судя по его произведениям и письмам, всегда ощущал каждый праздник как время особого состояния души, особого настроения. В письме Григоровичу он пишет:

Поздравляю Вас с Рождеством. Поэтический праздник. Жаль только, что на Руси народ беден и голоден, а то бы этот праздник с его снегом, белыми деревьями и морозом был бы на Руси самым красивым временем года, когда кажется, что сам Бог ездит на санях (Письма 8, 269).

Такое отношение к празднику вызывало у Чехова потребность в усилении контактов с людьми и изъявлении доброжелательности. Его переписка демонстрирует поразительную приверженность к ритуалу праздничных поздравлений и пожеланий. Последовательность и безупречность в исполнении широко распространенного в его время этикета, умение найти для каждого адресата нужный тон и слова — официальные, сердечные, шутливые, ироничные — позволяют сделать предположение, что эта черта его поведения объясняется не простым стремлением соблюсти этикет. Праздник был для Чехова временем, когда он, вспоминая знакомых и близких ему людей, в знак своего расположения и памяти посылал им поздравительные письма[797]. Разнообразие пожеланий, высказываемых Чеховым многочисленным своим корреспондентам, свидетельствует о неформальности для него этого акта и об индивидуально неповторимом его отношении к каждому человеку, с которым он был как-либо связан. Потребность в повышенных праздничных контактах с друзьями и знакомыми удовлетворяется и праздничными сборами гостей в чеховском доме, и организацией им дружеских праздничных обедов и встреч. Существование праздников в человеческом обществе Чехов считал не просто важным, но основополагающим признаком культуры вообще. Так, в поездке в Воронежскую губернию во время голода 1892 года он сделал примечательную запись о том, что крестьяне одной из голодающих деревень не поют песен и «праздников не празднуют» (17, 14). Забвение праздников вызывало у него тревогу как признак разрушения культуры.

Отношение Чехова к календарному празднику как к существенному в жизни каждого человека или общества в целом событию года определило и его внимание как художника к календарной прозе: приближался очередной праздник — и у Чехова возникало желание написать рассказ, действие которого приурочено к празднику, а смысл соответствует содержательной наполненности этого праздника. Так, например, 17 декабря 1891 года он пишет Суворину: «Насчет Московского фельетона подумаю. Но мне хочется святочный рассказ написать [курсив Е. Д.]» (Письма. 4, 332).

Если календарные рассказы раннего Чехова еще можно объяснить стремлением удовлетворить потребности массового читателя юмористической периодики, то для зрелого чеховского творчества такое упрощенное и утилитарное объяснение, конечно же, непригодно. Такие рассказы, как святочный «Ванька», крещенский «Мороз», пасхальные «Святою ночью», «Архиерей» и «Казак», вызваны потребностями внутреннего характера. При этом Чехов никогда не забывал о календарной приуроченности этих рассказов, заботясь о том, чтобы они были напечатаны вовремя и читатели получали их как раз к празднику. В письме Суворину от 15 декабря 1891 года он пишет с сожалением о «Каштанке»: «Значит не поспеет она к празднику» (Письма. 4, 432), а 22 ноября 1897 года просит В. М. Соболевского: «…рассказ, который я послал вам третьего дня, „На подводе“, не помещайте раньше конца декабря. <…> так нужно» (Письма. 7, 103). Отсюда и то требование, которое он предъявляет к праздничным выпускам: «…новогодний нумер должен быть отменно хорош», — пишет он Лейкину 31 декабря 1883 года (Письма. 1, 95). Иногда рассказы, сюжетно вовсе не связанные с праздничным временем, Чехов тем не менее считал возможным или даже нужным печатать в праздничных номерах. Некоторые из них, как, например, «Каштанка», которая все-таки «поспела» в «Рождественский номер» «Нового времени» за 1887 год, преподносились читателям (и воспринимались ими) в виде рождественского подарка. Я. П. Полонский пишет Чехову по этому поводу: «К Новому году Вы подарили нас двумя рассказами „Каштанка“ и „Восточная сказка“ („Без заглавия“)» (6, 703, Примечания).

Чехов вступает на литературное поприще в то время, когда жанр святочного рассказа уже окончательно оформился. Святочные рассказы раннего Чехова мало чем отличаются от юмористических очерков, сценок и зарисовок, заполнявших праздничные страницы юмористических журналов 1880‐х годов. «Новогодние побрехушки» и «рождественские мелочишки» Антоши Чехонте находятся в общем русле поточной святочной продукции этого времени. Здесь писатель высмеивает утомительный рождественский и новогодний ритуал праздничных визитов и поздравлений («Визитные карточки», «Новогодние великомученики», «Праздничная повинность»), иронизирует над чиновниками («Предписание», «Пережитое»), создает смешные ситуации встречи Нового года горожанами («Мошенники поневоле») и т. п. Читая такие сценки в общем потоке новогодних и святочных текстов, вряд ли можно угадать в них будущность зрелого Чехова. Однако и в них уже заметен гораздо больший охват жизненных проблем различных социальных слоев общества, чем, например, у Лейкина, который в основном был сосредоточен на изображении купеческих святок. Ранние календарные тексты Чехова характеризует и большее жанровое разнообразие, чем у других писателей, работавших в области календарной словесности, — от шутливых рассуждений на тему праздника и этнографических заметок («Встреча весны», «Календарь „Будильника“») до традиционных сценок и психологических этюдов («Праздничная повинность», «Пережитое»).

Со второй половины 80‐х годов писатель начал осознавать исчерпанность календарного жанра — по крайней мере, в том виде, в котором он был представлен массовой печатью. Это проявилось, с одной стороны, в написании пародий на святочные тексты, а с другой — в его неудовлетворенности собственной работой в области календарной словесности, что заметно по ряду его писем этого времени (см., например, в письме Лейкину от 28 декабря 1885 года: «Сегодня послал Вам не совсем удавшийся новогодний рассказ» (Письма. 1, 174) и в письме Суворину от 23 декабря 1888 года: «Послал Худекову за сто рублей рассказ, который прошу не читать. Мне стыдно за него» (Письма. 3, 100)).

В конце 1884 года Чехов напечатал в «Развлечении» свою первую пародию на святочный рассказ под названием «Страшная ночь». В ней высмеивается избитый уже к этому времени святочный сюжет с «покойницким» мотивом. Абсурдность содержания достигается путем многократного обыгрывания элементов этого мотива — три гроба в квартирах трех приятелей, тесть-гробовщик, «покойницкие» фамилии героев (Панихидин, Упокоев, Черепов, Погостов, Челюстин) и т. п. «Покойницкая» тематика дополняется «спиритическим» мотивом (герой на спиритическом сеансе получает предупреждение: «Жизнь твоя близится к закату… Кайся…») и мотивом алкогольного опьянения (герой возвращается домой в сильном подпитии). Пародия заканчивается в соответствии с финалами устных святочных историй и ориентированных на них литературных «страшных» рассказов — ужас, пережитый героем рождественской ночью, стал причиной нервного расстройства, от которого ему долго пришлось лечиться. Те же мотивы обыгрываются и в опубликованном в 1886 году в журнале «Сверчок» пародийном рассказе «Ночь на кладбище», герой которого по пьянке рождественской ночью попадает на территорию торговца кладбищенскими плитами. Юмор обоих рассказов состоит в несоответствии нагнетаемых ужасов развязке, которая оказывается вполне прозаической и реальной. Их пародийность создается скоплением в тексте избитых атрибутов и мотивов «страшных» святочных историй — новогодняя или рождественская ночь, «подлейшая погода», тьма, кладбищенский инвентарь, непонятный вой и шаги, чувство страха, которое испытывает герой, и т. д. и т. п. Весь этот «святочный антураж» многократно использовался в праздничных номерах периодики.

Если «Страшная ночь» и «Ночь на кладбище» пародируют «страшные» святочные истории (предметом осмеяния является трафаретность литературных текстов), то в рассказе «То была она», опубликованном в «Осколках» в 1886 году, чеховская ирония направлена на слушателей и читателей (предметом пародирования становится характер восприятия ими святочной продукции). Здесь высмеиваются не столько избитые святочные «ходы» и мотивы, сколько заведомо предсказуемые ожидания потребителей святочной продукции. Рамочная композиция (обстановка «святочной беседы»), введение рассказчика и слушателей, реагирующих репликами и жестами, таинственность и загадочность завязки вполне традиционны. Традиционна и воссозданная рассказчиком атмосфера, предсказывающая острую, эффектную развязку (стон, вой, плач ветра, фантасмагория нежилого помещения). Разочарование слушательниц объясняется несоответствием их ожиданий вполне прозаическому финалу рассказа, который они просят «подправить» в соответствии с требованиями жанра, что рассказчик и делает к их удовольствию[798].

В пародийных святочных рассказах Чехов нагромождает один на другой избитые к этому времени святочные мотивы и детали. Святочные рассказы раннего Чехова, играя чисто развлекательную роль, тем не менее свидетельствуют о его неослабевающем интересе к этому роду словесности и о виртуозном владении им характерными святочными приемами. В письмах Чехова разным адресатам встречаются его замечания по поводу тех требований, который он предъявляет святочному рассказу (см., например, в письме Е. М. Шавровой: «Возвращаю Вам святочный рассказ. Мне кажется, в виду святочности, следовало бы сделать его несколько живее». — Письма. 6, 247).

Пародийные святочные тексты Чехова и его недовольство собственной святочной продукцией свидетельствуют о неудовлетворенности общим состоянием, в котором находился этот жанр в 80‐х годах и о поисках новых путей его развития. В процессе этих поисков Чехова иногда постигали и неудачи, которые были отмечены как самим писателем, так и читателями. В рассказе «Сон» (1885) Чехов, используя мотив святочного сна, хочет показать, что искреннее чувство альтруизма доступно мелкому служащему только во сне, когда он и совершает благородный поступок, помогая рождественской ночью «бедным ворам» обворовать ссудную кассу. На психологическое неправдоподобие этого сюжета сразу же указал Лейкин, посоветовав Чехову ввести в текст какую-нибудь «материальную» мотивировку действий героя, сославшись, к примеру, на его душевное нездоровье (3, 571. Примечания). Но Чехов не последовал совету Лейкина и сохранил первоначальную концепцию рассказа: поведение героя объясняется им чисто нравственными побуждениями. Однако общее недовольство этим произведением осталось и у него. В рассказе «Сапожник и нечистая сила», который сам писатель назвал «гадостью» (3, 103), разрабатывается широко известный в европейской литературе и фольклоре мотив о продаже души черту, который нередко использовался и в святочных текстах. Фантастический сюжет, не соответствующий уровню чеховского таланта, и банальность разрешения социальной проблемы («Теперь ему казалось, что богатым и бедным одинаково дурно». — 7, 228) неизбежно привели писателя к неудаче, которую он сам осознал.

Конечно, путь Чехова в сфере календарной литературы не был однолинейным. Неудавшийся, как ему казалось, рассказ «Сапожник и нечистая сила» был написан в 1888 году, когда уже были созданы и крещенский рассказ «Художество», и пасхальный «Святою ночью», и святочный «Ванька». Параллельно с произведениями, которых Чехов «не стыдился», он продолжал создавать и «святочную галиматью», которую нередко рассматривал лишь как способ заработка.

Оценивая праздничные тексты Чехова, необходимо также обращать внимание и на то, для какого издания он их предназначал. Сотрудничая одновременно в целом ряде газет и журналов, Чехов отбирал для них тексты, в зависимости от характера и репутации издания. Так, в течение 1886 года к различным календарным датам он послал одиннадцать произведений в пять изданий. Если «Осколки», «Сверчок» и «Будильник» получили обычную юмористическую «святочную дребедень» («Новогодние великомученики», «Шампанское», «Ночь на кладбище», «То была она», «Новогодняя пытка»), то «Новому времени», по отношению к которому Чехов в этот период чувствовал особую ответственность, предназначались безукоризненные «Святою ночью» и «На пути». Менее органичный корпус текстов («Ряженые», «Художество», «Блины», «Ванька») был им представлен в массовое «бульварное» издание — «Петербургскую газету». И это не случайно. Чехов, как можно заметить по ряду его высказываний, был менее требователен к себе, когда знал, что рассказ пойдет С. Н. Худекову, бывшему тогда ее издателем. Однако «Петербургская газета» вызывала в писателях и другие чувства: ее «массовость» — широта читательской аудитории — нередко привлекала писателей к сотрудничеству в ней. В этом проявлялись и тоска по «массовому» читателю, и ответственность за его нравственное развитие. Так, например, Лесков, назвав ее «серым листком», «который читает триста тысяч лакеев, дворников, поваров, солдат и лавочников, шпионов и гулящих девок…»[799], тем не менее на Рождество 1890 года отдал в нее свой рассказ «Под Рождество обидели». Именно желание расширить и демократизировать свою читательскую аудиторию побудило Лескова, отклонив приглашения литературных «чистоплюев», пойти в «серый» листок и поместить в нем свою рождественскую притчу об обиде на Рождество[800]. Видимо, по тем же причинам в 1886 году в разделе «Рождественские рассказы» «Петербургской газеты» Чехов опубликовал одно из своих лучших святочных произведений — рассказ «Ванька».

Как и рассказ Лескова «Под Рождество обидели» с его разработкой этической темы о нормах поведения в современном городе, «Ванька» как нельзя более подходит для читательской публики этого издания. Произведения о лишенных Рождества детях, связанные с традицией «Девочки с серными спичками» Андерсена и с «Мальчиком у Христа на елке» Достоевского, как мы видели, с середины XIX века получили широкое распространение в русской святочной литературе. Чехов разрабатывает эту тему, используя уже известный в 80‐х годах сюжет о мальчике «в людях», оторванном от дома, родных, знакомой обстановки, особенно остро переживающем разлуку накануне Рождества[801]. Но ни один из рассказов на этот сюжет, написанных до и после «Ваньки», не может сравниться с чеховским. Весь он исполнен света и грустного настроения, которые столь характерны для русского рождественского рассказа. Это настроение создается описанием сладких воспоминаний Ваньки о жизни в родной деревне: в ночь под Рождество он вспоминает пережитые им рождественские праздники — деревенскую зимнюю природу (знаменитый хрестоматийный отрывок «А погода великолепная…»), поход с дедом в лес за елкой для господ, украшение елки, подарки, полученные им от господ. Этим воспоминаниям вторит и само письмо Ваньки, и его рождественский сон-видение, в котором для него дороже всего уют родной деревни — дед на печке, собака Вьюн, домашнее тепло. Тема воспоминаний, видений, сна о счастливом прошлом — тема, корни которой, как представляется, лежат в диккенсовской традиции, — раскрывается Чеховым в ее «русском» варианте: этот «уют» уютен лишь для того, кто когда-то жил в нем. Объективно — это вечно выпивший и ругающийся дед, нюхающий табак, бедность деревенского дома, убогость жизни. Но для Ваньки нет желаннее места. Автор не оставляет читателю никаких иллюзий и надежд на изменение судьбы героя: в отличие от Ваньки, пославшего письмо «на деревню дедушке», читатель знает, что прошлое невозвратимо и все самое лучшее у него уже позади.

Являясь одним из первых серьезных календарных текстов Чехова, «Ванька» показывает, что писатель ищет новые пути святочного жанра в разработке «антирождественских» мотивов, использование которых в русской литературе, как уже говорилось, имело целью показать несоответствие сути праздника безжалостной реальности жизни. Этот аспект святочной проблематики в русской традиции наиболее полное воплощение получил в святочных рассказах зрелого Чехова.

И рассказ «На пути», появившийся одновременно с «Ванькой» в «Рождественском выпуске» «Нового времени», и опубликованный через год в «Петербургской газете» рассказ «Зимние слезы» (сейчас известный под названием «Рассказ госпожи N. N.»), и более позднее «Бабье царство» (1894) — все это тексты о несвершившемся рождественском чуде. Приурочив сюжеты этих рассказов к Рождеству, Чехов показывает свое понимание специфики рождественского времени, способствующего свершению чудесного события и даже провоцирующего его. Эту особенность Рождества чувствуют и герои, ощущая особый запах рождественского воздуха, возвышенный душевный настрой окружающих и общий подъем собственного настроения, который рождает в них чувство возможной перемены. «Есть праздники, которые имеют свой запах. На Пасху, Троицу и Рождество в воздухе пахнет чем-то особенным. Даже неверующие любят эти праздники» (5, 512), — говорит героиня рассказа «На пути» случайному ночному собеседнику. А о героине рассказа «Бабье царство» сказано: «Радость, что сегодня Рождество, вдруг шевельнулась в ее груди, и после этого стало легко, свободно и чисто на душе, как будто и душа умылась или окунулась в белый снег» (6, 512). В рассказе «На пути» рождественское настроение героев поддерживается приходом христославов, поющих рождественские благопожелательные песни. Прежде в святочных рассказах этнография святок, с чем мы уже неоднократно встречались, изображалась крупным планом, затормаживая порою развитие сюжета. Здесь же, у Чехова, христославы показаны с точки зрения героини — она видит их через полуоткрытую дверь, видит неясно и даже не может расслышать слова щедровки, которую они исполняют. Обычно четко и объективно вырисованные этнографические сцены превращаются у Чехова в фон, который необходим лишь для создания и поддержания того настроения, которое испытывают герои. В «Бабьем царстве» бытовая и этнографическая сторона святок тоже не акцентируется, а передается несколькими штрихами. Сами по себе эти подробности Чехову не нужны — ему необходимо создать праздничную атмосферу, которая действует на героев, поддерживая в них особое возбужденное состояние и чувство ожидания возможной перемены. Но перемены не происходит — чудо не свершается.

Что же, по Чехову, препятствует свершению рождественского чуда, сопротивляется этому? В решении этого вопроса Чехов разрушает сложившийся «русский» святочный стереотип, согласно которому «плохая» жизнь оказывается несоответствующей рождественской утопии, чем и объясняются многочисленные несчастные финалы русских рождественских текстов. Этот стереотип, сработав в «Ваньке», не срабатывает, однако, в рассказах «На пути» и «Бабье царство». Подготовленные, казалось бы, временем, природой, праздничным настроем всего организма герои этих чеховских рассказов оказываются не в состоянии преодолеть обыденность томящей их жизни. Однажды на Рождество они получают шанс изменить свою жизнь к лучшему, придать ей гармонию, стать счастливыми, но они упускают этот шанс. Сюжеты о встрече на Рождество превращаются у Чехова в сюжеты о несостоявшейся встрече; сюжеты о соединении людей на Рождество — в сюжеты о их несоединении. Тема судьбы — постоянная тема святочных текстов, предмет гаданий и дум в святочные вечера — оказывается в центре этих произведений Чехова, но традиционные русские святки, бывшие временем, когда решались судьбы, у Чехова превращаются во время нерешенной судьбы. В результате не вмешательство инфернальных сил или провидение, как в святочных быличках и литературных текстах, с ними связанных, и не дурная социальная действительность, как во многочисленных рассказах с «антирождественскими» мотивами, а сам человек оказывается ответственным за удачи или неудачи своей жизни. Именно это с сожалением осознает наконец героиня рассказа «Зимние слезы», святочным вечером у камина вспоминающая свою несложившуюся судьбу: «Мне стало невыносимо жаль самое себя и этого человека и страстно захотелось того, что прошло и в чем теперь отказывает нам жизнь» (6, 453). Человек, не воспользовавшийся данным ему однажды «рождественским шансом», сам в значительной степени оказался творцом своей судьбы и судьбы людей, с которыми его столкнула жизнь.

Примечательным представляется тот факт, что последний святочный рассказ Чехова «На святках» (1900), так же, как и «Ванька», был опубликован в «Петербургской газете» и написан специально для нее. Здесь читатель снова встречается с миром простых людей, крестьян, особенно остро переживающих разлуку с родными на святках. Действие первой главки этого небольшого рассказа происходит в деревне, второй — в Петербурге. Но ни в деревне, ни в городе Чехов не отмечает никаких внешних признаков праздника — идет обычная будничная жизнь. И только внутреннее, непонятное ей самой побуждение подталкивает деревенскую бабу Василису к решению послать письмо дочери в Петербург («И вот пришли святки, и Василиса не вытерпела…» — 10, 181). Абсурдность содержания письма, написанного за Василису невежественным трактирщиком, вовсе не мешает ни матери, ни дочери, получившей его, пережить острое чувство любви и близости. Разлученные судьбой, уже много лет живущие различной жизнью, родные и любящие друг друга люди, несмотря на разлуку, отсутствие внешних контактов, оказываются способными пережить то единение, которое и составляет суть праздничного времени. Очень важным для Чехова оптимистическим утверждением способности человека, несмотря ни на какие внешние препятствия, сохранять духовную связь с близкими и заканчивает писатель свой путь на поприще жанра святочного рассказа.

Праздник, который традиционно понимался как время сбора, сплоченности людей, не случайно стал у Чехова временем действия святочных рассказов. Раскрывая перед читателем судьбы своих героев и тем самым позволяя им приобщиться к другому человеку, понять его, Чехов и исполнял праздничный завет, смысл которого — в общечеловеческом единении.

Заключение

На протяжении последней трети XIX века завершается процесс окончательного оформления святочного/рождественского рассказа как жанровой формы. Об этом свидетельствует и создание особых условий его функционирования (публикации и чтения), и закрепление за ним устойчивого набора формальных жанровых признаков (мотивы, сюжеты, композиция), и, наконец, та рефлексия над жанром (размышления о его форме, пародирование, жалобы на трудности его создания), которая наблюдается в последние десятилетия XIX века.

Святочный/рождественский рассказ оказывается неразрывно связанным с периодической печатью, которая становится и основным его поставщиком, и естественной средой его существования, что окончательно превратило его в жанр календарной словесности. Поддерживая его календарную природу, повременные издания тем самым приближали его к тем условиям, в которых функционировали устные святочные истории (святочные былички). Как и устный его аналог, литературный святочный рассказ в своей массе адресовался широкой аудитории, не порвавшей связи с народным мироощущением — с характерным для него циклическим восприятием времени, ощущением особой содержательной наполненности каждого временнóго периода и спецификой переживания календарного праздника.

Оформление жанра святочного рассказа проявляется в выработке более или менее устойчивой композиции, ориентированной на воспроизведение устного функционирования текста (создание обстановки «святочной беседы», композиционная и стилистическая ориентация на устную речь) и устойчивого набора тематических элементов — мотивов, которые и по отдельности, и в комбинированном виде предоставляли возможность создать особый тип сюжета, закрепившийся в сознании читателей как сюжет, «подходящий к святкам».

Следствием жесткости жанровой формы, с одной стороны, и обилия святочных рассказов — с другой, явилась заштампованность текстов и их относительное сюжетное однообразие, шаблонность, что, в свою очередь, неизбежно привело к созданию различного рода пародий, для которых святочный рассказ оказался исключительно удобной формой для обыгрывания. Появление пародий показывает, что святочный рассказ стал восприниматься как осознанный литературный жанр — подвергающийся рефлексии и осмыслению, поскольку рефлектировать можно только над тем, что признается как существующее. Эта рефлексия и является свидетельством того, что становление жанра наконец завершилось.

Но наряду с этим пародии явились и показателем кризиса жанра. Писатель либо вертелся в кругу приевшихся читателю сюжетных схем, либо должен был ломать его границы и выходить за пределы жанра. Одни писатели в поисках выхода из кризиса приходили к мысли о необходимости расширения тематического диапазона мотивов, другие же искали оригинальные интерпретации традиционных святочных мотивов. Первый путь приводил к увеличению мотивов по ассоциативным связям, следствием чего явилось размывание жанра, что особенно заметно на текстах, включавшихся в сборники святочных рассказов. Второй путь, оказавшийся доступным лишь крупным писателям, привел к возникновению «святочной классики», давшей в рамках жанра оригинальные его образцы. Лесков и Чехов, каждый по-своему, блестяще решили эту задачу. Если Лесков в своем «святочном» творчестве сосредоточил основное внимание на искони связанной со святочным рассказом теме «фантастического» и «сверхъестественного», переведя ее в план общественной психологии, то Чехов, для которого важнейшим жизненным фактором был выбор и определение самим человеком своего жизненного пути, традиционную «святочную» тему судьбы связал со способностью или неспособностью человека самостоятельно определить ее.

История святочного рассказа в XX веке, обзор которой будет дан в заключении, показывает, что консервативная, на первый взгляд, жанровая форма оказалась весьма жизнеспособной и в новых исторических условиях продолжала существование, в одних случаях используясь как орудие в эстетической и политической борьбе, в других — приспосабливаясь к новым условиям существования.

Судьба святочного рассказа в ХX веке. Итоги и перспективы

История святочного рассказа — это в основном история усвоения литературой фольклорных календарных текстов. Литературные обработки этих текстов дополняются произведениями личного творчества, содержательно связанными с семантикой народных святок и христианского праздника Рождества, и образуют тематическую разновидность русского рассказа. Оформление ее в особый литературный жанр происходит в последней трети XIX века, когда святочные произведения выделяются в общей массе рассказов благодаря особенностям своего функционирования. Возрождение календарной приуроченности этих текстов, которое совершается при использовании их в периодической печати, акцентирует их специфическую проблематику, определяющую жанровые особенности содержания святочного рассказа.

Внешние обстоятельства не только способствовали возникновению литературного жанра святочного рассказа, но и существенно осложнили его судьбу. Литература обогащается жанром, природа и функционирование которого придают ему заведомо аномальный характер. Будучи явлением календарной словесности, он крепко связан со своими праздниками, их культурным обиходом и идейной проблематикой, что препятствует изменениям в нем, его развитию, как того требуют литературные нормы нового времени. Перед автором, желающим или — чаще — получившим заказ редакции написать к празднику святочный рассказ имеется некоторый «склад» персонажей и заданный набор сюжетных ходов, которые и используются им более или менее виртуозно, в зависимости от его комбинаторных способностей. Литературный жанр святочного рассказа живет по законам фольклорной и ритуальной «эстетики тождества»[802], ориентируясь на канон и штамп — устойчивый комплекс стилистических, сюжетных и тематических элементов, переход которых из текста в текст не только не вызывает раздражения у читательской массы, но, наоборот, доставляет ей удовольствие. Об этом свидетельствует мнение одного из любителей таких произведений: «Я люблю рождественские рассказы и хотя наизусть знаю, чем закончит автор свой анекдот, торопливо дочитываю до последней строчки»[803]. В этой среде не могло возникнуть и мысли о кризисе святочного жанра, исчерпанности его жанровой формы и т. п.

Мысль о кризисе жанра должна была прийти к «цивилизованным» читателям, которые воспитывались на «эстетике противопоставления» и ориентировались на литературные «новшества». Для них заштампованность и стереотипность святочного рассказа были вопиющим недостатком, что отразилось в острой критике святочной продукции, в пародиях на нее, в декларациях о кризисе жанра и даже его конце. Такое отношение к святочному рассказу сопровождает его почти на всем протяжении его литературной истории, свидетельствуя о специфичности жанра, чье право на чисто литературное существование доказывалось лишь творческими усилиями крупных русских писателей XIX века. Те писатели, которые оказываются в состоянии дать оригинальную и неожиданную трактовку «сверхъестественного» события, «нечистой силы», «рождественского чуда» и других основополагающих для святочной литературы понятий, оказались в состоянии выйти за пределы привычного круговорота святочных сюжетов. Таковы, как мы видели, «святочные» шедевры Лескова «Отборное зерно», «Маленькая ошибка», «Штопальщик» — о специфике «русского чуда». Таковы и рассказы Чехова «На пути» и «Бабье царство» — о возможной, но так и не состоявшейся встрече на Рождество.

Достижения Лескова и Чехова в жанре святочного рассказа поддерживали и развивали Куприн, Бунин, Андреев, Ремизов, Сологуб и многие другие писатели, обращавшиеся к нему, чтобы в очередной раз, но под своим углом зрения, в свойственной каждому из них манере, напомнить широкому читателю о праздниках, высвечивающих смысл человеческого существования. В основном же массовая святочная продукция конца XIX — начала XX века, поставляемая читателю на Рождество периодической печатью, оказывается ограниченной изношенными приемами — штампами и шаблонами, что естественно приводило к мысли о вырождении жанра и закономерному в такой ситуации появлению текстов, пародирующих как сам жанр святочного рассказа, так и его литературный быт — писателей, пишущих святочные рассказы, и читателей, их читающих.

Мое исследование о зарождении и становлении жанра литературного святочного рассказа завершается концом XIX века. Но на этом не закончилась его история. Оформившаяся и, казалось бы, исчерпавшая себя жанровая форма должна была бы завершить свое существование, подобно многим другим литературным жанрам, выполнившим свою историческую роль. Однако этого не произошло. Тексты, назначением которых было напоминание читателю о вечных человеческих ценностях и истинах, продолжали создаваться и в новых условиях XX века, казалось бы, отнюдь не способствующего ни циклическому восприятию времени, ни развитию «наивного» святочного жанра. И в этой новой системе культурных и художественных ценностей святочный рассказ нашел себе место[804].

Потрясения начала XX века (русско-японская война, революция 1905–1907 годов, позже — Первая мировая война) неожиданно дали святочному рассказу новое дыхание.

Самым значительным из этих событий была первая русская революция, одним из последствий которой явился новый и еще более интенсивный рост прессы, чем это было в 70–80‐х годах предыдущего столетия. На этот раз он имел не столько просветительские, сколько политические причины: создаются политические партии, которые нуждаются в своих изданиях. Одни из этих партий основывают новые, другие же осваивают уже существующие органы печати. Смягченные условия цензуры позволяют прессе вести широкую полемику вокруг будущих путей развития Российского государства. В острой борьбе сталкиваются правое «Новое время», черносотенное «Русское знамя», либеральное «Русское слово» и профессорская «Речь». «Рождественские выпуски», как, впрочем, и «Пасхальные», играют в ней существенную роль. Основные идеи праздника — любовь к ближнему, сострадание, милосердие — в зависимости от политической установки авторов и редакторов — сочетаются с самыми разными партийными лозунгами: то с призывами к политической свободе и преобразованию общества, то с требованиями восстановления «порядка» и усмирения «смуты»[805]. Святочные номера газет и журналов с 1905 по 1908 год дают достаточно полную картину расстановки сил на политической арене и отражают характер изменения общественного мнения[806]. Со временем святочные рассказы становятся мрачнее, и уже к Рождеству 1907 года со страниц «Рождественских выпусков» исчезает прежний оптимизм. Он заменяется мотивами отчужденности, бессилия перед царством зла, которое так явно не соответствует ни духу, ни событиям рождественской ночи[807].

Обновлению и поднятию престижа святочного рассказа в этот период способствовали также процессы, происходившие внутри самой литературы, которые привели в конце концов к широкому признанию модернизма. Модернизм (во всех его разветвлениях) сопровождался ростом интереса интеллигенции к православию и к сфере духовного вообще. В журналах появляются многочисленные статьи, посвященные различным религиям мира, и литературные произведения, основанные на самых разнообразных религиозно-мифологических традициях. В этой атмосфере тяготения к духовному, охватившего интеллектуальную и художественную элиту Петербурга и Москвы, святочные и рождественские рассказы оказались в высшей степени удобным жанром для художественной обработки. Под пером модернистов святочный рассказ видоизменяется, иногда значительно отдаляясь от своих традиционных форм. Порою, как, например, в рассказе В. Я. Брюсова «Дитя и безумец», он предоставляет возможность для изображения психически экстремальных ситуаций. Здесь поиск младенца Иисуса ведется «маргинальными» героями — ребенком и душевнобольным, — которые воспринимают вифлеемское чудо не как абстрактную идею, а как безусловную реальность[808]. В других случаях святочные произведения основываются на средневековых (нередко — апокрифических) текстах, в которых воспроизводятся религиозные настроения и чувства, что в особенности характерно для А. М. Ремизова. Иногда же за счет воссоздания исторической обстановки святочному сюжету придается особый колорит, как, например, в рассказе С. А. Ауслендера «Святки в старом Петербурге»[809].

Первая мировая война дала святочной литературе новый и весьма характерный поворот. Писатели, в начале войны настроенные крайне патриотически, переносят действие традиционных сюжетов на фронт, связывая в один узел военно-патриотическую и святочную тематику. Таким образом, за три года рождественских номеров военного времени появилось много рассказов о Рождестве в окопах, о «чудесных заступниках» русских солдат, о переживаниях солдата, стремящегося домой на Рождество. Насмешливое обыгрывание «елки в окопах» в рассказе А. С. Бухова вполне соответствует положению вещей в святочной литературе этого периода[810]. Иногда к Рождеству издаются специальные выпуски газет и тонких журналов, как, например, юмористические «Святки на позициях», вышедшие к Рождеству 1915 года.

Новое и своеобразное применение святочная традиция находит в эпоху революций 1917 года и гражданской войны. В уцелевших после Октября газетах и журналах появилось немало произведений, резко направленных против новой власти, что отразилось, например, в первом номере журнала «Сатирикон» за 1918 год. В дальнейшем на территориях, занятых белыми, тексты, использующие святочные мотивы в борьбе с большевиками, встречаются достаточно регулярно[811]. В изданиях же, выходивших в городах, контролируемых советской властью, где с концом 1918 года прекращаются попытки хоть в какой-то мере сохранить независимую прессу, святочная традиция почти вымирает, изредка напоминая о себе в новогодних номерах юмористических еженедельников. При этом публикуемые в них тексты обыгрывают лишь отдельные, самые поверхностные, мотивы святочной литературы, оставляя в стороне рождественскую тематику[812].

В литературе русского зарубежья судьба святочной словесности оказалась иной. Небывалый в истории России людской поток за ее пределы — в Прибалтику, в Германию, во Францию и в более отдаленные места — увлек с собой и журналистов, и писателей. Благодаря их усилиям уже с начала двадцатых годов во многих центрах эмиграции создаются журналы и газеты, которые в новых условиях продолжают традиции старой журнальной практики. Открывая номера таких изданий, как «Дым» и «Руль» (Берлин), «Последние новости» (Париж), «Заря» (Харбин) и других, можно встретить многочисленные произведения и крупнейших писателей (Бунин, Куприн, Ремизов, Мережковский), и молодых литераторов, проявившихся в основном за рубежом, таких как, например, В. В. Набоков, создавший в молодости несколько святочных рассказов[813].

Святочные рассказы первой волны русской эмиграции представляют собой попытку влить в «малую» традиционную форму переживания русских людей, пытавшихся в иноязычной среде и в тяжелых экономических условиях конца 1920‐х и 1930‐х годов сохранить свои культурные традиции. Обстановка, в которой оказались эти люди, сама по себе способствовала обращению писателей к святочному жанру. Писатели-эмигранты вполне могли и не выдумывать сентиментальные сюжеты, поскольку они сталкивались с ними в своей каждодневной жизни[814]. Кроме того, сама установка эмиграции первой волны на традицию (сохранение языка, веры, обрядности, литературы) соответствовала ориентации рождественских и святочных текстов на идеализированное прошлое, на воспоминания, на культ домашнего очага[815]. В эмигрантских святочных текстах эта традиция поддерживалась также интересом к этнографии, русскому быту, русской истории[816].

Но в конце концов святочная традиция в эмигрантской литературе, как и в Советской России, пала жертвой политических событий. С победой нацизма постепенно ликвидируется русская издательская деятельность в Германии. Вторая мировая война принесла с собой аналогичные последствия и в других странах. Крупнейшая газета эмиграции «Последние новости» уже в 1939 году прекращает публикацию святочных рассказов. Отказаться от традиционного «Рождественского выпуска» редакцию, видимо, побудило ощущение неизбежности надвигающейся катастрофы, еще более страшной, чем испытания, вызванные прежними конфликтами мирового масштаба. Через некоторое время сама газета, как, впрочем, и более правое «Возрождение», которое печатало календарные произведения даже в 1940 году, была закрыта.

В Советской России полного затухания традиции календарного рассказа все же не произошло, хотя, разумеется, того количества святочных и рождественских текстов, с которыми мы встречались на рубеже веков, не было. Эта традиция в определенной степени поддерживалась новогодними произведениями (прозаическими и стихотворными), публиковавшимися в газетах и тонких журналах, особенно детских (газета «Пионерская правда», журналы «Пионер», «Вожатый», «Мурзилка» и другие[817]). Разумеется, в этих материалах рождественская тематика отсутствовала или была представлена в сильно деформированном виде. На первый взгляд может показаться странным, но именно с рождественской традицией связана столь памятная многим поколениям советских детей «Елка в Сокольниках», «отпочковавшаяся» от очерка В. Д. Бонч-Бруевича «Три покушения на В. И. Ленина», впервые опубликованного в 1930 году[818]. Здесь Ленин, приехавший в 1919 году на елку в деревенскую школу, своей добротой и лаской явно напоминает традиционного Деда Мороза, всегда доставлявшего детям столько радости и веселья. С традицией рождественского рассказа представляется связанной и одна из лучших советских идиллий — повесть А. Гайдара «Чук и Гек». Написанная в трагическую эпоху конца тридцатых годов, она с неожиданной сентиментальностью и добротой, столь свойственной традиционному рождественскому рассказу, напоминает о высших человеческих ценностях — детях, семейном счастье, уюте домашнего очага, перекликаясь в этом с рождественской повестью Диккенса «Сверчок на печи».

Более органично слились с советским праздником Нового года святочные мотивы, и в частности мотив святочного ряженья, унаследованного от народных святок советской массовой культурой и, прежде всего, детскими воспитательными заведениями. Именно на эту традицию ориентируются, например, кинофильмы «Карнавальная ночь» и «Ирония судьбы, или С легким паром» Э. А. Рязанова, режиссера, безусловно, наделенного острым жанровым мышлением и всегда отлично чувствующего потребности зрителя в праздничных переживаниях.

Другая почва, на которой произрастала календарная словесность, — это советский календарь, регулярно обогащавшийся новыми советскими праздниками, начиная от годовщин революционных событий и кончая особенно расплодившимися в 1970–1980‐х годах профессиональными праздниками[819]. Стоит проследить за номерами периодической печати (газетами и тонкими журналами — «Огонек», «Работница» и другими), чтобы убедиться в том, насколько были распространены тексты, связанные с советским государственным календарем.

Тексты с подзаголовками «святочный» и «рождественский рассказ» в советское время практически вышли из употребления. Но забыты они не были. В печати эти термины время от времени встречались: авторы разнообразных статей, мемуаров и художественных произведений нередко использовали их с целью характеристики сентиментальных или далеких от реальности событий и текстов[820]. Особенно часто встречается этот термин в иронических заголовках типа «Экология — не рождественские рассказы»[821], «Отнюдь не святочный рассказ»[822] и т. п. Память о жанре хранили и интеллигенты старого поколения, которые на нем воспитывались, читая в детстве номера «Задушевного слова», перебирая подшивки «Нивы» и других дореволюционных журналов.

И вот настало время, когда календарная литература — святочные и рождественские рассказы — вновь начала возвращаться на страницы современных газет и журналов. Этот процесс становится особенно заметным с конца 1980‐х годов[823]. Чем можно объяснить это явление? Думается, что здесь сыграли роль несколько факторов. Во всех областях современной жизни наблюдается стремление восстановить нарушенную связь времен: вернуться к тем обычаям и формам жизни, которые были столь насильственно прерваны в результате Октябрьской революции. Быть может, ключевым моментом в этом процессе является попытка воскресить у современного человека чувство «календарности». Человеку от природы присуща потребность жить в ритме времени, в рамках осознанного годового цикла. Официальная отмена после революции народного обрядового цикла соответствовала идее разрушения старого мира «до основания» и построения нового. Следствием этого стало уничтожение традиции — естественно сложившегося механизма передачи основ жизненного уклада от поколения к поколению. В наши дни возвращается многое из утраченного, и в том числе старая календарная обрядность, а вместе с ней — и «святочная» литература.

Начало возрождения «календарного» мироощущения стало заметным уже два десятилетия назад, когда впервые после большого промежутка времени к календарным праздникам, осмыслению их роли в культуре вообще и в литературе в частности, обратились этнография, фольклористика и литературоведение. Обилие научных исследований, посвященных святкам за последнее десять лет, не может сравниться с их числом за несколько предыдущих десятилетий. Результатом этого интереса к народному календарю явились новые интерпретации ряда литературных произведений, для которых, как оказалось, связь со святками и его мотивами является первостепенной[824]. Святочная тема в «Повести о Фроле Скобееве», произведении русской литературы, написанном на рубеже древней и новой истории, и в поэме Блока «Двенадцать» была «открыта» почти одновременно[825]. Литературоведы показали, что поэзия XX века, использовав новые резервы художественных средств, вместе с тем обновила и представления о святках как о времени, концентрирующем в себе глобальные исторические и культурные смыслы и ассоциации («Двенадцать» Блока, «Поэма без героя» Ахматовой, рождественские стихотворения Пастернака[826], И. Бродского и др.). Настоящая работа, первые очерки которой появились в начале 1980‐х годов, также была задумана на этой волне.

С конца 1980‐х годов в периодической печати начинают появляться перепечатки святочных и рождественских рассказов XIX и начала XX века[827], а также новые тексты с подзаголовком «святочный рассказ». В настоящее время этот процесс охватил массовые газеты и журналы, в которых, подобно тому, как это было в периодике второй половины XIX века, наряду с художественными праздничными произведениями теперь печатаются многочисленные и разнообразные материалы о празднике — подборки заметок о праздновании Рождества или Пасхи в дореволюционной России, этнографические очерки о происхождения праздника, истории его проведения, его смысле и т. д. и т. п. Одновременно с этим на прилавках книжных магазинов все чаще встречаются сборники с привычным в прошлом названием — «Святочный рассказ». Только за последние три года вышло пять таких сборников[828], и думается, что в ближайшее время можно ожидать появления не только антологий, в состав которых войдут когда-то давно опубликованные тексты разных авторов, но и сборников современных святочных рассказов.

Традиция календарной словесности оказалась поразительно живучей, свидетельством чему является ее быстрое и активное возрождение. Эта живучесть объясняется органичной потребностью человека жить в календарном ритме, создающем привычную смену будней и праздников. А празднику, как мы видели, всегда сопутствуют тексты, соответствующие его сути.

Приложение

Святочные рассказы

Приложение представляет собой републикацию антологии святочного рассказа, составленной и опубликованной Е. В. Душечкиной в 1991 году (Святочные рассказы / Сост., послесл., примеч. Е. В. Душечкиной. М.: Рудомино, 1991. 224 с.). Собранные здесь рассказы были адресованы детям и молодежи. Тексты рассказов воспроизводятся полностью, в хронологическом порядке их первых публикаций. Тексты печатаются по новой орфографии и пунктуации, но с сохранением авторских речевых особенностей и смысловых курсивов. В настоящем издании примечания составителя публикуются с сокращениями, послесловие к антологии не используется.

Неизвестный автор

Обручальное кольцо, или суженый[829]

Не все то золото, что блестит.

Русская пословица

I. Гости

— Ахти! Ведь к нам в деревню скачет кто-то на тройке в открытых санях! — вскричала Аграфена Ивановна Сундукова, взглянув нечаянно в окошко.

Супруг ее, отставной секунд-майор Тимофей Петрович, к которому обращено было это восклицание, медленно встал с дубового канапе, утвержденного на орлиных с яблоками лапах, подошел к другому окну, взглянул на дорогу, лежащую подле самой околицы, и отвечал утвердительным наклонением головы.

— В санях сидят двое… У одного шляпа с белым пером… Кто бы это был? — продолжала Аграфена Ивановна, глядя в окно.

— Да кому быть, кроме соседа нашего Хабарова, с сыном… Я и забыл сказать тебе, что вчера на охоте встретился мне его управитель и сказывал, что к ним приехал в гости молодой их барин. Поди-ка прикажи готовить закуску, вели дочери одеться получше, да и сама не забудь принарядиться.

Старушка пошла, засуетилась; старик крикнул слугу и приказал подать себе мушкетерский иберрок, бережно им сохраняемый в продолжение пятнадцатилетней отставки, которую получил он в последние годы царствования императрицы Елисаветы Петровны.

Но между тем как они одеваются, а гостям отпирают ворота, которые в те времена даже в городах день и ночь стояли на запоре, я успею еще сказать моим читателям, что Сундуковы были владимирские помещики, имели прекрасную дочь — белую, румяную, стройную, как царевна — и, что также обстоятельство немаловажное, имели прекрасное состояние; Анюта слыла уже невестою; сватались и женихи; да кстати ли отдать, например, за такого, у которого не более каких-нибудь пятидесяти душ? Итак, по общей слабости родителей, они искали себе богатого жениха. Скажем мимоходом, что молодому Хабарову доставалось после отца около пятисот душ, и отгадаем причину, почему Тимофей Петрович вздумал посоветовать Аграфене Ивановне принарядить дочку. Впрочем, Аграфена Ивановна, как заботливая мать, вовсе не имела нужды в таком совете.

II. Обоюдности

Гости вошли. Начались взаимные приветствия. Старик Сундуков обласкал офицера, называл его молодцом, хвалил драгунский мундир его, расспрашивал о подробностях Кагульского сражения, о фельдмаршале Румянцеве, о Вейсмане и очень обрадовался, когда узнал, что есть надежда к миру: он опасался нового рекрутского набора. Молодой человек не пропускал случая похвастать своею храбростию, отвечал на все вопросы с большой подробностию; но когда вошла хозяйка с дочерью, он приметно рассеялся, начал путаться в своих рассказах, сбиваться на именах тогдашних генералов: Боура называл Брюсом, Племянникова — Потемкиным, а все оттого, что часто посматривал на милую Анюту.

За обедом он вступил с нею в разговор — о деревенских ее занятиях — и показал свое легкомыслие. Застенчивая девушка краснела, однако ж не при каждом слове, потому что не один уж раз бывала во Владимире на балах, или лучше сказать, на вечеринках, и почти целую зиму провела в Москве.

Прощаясь, Хабаров звал к себе Сундуковых на другой день обедать.

— Вот бы женишок для Анюты, — сказал Тимофей Петрович Аграфене Ивановне, проводив гостей своих, — хоть не смазлив, да удал и богат.

— Я и сама то же думаю; но мне все жаль бедного Кудрина: он без души от нашей Анюты; небогат, прав…

— Что у тебя за глупые такие рассуждения, — прервал ее с негодованием Сундуков. — Ведь мы уж наотрез ему отказали от нашего дома!

— Ну, вот ты уж сейчас и рассердился. Я только так сказала, а впрочем, твоя отцовская воля… Мне и самой будет веселее, когда дочь мою станут называть богатою барыней.

III. Кудрин

Кудрин — также сосед Сундуковых — сирота, молодой человек двадцати пяти лет, помещик стольких же душ, был действительно таков, каким разумела его Аграфена Ивановна. Он имел даже некоторое образование, случайно полученное в доме одного вельможи; но ей нравился более потому, что складно рассказывал жития святых из Четьи-Минеи и не пропускал ни одной праздничной заутрени.

Уже более года Кудрин любил дочь Сундуковых и, решившись предложить ей свою руку, мало помышлял об ее приданом. Его пленяли и красота, и милый нрав девушки. Что ж касается до Анюты — молодой человек казался ей непротивным. Она находила удовольствие бывать с ним вместе: разговаривать, слушать, как играет он на гуслях старинные песни; однако ж не чувствовала к нему никакой особенной привязанности, следственно, приняла довольно спокойно сделанный ему отказ.

Сей неприятнейший случай не совсем прекратил сношения Кудрина с домом Сундуковых: он имел там на своей стороне няню прекрасной Анюты, преданную ему всей душою сколько по чувству сострадания, столько же, может быть, и потому, что он дарил ее чем только мог. Она часто доставляла ему сведения о своей барышне, а ей иногда напоминала об нем.

IV. Сватовство

Недели через две после приезда молодого Хабарова няня уведомила Кудрина, что барышня ее просватана за новоприезжего. Хотя несчастному любовнику и прежде нечего было надеяться, однако ж сие известие чрезвычайно его огорчило. Бедняжка плакал, грустил, сделался задумчив.

Вот как началось и совершилось удачное сватовство Хабарова: Анна понравилась ему при первой встрече, после нескольких других он в нее влюбился; сказал о том отцу своему; тот поехал к Сундукову; старики переговорили, ударили по рукам, и дело кончено. С Анютой не много об этом рассуждали: в сии блаженные времена родительская воля одна решала судьбу девиц. Анюта, сделавшись невестою, почувствовала к Хабарову некоторую склонность; но сия склонность вовсе не была тем нежным чувством, которое называют любовью. Двухмесячный отпуск Хабарова подходил к концу: надобно было сбираться в дорогу. Он казался сердечно огорченным, Анна, к большому неудовольствию няни, часто вздыхала. На прощаньи помолвленных обручили, а свадьбу отложили до возвращения жениха, то есть до будущей осени.

Было уже около половины декабря. Сундуковы на радостях вздумали съездить в Москву, провести там святки, масляницу, показать знакомым своим невесту и накупить для нее всего нужного к свадьбе. Они действительно поехали, забрав с собою, по тогдашнему обычаю, кучу людей; не забыли и няни, с которой барышня никогда не расставалась.

V. Святки

Вслед за Сундуковыми отправился в Москву и Кудрин. Он уверял себя, что едет только для рассеяния, однако в первое же воскресенье явился у обедни в церкви Василия Блаженного, которую Аграфена Ивановна предпочитала прочим. Там при выходе имел он удовольствие взглянуть на Анюту, но ни она, ни старушка его не приметили.

Добрая няня продолжала сохранять к нему прежнее усердие и нередко с ним пересылалась; даже находила случаи к свиданиям. И хотя барышня ее была уже просватана, а в душе Кудрина гаснул последний луч надежды, но она нашептывала ему разные утешения. Молодой человек охотно предавался руководству няни, охотно слушал утешения: и какой несчастный принимает их без удовольствия.

Наступили святки — некогда самое веселое в году время, которое с таким, бывало, нетерпением дожидались и девушки-невесты, и женихи-мужчины, которое разнообразием забав своих столько же занимало детей, сколько развлекало стариков и старушек, и которое, благодаря настоящему просвещению, теперь проходит у нас так же обыкновенно, как и все другие праздники. Ни слова о городах губернских, где все русское давно уже изгнано из нашего общежития — там старинные святки удачно заменены маскарадами и балами. Что заменило их в уездных, где также стыдятся теперь своих невинных удовольствий? Карты и неумолкаемый звук стаканов! Одно другого стоит. Но я разговорился не у места; продолжаю: наступили святки; знакомые целыми семействами начали по вечерам сбираться, хоронить золото, петь подблюдные песни, играть в фанты, переряжаться. Анюта приняла обыкновенное участие в сих забавах, но казалась к ним несколько равнодушнее прежнего: ей уже не надобно было выбирать, кому бы особенно понравиться, кому бы лишний раз положить в руку золотое колечко.

VI. Гаданье

— Вот скоро у нас и новый год, а ты, барышня, еще не погадала, — сказала ей однажды затейница няня.

— Да о чем мне гадать, нянюшка? Ведь у меня уже есть суженый!

— Теперь-то и гадать, моя красавица: здоров ли жених твой? что с ним делается? часто ли о тебе вспоминает? А скажу еще и то: много утечет воды до твоей свадьбы. Покуда не пришел час воли Божией, все может с тобою приключиться. Надевай-ка свою соболью шубку да пойдем послушаем под окошками, спросим, как зовут первого встречного.

Анюта, не привыкнув противоречить няне, оделась и пошла с нею за ворота. Шагах в десяти попадается им мужчина. «Как вас зовут-с?» — спросила Анюта. — «Александром!» — «Ахти, барышня! — прошептала няня, — ведь жениха-то твоего не так зовут; это имечко Александра Михайловича Кудрина! Да вот здесь близко и перекресток, послушаем, с которой стороны залает первая собака». Они остановились на перекрестке; собака залаяла. «Чу! слышишь ли, красавица? И собака лает не от Киева, куда поехал Иван Афанасьевич, а от Владимира, с нашей сторонушки, где теперь Александр Михайлович!» Гаданье под окнами было неудачно: в трех-четырех домах, к которым они подходили, раздавались только святочные песни, и за двойными рамами нельзя было расслушать ни одного слова.

Возвратившись домой, Анюта, тревожимая недоумением, подстрекаемая любопытством, объявила няне, что завтра хочет смотреться в зеркало. Этот род гаданья, утвержденный многими примерами, предпочитала она прочим. Няня похвалила ее намерение.

На другой день, около полуночи, когда улеглись господа и слуги, она повела барышню в старый, никем не занятый флигель дома. Там уже наперед все было приготовлено: посреди комнаты стояли два стола с двумя зеркалами. Няня посадила ее между ними, очертила все место углем и, сказав: «Не бойся, барышня, я буду с тобою, сиди смирно, не оглядывайся; за черту не перейдет никакая нечистая сила», — сама отошла к дверям. Все затихло. Робкая девушка не шевелится: пристально смотрит в переднее зеркало и ничего не видит кроме бесконечной галереи свеч. Проходит полчаса; в глазах ее начинает рябить; светлая галерея темнеет, как будто подернута дымом; но в зеркале ничего не показывается. Вдруг что-то потихоньку скрипнуло. Мороз пробежал по жилам Анюты, еще минута — и она громко вскрикнула, закрыв лицо руками.

Старая няня и стакан холодной воды привели ее в чувство.

— Что с тобою сделалось, барышня?

— Ах, нянюшка! Пойдем отсюда скорее: здесь так страшно! Я видела… я видела…

— Да что ты видела, моя красавица?

— Я видела человека… Мужчину…

— И узнала его?

— Кажется, узнала. Но он совсем не похож на жениха моего. Он более похож на Александ… Михайл…

— Ну смотри, барышня, уж не ему ли быть твоим суженым!

VII. Хитрость няни

Нетрудно догадаться, каким образом все сие случилось: хитрая няня умела воспользоваться обстоятельствами. Кудрин, по ее приглашению, явился в назначенное время, вошел тихонько в комнату, заглянул в зеркало, перепугал Анюту, не быв примечен.

Бедная девушка не смыкала глаз целую ночь: ей беспрестанно мечтался образ Кудрина; следствия испуга — легкие припадки лихорадки — чрез несколько дней миновались; но впечатление, произведенное сим случаем на ее воображение, осталось неизгладимо. Догадливая няня тотчас заметила, в каком состоянии находилась душа Анюты, и стала успешнее на нее действовать.

Анюта, будучи воспитана в предрассудках, беспрестанно слыша от няни невыгодные замечания насчет Хабарова, похвалы Кудрину, который был и образованнее, и чувствительнее, и миловиднее своего соперника, начинала думать, что он предназначен для нее свыше: начинала любить его. Все шло по желанию няни, но печальное неожиданное происшествие в одну минуту расстроило ее планы, разрушило надежды старика Сундукова. Так иногда бывают ничтожны самые верные предположения. Восхищенные нашими успехами, мы уже мечтаем видеть цель, к которой стремились с таким жаром, но рука судьбы всемогущей мгновенно скрывает ее от нашего взора, и часто для того единственно, чтобы привести к ней же, но только иною, самой судьбе угодною дорогой.

VIII. Обручальное кольцо

Сундуковы, прожив в Москве около месяца, собирались в деревню. Однажды утром приехали к ним гости. Анюта, которую мать приучила к хозяйству, разливала в это время наливки. Она тотчас покинула свои занятия, стала умывать руки и положила в рот обручальное кольцо свое. «Барыня спрашивает вас в гостиную; пожалуйте поскорее!» — вскричал вбежавший в двери слуга. Анюта хотела сказать «Иду!», заторопилась и проглотила кольцо.

Кольцо, по несчастью, остановилось в горле. Напрасно старается она от него освободиться. Силы скоро ее оставляют, дух занимается; бедная девушка упадает на руки окружавших ее женщин и в мучениях умирает.

Смятение распространяется в доме: прибегают злополучные отец, мать и испуганные гости; плач и рыдания наполняют комнату, целый двор; возвещают соседям о случившемся несчастии; но плач и рыдания не достигают уже до слуха Анюты, распростертой на руках матери и няни.

Врачей в Москве тогда было немного, да им и плохо верили в то время; однако ж один из гостей догадался и поскакал за лекарем; ездил часа два, наконец привез его. Жрец Эскулапа, немец, в большом распудренном парике, взглянул на бездыханную девушку, пощупал пульс, приложил руку к вискам ее, к сердцу и объявил, что нет никакой надежды, но что он ручался бы за жизнь ее, если бы успел приехать ранее получасом; последние слова произнес он с важным видом.

Анюту одели в белое атласное платье, то самое, которое готовили ей к венцу, распустили по плечам темно-русые волосы и положили ее на стол. Отчаянных родителей увели в отдаленные комнаты. Две старушки из близких знакомых приняли на себя хлопоты о нужных приготовлениях к погребению. Обязанность печальная, тяжкая для чувствительного сердца. И хотя есть люди, которые сами на нее напрашиваются, но не менее достойная полной благодарности тех, коим оказывается сия горестная услуга.

IX. Отчаянный любовник

Весть о нечаянной кончине прекрасной дочери Сундуковых разнеслась по городу и в тот же вечер достигла до ушей Кудрина; сердце несчастного любовника, в котором стараниями няни начинала воскресать пагубная надежда, глубоко было поражено ею. В эту минуту для него казалось легче вообразить Анюту в объятиях Хабарова, легче было бы умереть от мучений любви безотрадной, нежели так рано, так преждевременно оплакать милую, прелестную девушку, к которой он привязан был всею душою.

После первых движений горести он решается во что бы то ни стало видеть покойную, проститься с нею и потом на целую жизнь заключиться в отдаленном монастыре. Но каким образом без шума проникнуть в дом Сундуковых? На протекцию няни нельзя теперь положиться: огорченная кончиною барышни, она забыла о нем, она ни о чем другом не помышляет, кроме своей потери. Кудрин думал, думал — и выбрал следующее средство, лучшего не пришло ему в голову.

Он едет к церкви того прихода, в котором жили Сундуковы, отыскивает дьячка, спрашивает, скоро ли очередь его читать псалтирь по умершей дочери владимирского помещика. Узнает, что в одиннадцать часов. Сказывает ему за тайну, что он сделал обет прочитать псалтирь над двенадцатью покойниками и, наконец, вызываясь принять на себя его обязанность в настоящем случае, просит у него дьячковского кафтана.

Дьячок, изумленный предложением незнакомого человека, смотрел на него во все глаза и медлил согласием, но когда из рук Кудрина высыпались на стол десять звонких рублевиков — значащие в то время деньги, — он с поклоном подал ему синий кафтан свой и после долго рассуждал с женою о странном, неслыханном обете молодого дворянина.

X. Мнимая покойница

В простой, смиренной одежде церковника, с сжатым сердцем, с бледным лицом входит несчастный Кудрин в залу дома Сундуковых. Он едва устоял на ногах при взгляде на печальный предмет, поразивший его взоры. В переднем углу комнаты, на столе, окруженном шестью высокими подсвечниками, под богатым парчовым покровом, под белою на лице кисеею лежала та, которую любил он более всех на свете! Надлежало скрепиться: в зале были люди; с трепетом подходит он к налою, раскрывает псалтырь и, перекрестясь, дрожащим голосом, начинает медленное чтение, стараясь изменить себе. Напрасно силится он приковать взоры свои к разогнутой перед ним книге — они против его воли скользят по налою и часто упадают на тонкое кисейное покрывало на лице покойницы.

В полночь все разошлись из комнаты; осталась одна старая служанка, более других преданная барышне, и скоро заснула на стульях. Где ж няня? Она не могла указать подобного усердия! Она слегла от горести в постелю.

Когда все таким образом замолкло, Кудрин оставляет свое место, приближается к столу, падает ниц и горько плачет. «Я любил тебя, — говорит он тихо, — любил, лишенный надежды владеть тобою! По крайней мере, мог иметь утешение молиться о твоем счастии, радоваться ему, если б молитвы мои были услышаны! А теперь!..» Он встал, откинул покрывало с лица Анюты. Красота небесная! Никаких признаков смерти! Губы сохраняли прежний цвет свой; в щеках алел остаток румянца; казалось, она почивала тихим глубоким сном. Недвижим, безмолвен, несколько минут смотрел он на ангельские черты усопшей; наконец снова залился слезами; с тяжким удушающим вздохом произнес последнее «прости» и, опершись руками на край стола, бросился целовать; уже губы его коснулись губ покойницы, горячие слезы орошали хладное лицо ее, как вдруг ветхие ножки стола подломились и он обрушился со всею своею тяжестию; в испуге, в смятении, Кудрин хватает мертвую, поднимает, держит в своих объятиях; стук падения прерывает сон старой служанки, будит людей, спавших в соседней комнате; они сбегаются, смотрят и цепенеют от страха.

Общий ужас возрастал постепенно, когда явственно послышались болезненные стоны покойницы, когда она, открывая глаза и озираясь на все стороны, слабым голосом произнесла слова сии: «Где я? Кто, зачем держит меня так крепко?.. Для чего нет со мною ни матушки, ни моей няни?» В сию минуту они стояли перед нею в одинаковом, как и все, оцепенении. «Но мне никто не отвечает… Теперь вспоминаю, догадываюсь… Меня сочли умершею. Ах! посмотрите, посмотрите: я жива, вот и кольцо роковое!» Она указала, все взглянули на пол, все увидели и кольцо, от которого освободилась несчастная действием падения. Все закричали в один голос «Она живая!» и бросились к Анюте, которая, стоя уже на ногах, простирала к матери руки.

В одну минуту не стало ни подсвечников, ни других украшений печального позорища. Радость сияла на всех лицах; Анюта переходила из объятий в объятия, и никто не обнимал ее с сухими глазами; наконец, общее внимание и любопытство обратилось к церковнику, который с восторгом в сердце, но с робостию во взоре стоял на прежнем месте. При первом вопросе Сундукова о случившемся он упал пред ним на колена и все рассказал откровенно.

— Тимофей Петрович и Аграфена Ивановна! — с чувством произнес он в заключение. — Любовь моя возвратила вам дочь. Она воскресла на моих руках! Неужели и теперь не согласитесь признать меня вашим сыном?

— Батюшка! Матушка! — сказала Анюта, смотря на Кудрина с выражением величайшей нежности. — Он мой спаситель; ни за кем, кроме его, не буду, никогда не надену кольца жениха моего, которым обручили меня смерти.

Что оставалось делать растроганному отцу, рыдающей матери после таких сильных убеждений? Они красноречиво взглянули друг на друга и обняли Кудрина как милого сына.

Когда слух о сем необыкновенном происшествии разнесся по городу, все одобрили согласно Сундукова. Старика тревожило несколько нарушение данного слова, но сам Хабаров избавил его от такого беспокойства: из Тулы вскоре было получено известие, что молодой ветреник, проезжая сей город, влюбился в одну прекрасную вдовушку и тайно на ней женился.

Нужно ли, как говорится, досказывать сказку? Нужно ли уверять читателей, что Кудрин и Анюта, во всем достойные друг друга, были счастливыми супругами? Они сами и все посторонние признавали в завидной судьбе их действие Всевышнего Промысла.

И.-Л. Рунеберг

Вечер на рождество в лоцманской избе[830]

Слишком усердная работа в шкерах и поднявшийся потом противный ветер с бурей помешали нам, к крайнему прискорбию нашему, возвратиться в город к вечеру на Рождество. Напротив, весь вечер качало нас на открытом море, что, конечно, было бы опасно, если б не было у нас отличной лодки, и очень неприятно, если б один из наших собеседников своею веселостию и своими рассказами не умел рассеять нашей скуки: этот человек был иностранец, шкипер и хозяин корабля, с которым перезимовал он в нашей гавани. Он менее других желал встретить вечер накануне Рождества на твердой земле, потому что не имел родных, которые бы ожидали его на кашу и пирог. Сверх того, он был совершенно закален против всего, что называется бурею, холодом или водою, к чему мы опять вовсе не привыкли — и, сидя у руля собственной своей шлюпки, он едва ли стал бы увертываться и тогда, когда бы на каждой волне была опасность задеть за луну.

Между тем наше плавание никак не могло казаться приятным. Мы лавировали, делая повороты в 2¾ мили, а очень мало подвигались вперед по причине сильного волнения, беспрестанно противодействовавшего парусам. Наконец, совсем оставив надежду достигнуть твердой земли, мы решились на ночь пристать к голой, обросшей елями скале на открытом море, называемой Лоцхольм, и искать пристанища у лоцманов, выстроивших на ней избу. Мы издалека видели огонек в окнах избы, и веселый капитан пустил свою шлюпку туда по ветру.

«Теперь, господа, — сказал он, втянув в себя обильный прием холодного пуншу, — не хвастая можно сказать, что у нас свежий ветер. Однако ж, я помню, была такая же погодка, если еще не лучше, когда мне было лет пять от роду и когда вдобавок я был в море один-одинешенек. Надобно знать, что со мною совсем другое дело, нежели обыкновенно бывает с другими людьми: я лучше знаю, куда повезет меня на свете, нежели откуда пришел. Одним словом, когда мне было около пяти лет, а это должно быть, как мне сказывали, лет за тридцать тому назад, я в одну ночь очутился на открытом море, как теперь, с тою только разницею, что я тогда был во власти ветра и волн, а теперь у меня два распущенных паруса, что тогда я окостенел от холода, а теперь мне, слава Богу, тепло. Я много уже забыл из этой первой экспедиции моей; помню только, что меня оставили одного на скале среди бурного моря и что я хотел отправиться вслед за теми, которые таким образом покинули меня. Мрак был густой, как теперь, и когда я стал гресть, первый вал вырвал весла из рук моих. Долго ли меня в таком положении носило по морю, не знаю, но то верно, что я наконец попал к добрым людям. Я, стало быть, знаю, как вы изволите видеть, немного более Адама, были ли у меня родители или нет. Те, которые призрели меня и возвратили мне жизнь, были зажиточные крестьяне, а по ремеслу контрабандисты. Я рос между ними и участвовал в их ремесле, пока не показалась у меня борода; тогда я сел на купеческое судно и сделался честным человеком. — Эй, взять багор, прицепиться! Уж не черт ли сам показывает мне дорогу здесь между камнями!»

Шлюпка с опавшими парусами лежала в заливе, между скал; пловцы начинали вытягивать оледеневшие члены, зевали и шумели, чтобы выжить холод из тела. Капитан и двое юнг остались у шлюпки, а остальные, шатаясь, пошли в теплую избу.

Там уже был пир горой. Большой огонь от сосновых дров, треща на широком очаге, освещал избу; на столе горело несколько свеч. По стенам развешаны были сети и другие рыболовные принадлежности, а в углах избы толпились белые козы и козлята. Жильцами здесь были престарелая старушка, которая сидела у стола с книгой в руках и, по-видимому, пела про себя псалмы, крестьянин средних лет с женою и пятерыми детьми, из коих четверо давали ужасный концерт на глиняных петушках, а старший аккомпанировал им на звонкой деревянной трубе. При входе нашем отец встал, сильно топнул ногою, чтоб дети перестали шуметь, а нам кивнул с принужденною приветливостию. Старушка положила книгу свою на стол и, сняв очки, вперила на нас свои проницательные глаза. «Откуда вы, добрые люди, — спросила она, — разве нет у вас своего дома, что вы скитаетесь в вечер накануне Рождества Христова, или ваше судно со всем богатством лежит на дне морском? А только уж вы не получите лоцмана, прошу не прогневаться». При этих словах она плюнула на свои сморщенные пальцы, сняла ими со свечки, встала и вдруг ярко осветила нам лица. «Ох, ох, — продолжала она, — а уж заяц должен быть чертовски бел, что за ним пригнались в вечер на Рождество. А чего бы вам дать поужинать? Есть, благодаря Богу, салакушка; Анна коз подоит хорошенько; а уж каши вам никто не сварит посереди ночи».

На этот счет мы скоро успокоили как старушку, так и мужа с женой. Сняв верхнее свое платье, мы стали греться и задобрили хозяев чашкою холодного пуншу, которая нами поднесена была радушно, а ими принята очень благосклонно. Скоро мы были как дома и очень хорошо чувствовали себя в теплой избе. Старушка хотела постлать нам постели и приказала скорее доить коз, как вдруг хлопоты ее были прерваны одним обстоятельством, имевшим последствия, каких мы никак не могли предвидеть.

Капитан, оставшийся у шлюпки, наконец привел все в порядок, подобрал паруса, привязал шлюпку, послал все вещи в избу и был готов ночевать на берегу. Но прежде, нежели вошел в теплую избу, он вспомнил то, что мы забыли, именно — выстрелил из заряженного ружья, которое было с нами. Этот-то внезапный звук и расстроил занятия старушки.

Услышав выстрел, она небрежно бросила подушку из гагачьего пуху, которую держала в руке.

«Что, вы разве не слышали выстрела? — спросила она дрожащим голосом. — „Юноне“, которая не могла перезимовать в Норвегии, непременно хочется, не дождавшись весны, отколоть себе бока о наши подводные мели. Садись в лодку, сынишка, и держи хорошенько на северо-запад, чтоб ветер был тебе по пути; мы уж посмотрим за детьми; ты о них не беспокойся, только не мешкай».

Ушам, помоложе старушкиных, нетрудно было заметить ее ошибку. Так называемый сынишка, сорокалетний ее сын, улыбаясь, прервал ее увещания и сказал тоном, в котором выражались и робость, и сострадание: «Уж тебе, матушка, вечно слышится недоброе; чай, тебе почудится выстрел и тогда, когда муха сядет на твою могилу. А коли я не ошибаюсь, так это просто кто-то из господ выстрелил у нас на берегу, а шестифунтовую пушку на „Юноне“ нам еще нескоро услышать».

«Ох, ох, — сказала старушка, — вы, молодые люди, вечно хотите быть умнее нас; я, слава Богу, в своем уме, да и родилась я не от сумасшедших. Помоги мне, Господи! Только вечер на Рождество другим радость, мне горе. Я в том не виновата, а что же мне бедной было делать? Однако ж сядьте поближе к огню, вы, добрые люди, дорогие гости, а я расскажу вам, что сделала слабая женщина и какое она за то получила награждение».

Мы исполнили желание старушки, а между тем наши гребцы и молодая хозяйка вместе готовили ужин и грели холодное кушанье, которое мы привезли с собою. Старушка начала.

«Раз, это было давно, так давно, что многие из вас (судя по вашим лицам) и не припомнят этого времени, раз, накануне Рождества Христова, вечером я, как и нынче, одна была дома, в этой избе. Могу сказать одна, потому что двое моих ребятушек, которые прыгали вокруг меня, сами требовали еще помощи, а мне ни в чем не могли помочь. Как теперь, меня окружало открытое море, но хотя, правда, и нынче ветер воет в чердачное окно, только этот ветер как дыхание против тогдашней бури. Мы не ожидали домой ни одного судна, и муж мой с своими товарищами поехал в город, чтобы в праздник Рождества идти к заутрене и, может быть, повеселиться вечером. В ту пору у меня лицо было еще краснее нынешнего и таки довольно храбрости для женщины. Я сидела за псалмами, как сегодня при вашем входе; дети только что отужинали и забавлялись игрушками, которые им подарили для Рождества. Старший — тогда ему было десять лет, а теперь он и стар и умен — водил по полу корабль из коры; младший ездил верхом на деревянной лошадке и восхищался бисерным ожерельем с золотым сердечком, которые муж мой подарил ему, а я вечером повесила мальчишке на шею. Вдруг я услышала с моря выстрел. Помилуй меня, Господи, если я не так поступила; но тогда мне казалось, что я сделала должное. Я взяла с собою старшего сына для управления фок-штогом, отвязала одну из лодок и отчалила. Младший следовал за нами до берегу. Я приказывала ему воротиться в избу, но он остался и, рыдая, звал меня громко, пока буря и волнение моря не заглушили голоса его. Доплыв до подводных мелей, я заметила огонь на корабле, который в темноте шел прямо к северу на бурун, как будто бы прежде никогда не бывал в нашей гавани. Я вовремя подоспела, взошла на корабль, поворотила руль — и корабль пошел как лосось, оставляя в стороне мели и бурун. Таким образом мне, слабой женщине, удалось безопасно в гавань провести большое судно старого господина Адольфа. С радостью вспоминала бы я во всю жизнь этот вечер, если б только дома все было благополучно. В 4 часа утра я возвратилась в эту избу; думала отдохнуть — но мой отдых стал горше прежней работы. Меньшого сына моего не было в избе. Я с фонарем всю ночь искала его на наших скалах. Я громче бури звала его по имени, но поиски и крики мои были как на дне морском. На рассвете я увидела голую сваю, к которой другая наша лодка была привязана; но лодки и мальчика с тех пор я не видала: лодка стоила золота, а сынок-то был мне дороже жизни».

Старушка замолчала и залилась слезами. Во время рассказа ее вошел капитан, но он, казалось, почти не обратил внимания на слова ее. Вместо того он быстрым взором окидывал стены, потолок, весь скарб в избе, но в особенности старую для рыбы доску, висевшую у очага, и которая в середине почти совсем уже была разрублена, хотя некоторые украшения на концах еще довольно хорошо сохранились. Когда старушка окончила свой рассказ, он встал однако ж, подошел к ней и, отстегнув сертук и жилет, вынул бисерное ожерелье, которое положил ей на колена. Старушка несколько времени рассматривала ожерелье, потом подняла глаза и с удивлением стала глядеть на капитана. Вдруг она встала, обвила его шею руками и тихо зарыдала, не говоря ни слова. Когда она потом подняла лицо, радость сияла во всех ее морщинах. «И так похож на отца, как будто сам он воскрес, — сказала она наконец, — только гораздо красивее его. Боже сохрани тебя, буйная голова! Кто просил тебя пускаться в море, когда ты остался один-одинешенек? Разве погода была по тебе? Да и я сама была дура: могла бы привязать тебя к постели; тогда бы ты поневоле остался дома. Слава Богу! Теперь я могу спокойно умереть, и никто не спросит на могиле моей, куда я девала свое дитятко».

Легко представить себе наше удивление; так этот вечер на Рождество, который начался было так скучно, стал для нас веселее многих других.

Ф. М. Достоевский

Мальчик у Христа на елке[831]

Но я романист и, кажется, одну «историю» сам сочинил. Почему я пишу: «кажется», ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне все мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось накануне Рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.

Мерещится мне, был в подвале мальчик, но еще очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему наконец в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. «Очень уж здесь холодно», — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.

Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — Господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, Господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.

Вот и опять улица — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и поют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придет, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошел. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам; не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать ее. Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берет его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, Господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зеленые платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, — только вот из‐за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, — вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, — и присел за дровами: «Тут не сыщут, да и темно».

Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..» И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!»

— Пойдем ко мне на елку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос.

Он подумал было, что это все его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и… и вдруг, — о, какой свет! О, какая елка! Да и не елка это, он и не видал еще таких деревьев! Где это он теперь: все блестит, все сияет и кругом все куколки, — но нет, это все мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеется на него радостно.

— Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и любя их.

— Это «Христова елка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, у которых там нет своей елки… — И узнал он, что мальчики эти и девочки все были все такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей (во время самарского голода), четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь, как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей… А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо…

А внизу, наутро, дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла еще прежде его; оба свиделись у Господа Бога в небе.

И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да еще писателя? А еще обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне все кажется и мерещится, что все это могло случиться действительно, — то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об елке у Христа — уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.

И. А. Купчинский

Гаданье[832]

В гостиную, наполненную молодыми людьми обоего пола, вбежала или, скорее, впорхнула девушка лет тринадцати и, весело хлопая в ладоши, вскрикнула:

— Несут! Несут!

— Нина! Пойди скажи, чтобы сюда не несли, а в столовую! — сказала пожилая дама, обращаясь к вбежавшей девушке.

— Их, мама, и так принесут в столовую! Гавриловна там приготовляется их принять! — отвечала девушка.

— А ваш где же? — обратился гимназист с вопросом к Нине.

— Мне такой дикий попался, что я не могла его удержать, и он, вырвавшись из моих рук, улетел, — отвечала, смеясь, Нина.

— Очень жаль — вы не узнаете характер своего суженого!

— И не надо, я туда ходила снимать с насести петуха, — отвечала девушка, и, обратясь к собранию в гостиной, прибавила: — Господа, пойдемте смотреть, какой кому суженый достался!

— Пойдемте, пойдемте! — раздалось между молодежью, и она вышла в столовую, где посредине пола насыпана была гречиха, стояла в чаше вода, зеркало и зажженные свечи. Вскоре за приходом в столовую молодежи туда вошло и несколько девушек-барышень, и горничных с петухами в руках. Когда место, где был корм и прочее, окружили люди, туда впустили петухов. Петухи несколько минут с беспокойством озирались по сторонам и не трогались с места — один даже сел. Наконец более проворный взмахнул крыльями, потушил свечу и бросился бежать, но, видя, что окружен со всех сторон людьми, порхнул чрез их головы и забился под диван.

Комната наполнилась дружеским хохотом и послышались вопросы: «Чей петух? Чей петух?»

— Мой, — сказала, улыбаясь, девушка, принесшая петуха, забившегося под диван.

— Остерегайтесь. Ваш суженый будет большой руки забияка.

— Нет, он только будет нелюдим.

— О да, он будет крайне не общественный господин.

— Да, и к тому же дерзкий и невежда.

Петух без церемоний перелетел чрез наши головы.

— Не слушайте их, милая барышня — суженый ваш будет только нелюдим — а это не беда — мы его сделаем общественным господином, — проговорила Гавриловна, экономка в доме и распорядительница гаданьем.

Петухи осмотрелись, ободрились и начали похаживать в кругу, образуемом присутствующими при гаданьи.

— Это чей подошел к зеркалу и охорашивается? — сказала Гавриловна, указывая на петуха, подошедшего к зеркалу.

— Эго, Гавриловна, мой! — ответила одна.

— Поздравляю вас. Ваш суженый щеголь и большой франт.

— Ну, этого-то не будет. Я никогда не выйду за человека, занятого собой.

— И прекрасно сделаете. Мужчине, занимающемуся собой, некогда будет заняться женой, — заметил кто-то.

— Ой, ой, это же чей подошел к воде? — спросила Гавриловна, указывая на петуха, пившего воду.

— Это, Прасковья Гавриловна, мой, должно, мой суженый будет горький пьяница, — сказала, тяжело вздохнув, Ариша, горничная старшей дочери хозяйки.

— А ты, милая, поостерегись выходить за него!

— Эх, Прасковья Гавриловна! Да как его поостерегешься, коли уж судьба такая.

— Ну, барышни, чей это подошел прямо к корму? — спросила Гавриловна.

— Это, Гавриловна, мой, — сказала принесшая петуха, подошедшего к гречихе.

— Радуйтесь! Ваш суженый будет хлебосол и домовитый господин, — произнесла докторальным тоном Гавриловна.

— Он обжора и больше ничего, — проговорил кто-то, и в комнате опять раздался дружный хохот.

— Уж позвольте мне лучше вас знать, какой он будет, — сказала серьезным тоном Гавриловна, обратясь к сделавшему замечание насчет петуха, подошедшего к корму.

— А вы же, Варвара Андреевна, что петуха не принесли? — обратился молодой человек с вопросом к стройной красивой блондинке.

— К чему же мне приносить, когда я характер своего суженого знаю, — отвечала, улыбаясь, Варвара Андреевна.

— Но, может быть, он скрытен и выкажет вполне свой характер после свадьбы.

— О нет, он нисколько не скрытен. Да к тому же, от меня трудно укрыться — я проницательна. Скажите мне, поезд уже пришел?

— Да, ему время, по крайней мере, быть уже около часа на станции, — отвечал вопрошаемый, взглянув на часы.

— Ну, так он и сегодня не приедет, — проговорила как будто бы про себя Варвара Андреевна и грустно опустила голову.

— Однако довольно нам возиться с петухами, Ариша, Маша, забирайте петухов, — сказала Гавриловна, обращаясь к горничным, и потом, обратясь к барышням, прибавила: — Барышни, на что теперь будем гадать?

— На бумагу! На воск! Давайте золото хоронить. На хлеб. Пойдемте подслушивать, — раздались голоса девушек.

— Барышни, мы прежде погадаем на бумагу, — сказала Гавриловна.

Барышни согласились с ней, и вскоре в руках многих из них загорелась бумага. Гаданье на бумагу состояло в том, что гадающая сжигала бумагу и пепел, оставшийся после нее, подносила на ладони к стене и по тени, бросаемой им на стену, определяла будущее.

Гаданье на бумагу продолжалось недолго, потому что мужчины, да иногда и сами барышни сдували друг на друга пепел.

— Нет, барышни, благодаря кавалерам от гаданья на пепел толку не будет, давайте воск выливать, в этом деле господа кавалеры нам не помешают, — сказала Гавриловна.

— Прекрасно, прекрасно, давайте воск выливать, — послышались голоса.

— Кому выливать, — крикнула Гавриловна, растапливая в ложке над свечою воск.

— Мне, мне, мне, нет, прежде мне! — послышались голоса как девушек, так и мужчин.

— Нет, прежде я вылью нашей милой невесте Варваре Андреевне.

— Мне, Гавриловна, не трудитесь выливать, — отозвалась та, к которой относились слова Гавриловны.

— Нет, душечка барышня, позвольте на вас погадать.

— Ах, да зачем же, когда вы и я знаем, что мне выльется церковь и в ней двое стоящих под венцом, — пожалуй, еще при этом певчие, свечи и другие принадлежности венчанья, — сказала, улыбаясь, Варвара Андреевна.

— Но все ж-таки позвольте. Я на вас загадала, — проговорила Гавриловна, выливая растопленный воск в чашу с водою. Воск зашипел и стал остывать. Окружающие притаили дыхание и смотрели в чашу.

— Посмотрим-ка, что вышло, — сказала Гавриловна, вынимая застывший воск из воды и поднося его к стене так, что он бросил на нее тень, продолжала:

— Смотрите, вот двое стоят, а вот третий, точь-в-точь батюшка в ризе, а вот толпа людей стоит.

— Да, да, это верно — удивительно, как похоже на венчание, — послышались замечания между окружающими Гавриловну.

— Ну, вот видите, я заранее угадала, что мне выльется, — сказала Варвара Андреевна.

Вскоре гадание на воск сменилось гаданием на хлеб и т. д.

Наконец гаданье сменилось танцами и игрой в фанты. А когда и это начало прискучать, то кому-то из веселящейся молодежи пришла мысль маскироваться и ехать к общему знакомому, помещику, жившему в семи верстах. Мысль была высказана и принята, и затем веселая компания, за исключением Варвары Андреевны, отговорившейся от поездки головной болью, замаскировалась и уехала. Только что описанные мной сцены происходили вечером на святках в доме помещицы Гончаровой, находившемся в ее имении, в пяти верстах от железнодорожной станции. Варвара Андреевна была старшая дочь Гончаровой, помолвленная за поручика Николая Васильевича Володина еще до последней русско-турецкой войны. Варвара Андреевна любила своего жениха, и потому война ей принесла немало беспокойства и опасений.

Наконец война окончилась, окончилась и оккупация, полк Володина был на оккупации, и полки возвращались на прежние квартиры. Полк Володина должен был прийти в окрестности имения Гончаровых в феврале. Сам же Володин писал, что будет к Гончаровым за неделю до праздника Рождества Христова.

Но вот и праздник на проходе, а Володина — а также и письма от него — нет как нет, и Варвара Андреевна сильно беспокоилась и тосковала.

После того, как в доме Гончаровых по отъезде молодежи водворилась тишина, Варвара Андреевна вышла в свою комнату, подошла к письменному столу и, вперив взгляд в портрет Володина, стоявший на ее столе, предалась мечтам.

— Барышня, душечка, я что-то вам хочу сказать, — сказала Ариша, тихо войдя в комнату Варвары Андреевны.

— Что такое? — спросила Варвара Андреевна, не оглядываясь на Аришу.

— Барышня, голубушка, я знаю, вы стосковались по Николае Васильевиче.

— Так что же? — спросила Варвара Андреевна, недоумевая, к чему говорит Ариша.

— Барышня, милая, желаете вы его видеть?

— Он приехал! — почти вскричала Варвара Андреевна, поворачиваясь всем корпусом к Арише и делая шаг к двери.

— Нет! Нет и не думал, — поспешно сказала Ариша.

— Да так ли? — спросила Варвара Андреевна, остановившись на пороге.

— Провались я на этом самом месте, если лгу, — сказала Ариша и перекрестилась.

— А я думала, что он приехал и послал тебя предупредить меня из боязни, чтобы внезапная радость свидания с ним не могла худо повлиять на меня, — проговорила грустно Варвара Андреевна.

— Так вы, милая барышня, очень бы желали видеть Николая Васильевича? — опять спросила Ариша.

— К чему ты все это говоришь?

— К тому, барышня, что ежели вы сильно желаете видеть их, то беспременно увидите.

— Это как же?

— Стоит только вам на зеркало погадать, и вы беспременно увидите Николая Васильевича, как есть в своем натуральном виде он вам покажется в зеркале.

— Спасибо, Ариша, за предложенье. Я в гаданье мало — или почти совсем не верю.

— Ах, милая барышня! В гаданье на зеркало нельзя не верить: все, кто только ни гадал на зеркало, непременно видели в нем своего суженого — даже и в таком случае, если совсем его не знали. Право, барышня, и тетка Пелагея, и Маша, и Стеша-коровница — все, да что, даже и я видела Петра, лакея Николая Васильевича, — проговорила Ариша, улыбнувшись при последних словах.

— Все, может быть, это так, но я гадать не буду.

— Ах, барышня, вы, может, не хотите гадать из боязни, так не бойтесь: а мы с Машей, на всякий случай, оставили петуха и будем с ним в соседней комнате.

— Причем же тут петух?

— Петух, барышня, на тот случай, чтобы первый крик его был слышен в комнате, где вы будете гадать, и чтобы нечистая сила побаивалась его. Вы уж будьте без сумления, мы все как есть хорошо устроим.

— Все это прекрасно, но я все-таки гадать не буду, — произнесла Варвара Андреевна.

— Жалко. А мы с Машей было уже все как след устроили в своей комнате на антресолях.

Варвара Андреевна промолчала, Ариша, постояв несколько минут, вышла из комнаты.

По уходе ее Варвара Андреевна прошлась по комнате и, в ожидании возвращения маскированных, прилегла на кушетке, чтобы вздремнуть, но мысль о Володине и какая-то томительная грусть не дали ей вздремнуть, и она встала и, чтобы хоть сколько-нибудь разбить свои грустные мысли, стала думать о предложении Ариши, то есть о гаданье на зеркале.

А что, не принять ли ради развлечения предложение Ариши? Кто знает, может быть, в рассказах о появлении в зеркале суженых есть доля правды, кто знает, может, мое сосредоточенное воображение нарисует мне в зеркале Николая, подумала Варвара Андреевна и позвала Аришу, которая не замедлила явиться.

— А ведь я хочу принять твое предложение, — сказала Варвара Андреевна, глядя с улыбкой на Аришу.

— Это вы, барышня, как говорите, в шутку или нет? — спросила Ариша, недоверчиво посматривая на Варвару Андреевну.

— Не шутя. Мне что-то грустно, и я хочу гаданьем развлечься.

— Ну так пойдемте, у нас в девичьей на антресолях все готово.

— Может быть, здесь?

— Нет, тут могут помешать, а у нас вам никто не помешает, я никого к вам не допущу.

Варвара Андреевна пошла на антресоли и чрез несколько минут сидела за наведенными друг на друга зеркалами.

* * *

В то время, когда в доме Гончаровых происходило гаданье, на станции железной дороги, где поезд должен был стоять по расписанию три минуты — он стоял уже около часа. Такая долгая стоянка была вследствие того, что путь на следующую станцию был занесен, и его расчищали.

Пассажиры поезда, которым в продолжение настоящего путешествия уже не раз приходилось терять время на станциях по случаю заносов, не очень беспокоились долгой остановкой и, побывав в буфете, возвратились в вагоны и предались занятиям, прерванным остановкой поезда.

Только один Николай Васильевич Володин, поручик …ского полка, сильно был недоволен остановкой поезда и беспрестанно спрашивал железнодорожных служащих о том, скоро ли поезд поедет.

— Ах, молодой человек! Какой вы, право, нетерпеливый. Ведь вы, кажется, в десятый раз меня спрашиваете, скоро ли пойдет поезд? Поверьте, если мне дадут путь с следующей станции, то я ни минуту не задержу поезда, — отвечал начальник.

— Ах, если бы вы знали, как для меня томительна остановка поезда! Право, я у вас на станции, а все мои помышления носятся в пяти верстах от следующей станции, — проговорил Володин с грустной улыбкой.

— Так вы едете только до следующей станции? — спросил начальник.

— Да, в имение Гончаровых. Может быть, вы знаете?

— Как не знать — я с ними хорошо знаком: мои дочери и сын и сейчас гостят у них. Позвольте узнать, уж не жених ли вы Варвары Андреевны?

— Да. Позвольте представиться, Николай Васильевич Володин, — сказал Володин, протягивая руку.

— Очень приятно с вами познакомиться, очень приятно. Я отставной капитан Павел Михайлович Худокормов, — проговорил начальник станции, пожимая руку Володина.

— Теперь, я думаю, вам не удивительно мое нетерпение, — сказал Володин.

— Да, да. Я понимаю вас. Варвара Андреевна такая невеста, что можно по ней соскучиться. Да, я понимаю вас. Но все же вам придется поскучать на моей станции какой-нибудь часок.

— Знаете ли, Павел Михайлович, не взять ли на вашей станции лошадей и махнуть к Гончаровым.

— Бог с вами, разве вы хотите попасть к ним к утру или чего доброго к обеду? Ведь отсюда до Гончаровых тридцать верст, мужицкие лошади протащут вас пять-шесть часов, да пожалуй, чего доброго, застрянете где-нибудь в сугробе или собьетесь с пути. Пойдемте-ка ко мне. Я прикажу поставить самовар, попьем чайку да потолкуем, а тем временем путь и расчистят.

Володин принял предложение Худокормова, и вскоре новые знакомцы сидели за кипевшим самоваром и разговаривали — о военных событиях, а еще более — о Гончаровых.

Наконец пришла телеграмма, что путь расчищен, и начальник станции, простясь с Володиным, отправил поезд.

— Ну, так после Крещения пируем на вашей свадебке, — крикнул начальник станции, когда поезд тронулся и Володин стоял на площадке вагона.

— Да, да, непременно. Я почту за особое удовольствие видеть вас, — крикнул в ответ Володин.

Через три четверти часа поезд был уже на станции, к которой прилегало имение Гончаровой. Володин оставил свой багаж на станции до утра, поспешно нанял лошадей и поехал к Гончаровым.

— Господи! Да это никак вы, барин? — всплеснувши руками, тихо сказала Ариша, встретив Володина в коридоре.

— Я, Ариша, я… Что барышня, здорова? Почивает?

— И, барин, до сна ли им теперь? — отвечала Ариша, весело улыбаясь.

— Где же она? Что делает?

— Оне гадают о вас.

— Гадает? Как?

— За зеркалом сидят. Больно-то уж она соскучилась по вас.

— Она в своей комнате?

— Нет; на антресоли — в нашей. Ох, уж как-то оне будут рады вам!

— Она одета? Можно к ней взойти?

— Можно-с, только не сказать ли им о вашем приезде?

— Не нужно. Я явлюсь к ней как суженый.

— Ох, не попритчилось бы им что от неожиданной радости.

— Ничего, Ариша! От радости не умирают, — сказал Володин и стал тихо подниматься по лестнице к комнате, где сидела с зеркалом гадающая невеста.

Уже около часа сидела Варвара Андреевна перед зеркалом и, хотя зрение ее начинало утомляться и застилалось как бы туманом, а мысли были всецело поглощены Володиным, тем не менее не только образ его, но и никаких предметов в зеркале не появлялось.

«Что же это такое? Откуда это могло появиться верование в то, что в зеркале или даже в комнате, где гадают на зеркало, что-нибудь появляется?» — подумала Варвара Андреевна, и в ее памяти невольно стали воскресать рассказы о страшных явлениях гадающим на зеркале. Пришла ей на память Людмила Жуковского[833], и ей даже становилось как-то неловко и жутко, так что она хотела было оставить гаданье; но вдруг слышит тихие шаги по лестнице и затем скрип двери. Она вздрогнула. «Кто бы это мог быть? Маша? Ариша?.. Но нет, они не решатся войти сюда. Кто-нибудь другой?.. Так нет! Ариша ревниво оберегает доступ ко мне. Кто же это мог войти сюда? Или все это мне чудится?.. Я слышала ясно шаги и скрып двери… Неужели рассказы правы?» — подумала Варвара Андреевна и потом быстро прибавила:

— Нет, нет! Шаги и скрып двери мне почудились: их вовсе не было.

Она хотела было оглянуться, но, увы, голова ее отказалась повиноваться. Она вздрогнула всем телом и словно превратилась в статую. Рассказы о сверхъестественных явлениях разом воскресли в ее памяти.

Володин с минуту постоял на пороге и потом, чтобы не испугать свою невесту, тихо назвал ее по имени.

«Варя», — слышит за собой Варвара Андреевна чей-то словно знакомый голос. Мороз пробежал по телу; сердце забилось крепко и часто.

Володин, видя, что гадающая не отзывается — верно заснула, — называет ее громче и делает несколько шагов вперед. «Варичка», — уже явственно слышится ей знакомый голос, затем шаги, и видит она в зеркале чье-то знакомое, но загорелое и обросшее бородой лицо.

Кровь стынет в жилах ее. Пораженная испугом, как ударом грома, она падает со стула, как подкошенный стебель.

— Воды, воды, спирту! — кричит Володин, бросаясь подымать упавшую Варвару Андреевну. В доме поднялась тревога, забегали, засуетились. Началось брызганье, растирание и другие приемы для приведения в чувство Варвары Андреевны; но увы! все оказалось тщетным: Варвара Андреевна была мертвая.

Пришлось начальнику станции Павлу Михайловичу Худокормову пировать, но только не на свадебном пиру, а на похоронном.

Володин после смерти невесты недолго прожил: он направился в Ахал-Текинскую экспедицию и там убит при штурме Текинских укреплений.

Е. А. Бекетова

В старом доме[834]

I

Все было тихо. Тихо сиял на зимнем небе яркий месяц; тихо горели крупные звезды.

— Постой… Пусти меня, милый… Пусти! Кто-то идет…

— Не бойся, моя радость! То обледеневшая веточка упала на землю. То хрустнул снег под нашими ногами… не бойся!

— Мне кажется, я слышу шаги! Кто-то идет…

— Мы одни, совсем одни!.. Никого нет…

Никого не было. Только заяц пробирался по белоснежной поляне, бросая черную тень на сверкающий снег. Только волчьи глаза мелькали красными искрами далеко-далеко за рекой, скованной морозом.

Высокие деревья окутались кружевом инея, поля оделись снеговой пеленой, и все сверкало и искрилось от лунного света. Ледяная бахрома звенела от дыхания морозного воздуха; снег хрустел под ленивыми шагами влюбленных.

Они шли, прижавшись друг к другу. Он крепко обвил ее стан могучей рукою. Маленькая и воздушная, она прильнула к нему, высокому и сильному.

Над их головами сплетались хрустальные ветки, образуя сияющий белый свод. Под их ногами расстилалась серебряной скатертью широкая дорога, спускавшаяся к реке. А за рекой белела необозримая степь, поросшая кустарником, окутанная снежной пеленой.

Они идут, попирая звезды на земле, любуясь звездами над головой, любуясь друг другом.

Он наклоняется к ней.

— Ты не озябла? Тебе не холодно?

— О нет, нет, мне не холодно!

— Но ты вся дрожишь… Я боюсь, что тебе холодно! Мороз так силен. Скажи правду — холодно? Тогда мы вернемся.

— Нет, нет — право, не холодно! Но мне страшно: каждую минуту нас могут хватиться… Посмотри, как мы далеко ушли: дома уже не видать за деревьями… Как хороши эти деревья! Что за ночь!

Они остановились; они забыли всё.

Нежным, серебряным звуком звенел над ними белоснежный свод, уходя фантастической аркой вглубь морозного неба. Таинственно улыбалась святочная ночь. Она окружила влюбленных блеском и молчанием; она сияла и искрилась.

Заяц выскочил из‐за куста, зашумел обледенелыми прутьями шиповника, увешанного красными ягодами, и промелькнул на снегу черной тенью.

Влюбленные встрепенулись…

— Пора, пора, милый… Вернемся!

— Постой. Надо же придумать, как нам видеться. Так невозможно! Дом полон гостей — ни минуты не пробудешь с тобой наедине. А я не могу… Я умру.

Она засмеялась. Она крепче прижалась к нему.

— Нет, нет, живи! Мы устроим это как-нибудь…

— Одно средство — сказать всем о нашей…

— Ни за что в мире! Теперь совсем не время. Ни за что…

— Ты права, лучше подождать. Особенно пока она здесь…

— Лидия?

Она быстро подняла головку. Месяц осветил нежное личико с глазами газели, тонкие сдвинувшиеся брови и озабоченный вопросительный взгляд.

— Ну да, Лидия… Нечего так смотреть на меня. Ведь ты знаешь, что этого хотел только мой отец. Я ему уж давно сказал, что никогда я на ней не женюсь!

— Но она сама…

— Что за дело! Тебе ли заботиться об этом, мой ангел?

Глаза газели загорелись огнем любви; горячий вздох раскрыл розовые губки… Они были слишком близко от его страстных уст. Его бледное лицо вспыхнуло под лунным светом, он наклонился, и опять жаркий поцелуй заставил их забыть холод морозной ночи.

— Довольно, довольно… милый! Нам пора! Идем скорее!

— Но мы так и не придумали ничего…

— Знаешь что? Будем встречаться в угловой комнате, наверху? Ведь она совершенно пустая?

— В самом деле! Туда никогда никто не входит. Она стоит запертою с незапамятных времен. Только одно…

— Чего же лучше? Разве это не блестящая мысль?

— Пожалуй… Хотя, может быть, лучше бы было не тревожить этой комнаты…

— Кому же она нужна?

Он не отвечал; на минуту его блестящие глаза под длинными ресницами подернулись задумчивостью. Но ненадолго; беспечная усмешка снова осветила молодое лицо, и он весело отряхнул серебристый иней с темных кудрей.

— Пусть будет по-твоему! Как только выдается удобная минута — сейчас в угольную комнату, и отыскивай нас, кто хочет!

— А теперь домой! Надо торопиться — уж поздно… Пусти меня… ты меня совсем задушишь…

— На прощанье!.. Моя радость… Моя звездочка…

— Ну, теперь идем…

Алмазы неба горели над их головой, алмазы инея сверкали у их ног и сияли в воздухе, на опушенных деревьях.

Они оглянулись еще раз на волшебное царство зимы и пошли, обнявшись, углубляясь под своды белоснежной аллеи. А впереди, из‐за осеребренной чащи столетнего сада, сиял старый деревенский дом бесчисленными огнями.

II

Дом был полон гостей.

С незапамятных времен этот дом славился своим широким гостеприимством. Поколения за поколениями собирались праздновать святки в его патриархальных стенах. Со всех сторон, на двадцать верст в окружности, спешили туда веселые люди в погоню за весельем и находили его в старом доме.

Чудный это был дом!

Он стоял среди глухой степи со своими бесчисленными службами и со своим вековым, огромным садом. Кругом простиралась степь, и далеко-далеко ничего не было видно, кроме гладкой степи. Но усадьба сама составляла целый город, а сад составлял целый лес. Под садом протекала быстрая река; она катилась и извивалась, и уходила в голубую даль, пробираясь по голубым пескам, по разноцветным камням, среди частых кустов, обвитых летом зеленым хмелем.

Старый каменный дом со своими колоннами и бельведером, со своими террасами и крытыми подъездами возвышался монументально и величаво между садом и обширным двором, обставленным службами и флигелями.

И внутри старого дома благодатно жилось большой семье; жилось прохладно и привольно знойным летом, тепло и уютно холодной зимой. Были там и большие, высокие залы с хрустальными люстрами в белых чехлах, с тяжелой штофной мебелью и старым дубовым паркетом. Были там и уютные, смеющиеся комнатки, где сладко спалось свежей молодости в бурю и в метель, и сладко мечталось ей в полные аромата весенние вечера, когда ветер приносил в открытые окна благоухание сирени и снежные лепестки вишневых и яблочных цветов.

Прадедовские портреты в золотых тяжелых рамах охраняли старый дом, а новые поколения стерегли их честь и покой.

И теперь, когда глубокий снег окутал всю степь и улегся на крышах; когда седой иней опушил и осеребрил все деревья столетнего сада, все колонны и все узорные решетки огромного дома; когда быстрая река присмирела под толстым слоем хрустального льда — уютнее и теплее, чем когда-либо, жилось внутри старого дома, и тепло и веселье сияли сквозь его окна бесчисленными огнями.

III

— Женя! Женя! Наконец-то!

Целая толпа девушек теснится на широкой лестнице, подымающейся из сеней во второй этаж. Они перевешиваются через перила, смеются и кричат.

— Где ты была? — Куда ты девалась! — Пора гадать.

— Да откуда ты? Вся в снегу! — кричит хор веселых голосов.

— Я гадала! — сочиняет Женя. — Я была в саду… в поле…

— Одна? Вот храбрая! Что же ты нагадала? Что тебе вышло? — раздается со всех сторон.

— Вышло все хорошее… самое лучшее!.. — Она звонко смеется.

— Ты спрашивала, как зовут?

— Кого ты встретила?

— Смотрите, как она покраснела!

Действительно, она вся раскраснелась. Ее глаза сияют. Вьющиеся каштановые волосы выбились из-под меховой шапочки и падают крупными кольцами на плечи и на нежный лоб. Волосы, мех, бархат шубки — все осыпано блестящим инеем. Смеясь и отряхивая серебристую снежную пыль, она бежит на лестницу, легкая и стройная. Девушки окружают ее с радостью и поцелуями, но она отбивается и хохочет.

— Как же мы будем гадать? Когда же мы начнем?

— Сними шубу сначала!

— В столовую! В столовую! Там бабушка ждет!

— Мы будем лить воск и олово!

Только красный огонь камина освещает резные стены и дубовую мебель столовой, отражаясь в блестящем полу. Дрова ярко пылают, дробятся на красные угли, выпускают синие и желтые языки, распространяя смолистый запах сосны и ели. Другого освещения не должно быть при гаданье.

— Так страшнее, — говорит бабушка.

Сама она сидит у камина в своем большом вольтеровском кресле. Из-под кружев ее белого чепчика видны ее черные волосы, до сих пор едва тронутые сединой и заложенные на висках полочками, по старинной моде. Строгий, красивый профиль бабушки, сохранивший свое изящество, несмотря на то что ее лицо давно покрылось морщинами и темные глаза утратили свой блеск, озарен красным светом камина. В молодости бабушка была красавица, и это заметно.

Но на Женю вид ее наводит страх. Это его бабушка. Что-то скажет она, когда узнает?.. согласится ли быть бабушкой и ей?..

На столе стоит глубокое блюдо со снегом. Расплавленное олово клокочет в кастрюльке, которую бережно держит за ручку старая няня.

— Барышни! Барышни! Живее! Остынет… Кто первый выльет?

— Я! — Я! — Я! — кричат со всех сторон.

В столовую врывается толпа молодых людей.

— Прочь! Прочь! Идите вон! Бабушка, скажите им, чтобы они ушли! Уходите! Нельзя! Мы про женихов гадаем! — кричит веселый хор.

— Мы тоже хотим гадать! Бабушка, мы тоже! Позвольте нам…

Страшная суматоха, крик и смех. Женя чувствует, как кто-то схватил ее за руку и сжимает крепко, крепко до боли. Ай! Это он!

— Володя! — кричат его сестры. — Удостоил! Какая честь!

Бабушка водворяет порядок с своего кресла. Наступает молчание.

Склонивши голову на бок, затаив дыхание, Нина первая выливает олово. Расплавленная струя шипит, клокочет и застывает в снегу. Бабушка и няня надевают очки и внимательно осматривают причудливую фигуру на тени, падающей на стену, освещенную отблеском камина. Все ждут.

— Сад! — объявляет няня. — Сад!.. и, как будто, деньги!.. сноп! Богато будешь жить, матушка.

— Да, сад, — подтверждает бабушка, кивая чепцом.

— И глядите, барыня, словно как двое гуляют… Двое и под одним зонтиком! — оживляется няня.

— Двое, двое! — соглашается бабушка.

— Под одним зонтиком! — подхватывают все. — Слышишь, Нина? Поздравляю, Нина! Няня, как его зовут? — все хохочут. Смеется и Нина, довольная.

Девушки льют олово одна за другой. Черные тени принимают в разгоряченном воображении самые разнообразные формы; бабушка вещает с своего кресла о их таинственном значении. По потолку движутся другие причудливые тени, тени зимней ночи; на стене шевелятся тени молодых голов, склонившихся над столом с оживлением и любопытством.

Бабушка приказывает принести свечи, чтобы жечь бумагу и топить воск.

— Бабушка, петуха! Велите принести петуха, бабушка! Мы хотим петуха!

Няня отправляется за петухом. Кто-то идет за овсом.

— У кого есть кольцо? Кто даст кольцо?

Один из кузенов, над которым немало смеются, оттого что он носит на мизинце бирюзовое кольцо неизвестного происхождения, предлагает свои услуги.

— Сашино кольцо! Саша дает знаменитое кольцо! — возглашает неумолимая Соня.

Никто не замечает, как укоризненно смотрит на него Нина, как он смеется и пожимает плечами в ответ на ее взгляд. Няня является с петухом, и испуганный криком и смехом петух хлопает крыльями и мечется по комнате. Его ловят, яростно размахивая полотенцами и платками; он забивается под буфет, и оттуда его с триумфом вытаскивают, причем он клюет руки храброму гусарскому корнету, который взял его в плен.

— Самый злющий петух! — с гордостью говорит няня. — Так и клюется: есть хочет!

Стол с шумом и грохотом отодвигается к стене. Стулья поставлены полукругом, овес насыпан перед каждым. Няня прячет кольцо; все садятся. Негодующий петух стоит, поджавши одну ногу, и презрительно моргает круглыми глазами. Его поощряют и бранят. Наконец он встряхивается, вытягивает шею, склоняет голову набок и гордо двигается в путь. Вот он подбирается к овсу.

— Клюнул! Клюнул у Володи! — восторженно кричат его сестры и кузины.

Сама бабушка в волнении приподнимается на кресле и не спускает глаз с петуха. Все, все, кроме Жени, смотрят на Лидию и потому не замечают, как волнуется Женя.

Петух решительно идет к Жене и клюет у ее ног. Что-то звенит под его клювом… Кольцо? Нет, каково — у Жени! Женю поздравляют и дразнят; шумный восторг наполняет столовую. Женя наклоняется, чтобы скрыть свое смущение и поднять кольцо. Она наклоняется низко, низко и почти сталкивается с чьей-то другой темной кудрявой головой. Ее сердце сильно бьется, над ее ухом раздается знакомый шепот:

— Завтра, в это же время! Я буду ждать!

IV

Смеркается. На западе еще догорают пурпуровые и палевые полосы, но небо уже темнеет. Белая степь слегка зарумянилась от прощального поцелуя солнца. Прозрачен морозный воздух.

Подымая целые облака снежной пыли, звеня сбруей и колокольчиками, несутся по степи тройки одна за другой. Синие тени бегут за ними по блестящему снегу. Далеко разносятся звонкие молодые голоса и веселый смех. Седой иней осыпал серебристыми звездочками бобровые воротники и вьющиеся кудри, убелил усы и бороды, опушил меховые полости, осыпал и сани и лошадей. Все бело, все сияет и смеется. Мчатся тройки и несут домой, в гостеприимную усадьбу, равнодушных и веселых, отверженных и влюбленных.

Они вместе. Они не одни в санях, но никто не обращает на них внимания. Прижавшись друг к другу, они точно замерли, и им кажется, что они несутся по серебряной дороге, в серебряное царство, вместе с блестящими снежинками. Дыхание захватывает от бешеной езды, снежная пыль окружает их искристым облаком, и звенит-звенит колокольчик, и бежит из глаз, мчится белая степь…

Ах, если бы никогда не кончилась эта безумная скачка!

Они смотрят друг на друга и смеются. Его темные волосы и усы, его борода и бобровая шапка — все поседело и побелело. Еще чернее, еще ярче блестят его проницательные глаза. Еще краснее кажутся из-под белых усов насмешливые, гордые уста.

— Какой ты смешной!.. — шепчет она.

А сама она вся разгорелась от мороза, легкие пряди волос серебристыми кольцами падают на лоб и на плечи. Глаза сияют сквозь серебристую бахрому ресниц. И странно, и весело ему смотреть на молодое разрумяненное личико, увенчанное снегом. Они смотрят друг другу в глаза, и улыбаются, и забывают все на свете. Он наклоняется все ниже и ниже…

— Помни, в одиннадцать часов! Я жду, — слышит она, как во сне…

— С нами крестная сила! — кто-то громко вскрикивает.

— Кто? Что случилось?

Бледный как полотно старый слуга, сидевший на козлах, оборачивается и указывает вдаль дрожащей рукой.

А впереди белеет огромный сад и виднеется старый дом на фоне потемневшего неба.

— Что с тобой, Емельян? Что случилось?

— Разве вы не видите, батюшка Владимир Николаевич? Разве вы не видите? Дым!

— Что? горит? пожар? — заволновались в санях.

— Из этой трубы! Ведь это камин угольной комнаты. О Господи! — бормочет старик.

Влюбленные переглядываются и улыбаются.

— Что ж такое… Затопил кто-нибудь.

— Сохрани Бог!

— Да и не оттуда совсем дым! Не труба!..

Тройка остановилась. Молодой барин первый выпрыгнул из саней и поспешно шепнул старому слуге:

— Тише! Молчи об этом! — и прибавил еще тише, но в другую сторону: — Так я жду? В одиннадцать часов! — она кивнула и засмеялась. До одиннадцати уж недолго!

V

В спальнях барышень хаос и смятение… Барышни вздумали наряжаться. Бабушкины старинные сундуки перевернуты вверх дном; горничная сбилась с ног. Мужчины не отстают: они тоже требуют маскарадных костюмов. Этого только не доставало. Положим — очень весело, но как же зато и несносно! Ведь ничего они сами не умеют; поминутно стучатся у дверей, присылают то за тем, то за другим, угрожают войти, когда… ну невозможно, решительно невозможно! Соня только начинает одеваться, Нина и Лиза наполовину не готовы, а тут вдруг… Булавок Владимиру Николаевичу! (Ну зачем ему булавки!) Анатолий Дмитриевич просят старого капота… Скажите на милость — гусарский корнет, и вдруг — капот! Опять стучатся… Еще что?

— Саша просит помады! Саша хочет вымазаться помадой! — объявляет Соня с негодованием.

— Не давать ему! — кричит Нина из-под желтой юбки испанского костюма, которая пока еще у нее на голове.

— Скоро ли вы? Я сейчас войду, — угрожает кто-то из коридора, потрясая дверью.

Нет, это невыносимо! Держите дверь, не пускайте!

— Да и так не войдет, не беспокойся, — спокойно замечает Лидия.

Она в польском костюме. Зеленый атлас так идет к ее рыжим косам; ее белые плечи и руки так картинно выделяются из собольей опушки; задорная конфедератка так грациозно сидит на ее головке… Это ужасно! Женя смотрит на нее с отчаянием. Так она и знала — он непременно влюбится в Лидию в этот вечер! Это ужасно, ужасно!

Сама Женя стоит перед высоким трюмо, в облаке серебряной пудры, которою покрывают ее каштановые кудри.

Скорее! Скорее! Ножки в атласных туфлях танцуют от нетерпения. Кончено! Слава Богу! Прочь батистовый пенюар… Трюмо отражает игрушечную маркизу в розовом атласе, затканном серебром. Нежная шея тонет в старинных кружевах и сияет бриллиантами. Бриллианты на груди, на маленькой головке — бриллианты и розы. Она готова. Только еще мушку посадить рядом с ямочкой на левой щеке… Нет, Лидия уж не так эффектна в своем польском костюме! Скорее бы эти одиннадцать часов!..

Восклицания и восторги. Женю находят ослепительной. Какова испанка вышла из Нины! Как, эта сумасшедшая Соня оделась-таки пажом? Как не стыдно! Каково, Лиза уж готова! Вот так русская барышня — прелесть! Все? Скорее! Кто забыл веер? Ну, что там еще такое? Кто стучится в дверь?

Бабушка прислала домино и маски. Вот так веселье! Кому розовое? Женя берет голубое — прекрасное. Серое — фи, какая гадость! Лидия великодушно выбирает серое. Вниз, вниз!

Гусар в капоте и чепце возбуждает негодование пажа. Паж предпочитает гусарский мундир; гусар в восторге от пажеского наряда. Испанка тщетно скрывается под капюшоном красного домино от взоров любопытного турка, увенчанного чалмой из бабушкиной турецкой шали.

— Я вас узнал по ногам, — шепчет турок. Под красным капюшоном смех. — А помада зачем понадобилась? — слышит он оттуда.

Розовую маркизу преследует монах в белой рясе; она тщетно стремится к маркизу. Она в отчаянии. Она не терпит духовенства, — особенно в такую минуту. А минута решительная: серое домино совершенно завладело маркизом, а часовая стрелка показывает половину одиннадцатого…

Неизвестно откуда в залу врывается толпа ряженых. Тут преобладают хвосты и рога, носы и колпаки. Все смешивается, все кружится и хохочет. Тетушка у фортепьяно выбивается из сил. Вальс грозит продолжаться до бесконечности. Часы бьют одиннадцать…

Маркиза вырывается из объятий черта с красными рогами и кавалерийскими сапогами, обличающими его происхождение. Она оглядывает залу. Его нет. Но и серого домино тоже нет… Она пробирается к двери, потом через толпу глазеющих слуг и бежит по лестнице, стуча своими розовыми каблучками. Пусто, никого нет. Все внизу. Сердце ее бьется. Она бежит дальше и дальше по коридору — на самый конец, туда, где угольная комната. Он там, он ждет! Розовые губки улыбаются при мысли о поцелуях, которые их ждут за этой дверью… Она добежала, она остановилась, чтобы перевести дыхание. Навстречу ей дверь отворяется; горячею, удушливою струею вырывается оттуда воздух, и вместе с ним стремительно выскакивает что-то… Женская фигура в сером платье… Что-то неопределенное, темное… Серое домино! Это она, она, Лидия… И он за ней…

— Кто это? с кем ты здесь был?

Он ничего не отвечает. Его лицо бледно, как полотно. Он весь дрожит — должно быть, от волнения. Его глаза неподвижно, дико устремлены вглубь коридора — туда, где скрылась серая фигура…

— Ты не отвечаешь? Ты даже не оправдываешься? Так это была она?

В ее голосе звучат слезы.

— Не спрашивай меня… Молчи, ради самого Бога!

Она быстро откинула на плечи свой голубой капюшон. Ее глаза засверкали гневом. Бриллианты переливались на груди, подымавшейся от волнения.

— Скажи мне сию минуту, кто был с тобой в этой комнате! — произнесла она задыхаясь. — Скажи сию минуту, или…

Он схватил ее в свои объятия и крепко прижал к груди, точно боялся, что ее отнимут у него. Его руки были холодны, как лед. Она вырвалась и оттолкнула его.

— Ты не хочешь говорить…

— Женя, уйдем отсюда! Не спрашивай меня никогда, никогда…

— Так я и знала! Ну и люби ее… Люби! — закричала она в отчаянии. — Оставь! Не подходи, не говори со мной!.. Я не хочу больше ничего…

Голос ее прервался. Она повернулась и бросилась от него по коридору, шурша атласным платьем. Он рванулся за ней. И вдруг… В глубине коридора показалась серая фигура, странно закружилась на месте и устремилась к розовой беглянке. Он вскрикнул. Женя оглянулась на его крик.

— А, так она еще подсматривала! — прозвенел ее негодующий голос, и быстрые каблучки застучали, спускаясь по лестнице. Он пошатнулся, схватился за перила, огненные круги завертелись у него перед глазами, и он лишился чувств.

VI

Долго спал старый дом, утомленный бессонной ночью.

Странные вести встретили его пробуждение. Бабушка не ложилась совсем и провела всю ночь у постели старшего внука. Его принес в спальню бабушки старый Емельян, который нашел молодого барина лежащим на полу в верхнем коридоре.

Старик не мог привести его в чувство и должен был перенести бесчувственного с помощью других слуг. Пораженный этим печальным случаем, старый Емельян еще постарел и сгорбился в одну ночь, хотя все обстояло благополучно к полудню. Эти странные вести заставили приуныть всю молодежь, собравшуюся в столовой к позднему чаю. Тут были все, кроме Жени: она не приходила из своей комнаты, у нее болела голова.

День прошел тихо и печально в старом доме. Но молодость и святки взяли свое. За обедом все развеселились, особенно когда оказалось, что бабушка заняла свое обычное место в вольтеровском кресле, а за нею появился и молодой хозяин дома, бледный и немного томный, но совершенно похожий на самого себя. Его встретили радостью и любопытными взорами; но расспросы сами собой не сходили с любопытных уст. С своего места он отыскал глазами Женю. Глаза их встретились. Она отвернулась.

Она не видела, как его взгляд постоянно останавливался на ее бледном личике, непонятно сияя неизреченным счастьем…

VII

Большая темная зала тонула в вечернем сумраке. Отблеск камина играл в хрустале люстры и зажигал золотые искры в массивных рамах прадедовских портретов. Слабо потрескивали угли, слегка подернутые пеплом… Черные тени скользили по лепному потолку и карнизам. Таинственно и жутко было в большой зале. Все оробели и притихли.

— Давайте играть в прятки! — закричал кто-то.

— Милые мои, довольно вы набегались и навозились в эти дни, — ласково промолвила бабушка. — И завтра вам опять хлопоты — елку будете убирать. Посидите же смирно хоть один вечерок! Я вам сказку расскажу, по-святочному.

— Сказку! Сказку! Вот отлично, бабушка! Пострашнее!

— За этим дело не станет. Да нечего далеко ходить — я вам настоящую страсть расскажу, не выдуманную. Только не мешайте…

— Не будем! Не будем! Рассказывайте, бабушка! — раздалось со всех сторон.

— Сейчас, дайте срок, не торопите. Женичка, сядьте около меня, — сказала бабушка.

Удивленная Женя повиновалась. Бабушка оглянулась кругом, ласково кивнула старшему внуку, который стоял недалеко от ее кресла, и начала тихим, ровным голосом:

— Надо вам сказать, что не только в сказках, но и в жизни бывают очень странные, необыкновенные вещи, — такие, что и не верится сначала. Вот так было и в той семье, в которой случилось то, что я хочу рассказать…

— А, так это в самом деле было? Это правда, бабушка?

— Не перебивай, Соня. Да, было. Я хорошо знала эту семью… Странные рассказы ходили про нее… Говорили — и солидные люди говорили, не то что кто-нибудь, — что все члены этой семьи, а особенно старшие в роде, одарены несчастной способностью видеть страшные привидения… иногда. Являлась им серая сгорбленная старуха, с огненными глазами, с синими волосами, вся серая с головы до ног и такая страшная, что некоторые рассудка лишались или умирали, встретившись с ней…

— Бабушка! Отчего же она им виделась?

— А Бог ее знает, друг мой, с чего. Виделась, и говорила с некоторыми. «Милости просим, старший в роде!» — скажет — ну, и так страшно, так страшно, что выдержать нельзя. Впрочем, другие и выдерживали. Только после все озирались через плечо, — такую привычку на всю жизнь имели. Да… — бабушка задумалась и покачала головой.

— И являлась эта старуха, милые мои, не одним членам семьи, а иногда и другим. Старым преданным слугам, например. И еще если вступала в эту семью девушка, вступала с истинной, глубокой любовью, и она получала роковую способность видеть фамильный призрак.

Тут бабушка взглянула на Женю и, не спуская глаз с ее мертвенно-бледного лица, продолжала:

— Являлось виденье, как рассказывают, и днем, и ночью. И заметили, что выходит оно всегда из одной и той же комнаты, и проследили будто бы, что является старуха, если затопить старинный камин в угольной…

Страшный крик прервал бабушку. Откинувшись назад, дрожа всем телом, Женя устремила дикий взор в топившийся камин. Все взоры обратились по тому же направлению. Но кроме углей, подернутых пеплом, никто ничего не увидал. Один только человек, кроме нее, видел, как поднялся пепел серой кучей, зашевелился и задвигался; как выросла из него сгорбленная фигура серой старухи, выскочила и беззвучно понеслась по комнате, как лист жженой бумаги, гонимый ветром. Синие волосы вырывались из-под серого капюшона, глаза сверкали, как раскаленные угли. Простирая серые руки, точно собираясь ловить кого-то, она пронеслась и задела Женю краем пепельной одежды. Женя громко вздохнула и упала как подкошенная к ногам бабушки.

— Володя! — сказала бабушка дрожащим, но громким голосом, — помоги мне привести в чувство твою невесту!

VIII

Шире, чем когда-либо, распахнул свои гостеприимные объятия старый дом: со всех сторон собирались веселые люди праздновать веселую елку, отложенную до нового года по болезни Жени, нареченной невесты молодого хозяина. И вместе с елкой старый дом торжествовал другое радостное событие: помолвку влюбленных.

И радость, и веселье наполняли старый дом, и он сиял бесчисленными огнями…

М. Е. Еллинская

Накануне Рождества[835]

— Ну, детки, скажите слава Богу!.. Раздобыла я денег, будем и мы теперь с праздником!.. Отнесла работу Беловым и получила два рубля шесть гривен да еще на дюжину сорочек мужских полотна дали… Ну, я тут и попросила вперед с них за работу — крайность, говорю… Совестно было ужасно… да ведь чего для вас, детки, не сделаешь!.. Белова и говорит мне: подождите, я мужу скажу… Сижу, беспокоюсь, жду, на чем решат. Наконец выносит мне десятирублевую бумажку… Спасибо им, добрые они люди! Им ведь все равно, когда платить, а нам, бедным, теперь именно деньги нужны, праздник.

Так говорила бедная швея, едва переводя дух от усталости, снимая свое поношенное пальто и теплый платок с головы. Наконец она села у стола, держа в руке десятирублевую бумажку. Маленькая тускло горевшая лампочка слабо освещала бедную комнату с перегородкой и три белокурые головки стоявших у стола детей, мальчика и двух девочек; младшая едва виднелась из‐за стола, и только большие голубые глаза ее пристально следили за матерью.

— Так вот три рубля я должна хозяйке додать за квартиру, — начала рассчитывать бедная женщина, — а потом дровец купить.

— Дрова у нас еще есть, мама, — прервал ее старший одиннадцатилетний мальчик, — порядочная еще кучка, мы как-нибудь перебьемся праздниками… Вот я с Машей пойду и щепок да коры на дровяном дворе наберу… Там сторож старичок славный, никогда меня не гоняет…

— Ну хорошо, Сашура, мы как-нибудь обойдемся с дровами, а только все же пить-есть надо, голубчик, и надо, чтоб этих денег надолго хватило… Завтра ради праздника я вам щей с говядиной сварю, пирожок испеку с кашей, а потом уж не прогневайтесь — без говядины обойдемся, сами знаете, если работы еще не будет, неоткуда взять!.. Ждала от брата денег… Всегда присылал на большие праздники, а теперь вдруг даже не написал ничего… И что думать, не знаю!.. Ох, устала же я! Не ближний свет на Дворянскую дойти, и торопилась ужасно… На одном перекрестке чуть не наехали на меня, даже оглоблей ударили… А тут еще надо к празднику дома убраться… Вон у нас какой беспорядок! Обрезки, бумажки… Хоть бы ты, Маша, обрезки все подобрала да окно протерла… А ты, Сашура, сбегай-ка в лавку, купить кое-что надо, кстати, и деньги там разменяешь. Только не потеряй ради Бога бумажку… Это все наше достояние пока…

— Не потеряю, мама, не беспокойся!.. Я крепко в кулак зажму… Сейчас оденусь!

И мальчик бросился в угол надевать пальто.

— Шарфом повяжись, ветрено! — посоветовала мать, вставая и помогая ему закутаться. — Да вот тебе мешок, положить в него можно… Да нет, знаешь что? Возьми ты лучше саночки, в них все положишь и привезешь, а мешком сверху прикрой…

— Хорошо, мама, я саночки возьму, они тут в сенях. Давай же деньги да скажи, чего купить…

— Купи четвертку чаю в тридцать пять копеек и два фунта сахару, потом муки пять фунтов и масла фунт… Я тебе дам чашку под масло… на копейку дрожжей возьми, да соли на пять копеек. Все-то у нас перевелось, все!.. Крупы гречневой фунта два, да черного хлеба, сколько мы всегда берем на два дня… Не забудешь?

— Не забуду, будь спокойна. Еще чего?

— Мамочка, дорогая, купи какого-нибудь гостинчика, — умоляющим голосом проговорила старшая девочка, восьмилетняя Маша, — угости нас для праздника… чего-нибудь… Леденчиков или пряничков мятных… Ужасно хочется…

— Ах, Маша, какие нам, бедным людям, гостинцы; ну да уж что с вами делать!.. Купи, Сашура, чего-нибудь, ну карамелек что ли копеек на пятнадцать, не больше!.. И пожалуйста, ничего не забудь; да приходи скорей! Нам убираться надо, и ты мне поможешь… Ах, да! Как купишь чай, сахар и прочее у Москалева, еще к мяснику зайди, говядины купи, знаешь, какой мы всегда берем, подешевле, но чтобы и кости и мякоть были…

— Знаю, мама, от ребер, ты мне показала раз, и я запомнил. Да и мясник меня знает… Я с его сыном Степой вместе учусь, даже рядом сидим на скамейке…

— Ну так беги, дружок, скорее! Вот тебе деньги. Нет, лучше в узелок завяжи, а вот и чашку на масло.

Мальчик исчез. Во мраке сеней он отыскал ощупью санки, которые служили большим удовольствием для маленьких сестер его, Маши и пятилетней Сони; он вывез санки на крыльцо, положил в них чашку, прикрыл мешком и побежал. Пробужденная скрипом санок цепная собака Арапка залаяла было спросонок, но, узнав Сашу, завиляла ласково хвостом. Мальчик всегда останавливался перед Арапкой, чтобы погладить ее, но тут он промчался мимо, закричав только: «Прощай, Арапка, некогда мне!..»

Калитка скрипнула и захлопнулась, Арапка осталась в недоумении, что случилось с мальчиком, куда это он так торопился. Она не имела понятия, что был канун праздника, что все люди, богатые и бедные, по-своему к нему готовятся.

И вот Саша стоит уже у прилавка. Покупателей много, они входят, уходят, стоят и ждут. Сам хозяин, толстый и с виду суровый старик, сидит за кассой, получает деньги и выдает сдачу. Все приказчики заняты, каждый старается скорее отпустить товары и покупателя. Весы то и дело брякают своими чашками и фунтовиками. Саша ждет, когда освободиться его «любимый» приказчик, вон тот молодой человек в сером пальто; у него совсем еще маленькая бородка и усики едва заметные, зато глаза веселые и вместе ласковые; всегда он пошутит с Сашей и зовет его просто-напросто «тезкой». Он уже подмигнул Саше — «подожди, мол, тезка», — тот его понял. Он, Саша, стоит возле дамы, которая забирает массу сластей детям на елку, ей то и дело завертывают мешочки в два, три фунта и более. Как ничтожны кажутся Саше его покупки: четвертка чаю, два фунта сахару и прочее, но ведь ему хорошо известно, что каждый должен жить по состоянию; эта барыня богатая, у нее в руках туго набитый портмоне; видно, муж ее на службе, и они получают большое жалованье, может быть, имеют и другие доходы, а его мать бедная вдова, она даже и пенсией не пользуется после мужа и прокармливается с тремя детьми собственной работой. У нее машинка швейная, и шьет она крепко и чисто. Многие дамы знают его мать и не оставляют работой. Еще из благотворительного общества им выдают раз в год двадцать рублей, да дядя — брат матери — перед Рождеством и Пасхой высылает им по двадцать пять рублей. Вот и все их доходы. А ведь четверым надобно есть-пить, одеваться!.. Маленькая Соня растет слабенькая, часто хворает. Сашу, как старшего, приняли даром в училище, в память отца, который служил в нем, но все-таки надобно, чтоб он был одет, обут прилично. А квартира, дрова!.. Хорошо еще, что хозяева, у которых они снимают комнату с кухонкой, добрые, обходительные люди; когда иной раз у жилицы не хватает денег в уплату за квартиру, они всегда подождут и всегда не покажут недовольного. А ведь сами небогаты, сами чуть концы с концами сводят… Прежде Сашиной семье жилось лучше, распродали кое-какие вещи после отца да ненужную мебель; некоторые сострадательные люди сделали подписку в пользу сирот, а вот теперь, как уже все прожито, как прошло три года с лишним после смерти отца, семье приходится иной раз плохо, особенно как у матери работа переводится. Только чаем и питаются, а картофель с черным хлебом или гречневая каша с маслом составляют весь обед у них. Говядина покупается не особенно часто и только на горячее, да еще по воскресеньям мать пироги печет, потому что это недорого и сытно. И ждут они этого пирога в воскресенье!.. Что и говорить! Трудно живется семье без кормильца отца!..

И счастье еще, думает Саша, что мама-то у нас крепкая и сильная. Работает, ночей не досыпает, а на здоровье не жалуется… «Разве можно хворать мне? — говорит она недавно хозяйке. — Что же это будет, если я еще слягу?! Иной раз бывает, что устану, дремота одолевает, так я чайку горяченького выпью и опять бодра, опять шью-стучу на машинке». Да, это счастье большое, что мать крепится и духом не унывает! Только седеет она все, бедная, да порой раздражительна делается, — вдруг закричит и зашумит на девочек, в кухню их прогонит, «с глаз долой», а потом успокоится и опять ласковая и тихая станет. Иной раз она и пошутит и посмеется с девочками, они же в это время всегда больше льнут к ней и ласкаются. Видя, как мать трудится, и Саша легче переносит и голод, и холод, и всякую нужду. Ведь мать дает все, что может, сама во всем себе отказывает. Чего же еще от нее требовать?.. И шитье — единственное доступное ей занятие, она сама рассказала Саше, что в молодости ей плохо жилось, она едва выучилась читать-писать, но странное дело, говорит она иной раз так толково и вместе душевно, что заслушаешься. Видно, что в ней природный ум есть, да и сердце у нее доброе. И вся она в детях живет. Вскоре после кончины мужа предлагали ей Машу в приют поместить, а Соню брала на воспитание одна бездетная барыня, — она ни за что не согласилась. «Пока жива да силы хватит, не расстанусь я ни с кем из детей. Для кого мне и жить-то теперь, как не для них!.. Хоть и плохо, может, придется им, а все они у родной матери все вместе будут, а не в чужих людях». И Саша не мог забыть этого — он так боялся тогда, что сестренок его уведут из дому, что мать согласится отдать их… Конечно, матери тяжело поддерживать всех, но он поможет ей, когда подрастет. Он и теперь часто думает, как бы заработать что-нибудь, ну хоть на сапоги себе, чтоб облегчить мать.

— Ну, тезка, чего прикажешь? — спросил Сашу его любимый приказчик.

— И много, и мало, — улыбаясь, ответил Саша, — четвертку чаю в тридцать пять копеек, два фунта сахару, пять фунтов муки. А вот сюда в чашку маслица фунтик положите, потом… потом… ай, батюшки, как бы не забыть, чего еще маменька велела. Да! Гречневой крупы два фунта и соли на пять копеек.

— Ах, голубчик, сколько ты всего потащишь! — засмеялся тезка. — Разбогатели вы к празднику, видно? — участливо спросил он, отмерив сахару.

— Нету, какое разбогатели! Перевелось все, а праздниками всего понадобится. Вот еще к мяснику зайти велели. Да! Еще вспомнил… дрожжей на копейку, пожалуйста, да черного хлеба три фунта.

Приказчик отвесил всего, уложил в кулек и начал уже связывать, как Саша вскрикнул:

— Ай, подождите! Еще одно забыл, для сестренок угощения — карамели на пятнадцать копеек.

— Абрикосовских и разных?

— Абрикосовских и ландрина — это все равно, было бы только сладко.

Приказчик что-то повозился в ящиках и банках, а затем прибавил два сверточка, один на другой не похожие.

— Что же вы не один, а два сверточка положили? — спросил Саша.

— А это и для тебя угощение, милейший, фунт самых свежих вяземских пряников… Мой подарок тебе на завтрешний день… Прошу принять и кушать на здоровье.

— Благодарю вас очень… только… вы очень добры… только… — лепетал Саша, радостными глазами смотря на своего тезку.

— Однако, что значит это «только»? — улыбаясь спросил тот, завязывая кулек. — Может, тебе мало одного фунта или ты не любишь пряников, чего-нибудь другого желаешь?

— Ах, какой вы, право, все шутите. Я очень люблю пряники, и слишком довольно с меня фунта. Благодарю вас за подарок! Ну, теперь сосчитайте, пожалуйста, что все стоит, и дайте мне этот счет маме показать.

Приказчик начал считать на клочке бумаги.

— Рубль восемьдесят копеек, — сказал он, подавая листок Саше, а тот тем временем развязал из платка и отдал ему десятирублевую бумажку.

— Ай, какие капиталы! — пошутил приказчик, принимая ее, и пошел к хозяину.

— Рубль восемьдесят копеек получите, дяденька! — сказал он ему и, приняв сдачу, вернулся к Саше. — Вот, дружище, восемь рублей двадцать копеек тебе сдачи! Завяжи покрепче в платок. Ну, теперь с Богом! Что прикажете, матушка, — обернулся он к старушке, только что подошедшей к прилавку.

— Две сальные свечки и ваксы маленькую банку, — ответила та.

Саша подхватил свой кулек и вышел из лавки. Тут в пространстве между двух дверей, внутренней и наружной, боком стояли его саночки. Как показалось холодно на свежем воздухе и как темно после яркого освещения лавки! «Ну, теперь к мяснику, — подумал Саша вслух, — и домой! Вот обрадуются сестренки! Как раз все, чего они желали, и конфеты, и пряники у нас будут… Я себе только один пряник оставлю, остальное же подарю маме, пусть она делит всем». И рассуждая так, он положил кулек на санки и прикрыл мешком сверху. «Ну, нуу! — крикнул он самому себе, — вези, лошадка, вези! Не ленись!»

Лавка мясная была в конце той же улицы и стояла на углу. На ступеньке ее крыльца сидел какой-то мужичок, весь закутанный и, видимо, усталый; из-под надвинутой на лицо шапки виднелась только седоватая борода, которая доказывала, что мужичок был уже не молод.

— Дедушка, — сказал ему Саша, — ты тут еще посидишь?

— Посижу… устал очинно, отдыхаю. А тебе-то что?

— Я вот саночки свои оставлю тут с кулечком, да боюсь, чтобы кто не увез, присмотри, дедушка, пожалуйста! Я сию минуту… Вот только к мяснику зайду.

— Иди, иди себе! Присмотрю! Будут целы саночки.

— Ну, спасибо, дедушка, дай Бог тебе! Я сейчас!.. — и он поспешил в лавку мясника.

Но там было также много народу, а тесноты больше, так как товар висел на стенках и приказчиков было всего трое. Пока покупатели берут, что им нужно, пока сговорятся, пока им отрежут, отрубят и взвесят, — время все идет. Однако сам хозяин скоро заметил Сашу и обратился к нему.

— Вам тоже мясца, сколько желаете?

— Маменька велела пять фунтов от ребер.

— А вот мы сейчас… Эй, Петров, отруби от ребер пять фунтов живей! У вас кулечек с собою? А! Мешок, ну, это все равно! Сколько тут весом? — спросил он у работника, подававшего ему кусок

— Пять с походцем, Павел Степанович.

— Ну, это ровно за пять мы посчитаем. Подержите ваш мешочек, молодой человек, мы вам говядинку положим… Товар отличный! Пять фунтов по девяти копеек. Сорок пять копеек с вас получить.

Саша подал ему мелочью и, раскланявшись, хотел уже уходить, как хозяин сказал ему:

— Соберитесь к нам, молодой человек, на праздниках со Степой поиграть! У нас в саду гора устроена. Из ваших товарищей многие приходят кататься.

— Покорно вас благодарю! Я не знаю… Если мама отпустит; я постараюсь.

Он говорил это робко и нерешительно. Степа был хороший веселый товарищ; и гора — завидное удовольствие, и мать, может быть, отпустила бы, но являлось большое препятствие: сапоги Сашины требовали сильной починки, а идти в гости в худых сапогах, да еще кататься с горы было не совсем удобно, и он, уходя, говорил себе, что нечего и думать о невозможном.

— Боже мой, что это? — вдруг вскрикнул мальчик уже на крыльце лавки. Ни старичка на ступеньке, ни саночек у тротуара не оказалось, — они вместе исчезли. Саша до такой степени растерялся, что не мог сразу сообразить, что это такое, как это случилось и что ему теперь делать.

Место было бойкое, и лавка мясника как раз приходилась на перекрестке; много народу шло и ехало мимо. Куда, в какую сторону кинуться? Может быть, он и догнал бы обманщика, тогда только закричать, и другие помогут ему остановить вора… Он узнал бы свои санки и этого старика. Он бросился наудачу в одну сторону; тут неподалеку стоял закутанный городовой, и Саша подбежал к нему.

— Не видали вы… Не проходил ли тут старик с санками? — спросил он в волнении.

— Нету, не видал, кажется, а может, и не заметил… Мало ли тут идут и все почти с санками. А тебе что такое до этого?

— Да он, этот старик, мои санки увез… с кулечком, там провизия разная; мне к мяснику понадобилось зайти, а он тут на крыльце и сидит. Старый, седая борода и закутанный… Я его как доброго и попросил: присмотри, говорю, дедушка, за моими саночками, а он мне: иди, говорит, присмотрю, а как вышел я — уже никого и нет, ни его, ни санок!

— Ах, ты простота! Как же это первому встречному свои санки поручать? Слыханное это дело? Мало ли тут пьяниц и жуликов разных ходит? Вот и нарвался на такого… Своими руками ему отдал… Эх ты!

— Да ведь он совсем старый был, седая борода… Как я мог подумать, что он меня обманет, да еще накануне такого праздника! — грустно говорил Саша. — Что же мне теперь делать? Кабы я знал, куда он пошел, в какую сторону, я бы, может, догнал его.

— Да! Лови ветра в поле!.. Я думаю, он давно удрал… Да ты долго ли был у мясника?

— Не больше пяти минут, мне сейчас же отрубили мяса и отпустили.

— Да тут и одной минуты довольно, чтоб увезти санки… Какой он из себя, высокий?

— Не знаю, он сидел, у него шапка совсем на глаза нахлобучена, пальто рваное и воротник высоко поднят и шарфом красным повязан. Седая борода…

— Он только все про седую бороду толкует!.. Да она, может, у него и привязана, — заметил городовой. — Он, может, теперь бравым молодцом шагает с твоими санками… Ну, ну, не огорчайся! Поди-ка ты вон по той улице, а я по этой пойду, потом опять тут сойдемся… Только очень далеко не уходи! Ясное дело, не догонишь! На молодца напал… И я-то, чтобы тебя успокоить, пойду, а сам знаю, что напрасно…

Они разошлись по разным направлениям.

«Господи Боже мой! Вот какая беда мне выпала! — думал, шагая и смотря по сторонам, Саша. — Кто бы мог подумать, старик, и на такое дело пустился, и накануне такого праздника?! Вот ко всенощной заблаговестили!» Но это вздор говорит городовой, что он, может быть, стариком представился, бороду седую к себе подвязал! У него и голос был старческий, слабый… Ах, Боже мой! Кто его знает, каков он… и может, от нужды страшной… может, с голоду!.. ведь бедность и хуже нашей бывает… Нищета ужасная, люди по нескольку дней не едят… может, и он! Но мне-то что делать? Мне-то не легче от этого. Идти домой, рассказать все маме, она расстроится! Я ей праздник испорчу!.. Для нас и рубль восемьдесят копеек большие деньги… «И конфетки для сестер, и мои пряники! — вспомнилось ему. — Все пропало из‐за моей неосторожности».

Он всматривался в идущих, которых он нагонял, глядел и на другой тротуар улицы. «Нет, все нет… не такие, как он! И санки не те… Я свои сейчас бы узнал… Делать нечего, и напрасно идти дальше. Вернусь лучше! Городовой не напал ли на след?» Он возвращался с тяжелым сердцем; городовой явился на условном месте, волоча за собой санки.

— Вот, не твои ли это санки? — сказал он Саше, — я нашел их под забором на углу улицы…

— Мои, мои! — закричал Саша, — вот тут одной дощечки внизу нет… Она вывалилась, и я собирался все новую положить.

— Ну, да! Разумеется, он санки бросил, — заметил городовой, — к чему лишнюю обузу ему? Взял кулек под мышку, да и был таков… А как его теперь узнаешь и где догонишь? Не останавливать же всякого с кульком, мало ли таких теперь ходит: всякий с провизией к себе домой торопится… А много ли у тебя в кульке-то было, да что именно?

— Чаю немножко, сахару, мука, черный хлеб, соль… так, разная провизия.

— Ну, батюшка, уж не взыщи! Теперь ничего не поделаешь: что с возу упало, то пропало. Вперед в оба гляди, да всякому встречному не доверяйся… Ничего теперь не поделаешь…

Саша печально побрел назад, таща за собой пустые саночки. Да! конечно, он сам виноват, что не захватил с собою кулька и доверился незнакомцу. Хорошо, хоть саночки отыскались! Это было бы таким горем для Маши с Соней, если б они затерялись, — они завтра, наверное, будут кататься на них по двору: у них это первое удовольствие. Но что же мне делать? что делать? как достать опять всю провизию, мучила его неотступная мысль. У него деньги остались, это правда, купить есть возможность, но ведь ему надобно полностью отдать матери всю сдачу с десяти рублей, все семь рублей семьдесят пять копеек. Для нее двойной расход будет все-таки чувствителен, а главное, она расстроится, огорчится его потерей. Если б он мог взять в долг опять ту же провизию у Москалева и потом заработать как-нибудь рубля два, чтоб отдать свой долг. Но должать тайком от матери, разве это хорошо? Москалев, может быть, и отпустит опять провизию и не захочет взять с него денег, но ведь это будет почти милостыня, и он как будто сам напросится на нее. «Ведь это не то что пряники, которые подарил мне тезка, — раздумывал Саша, — тот сам бедный человек и говорил как-то раз, что знал моего отца, учился у него; я не просил пряников, он сам подарил мне их, так просто, он добрый, и ему хотелось утешить меня… Что же мне делать? Я не знаю, что мне делать! А мама ждет, велела приходить скорее!..»

Он вдруг остановился. До слуха его донесся жалобный крик: «Батюшки! Задавили!» Чьи-то сани быстро повернули в боковую улицу, а на перекрестке копошилась на снегу какая-то черная фигура. Саша позабыл свою тревогу и, волоча саночки, побежал на помощь. На снегу, близко к тротуару, лежала старушка в черном салопе и капоре; она старалась подняться, но с перепугу слабые силы изменили ей. Она нисколько не была ушиблена и если закричала «задавили!», то больше от страха, что ее могут задавить.

— Спасибо, спасибо, голубчик! — сказала она Саше, помогшему ей подняться. — Постой, поддержи меня… дай вздохнуть! Ноженьки трясутся, а сердце так и бьется, ровно выскочить хочет… И какие это шальные, прости Господи, во весь дух мчатся, людей с ног сшибают!.. Я ко всенощной шла и задумалась, а они как налетят!.. Я в сторону, да и свалилась… Доведи меня, батюшка, до паперти хоть, а там я посижу, отдохну немножко.

— Извольте, — сказал Саша. — Я доведу вас, а только это не ваш ли узелок валяется тут на снегу?..

— Мой, мой!.. И память всю отшибло, так грохнулась…

— Но позвольте, из него что-то сыплется, — прервал ее Саша.

— Ах, батюшки! Это, верно, мука на пирожок, взяла муки в лавочке… так верно, как упала, мешочек и прорвался!.. Прихвати, милый, рукой, чтобы больше не сыпалось, да надобно перевязать узелок там… на паперти.

Мальчик довел старушку до ближайшей церкви и усадил ее на ступеньку крыльца, затем он занялся ее узелком, потому что сама старушка была не в состоянии сделать этого своими дрожащими руками. Развязав узелок, он увидел, что мешок с мукой лопнул в одном месте; он искусно заложил клочком бумаги лопнувшее место и, обернув крепко мешок платком, завязал двумя концами. А старушка тем временем уже отдохнула и поднялась. Она еще раз поблагодарила Сашу за все его услуги и скрылась в дверях ярко освещенной церкви. Тут в одиночестве Сашу охватило снова тревожное чувство; на время, пока он вел старушку и возился с ее мешочком, его тревога будто утихла или замерла, теперь она поднялась опять с новой силой!.. Он с тоской взглянул на церковь.

«Зайду и я на минуту… помолюсь. Ведь все равно маме отвечать придется, что запоздал… а может там легче станет! — решил он. — Я помню, как умирал отец, он говорил мне: не забывай Бога… Он сирот не оставляет».

Ему было всего восемь лет тогда, но эти слова умирающего крепко врезались в его памяти… И вот он оставил в стороне около церкви свои саночки и, держа свой мешок с мясом под мышкой, вошел в церковь.

Хорошо, светло в ней было! Священник с дияконом в богатых облачениях стояли среди церкви, где священнику предстояло совершить благословение пяти хлебов, пшеницы, вина и елея. Певчие стройно пели на клиросе. Народу было довольно, хотя и казалось просторно. Мальчик прижался у самой двери к уголку, к стенке; впереди его у выступа печки стояла та самая старушка, которой он помог, но она, видимо, не узнала его при ярком свете или не ожидала его встретить. Одну минуту она оглянулась на Сашу, а потом повернулась, закрыла глаза и зашептала что-то. И Саша стал усердно креститься, когда певчие запели радостное «Рождество Твое, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума» и т. д. Он прослушал этот тропарь трижды и тихо вышел из церкви. Да, ему стало как бы легче, не было уже того смятения в душе, он яснее, лучше мог обсудить свое положение. Какая-то мысль настойчиво возвращалась к нему, она смущала его и в церкви; какое-то решение зрело в нем… Он нарочно медленно шел за саночками, медленно вышел из церковной ограды. Но зато там на улице, среди торопливо идущих людей, под холодным небом с его далекими мерцающими звездами, мальчика охватило нетерпение, и он почти побежал к лавке Москалева.

Поставив снова между двойными дверями свои санки, Саша заглянул в лавку. Слава Богу, посетителей там поубавилось, и его тезка стоял у прилавка ничем не занятый. В глазах молодого человека отразилось удивление, когда Саша с мешком под мышкой подошел к нему, и еще большее удивление выразилось в лице его, когда мальчик заговорил с ним порывистым шепотом:

— Мне нужно с вами поговорить, очень нужно!.. Только здесь неудобно. Нельзя ли вам в сторонку отойти?..

Юноша шепнул что-то ближайшему приказчику и, выйдя из‐за прилавка, махнул Саше. Он ввел его в соседнюю с лавкой небольшую комнату, где и сам хозяин и приказчики поочередно отогревались чаем и закусывали. На столе в комнате стоял громадный самовар, уже холодный, чайник, сахарница и стаканы.

— Ну, что такое, тезка, говори скорее, а то я могу там понадобиться.

Юноша сел сам, усадил и Сашу.

Тогда на свободе и наедине Саша рассказал ему все, что с ним случилось, в какую беду попал он по своей неопытности.

— Так вот, я пришел теперь к вам попросить, чтобы вы отпустили мне опять столько же провизии, сколько я купил у вас давеча. Но только я не могу теперь заплатить, хотя, вы знаете, у меня деньги есть в кармане… У мамы не хватит денег на прожитие, если я вдвойне заплачу… Но вы скажите хозяину вашему, что я ему заработаю эти деньги!.. Я вспомнил, что умею клеить мешочки. У нас в прежней квартире жил старичок, отставной чиновник, он все клеил мешочки для лавок, коробочки для кондитерской, и меня научил этому… Я помогал ему. Ваш хозяин, может быть, не согласится на это, скажет, чтобы так отпустили мне товару, но я этого не хочу!.. Я хочу непременно заработать ему, что стоит товар. А может быть, он будет заказывать мне мешочки и потом. Мне надобно помогать матери, самому зарабатывать деньги! Попросите, пожалуйста вашего хозяина. Он останется доволен моею работой, а мешочки в лавке всегда нужны…

Юноша слушал внимательно, всматриваясь во взволнованное лицо мальчика, но никогда его ласковые глаза не смотрели с такою добротой на Сашу. Наконец, он потрепал его по плечу и сказал:

— Успокойся, милый, и подожди!.. Я переговорю с дяденькой и все устрою, успокойся!

Он пошел к хозяину, который приходился ему дядей, и тот встретил его словами:

— Что это за мальчик и какие такие у тебя, Александр, с ним переговоры?

— Это сын бывшего учителя рисования и чистописания в нашем городском училище, где я был. Он умер три года тому назад, и я помню, как мы его хоронили и как жалели… Осталась вдова и трое детей. Этот мальчик старший, мать своими трудами поддерживает семью. Вы, может быть, заметили, он закупал у нас сегодня, но с ним беда случилась. — И тут юноша рассказал о приключении Саши, об его просьбе отпустить ему снова товар и обещании заработать за него мешочками.

— А на сколько товару-то забрано? Ты не помнишь? — спросил старик.

— Кажется, на рубль восемьдесят копеек, да я ему еще фунт пряников от себя подарил!..

— Ну, это пустяки сущие… Отпусти ему так, безо всяких заработков, что ему нужно!..

Саше не терпелось и не сиделось!.. Он давно пробрался в лавку и стоял вдалеке от хозяина, разговаривавшего с племянником. Он расслышал, как Москалев сказал: «Отпусти ему так, безо всяких заработков». Откуда у него и смелость взялась, он подошел к этому суровому на вид старику и начал говорить сам за себя:

— Нет, пожалуйста, позвольте, чтоб я заработал! Вы будете довольны моими мешочками… Право, я умею клеить их… У меня и помазок такой есть!.. Мне хочется заработать вам!.. Позвольте!

— Что же, дяденька, попробуем, — вмешался Сашин тезка, — у вас даже и комнат много свободных… Купим ему бумаги, пусть его клеит у нас… Он постарается.

— Да, да, постараюсь! — подхватил Саша, — отличные будут!.. Пряменькие, чистенькие… Только отпустите меня, пожалуйста, поскорее! Я измучился, избегался… И мама ждет меня давно и беспокоится! Вот моя записка, которую вы прежде мне дали, там записано, что и сколько.

Суровый на вид старик почувствовал себя растроганным: дрогнуло что-то в душе его, проснулись воспоминания из далекого прошлого, когда он сам остался сиротой-мальчиком и пробивал с трудом себе дорогу…

— Ну хорошо… хорошо! — сказал он. — Отпусти ему, Александр по записке; а там потом мы увидим… Может, и в самом деле закажем ему мешочки, коли он такой мастер, — и незаметно он шепнул что-то племяннику.

— Благодарю вас очень! — сказал Саша с просиявшим от счастия лицом, он радостно кивнул своему тезке и продолжал, обращаясь к старику: — Так я приду к вам на четвертый день… только дайте мне бумаги целый пуд, клейстеру, доску, чтобы стола не портить…

— Хорошо, все дам… Даже и комната, если желаешь, у нас есть отдельная, и большой стол… Пачкайся себе, сколько хочешь! Дома-то, я думаю, не так сподручно работать…

— Ну да! Тесно, сестренки вертятся, мама работает… Отрывать будут… а у вас чего уж лучше, коли комната есть отдельная…

А тезка его между тем все прислушивался и отвешивал, посматривая на записку. Наконец все готово, кулечек наполнен и завязан.

— Вот, милейший, бери!

— Все, ничего не забыли?

— Все по записке… Масло я в горшочек наложил, так как чашка твоя улетучилась. И конфеток для сестриц не забыл и для тебя пряников…

— Опять пряники!..

— А то как же? Зачем же моему подарку пропадать!.. Ну, с Богом!..

Саша оглянулся, старого купца не было за кассой.

— Прощайте, благодарю вас, — сказал Саша, — это я вам обязан, вы попросили за меня!.. Я так рад, вы не поверите, что у меня будет работа и трудовые деньги.

— Ну и прекрасно! Приходи же на четвертый день, я все приготовлю, бумагу и прочее…

— Поблагодарите от меня вашего дядю… Я приду, непременно приду… — говорил Саша, обхватывая кулек, чтобы поднять его. — Ой-ой, какой тяжелый! — заметил он. — Прежний был легче…

— Это горшочек под масло попался тяжелый, — улыбаясь объяснил ему тезка, — да и мешок с мясом тоже тяжести прибавляет…

Не помня себя от радости, что все кончилось благополучно и так хорошо устроилось, Саша не шел, а бежал всю дорогу, хотя везти все покупки было нелегко. Радость прибавила ему силы; он все расскажет матери, только выберет удобную минуту; теперь, когда все устроилось, он ничего не скроет от нее… Да и зачем же скрывать, ведь она тоже порадуется… хоть и маленький его заработок будет, а все хоть на сапоги ему пригодится… На дворе, несмотря на свою поспешность, он остановился-таки на минуту перед Арапкой и потрепал ее мохнатую голову. И опять он сказал загадочные для Арапки слова: «Ну, Арапочка, порадуйся и ты за меня!..» Собака повиляла в знак сочувствия хвостом, хотя ровно ничего не поняла, чему ей радоваться. А когда мальчик ушел, она забилась в свою конуру и сладко задремала. Она была уже стара, эта Арапка, и дремота была ее нормальным состоянием, из которого она выходила, заслышав лишь шаги «чужого» на дворе, что случалось нечасто.

— Что это ты запропал так, негодный мальчишка? — встретила Сашу его мать. — Верно, по улицам слонялся, около кондитерских стоял! А я-то измучилася, ждавши… Два часа прошло, как ушел!.. Сестренки ждали-ждали тебя, да так и улеглись, не дождавшись!.. Два раза мать платок надевала и за ворота выбегала смотреть, не идешь ли… И под лошадей, думала, попал, и сани раскатились да зашибли… Чего-чего не передумала!.. Ну, где пропадал… сказывай?!

Такая встреча как холодною водой окатила Сашу. Лицо его вытянулось, он растерялся: мать редко сердилась и кричала на него.

— Извини, мама, ради Бога… Я на минутку в церковь заходил помолиться… У Москалева народу много, я дожидался… Потом к мяснику бегал…

— Да, бегал! — прервала его мать. — Целых два часа бегал! Для тебя все равно, что мать устала да у себя еще прибирать должна…

— Нет, мама, не все равно… И я знал, что мне торопиться надо, но нельзя было…

— Тебя посылать только… не облегчение, а беспокойство одно себе наделаешь… Ну, ну! раздевайся же скорее! — прибавила она, уже смягчаясь. — Озяб, что ли?

— Озяб… еще ветреннее стало, — проговорил он из уголка, где снимал свое пальто.

Чуткое ухо матери расслышало печальные нотки в его голосе.

— Так уж иди скорее, чаю напейся. Мы уже все напились, но я в самовар жару подбавляла и чайник прикрыла, чтобы не остыл.

Саша подошел к столу и, налив себе чашку, взял баранку. Несколько минут длилось тяжелое молчание; мальчик пил чай, мать сидела поодаль от стола, наконец она прервала молчание, сказав;

— Без тебя почтальон приходил, повестку мне принес на десять рублей… Это от брата; в прошлом письме он писал, что жениться задумал, ну конечно, ему в таком случае самому деньги нужны… Спасибо и за то, что прислал хоть это!.. Только теперь уж на его помощь нечего нам рассчитывать, надобно как-нибудь самим управляться… А ты… все купил, ничего не забыл? Да чего ты будто осовел! Уж не потерял ли ты денег?!

— Нет, мама, вот все деньги (он поскорее выхватил платок, и мать сама, пересев к столу, стала развязывать узелок), сорок пять копеек мяснику я заплатил и… и… Москалеву рубль восемьдесят. Всего сдачи семь рублей семьдесят пять копеек… ведь так, верно?

— Верно… Ну, погляжу-ка я, что ты купил… (она развернула мешок с говядиной) мясо хорошее, свежее! Надо снести его в кухню, там холоднее (она ушла и вернулась). Теперь провизию посмотрю. Да выпей ты еще чаю! Согрейся хорошенько! (Мать Саши делалась веселее, разговорчивее, раздражение, вызванное беспокойством и ожиданием сына, утихло.) Ну вот, полфунта чаю в восемьдесят копеек купил, а я сказала четвертку, я знала, что ты перепутаешь! Сахар! Да разве тут два фунта, тут гораздо более! Мука, ну, это, пожалуй, верно пять фунтов. Горшочек масла! Отчего же горшочек? Ведь я тебе чашку дала, куда же чашка девалась?

Саша стоял смущенный, не зная, что сказать, как приступить к рассказу. Куда девалась чашка? Он не хотел скрываться от матери, а только боялся снова взволновать ее, не хотелось ему также лгать и вывертываться, а потому он отмалчивался.

Наконец мать его выручила.

— Верно, разбил чашку или там, в лавке, разбили! Беда небольшая — недорого стоит. Хлеб, соль, крупа… А это что? Целый фунт конфет: а я тебе разрешила всего на пятнадцать копеек! А тут какой сверток, что еще может быть?! Пряники вяземские, вот как! Без моего позволения!

— Это, мама, мне подарили, — поспешил успокоить ее Саша, — знакомый приказчик… Я его не просил, он сам. И я, право, не виноват, что тут больше чаю, сахару, конфет… Я ему говорил, сколько всего, и у него на листе записано было. Он, верно, от себя прибавил… Я не виноват.

— Вот, право, чудеса! У него все знакомые; мясник знакомый и приказчик знакомый. Этак и купцы проторгуются, если тебе продавать будут по знакомству.

Она улыбнулась, сказав это, прежнего раздражительного тона уже совсем не было. Только того и ждал Саша, чтобы мать улыбнулась.

— Нет, мама, это не то… Приказчик мой тезка и ученик отца, он говорил мне, что любил его, и отец ему всегда пять ставил… И он не просто приказчик, а племянник Москалева. Потом, мама, я не хотел ничего скрывать от тебя, но ты рассердилась, закричала на меня, и я немножко струсил… Со мной случилась история, и оттого я опоздал. Только не сердись, не волнуйся и сперва выслушай меня!

И последовательно, безо всякой утайки, Саша рассказал матери приключение с саночками. В правдивом детском рассказе прошли перед ней все пережитые им тревоги из‐за пропавшей провизии: и помощь городового, и найденные им пустые саночки, и старушка, которой показалось, что ее задавили, и ее лопнувший мешочек, который напомнил Саше, что он клеить умеет, и несколько светлых минут в церкви, и мысль, что он может заработать Москалеву, и твердое намерение привести в исполнение эту мысль, наконец, последняя сцена в лавке и ее счастливые результаты.

Мать слушала его молча, только изредка покачивая головой; но в ее собственном правдивом и честном сердце не раз шевелилось сознание, что и она сама немножко виновата, послав его, неопытного, в такую тесноту и многолюдство навстречу разным случайностям. Она же посоветовала ему взять саночки, но забыла предупредить, чтоб он никому не доверял их. Был доля ответственности и на ее стороне, а потому ей ли было укорять сына в том, что случилось, тем более что он сам же нашел возможность поправить дело.

— Итак, мама, — сказал напоследок Саша, — я заработаю им, что стоит эта провизия… На праздниках много времени будет. А потом я надеюсь постоянно иметь эту работу… Вот я и помогу тебе хоть сколько-нибудь, не все же тебе одной трудиться для нас, — хоть на сапоги себе выработаю, все тебе легче будет!.. Ну а теперь, мама, когда ты все узнала, ты не сердишься больше, ты простила меня?

Вместо ответа мать обняла, поцеловала его и тихо промолвила:

— Помощник ты мой!..

Но этими тремя словами как много сказала она и как успокоила мальчика.

На второй день праздника Саша занимал сестренок, устроив им дома какую-то игру, но сам только изредка принимал в ней участие, — он тревожно ждал возвращения матери. Она отправилась на почту получать присланные ей деньги, оттуда же хотела пройти к Москалевым в лавку поблагодарить их за то, что они выручили из беды ее сына, а также узнать, согласны ли они предоставить ему клеить мешочки.

Наконец она явилась и рассказала Саше все, что интересовало его.

— Письмо с десятью рублями, как и говорила, от брата; извиняется, что по случаю свадьбы больше выслать не может. Это, пишет, твоим детям на гостинцы. Потом зашла в лавку к Москалеву, вижу, старик сам сидит в пальто теплом… сильно морозит сегодня!.. Ну и тот, твой тезка, тут же. Я и говорю, так и так, пришла вас поблагодарить — вы моего сынишку третьего дня в сочельник выручили, отпустили ему без денег товару, только, говорю, там больше всего оказалось, чем он брал у вас. А старик указал на племянника: «Это, — говорит, — его штука, сударыня, я в это не вмешивался». А племянник улыбается и говорит: «Мне дяденька приказал отпустить побольше…», и не разберешь их, право!.. Ну, я обоих и поблагодарила… А как же, — говорю потом, — насчет мешочков, — дадите Саше поклеить? Он умеет, говорю, будете довольны… А старик на это мне: «Да это уж решено у нас, пусть послезавтра приходит и начинает. А только вы, сударыня, ему скажите, что сколько он заработает, за все деньгами получит поштучно. Не дошел я до такого стыда, чтобы с ребенка вычитать за такой пустяшный товар. Так и скажите, если согласен на это, то пусть приходит». — Так вот я, Сашура, шла и думала: ты свое дело сделал, предложил им заработать мешочками за товар их, но коли они не хотят, — это их дело… Нельзя же насильно заставить их! И потом как я уходила, старик Москалев еще мне сказал: «Пусть ваш сын доучится в училище, а потом вы его ко мне, сударыня, отдайте в мою торговлю… Я его жалованьем не обижу и вам большое подспорье будет».

Не того хотелось Саше; не о том мечтал покойный отец его, он надеялся, что сын пройдет гимназию, получит высшее образование… А вместо того вот что выпало на долю Саши: городское училище и место приказчика в колониальной лавке… А некоторые товарищи, Степа, например, переходят с будущего года в гимназию! И ему бы хотелось, он способен, желает учиться… Но мать, сестры!.. Надо их успокоить, поддержать… Он помощник матери, он старший в семье!.. Где же тут думать о самом себе?..

А. Бачманова

Рождественская ночь[836]

Степа сидит на лавке в избе у дяди Фаддея и лениво стругает деревянную ложку.

Дядя Фаддей задумал обучить Степу своему ремеслу.

— Зимой много свободного времени, чем так болтаться, паренек, приходи-ка лучше ко мне постругать, — сказал он ему. — Сначала будешь ложки долбить, потом чашки, а там что и помудренее; поглядишь, шутя, лишнюю копейку и зашибешь.

Рад был Степа зашибать копейку; охотно начал ходить к дяде Фаддею. Одна беда: скоро надоело. Он думал, будет все новая работа, думал, дядя Фаддей его за токарный станок посадит, и копейки так и посыплются ему в карман — а вышло не то. К станку дядя Фаддей его не подпускает, сам за ним сидит и работает, а на долю Степы все одно и то же дело, скобли да стругай, стругай да скобли. Скоро ли так доберешься до своей копейки? Пропала у Степы охота учиться новому ремеслу. Скучно ему тут у дяди Фаддея. Хочется ему в лес, на улицу, хочется туда, где все другие ребята… Хочется домой…

И постылая работа сама собой опускается в колени, а глаза пристально глядят в окно.

Что-то теперь дома? Небось, мать Арина, засучив рукава, моет, скоблит, чистит? А то у печки возится, пироги, ватрушки печет?.. Завтра ведь большой праздник… Рождество Христово… разгавливаться будем…

Степа смотрит в окно, дядя Фаддей смотрит на Степу и хмурит седые брови; не выдержал наконец:

— В окно-то глядя, брат, далеко не уедешь, — сказал он сурово, — ворон считать и дома можешь, за этим сюда приходить не стоит.

Степа встрепенулся, схватился было за ложку, но дядя Фаддей стоял уже около него.

— Дай-ка сюда! Э! Да какую опять кривулю выдолбил! Ну что это за ложка? Кто такую купит? И гроша медного никто не даст! — он с сердцем швырнул ложку в угол.

Степа сидел, не поднимая глаз.

— Я, дяденька, думаю, домой пора… обедать… — сказал он робко и потянулся за шапкой.

— То-то, небось, обедать не забудешь, а дело так забытое по часам в коленях валяется! Эх! Эх! Погляжу я, паренек, далеко тебе до покойного батюшки, даром что лицом в него уродился! Тот был прилежный работник, не тебе чета.

Степа стоял у двери и собирался шагнуть за порог, но при последних словах Фаддея вдруг остановился и повернул голову.

— Другое бы дело, дяденька, и я… — сказал он нерешительно.

— Другое! Другое! Все вы так! — рассердился старый Фаддей. — А ты вот это, что в руки-то лезет, делать научись, а другое само придет, когда надо будет. Тоже скажет: другое!

Но Степа не слушал более. Он был уже на улице и, опустив голову, проворно шагал по направлению к дому.

Больно было Степе каждый раз, когда дядя Фаддей вспоминал покойного отца и сравнивал с ним его, Степу. Будто он ленив? Будто дома матери не помогает? Нет, он мать свою любит, он все рад для нее сделать: запречь ли Савраску, съездить в лес за дровами, растопить печь, вымести избу — все это его дело. Он не отказывается, он знает, что теперь, когда нет более отца и когда пришла крайняя бедность, он у ней один помощник и работник… но… но… тут только… и Степа приостановился, — стругать скучно… в душной избе у старого Фаддея сидеть скучно…

Степа встряхнул кудрями, как будто для того, чтобы отогнать невеселые думы, и пошел скорее. Всего одну улочку миновать, а там, за углом, и его изба. Вот он близко, вот повернул за угол и вдруг… остановился как вкопанный. Что случилось? Отчего у их избы такая куча народа? И Кузьминишна, и Федосья, и Алена хромоногая, и молодые бабенки, соседки все слетелись, как хищные птицы на добычу, кричат на перерыв, машут руками и показывают пальцем в ворота.

В два прыжка очутился Степа у ворот, заглянул туда и понял, в чем дело: сарай настежь; на снегу, рядом, — Буренушка. Последняя корова… околела. У него сердце упало. Как это случилось? Когда? Отчего мать сегодня утром ему ничего не сказала? И как теперь жить без молока? И чем кормить Федю, маленького больного братишку? Вопросы толпились у него в голове, а сам он глядел на Буренушку и чуть не плакал.

Жаль Буренушки! Вот четыре года как она живет с ними; маленькой телочкой принес ее отец в дом, и с тех пор сама мать ходит за ней и поит, и кормит…

А что мать? Небось плачет, убивается!

Тихо, робко, как виноватый, поднялся Степа на крыльцо и отворил двери в избу.

Арина сидела на лавке, напротив самой двери, и качала ногой люльку, в которой стонал и метался маленький больной Федя. Она не плакала, только брови ее были сжаты и нога шибче обыкновенного подбрасывала люльку.

Степа поглядел в лицо матери, ничего не сказал и сел рядом.

Прошло несколько минут, а мать все — ни слова. Отчего она молчит? Отчего не плачет? — думал Степа. Ему вдруг захотелось услыхать голос.

— Мамка, я бы печь растопил, — сказал он робко и искоса глянул в лицо матери.

— Пироги печь, что ли, вздумал? — спросила с насмешкой Арина и подняла голову.

Степа замолчал.

Какие пироги! Разве он маленький, разве не понимает, что не до пирогов им теперь, не до праздника! Лишь бы матку разговорить, лишь бы хмуриться перестала.

— Я, мамка, в лес съезжу, — попробовал он снова.

— Ступай себе, — буркнула Арина, встала и наклонилась над люлькой так, что Степе не стало видно ее лица.

Он тоже встал.

— Я пойду запрягу Савраску… дровец что-то мало… Запасти надо, — и он глядел на широкую спину матери и ждал слова, но так и не дождался.

А обыкновенно она очень беспокоится, когда он один ездит в лес, сама кутает его, снаряжает.

Но, видно, сегодня другое на сердце. Степа вышел за дверь, постоял на крыльце, медленно сошел по ступеням, медленно вывел Савраску, впряг дровни и обернулся. Никого!

Он подобрал вожжи и хотел уже тронуться в путь, как вдруг дверь в сени отворилась и на пороге показалась мать.

— В дорогу собрался? — сказала она своим прежним, ласковым голосом и подошла к сыну. — Ну, с Богом, желанный! Да вот, когда закусить захочешь… — она сунула ему в карман краюшку черного хлеба, потом бережно запахнула на нем старый, изношенный зипунишко, сняла с головы платок, окутала ему шею и грудь. — С Богом!

К Степе разом вернулась старая прыть. Он сдвинул набекрень шапку, вскочил с размаху на дровни и лихо покатил по деревне.

— Лови его! Держи, держи! — кричали ребятишки и припустились вдогоню, но Савраска бежала бодрой рысцой, и скоро деревня и ребятишки — все осталось позади.

Стало темнеть, когда Степа с маленьким возом сучьев и полешек выбирался из лесу. Он только хотел повернуть на большую дорогу, как в нескольких шагах от него показалась лихая, красивая тройка.

— Стой! Берегись! — гаркнул кучер, и тройка пронеслась мимо.

Степу с головы до ног обдало снежной пылью; в глазах у него мелькнула шапка и борода кучера, лицо молодой женщины, рядом детское улыбающееся личико, и затем все скрылось. Степа не успел даже снять шапки. А ведь он узнал барыню и маленькую барышню, да и те, кажется, его признали и ему улыбнулись.

Да и как не узнать? Прежде, бывало, каждое воскресенье, каждый праздник бегал он в усадьбу играть с барчатами. Только обедня отойдет, он и поесть как следует не успеет — уж торопится на барский двор. Прибежит, смотрит, а там уже со всех окрестных деревень куча ребятишек собралась, стоят и толкуют о том, в какую игру играть.

«В палочку-украдочку», «в прятки», «в охоту» кричат ребята, кто во что горазд. И пойдет потеха! Убегаются, умучаются, а любо!

Зато как скучно было, когда мать вдруг запретила ходить в усадьбу.

Умер отец — пришла нужда, не стало и новой воскресной рубашки. Степа и в старенькой рад бежать, да мать хмурит брови:

— Бедность свою что ли на людях показывать! Милостыню просить! Не ходи, не надо.

Трудно было Степе сначала. Теперь — ничего, привык. Да и двенадцатый год пошел. Статочное ли дело играть в «палочку-украдочку»?

Степа выбрался на большую дорогу и шел рядом с возом, понуря голову.

Вот и Буренушки не стало, и матка все хмурится! Не до игры и ему самому…

Он загляделся на дорогу, и вдруг: «динь» — звякнуло что-то под копытом у лошади.

— Подкова! — сказал громко Степа и нагнулся поднять блестящую вещицу. Поднял и обомлел: в руках у него не подкова, а большой красивый кошелек, весь будто выплетенный из серебряной проволоки.

Это что же такое? Он попробовал подвинуть колечки, которые с обеих сторон стягивали кошелек, и не мог: руки дрожат, пальцы точно деревянные, не слушаются.

Но вот, наконец, одно колечко сдвинулось, Степа заглянул в кошелек, там блестело много новеньких, хорошеньких серебряных монеток. Он высыпал их на руку и начал считать.

— Раз, два, три… — он досчитал до десяти, сбился и принялся снова. — Двадцать! — сказал наконец. Снял шапку и отер лоб. Непривычная работа считать деньги! И еще так много денег!

Он положил серебро опять в кошелек, задвинул колечко и заглянул в другую половину. Там лежала белая бумажка и гладкое золотое кольцо.

— Тоже деньги, но сколько? — и вдруг он вспомнил мать. Она знает, она скажет! И о чем он только думает? Скорее, скорее к ней! Как она будет рада! Перестанет хмуриться… купит корову… свечку… заживут по-старому…

Степа сунул кошелек в карман, присел сзади на дровни и во всю прыть погнал Савраску домой.

Вот и дом. Но ему некогда распрягать Савраску и сваливать воз. Он вскочил на крыльцо и мигом очутился среди избы:

— Мамка, смотри, что нашел! Это тебе, на, возьми! Теперя корову купим, все купим… — он бросил на стол кошелек.

Арина не вдруг поняла, что случилось. Она не торопясь подошла к столу, открыла кошелек…

— Деньги! Откуда? — спросила она с каким-то испугом. Потом высыпала на стол серебро, развернула бумажку и начала считать. — Двадцать — пять, двадцать — шесть, двадцать — семь… Господи, сколько! — она в бессилии опустила руки. — Откуда?

— Нашел, мамка! Сам нашел! Еду, а меня обгоняет барыня, проехала… вдруг «динь!» Я смотрю… блестит… — торопится рассказывать Степа, а глаза его горели такой радостью и так любовно глядели на мать.

Но та не казалась обрадованной.

— Корову, молока купим? Можно? Много денег? Довольно? Сколько? — забрасывал ее Степа вопросами и от матери бросался к столу, на котором лежал кошелек.

— Оставь, — строго сказала Арина, — чужое, нельзя!

Она дрожащей рукой собрала деньги, спрятала их опять в кошелек, потом подошла к образу, три раза набожно перекрестилась и положила кошелек на полку рядом с иконой.

— Спаси, Господи! — и отвернулась.

— Нельзя? Нельзя? — с испугом закричал Степа. — Отчего нельзя, мама? Ведь я нашел, сам нашел!

— Чужое, барынино, отдать надо, — глухо ответила Арина, не поворачивая лица. — Ступай лошадь распряги, да ужинать будем, — сказала она спустя немного.

Степа вышел, сделал все, что велела мать, вернулся, поужинал, но не сказал ни слова, а когда мать легла отдохнуть на печку — вышел за ворота.

Ночь была морозная, ясная; тысячи звезд горели на небе мягким, ровным блеском и, казалось, с приветом и лаской глядели оттуда на печальное лицо мальчика.

И он, закинув голову, любовался ими: «Вот эта большая… и та… и та… но которая же из них будет рождественская звезда? Как только увидишь ее, надо сейчас же что-нибудь пожелать, тогда наверно исполнится. Так говорят в деревне. Но что пожелать? Вот сегодня не думал, не гадал, а нашел то, что им больше всего надо — деньги, а мать говорит: „Нельзя, чужие“!». И печальное личико стало еще печальнее.

Не один Степа вышел поглядеть на усыпанное звездами небо; соседние рябятишки стояли тут же: и Анюта в длинной маткиной кацавейке с рукавами до полу, и Паланька с большим платком на голове, из-под которого виднелся только маленький вздернутый носик, и Алешка, и Егорка, и Федька, и Васька — все топтались тут же, перешептывались между собой, закидывали головки и искали на небе большой блестящей рождественской звезды.

— Вот эта! — говорила Анютка, поднимая длинный рукав и указывая на небо.

— Нет, вон та, большая, видишь? — и Паланька смотрела совсем в другую сторону.

— Где? — обернулся к ней Алешка.

— Врешь все. Мамка говорит, тут взойдет, над самым домом, теперь нет еще, за облачком прячется.

Алешка был старше других ребят и всегда все знал лучше. Ему поверили. Все глаза уставились на легкое облачко, которое плыло, плыло и таяло… и вдруг…

— Вот! — сказал Алешка и поднял палец: из-под легкого облачка выглянула яркая, блестящая звезда.

— Она! Христовская! — прошептали ребята. Алешка снял шапку и набожно перекрестился. Все молчали, все глядели на большую звезду, все рады были, что нашли ее.

— Мамка говорит, — начал тихо Алешка, а сам не спускал глаз с звезды, — если кто перед праздником что дурное сделает, она ночью приснится и так жалобно на тебя глядит, будто живыми глазами, и укоряет тебя, и добру учит, и велит повиниться, а наутро как встанешь, сам пойдешь непременно повинишься.

— И повинишься? — переспросила Паланька. — А если не повинишься?..

— Она и на другую, и на третью ночь снится и до тех пор, пока матке всю правду не скажешь.

— Я не боюсь! — сказала Анютка.

— И я не боюсь! — повторил за ней Егорка.

— А тебе-то и приснится, — обернулась к нему живо Паланька, — потому: чужих баранков не таскай!

— Не таскай! — обидчиво отозвался Егорка. — Один всего только взял, да и так отдал!

— А выкусил зачем? Вот за то тебе и приснится.

Егорка отмахнулся рукавом от надоедной Паланьки.

— А я все-таки не бо… — начал было он, но в эту минуту кто-то громко стукнул в окно.

Ребята вздрогнули, Егорка со страху присел на землю.

— Домой, пострелята! Чего там нос морозите? Спать пора, — раздался голос тетки Анисьи.

Команда мигом рассыпалась по своим углам. Улица опустела.

Когда Степа вошел в свою избу, там было тихо. Мать и Федя спали. Он помолился на икону, положил под голову тулупчик и закрыл глаза. Он так устал, ему хотелось спать, но прямо в окно светила рождественская звезда и, казалось, заглядывала ему в лицо, и куда-то звала за собой, и манила…

— Я не боюсь! — хотел он сказать, но губы не шевельнулись…

И вдруг… дверь тихонько отворилась… на пороге стоял отец.

— Тятька! ты? — удивился Степа и поднялся на скамейке.

— Шт! матку не буди! Вставай, в лес пойдем! — сказал отец шепотом.

— Как, ночью? — спрашивал Степка, а сам уже стоял рядом с отцом и держался за руку.

— Да, конечно, ведь это рождественская ночь: что в такую ночь заработаешь, на всю жизнь хватит!

Они вышли на улицу.

А Савраска уж тут у крыльца стоит запряженная, ждет ездоков и бьет от нетерпения копытом.

Сели… Поехали…

Стрелой несется Савраска; неслышно скользят сани по пушистому снегу; а над головой, на чистом, безоблачном небе, во всей своей красоте царит роскошная рождественская звезда!

Не успел Степа опомниться, как очутился в лесу.

— Бери топор, руби дрова, — говорит отец.

— А ты сам, тятька?

— Я устал, не могу, ведь ты теперь один на всю семью работаешь, — и отец лег под деревом и закрыл глаза.

А Степа взял топор. Взмахнул раз, другой! Что за чудо? Откуда у него столько силы? Никогда прежде ее не было! Никогда прежде не падал так ловко топор.

Степа попробовал срубить большое дерево, и то, как подкошенная трава, легло к его ногам.

Любо Степе чувствовать свою силу! Любо работать!

Но вот и дров много! На полвоза хватит. Не отдохнуть ли? И Степа обернулся и посмотрел на отца.

— Некогда отдыхать, Степа. Помни: ты один теперь на всю семью работник, — сказал отец.

И Степа снова поднял топор.

И взмахнул топор и упал, и рубит, рубит без устали.

Вот и целый воз полнешенький! Свезет ли только Саврасушка? Или в такую чудесную ночь и у ней явилась богатырская сила?

Степа увязал воз и сел рядом.

А над головой его все ярче и ярче разгорается божественная звезда, и чудится ему, будто приветливые глазки смотрят на него с неба, будто тихий, нежный голос говорит:

— Теперь, когда кончил работу, и отдохнуть можно.

Кто там наверху? Кто говорит с ним? И Степа, затаив внимание, смотрит на звезду… глядит и видит: то не звезда, то детское божественное личико, приветливое и ласковое; оно смотрит на него, и улыбается ему, и говорит с ним. А рядом что? Будто облако? Нет. Степа ясно видит, как отделяется маленькая ручка, и высоко поднимается, и держит что-то блестящее, и ему показывает…

И Степа узнал:

— Мой кошелек! — кричит он и тянет руки. — Мне, мне!

И вот одна серебряная монетка, будто звездочка, блеснула в воздухе и упала, упала и покатилась по снегу, как по гладкому полу, и прямо к нему. Вот она близко, близко… Степа тянет руки, хочет схватить ее… но она скользит в руке и бежит, не останавливаясь, все дальше… За ней другая, третья, четвертая… Вот и все двадцать! Все бегут прямо на него, все тут, близко, рядом — одна минута, и он поймает их! Смотрит: в руке пусто, а они уже далеко, мелькают, как звездочки, и тухнут одна за другой.

— Что же это такое? За что? Ведь они мои! — кричит Степа в отчаянии.

И вдруг голос с неба:

— Чужие!

Степа подняла голову, поглядел на звезду.

— Чужие, — повторила она, — не твои.

— А мне-то что же? Что мне? — молит он и глядит на нее и ждет…

— Вот тебе. — И в колени к нему упала деревянная ложка.

Степа поднял ее, поглядел поближе. Да, та самая, которую он сегодня утром работал у дяди Фаддея!

— Ах! Какая худая; кривая, никуда не годная, — сказал он и застыдился. — Жаль, инструмента нет, исправил бы.

Не успел он это выговорить, как в коленях очутился и нужный инструмент.

Что за чудо!

Степа схватил его и принялся усердно скоблить, и резать, и выравнивать ложку.

Уж щеки зарумянились от прилежной работы, а голова все опущена над ней, руки все ходят и ходят.

Странно! Утром то же дело так скучно казалось, а теперь совсем другое: и легко, и весело! Зато скоро подвигается работа!

Вот и ложка исправлена: пряменькая, гладенькая, новенькая — любо посмотреть.

— Жаль, лаку нет! — подумал Степа. — Разочек помазать бы — и ложка готова.

Смотрит — рядом стоит горшочек с лаком, точь-в-точь такой, как у дяди Фаддея в мастерской, и кисточка в нем наготове.

Помазал Степа ложку и сам на нее залюбовался. Вот так ложка! Хоть сейчас нести на базар продавать! Да одну не стоит. Дюжину бы целую, тогда деньги хорошие выручить бы можно.

Опустил глаза, а в коленях — еще ложка! Тоже как первая, кривая, испорченная! Своя старая работа — сейчас видно!

Степа не поленился, принялся за эту ложку так же усердно, как за первую, исправил и ее.

А в коленях третья ждет своей очереди, за ней четвертая, пятая, целая дюжина!

Посидел Степа прилежно часок, другой, а около него накопилась куча новых блестящих, красивых ложек!

— Тятька, тятька! Гляди сюда, сколько ложек! — кричит Степа и несет к нему целую охапку. — На базар снесу, денег дадут!

— Да, да, — говорит отец, — неси сейчас же на базар, не мешкай, и дрова вези туда же.

— Как, ночью? — удивился Степа.

— Да, конечно, ведь это рожественская ночь, что в такую ночь заработаешь — всю жизнь помнить будешь!

— Что ж, пожалуй, тятька, я готов, поедем, — согласился Степа.

— Нет, Степушка, меня оставь, я устал, не могу, ты один ступай.

— Как один! Я никогда не был в городе! Я боюсь, я заблужусь! — говорил Степа в страхе.

— Не бойся! С ней не заблудишься. Она тебе путь укажет, — и отец поднял руку и показал на звезду.

Высоко на небе сияла она во всей своей лучезарной красоте и, казалось, глядела на него, звала за собой и указывала вдаль, в ту сторону, где белели купола городских церквей.

И Степа забыл свой страх.

Скоро и бодро шатает Савраска, смело, без устали идет рядом мальчик и не спускает глаз со звезды-путеводительницы.

Вот и город. Как светло и весело кругом. Сколько народу! Все спешат, теснятся, хлопочут, все хотят заработать копеечку за эту чудную рождественскую ночь!

С трудом отыскал Степа себе свободное местечко на базарной площади. Стоит, ждет. А кругом все незнакомые лица. Много покупателей, но все идут мимо, никто не видит, не замечает мальчика! Скучно становится Степе, но он ждет, ждет терпеливо…

И вот, наконец, вдали мелькнуло будто знакомое лицо! Да, это она, барыня, и рядом с нею маленькая барышня. Что если и они не заметят его и пройдут мимо?

Но нет, они его видят, узнали, они идут прямо на него.

— Степа, ты? — кричит еще издали Верочка. — Мама, мама, смотри, Степа тут. Мы все у него купим? Да, мама?

И мама улыбается и походит ближе:

— А что же мы станем торговать у Степы?

— Вот дрова мои и ложки, — говорит Степа и робко показывает на то и другое.

— Дрова? Ты привез? Неужели сам рубил? — удивляется барыня.

— Сам, — говорит Степа и гордо поднимает голову, — ведь я теперь один на всю семью работник!

И барыня ласково глядит на мальчика и вынимает блестящий серебряный кошелек и высыпает на руку все двадцать серебряных монеток и дает их Степе.

— Я все у тебя покупаю, маленький работник, и вот тебе плата за твои труды.

— Мне? мне? все? мои? не чужие?

Он поднимает глаза и глядит на небо; а оттуда улыбается божественное личико: оно одобряет, оно благословляет.

— Мои! мои! — кричит Степа в восторге. — Мамка, родная, все тебе… все…

* * *

— С нами крестная сила! — послышался в избе испуганный голос Арины. — Степушка, родной мой, что ты это? — она подошла к лавке, на которой лежал Степа, и крестила его, и шептала молитву.

— Мамка, на, возьми, свои, не чужие, — лепетал мальчик и совал в руку матери сжатый кулачок.

— Что такое? — спрашивала удивленная Арина, взяла кулачок, открыла — ничего! пусто!

— Ах! — вздохнул Степа полной грудью и опустил голову на тулуп.

— Сон видел! — прошептала Арина.

Она постояла минутку, поглядела на спящего сына и опять побрела назад на свою лежанку.

Поздно на другой день проснулся Степа. Завтрак стоял на столе готовый. Арина, одетая по-праздничному, возилась у печи.

Добрые люди везде есть; соседи не забыли сирот. Тетка Анисья принесла полное блюдо горячих ватрушек. Дядя Фаддей прислал молочка. Было чем разговеться.

Но прежде чем сесть на стол, Степа, по обыкновению, перекрестился на икону, — на полке рядом лежал серебряный кошелек.

— Мамка, а к барыне когда ж идти? Ведь деньги отнести надо! — сказал он вдруг и указал рукой на кошелек.

Очень удивилась Арина; никак она этого не ожидала: ведь не дальше как вчера вечером Степа и слышать о том не хотел, сердился на нее, за ужином слова не промолвил, а сегодня сам готов идти, отдать их.

Видно, Бог надоумил!

— Что ж, доброе дело, дитя мое, — сказала она, ласково глядя на сына, — иди, не мешкай, вот только позавтракаешь и ступай.

И Степа пошел. Идет он по знакомой дороге, драгоценный кошелек лежит у него в кармане, но сегодня нет больше охоты считать и пересчитывать деньги, любоваться серебряными монетами…

— Чужие… — шепчет он, — не надо, себе сам заработаю… свои будут…

Но откуда взять «своих»? Где заработать? Степа задумался. Рубить дрова? Вырезать ложки? Да, все это хорошо было во сне! Там и сила богатырская, и удача. Так ли будет наяву? Кто захочет взять его, маленького мальчика, в работники? Кто станет ему платить деньгу? А ложки? Сумеет ли он сделать хоть одну хорошую, не кривую? И долго ли надо работать, чтоб было много, много своих денег, чтоб можно было купить матке другую Буренушку?

Надо попробовать, надо постараться, надо зайти к дяде Фаддею, авось что насоветует, авось поможет…

Но вот и барские хоромы, вот белые ворота, крыльцо.

Степа вошел в сени, отворил дверь; навстречу ему в нарядном праздничном платье шла старая няня.

— А, Степа, друг желанный! Что давно тебя не видно? В гости к нам пришел, с праздником поздравить или по делу?

— По делу… вот, отдать надо… — сказал Степа, вынул и подал няне свою находку.

— Ах! Батюшки светы! Барынин кошелек! Как она, сердечная, рада будет! Ведь тут покойного барина обручальное колечко! — и не глядя на мальчика, няня стремглав бросилась в комнаты.

Степа поглядел ей вслед, повернулся и вышел на улицу.

Он шел, не оглядываясь; в голове его бродили все те же неотвязные мысли: пойти к Фаддею, попросить прощения, стараться работать… авось, скажет, где и как заработать деньги, тогда будут у него свои деньги, будет у матки новая корова…

А няня давно уже стояла за белыми воротами, махала платком, звала Степу по имени, но все напрасно: Степа не видал ее, не слыхал ее голоса.

Первая изба при входе в деревню была изба дяди Фаддея. Степа замедлил шаги, остановился, подумал, потом решительно взялся за скобку и вошел в ворота!

Хорошо сделал Степа, что не побоялся зайти к старому Фаддею. Ласково встретил его дедушка; ни словом не упрекнул за вчерашнюю лень. Он знал, какая новая беда стряслась над головой сирот, и рад был помочь Степе.

Да и Степа сегодня был совсем иной: глядел, как большой, говорил, как большой, и охотно готов был взяться за каждое дело, лишь бы только скорей заработать деньги.

— И ложки стругать готов? — подтрунил над ним Фаддей.

— И ложки, и чашки, и что велишь, дедушка, — сказал Степа и покраснел до корня волос.

— Верю, верю, — и старик опустил руку на кудрявую голову мальчика, — только вот беда: ремеслу надо долго учиться, прилежно учиться. Станешь мастером своего дела — будут и деньги, а раньше, сам знаешь, кому такое добро нужно? — и дядя Фаддей указал головой на угол, где со вчерашнего дня валялась Степина неудачная работа.

— Ты не робей, зима велика, будет охота — делу научишься, — попробовал он ободрить Степу, — а пока, вот я тебе что скажу: хочешь деньги поскорее нажить — в чужие люди ступай.

В чужие люди! Этого Степа не ожидал. Как оставить мать, дом, товарищей-сверстников, все и идти далеко… и не на один какой-нибудь день, надолго!..

Но дядя Фаддей продолжал свое:

— Есть у меня в шестидесяти верстах отсюда знакомый огородник, он мальчика-подростка охотно возьмет. Проработаешь у него с ранней весны до поздней осени, будут свои деньги, будет чем помочь матери.

Трудно оставить дом, трудно идти далеко — в чужие люди, но ведь зато деньги будут, и к будущей зиме новая корова, и мать перестанет хмуриться, будет довольна… Степа решился.

Оставалось одно — уговорить Арину отпустить сына; но за это взялся дядя Фаддей.

Не пришлось, однако, Степе идти «в чужие люди». Дело повернулось иначе. Вечером, в тот же день, к крыльцу Арины лихо подкатили господские сани.

— Никак сама Александра Константиновна! — всплеснула руками Арина и выбежала за ворота встречать барыню.

Да, это была она, и с ней ее дети, Сережа и Верочка.

Она очень пожалела утром, когда узнала от няни, что Степа ушел и что дозваться его нельзя было, и решила сама заехать поблагодарить мальчика за доставленную находку.

Но прежде, нежели Александра Константиновна успела сказать слово, дети ее набросились на Степу и закидали его вопросами и рассказами.

— Отчего к нам не ходишь больше? — спрашивал Сережа.

— А мы новую игру выдумали! — перебивала Верочка.

— У нас вчера была елка! — спохватился вдруг Сережа.

— Мне подарили куклу.

— А мне ружье, настоящее пиф-паф делает.

И с этими словами Сережа выбежал из избы. Минуту спустя он явился снова с узлом в руке.

— А это тебе, тебе… — начал он еще за дверью. — Мама говорит, сегодня большой праздник.

— Ах! совсем не то! — перебила его Верочка, — мама говорит: сегодня Рождество Христово… это значит, Христос родился…

— И за это всем детям… — вмешался Сережа.

Но Верочка рукой закрыла ему рот.

— Молчи, я лучше скажу, ты не умеешь. Христос родился… и нас детей любит, и нам в этот день дарит. Эго вот тебе от Него, это Он дарит, не мы… не мы… Он дарит.

Степа ничего не понимал. Он глядел то на Сережу, то на Верочку, то на меховой тулупчик, на шапочку, рукавицы и другие вещи, которые дети вытаскивали из узла и совали ему в руки.

— Мне? Мне? Христос? За что? — спрашивал Степа.

За что? На это даже «умная» Верочка не могла ответить; она обернулась и поглядела на свою маму. Но маме было не до детей. Сидя в переднем углу, куда поместила ее Арина, она внимательно слушала то, что говорила ей хозяйка. Много горького из жизни бедной вдовы довелось ей услышать разом: умер муж, бедность, работать некому, пала последняя корова, маленький сынишка болен, а старшего… старшего — приходится отдать в чужие люди…

— В чужие люди? Зачем? — спросила с удивлением Александра Константиновна и задумалась. Не всякому горю может она помочь, но это последнее горе она облегчить сумеет. Ее усадьба лежит близко от деревни; там тоже в саду с ранней весны до поздней осени есть работа. Зачем же гонять мальчика так далеко от матери? Она возьмет его к себе; она его не обидит; она заплатит ему не хуже чужого огородника.

И без коровы жить нельзя, особливо с маленьким больным ребенком, решила она; пусть возьмут на время у нее, а там сын заработает, свою купит… Все это тут же сообщила она Арине.

Не ожидала Арина столько радости, со слезами на глазах благодарила она добрую барыню за ее участие и помощь.

— Мне Степа твой по душе пришелся, — говорила Александра Константиновна несколько минут спустя, прощаясь с Ариной, — хотелось бы мне, чтоб он, по-старому, каждое воскресенье, каждый праздник приходил к нам. Что ты на это скажешь? Только играть с детьми я ему не дам: он у тебя большой мальчик, пора ему учиться, и я сама попробую начать с ним грамоту.

Что было на это сказать Арине?

Обучить Степу грамоте было ее давнишнее желание, да приходская школа далеко, а дома платить за учение нечем.

Светло и радостно стало с этого дня в избе Арины, не хмурится она более, не опускает в раздумьи голову, каждый праздник ходит Степа в усадьбу и каждый вечер по дому сидит над грифельной доской и старательно выводит на ней какие-то кружочки и палочки. Он уже много букв знает, но ему скорее хочется знать все, тогда, если со временем и придется ему идти в чужие люди, он будет писать матери письма и легче им обоим покажется разлука.

Усердно учится Степа грамоте в праздник, а в будни так же усердно посещает старого Фаддея.

Не нарадуется Фаддей на своего ученика. Всего каких-нибудь два месяца прошло, смотришь, Степа уже за токарным станком сидит! Скоро старого учителя перещеголяет.

— Весь в батьку! Весь в батьку! — говорит и теперь часто Фаддей, глядя, как Степа, окончив одну работу, с жадностью хватается за другую.

Рад Степа слышать такую похвалу, рад тому, что дядя Фаддей не корит его больше покойным отцом, а даже равняет с ним.

И. Н. Пономарев

Случай гаданья[837]

В 185… году я поступил в К… военное училище. С раннего детства я так был воспитан, что не верил ни в какие предрассудки и во всякое время дня и ночи готов был идти совершенно один на кладбище, на колокольню или куда угодно. Легенды о различных привидениях, хотя я и слушал всегда с большим удовольствием, но несмотря на мои юные годы, эти рассказы никогда во мне не вызывали суеверного страха. В училище я очень подружился с одним воспитанником, поступившим со мною в один и тот же день. В совершенную противоположность со мною, мой друг положительно верил во все сверхъестественное, и это был единственный вопрос, на котором наши взгляды резко расходились. Однако накануне Рождества он пригласил меня непременно провести этот день у его родителей, а равно и первый день праздника. В сочельник две сестры моего товарища, молодые девушки, и он пристали ко мне погадать в зеркало. Я уступил их желанию, уселся перед зеркалом, окруженным свечами, и смотрел в него более часа. Наконец, несмотря на сильное утомление глаз, из которых даже полились слезы, я все-таки ровно ничего не увидел и предоставил занять мое место моему другу. Не прошло и двадцати минут, как он вдруг побледнел и с испугом отскочил от зеркала.

— Что с тобою? — разом спросили мы его.

— Я скоро умру, — ответил он с рыданием в голосе.

— Это что за фантазия пришла еще тебе в голову? — сказал я.

— Нет, мой друг, это не фантазия, а сущая правда: я видел, что мои товарищи несли из училища гроб, в котором я находился, но странная вещь, среди них тебя не было.

— Полно, как тебе не стыдно говорить глупости! Вот тебе доказательство, что твое зеркало соврало, потому что если б ты в действительности умер, то, конечно, я из числа первых нес бы твой гроб, а это не что иное, как твое расстроенное воображение нарисовало тебе такую картину.

Несмотря на то что сестры, питавшие безусловную веру в гадание, были до крайности поражены нехорошим видением, они все-таки настолько сохранили присутствие духа, что сделали все возможное, чтобы рассеять брата, но, несмотря на все старания, вечер был испорчен, и вместо ожидаемого веселья мрачное настроение духа овладело всеми.

После праздников мы вновь собрались в училище; мрачное настроение не покидало моего друга, но, наконец, мне с большими усилиями удалось как-то успокоить его.

Прошло три недели; в саду мы все играли в чехарду, игра была в полном разгаре, как вдруг мой товарищ вскрикнул и без чувств повалился на землю. Я подскочил к нему и начал растирать его лицо снегом, но ничто не помогало, и он продолжал находиться без чувств; вследствие этого воспитанники немедленно понесли его на руках в лазарет и послали за доктором. Произведенное дежурным офицером дознание выяснило, что одним из воспитанников, обладающим громадной силой, был пущен большой гуттаперчевый шар, который случайно попал в моего друга и задел его по виску. Прибежавший врач возился около больного целый час, пока удалось привести его в чувство. Возвратившееся сознание, однако, скоро опять оставило больного, с ним сделался сильный бред, а через несколько дней юный, здоровый, полный сил мальчик превратился в безжизненный труп.

Преждевременная кончина несчастного юноши произвела на всех воспитанников сильное впечатление, а на меня в особенности. Невольно навязывался мне вопрос: неужели, в самом деле, в гадании существует что-то сверхъестественное? Я спешил отогнать от себя докучливые мысли и оставил их неразрешенными.

Из лазарета умершего перенесли в нашу домовую церковь, находившуюся в самом здании училища, где усопший должен был простоять два дня.

В восемь часов вечера назначена была панихида. Воспитанники, зная, что я не суеверен, хотели испытать мою храбрость и обратились ко мне с предложением, чтобы я провел несколько часов в обществе своего друга и тем самым доказал бы истинное к нему расположение и этим наглядно доказал свое неверие.

Я изъявил свое согласие, и воспитанники так обступили гроб, что я имел полную возможность забраться под стол, вполне уверенный, что, как только задремлет дьячок, мне удастся выйти незамеченным.

По окончании службы воспитанники начали удаляться, и совершенно для меня неожиданно инспектор обратился к дьячку, чтобы он не читал ночью молитвы, а шел спать, потому что церковь по приказанию директора будет заперта. Услыхав подобное распоряжение, у меня невольно захватило дыхание: несмотря на всю мою храбрость, перспектива провести ночь, лежа под столом умершего, казалась мне ужасною, но, силою обстоятельств, я вынужден был покориться.

Церковь осталась пустою, и шум замка доказал, что ее запирают. Прошло с той ночи уже десятки лет, но до сих пор я не могу вспомнить о ней без ужаса и содрогания. Мертвая тишина царила кругом, и вот мне постоянно казалось, что мой друг заговорит:

— А что, дружище, ты считал себя таким храбрецом и рассудительным, и вдруг оказался таким трусом? Ты не верил в предрассудки и гадания и всегда спорил со мною, ну-ка скажи, кто из нас прав?

Всю ночь, которая казалась мне без конца, я не сомкнул глаз, и если бы я услыхал какой-нибудь в церкви шум или треск, то, наверно, мой рассудок окончательно оставил бы меня.

В шесть часов утра дверь отворилась, и со свечою вошел причетник; не успел он войти, как я выскочил из-под стола, едва не сбив с ног окончательно оторопевшего дьячка, и стремглав кинулся в спальню. Спустя несколько минут после моего возвращения дьячок побежал к дежурному офицеру и с испугом доложил, что покойник бежал из церкви и что он готов поклясться в этом.

Офицер бросился в церковь, но покойник лежал на своем месте. Причетник продолжал уверять, что он сам видел, как мимо него пробежал мертвец, но над его заявлением только посмеялись, приписав его расстроенному воображению.

В тот же день я был отправлен в лазарет и шесть недель пролежал в горячке. Зеркало сказало правду — меня не было среди воспитанников, несших гроб.

Н. П. Вагнер

«Христова детка»[838]

Вечером, в самое Рождество Христово, у Петра Петровича или, как его просто звали, у деда Путько, было обычное собрание — бал не бал, а так себе — семейная Христова вечеринка.

В карты играть считалось грехом, да и не для чего было: и без карт было весело и занятно; хохотали и плясали до упаду.

Сам Петр Петрович был душа веселью. Шел уж ему чуть не восьмой десяток, но был он бодр и крепок, как оббитый кремень. Пил и плясал он так, что молодые не могли за ним угнаться — и только завидовали ему.

— Ну, — говорили, — тебе, дед Путько, никакие бури не страшны. Ты заговоренный и стареться больше не будешь.

И точно, каждый, кто взглянул бы на деда Путько, сказал бы то же самое, или, по крайней мере, подумал бы то же. Низенький, коренастый, кривоногий; лицо красное, как кумач; глаза прищуренные, голубые; брови густые, седые; волосы тоже густые и тоже седые; наконец, усы… но вот усы Петра Петровича и были верх изумления. Мимика их поистине была удивительна. Что бы ни говорил, что бы ни рассказывал дед Путько, усы его непременно принимали в этом непосредственное участие. То они распыжатся ежом, то развернутся веером, то вздернутся кверху маленькими колечками. И все эти штуки они проделывали заодно с бровями. Иной раз брови уйдут к волосам, а волосы пойдут к ним навстречу, так что весь коротенький лобик деда Путько превратится в несколько складочек, а усы так ходуном и заходят.

Дед Путько был моряк. Дрался с турками, был под Синопом, странствовал вокруг света, а теперь жил на покое одиноким вдовцом. Впрочем, вокруг него постоянно были детки: племянницы и племянники, внучки, внуки и даже правнуки. И теперь в зале было не столько взрослых гостей, сколько маленького народу. И весь этот народ шумел и прыгал вокруг сияющей елки.

Старшая, замужняя дочь Путько, Елизавета Петровна, уехала, и все знали, куда и зачем она уехала. Она отправилась снаряжать и одаривать бедных или, как говорили, «справлять ясли». А впереди елки стояли настоящие простые ясли; в них лежало душистое, зеленое сено, и на нем была постлана чистая, белоснежная пеленочка. Все дети с недоумением и любопытством посматривали на эти ясли и думали: кто-то в них будет лежать? Прилетит ангел Господень и положит сюда божью куколку, младенца невинного.

Но старшие детки думали совсем другое. Они знали, что мама их поехала не только «справлять ясли», но и привезет откуда-то настоящую, большую куклу Лене и Мане — куклу, которая двигает ручками и ножками, открывает и закрывает глаза и очень ясно кричит пискливым голосом: пап-па! ма-м-ма!

— Ну, — сказал дед Путько и поставил себе стул подле елки. — Поди ты теперь, великий полководец, сюда!

И «великий полководец» — пятилетний внук Олег подошел к дедке.

— Ну, пузырь, влезай сюда! А я тебе помогу, — и дедко хлопнул себе по колену, а пузырь очень храбро полез на приступ, вскарабкался на колена и уселся.

— Ну, слушай теперь!.. и говори: что мы празднуем?

— Христа! — сказал пузырь.

— Христа! — передразнил дед. — Рождество Христово, а не Христа… А как же родился Христос?.. Не знаешь?.. Ну, слушай! Только не дремли!..

— А-яй! — закричала Люба, — дедко хочет сказку рассказывать!.. — И она всплеснула ручонками.

Поднялся шум и гвалт. Все хватали стулья и в перебой присаживались к дедке. Всем были пуще меда и сахара сладки россказни дедки. Он много ездил, много видел и много знал таких славных или смешных историй и сказок, что иной раз детки готовы были целую ночь напролет слушать его. И все теперь окружили дедку.

— Это было давненько, — так начал дедко. — Ровно столько лет, сколько теперь идет с Рождества Христова.

— 1864 года, — подсказала Соня.

— Ну! Вот почти 1864 года тому назад, там, далеко, где солнце всходит, взошел и свет любви христианской. Там родился Сын Божий. А родился Он в маленьком городке, в крохотном хлевушке. Там, где ночью спят коровушки, овечки, ослики…

— Это мы учили в Священной Истории. Там и картинка такая есть, — перебила Соня.

Дед посмотрел на нее строго. Брови его поднялись, усы растопырились.

— Тебе дана кличка — Соня. Она не по тебе… Ты не Соня, а балаболка!

— Ха! ха! ха! — захохотали все дети.

— Смирно! — закричал дедко. — Слушай команды! Не прерывать, языку воли не давать, а слушать всласть, коли сладко… Ну! так таким-то манером Христовой ночью родился на свет Сын Божий, любовь великая и радость всем христианам. И было послано два вестника в две стороны. Один — на запад, на поле, которое было тут же, подле того городка, в котором родился Христос. Послан был ангел к пастухам или пастырям возвестить им, что родился Великий Пастырь всего человеческого стада. Послан был вестник к простым, «не мудрым», чтобы они пришли и поклонились Великому Свету любви человеческой. И пастухи пошли в маленький хлевушек и увидели, что лежит в яслях Младенец Христос и от Него идет свет великий. Поклонились они Свету и заплакали в умилении сердец… — Тут дедко остановился, поднял палец кверху и сказал: — О! о! о! — И все видели, что у него на глазах выступили слезы. — Ну, теперь слушайте, детки, о другом посланном: а этот посланный был не ангел, а звезда, необыкновенная, невиданная, звезда Господня. Послана она была на Восток, к тем «мудрым» земли, которые считали все звезды небесные и знали, под какой звездой каждый человек рождается. Народ звал этих мудрецов звездочетами, магами или волхвами. И вот удивились мудрецы звезде и сказали друг другу: «Великое дело совершилось! Родился Бог на земле, а звезда Господня ярким пламенем горит на небе и зовет нас идти поклониться Ему — Господу нашему». И собрались мудрецы и ночью выступили в путь. Они идут, а звезда впереди них идет, путь им кажет. Они остановятся, и звезда остановится — ждет их. Долго ли, коротко ли шли они вслед за звездой, и звезда привела их наконец в тот маленький городок, где родился Христос. Она остановилась прямо над тем хлевушком, в котором лежал в яслях Святой Младенец. А всех мудрецов было трое. Один был седой, умудренный годами старик, и звали его Мельхиор. Он уже был близок к праху земному, дар земли принес на поклон Христу, как Человеку, как Сыну земли, смирну, такую смолу дорогую, благовонную, которая получается с высокого дерева. Другой мудрец был в полном цвете сил, лицом смугл и с черными волосами. Звали его Каспаром. Он принес в дар Христу слиток золота — самого ценного металла на земле, которым подобает владеть Царю Иудейскому и Царю всех царей земных. А третий мудрец был светло-русый юноша — свежий, румяный, и звали его Бальтасаром. Он поклонился Младенцу-Господу и принес ему в дар ладан — благовонное курение, от которого дым всегда летит к небу вместе с молитвами людей, молящихся Богу. Бальтасар принес Христу этот дар как Богу. И вот все они трое вошли в маленький хлевушек и увидели Свет Великий, Который лежал в яслях, и поклонились этому Свету до земли. Это кланялась мудрость земная Великому Свету любви человеческой. И вместе с ними поклонилась на небе звезда, посланная за ними. И ангелы Божьи запели славу Предвечному…

— Это поклонился ум человеческому чувству, которое выше ума, — сказала одна из внучек — четырнадцатилетняя Вера, угрюмая и задумчивая.

— О-о! Вот оно! Так, так, детко мое разумное, — вскричал дед Путько и погладил покрасневшую внучку по головке. — Ну, — сказал дедко, — теперь скажите мне, как завещал людям Христос любить?

— Христос учил, — подхватила скороговоркой быстроглазая Соня, — учил любить Бога всей душой, всем сердцем, всею мыслью и всею крепостью воли нашей, а ближнего нашего, как самого себя…

— Постой, постой! — закричал дедко. — Что ты бормочешь, таранта!.. Надо все толком, с расстановкой… А кто наш ближний? Скажи-ка ты мне.

— Каждый бедный, больной и несчастный, — отчеканила Соня.

— О! о! о! — закричал дедко и поднял палец высоко кверху, а вместе с ним поднялись и брови, и усы, и все волосы стали ежом. — О! о! — сказал он, — вот кого мы должны любить!

Но тут поднялся вдруг такой страшный трезвон в передней, точно хотели оборвать звонок, и все детки завизжали, вскочили и бросились в переднюю. Все они закричали:

— Это мама!

— Это — баба!

— Это — тетя!

Но всех их тотчас же ссадили и двери передней плотно прихлопнули, потому что нельзя же было пустить их навстречу приехавшей маме. Она была холодная, прямо с морозу, с улицы.

И вдруг в передней раздался громкий ребячий голосок.

— Уа! уа! уа!

— Ах! это куклу привезли! — вскричала Соня.

— Нет! нет! это маленький, маленький ребеночек! — уверяла Люба.

— Это мама привезла нам нового братца или новую сестрицу, — догадалась Зина и, прибавив: — Как я рада! как я рада! — вспрыгнула чуть не до потолка, так как комнаты в доме Петра Петровича были очень низенькие.

И все детки рвались в переднюю. Но мамка и нянька и сам Путько храбро отстаивали вход в этот карантин.

Наконец двери его распахнулись, и на пороге показалась девочка-подросточек, лет восьми-десяти, покрытая большим платком. Она несла на руках маленького ребеночка, бережно кутая его в дырявый зипунишко, которого мохры и лохмотья волочились по полу. А за ней шла другая девочка-крошка лет четырех-пяти, в худенькой, истасканной душегрейке. А за ними шла мама, а за ней уже горничная несла большой сверток.

Дедко отскочил от двери и развел руками.

— Господи Иисусе! Что это?! — вскричал он в изумлении.

А мама, поцеловав руку у дедки и его самого, сказала:

— Это я «Христову детку» привезла. — И подведя девочку с ребенком к яслям, сказала ей:

— Клади, клади скорей сюда его!.. Здесь тепло… Не замерзнет.

И маленькая девочка положила в ясли на чистую пеленочку крохотного, красного младенчика, который тотчас же начал громко кричать: «Уа! Уа! Уа!»

— Вот вам, — сказала радостно мама, — «Христова детка». — И слезы побежали у ней из глаз. Но она тотчас же наклонилась над яслями, взяла опять крохотного ребеночка и, целуя его, понесла в столовую, а за ней пошли девочки и побежала вся детвора с криком и оханьем.

— Вот! видишь, видишь, — торжествовала Зина, — я сказала, что нам принесут братца или сестрицу. Вот и принесли!

— Спеленай и накорми его, — сказала мама. — Надо рожок найти да завтра ему козу подыскать.

— Где завтра найдешь? — говорит мамка. — Завтра второй день, никак не найти… Христов херувимчик!! — И она ему сунула палец в рот, а он засосал и зачмокал… — Гляко-сь! гляко-сь! голодный какой! Матушки! Голубчик ты мой!

А дети все толпились около нее и вставали на цыпочки, чтоб видеть крохотного голубчика.

— Ну! — сказала мама. — Теперь вас кормить! — И, раскутав обеих привезенных девочек, усадила их за стол, приказала дать им чаю и обратилась к отцу.

— Ах, папа! — вскричала она, всплеснув руками, — знаешь ли ты, ведь я их от смерти спасла! Слава Тебе, Господи! — И она перекрестилась на образ и заплакала.

— Ну! ну! ну! — расскажи, расскажи — как они того?.. Любопытно!

— Ведь маленькая, вот эта Дуня… Смотри, какие у нее славные глазенки, большие да добрые… Она совсем замерзала… Уснула уж на морозе…

— А ты посмотри: руки-то у них того… Не снегом ли оттереть?.. И щеки того… — И дедко бойко вскочил и осмотрел ручонки и щечки девочек.

— Знаешь ли, сидят все трое, — говорила между тем Елизавета Петровна, — у столбика… Знаешь ты через Павлинский овраг в поле мостик?

— Да ведь это на краю города! — удивился дедко.

— Совсем на краю… Тут, знаешь, дорожка в поле идет… А они у мостика-то оперлись на столбик и сидят все трое. Я подъезжаю — что, думаю, такое? Нищенка, что ли, сидит. А Семен как подъехал, так и остановил лошадей. Что, говорит, вы тут делаете?.. Зга спала (и она указала на Дуню), а эта еле-еле говорит: мы, говорит, младенчика спасаем… Я вышла. Едва разбудила маленькую и всех их с младенчиком усадила в сани под полость, и привезла.

— Кто же это с вами младенчика отпустил?! — закричал дедко. — О! о! о! кто такой — изверг — послал вас в Христову ночь в мороз с младенцем?..

— А мы его в поле нашли, — ответила старшая девочка Стеша. — Его середь поля бросили. Заморозить, знашь, хотели.

— Как так! — вскочил дедко.

И у всех вырвался, словно вздох, тихий крик ужаса, а Стеша продолжала рассказывать.

— Мы ходили, знашь, на Гривку; така деревушка тут есть.

— А сколько верст до деревушки-то? — спросил дедко.

— А я, дяденька, не знаю… Не дивно много, може три или боле верст будет. Чай, версты четыре. Мамка, знашь, нас послала к тетке Аксинье… Пусть, дескать, отдаст тридцать копеек медью, а то, бат, для праздника Христова будем тощи сидеть. Ну вот, я пошла, а Дунька привязалась, ревет да ревет, вместе пойдем. Ну, ладно! Собрались, побежали. Туда-то мы духом добежали, да тетки-то дома не случилось. Ну, вот мы и ждем ее до самых вечерень… Дунька уж реветь начала, но тут пришла тетка Аксинья, а мы и говорим ей: мамка, мол, за деньгами прислала; отдай, говорим, а то для праздника Христова мы тощи будем сидеть… Ну, тут, знашь, она шибко озлилась: «Где, говорит, я вам теперь тридцать копеек насбираю?! Нате вот десять копеек, больше нет у меня — и ступайте! не дожидайтесь!»… А мы, знашь, дюже озябли. Нам, говорим, тетенька, хоть погреться-то дай!.. Все у ней в сенцах-то сидели, в уголышке, за кадушкой… Избу-то она, значит, заперла, ушемши, а мы в холодных сенцах все и сидели… И так-таки нам ни чуточки не дала посидеть. Так-таки протурила вон из избы-то… Ну, говорю, бежим, Дунька, духом!.. А уж совсем смерклось, и погода така задуват; снежок припархиват. По деревне-то мы шли с ней — ничего, а после-то как будто боязно стало… Взяла я Дуньку за ручку: бежим, говорю, шибчее! И вот мы бегли, бегли с ней, а деньги-то у меня в кармашке бряк-бряк. А карман-то с дырой, и думаю: как бы не обронить… Она, знашь, тетка-то, дала мне два трешника да четыре копеечки… Стой! — говорю Дуне… взяла и крепко-накрепко завязала их в платок, и опять побегли… Дуня приставать начала. Я ее тащу, а она упиратся да хнычет: постой да постой! Вот, говорю, добежим до караулки-то, там и присядем — передохнем. А в поле-то, знашь, караулка така махонька, ровно шалашик, к пряслицам приставлена… Добежали мы до караулки да и присели за ней — сидим… Ветром-то нас не фатат, ну и тепло. Сидим мы да глядим, а по дороге-то из Гривки идут двое. Батюшки! — думаю — вот злые люди идут, нас грабить начнут. Молчи! — говорю Дуньке, — нишкни! Подходят, знашь, к караулке-то, а мы ни живы ни мертвы сидим. Я, знашь, зажала деньги-то в кулак, зажала и Дуньку к себе прижала. Сижу и твержу: Господи помилуй! Подошли они и говорят: «Куда, мол, еще идти?.. Кидай тут!.. Клади на снег подле дороги-то… Вишь, кругом никого нет». А говорит-то ровно баба, тоненьким таким голоском. Я не стерпела и глянула. Гляжу — точно баба. А другой — как будто мужичок. Такой седенький, или так только снежок его опушил. «Пойдем, — говорит мужичок, — еще ближе к городу-то, здесь, говорят, место глухое, и никто не заметит его — голубчика. Так только грех примем, душу христианску даром загубим. Жалко ведь внучка-то…» А баба-то такая сердитая! «Ну! вот еще, — лается, — старый хрыч. Будем, бат, жалеть. Тебе, значит, дочерняя-то честь не дорога… Коли про дочь-то да дурная слава побежит… Кидай, — бат, — тут…» И вижу я, что старичок-то на руках-то ровно что держит… Наклонился он, а младенчик-то у него на руках и заплакал… «Кидай, скорей! да бежим! — таково сердито говорит баба. — У-у, — говорит, — греховодник!..» Старик-то нагнулся и положил ребеночка, да снял с себя кафтанишко-то и покрыл его. А старуха сдернула кафтан-то. «Что ты! — бат, — спятил совсем, — бат, — не жаль кафтана-то?!» И стали они друг у друга тащить кафтан. Старичок тащит, а баба-то не дает… В те поры Дунька-то и ворохнись, а сучья под ней захрустели. Они оба, мужик и баба, как бросятся от караулки-то бег-о-о-о-ом. И баба, и старик бегут и кафтанишко держут. Остановились, оглянулись… Старуха выдернула кафтан-то и побегла. А старик глядит на караулку-то, а ребеночек-то лежит и увякает. И Дунька тут захныкала. Я ей говорю… Молчи! — говорю… Воротятся убьют нас… Наконец и старичок перекрестился, знашь, и побежал… Так шибко, шибко, шибко… Я высунула голову-то, вижу — никого нет… А Дунька-то ползком, да ползком подползла к ребеночку-то да и плачет над ним… И я, знать, к нему этак кинулась. Глядим, лежит он голенький, и на грудке-то, и на брюшке снежок у него лежит… и таково мне вдруг жалко его стало, что ажно я заплакала. Взяла я, знашь, закутала его в зипунишко, и побегли шибко, шибко… Вот, вот, думаю, хватятся… Али какой ни на есть солдат… али городовой, али урядник… Да схватят нас… и так-то мы все бежали, бежали… Уже у самого-то города остановились. Всю меня ровно качат, словно угорела… Добегли мы, знашь, до мостика-то да тут у столбика-то и присели на время отдохнуть, знашь. А барынька-то твоя к нам подъехала и взяла нас…

— Как же! — вскричал дедко. — Куда же вы его несли?

— А к маме. Ведь у нас мама есть.

— О! о! о! — закричал дедко, — чудиха ты Христова! Чем же бы мама твоя стала кормить его — а? Коли у нее нет даже тридцати копеек к празднику, а?

Стеша задумалась.

— А мы бы сами кормили его, — вскричала она радостно. — У тетки Акулины есть корова… Тетка Акулина стала бы нам давать по кружечке кажиный день… Много ль ему нужно! Махонькому такому!

— О! о! о! о! вот как догадалась! Так вот тебе сейчас и будет тетка Акулина молока давать… Да ему и мало твоей кружечки-то… Ему надо, по крайней мере, бутылку, а потом и двух бутылок мало будет, а бутылка-то стоит пять-шесть копеек… И вот пройдут пять-шесть дней, и ты давай-выкладывай двадцать пять или тридцать копеек… Где они у тебя? О! о! о! — и дедко посмотрел на всех и высоко приподнял брови…

— Если бы люди любили друг друга, — сказала тихо Вера, — как учил Христос, то они не бросили бы маленького младенчика на снег, всем было бы место.

Но тут вдруг внучка Галя, худенькая, бледненькая, припала к столу и горько-горько зарыдала. И дедко вскочил, как встрепанный, и все на нее уставились.

— Что ты? Что ты?.. Господи помилуй!.. С чего, почему? — кричал дедко.

— Зачем! Зачем… он не умер?!. — плакала Галя. — Умер бы он, и его… его… его тотчас же взяли бы ангелы на небеса к Господу… А здесь, здесь!.. Скверно!

— Что ты?! Что ты?! Неразумная детка… Ах неразумная! — вскричал дедко. — Все Бог устроил, и всякий должен хвалить Его. Коли он послал душу на землю, так мы не должны… Слышишь, не должны желать, чтобы Он взял ее.

Но в это время мама подошла к Гале и, взяв ее обеими руками за головку, крепко поцеловала ее.

— Полно! полно, моя дорогая! Мы его не отдадим, он у нас останется, — говорила она.

И Галя крепко обхватила шею мамы и зарыдала на груди ее.

— Она сегодня целый день невеселая; ей, верно, нездоровится, — сказала мама и унесла Галю в детскую.

На миг все притихли, и среди этой тишины резко раздался голос гимназиста Коли. Он был уже в шестом классе — худой, желтый, весь в веснушках, с большой головой, на которой был целый овин кудлатых рыжеватых волос. Он весь вечер молчал, на все смотрел исподлобья серыми большими глазами и насмешливо улыбался.

И теперь он сидел, облокотившись на стол, в своей гимназической расстегнутой куртке и нервно играл чайной ложечкой.

Дедко долго ерошил свои седые волосы; наконец обратился к гимназисту.

— Ну! Ты — суэмудрый Мефистофель — что скажешь?

— Я — ничего, — говорит Мефистофель. — Это ты ведь учишь Христовым заповедям… А я что? Я молчу… Я только не знаю, как мне любить ближнего, как самого себя, если я сам себя нисколешенько не люблю; даже терпеть не могу. И каждый день ругательски ругаю… готов поколотить даже… да жалко!

— О-о! — закричал дедко. — Врешь! Врешь!.. Любишь! Любишь! Любишь!.. — И он пригрозил Коле толстым пальцем, на котором блестел большой перстень с печатью.

— А ты вот скажи мне, — продолжал Коля, не слушая дедку, — ведь все люди — братья, и у всех — один Отец на небесах и один Христос — учитель!.. Так ли?

— Так! Так! Верно! Верно! — закивал дедко седой головой.

— Зачем же братья-то грызут друг друга по волчьи и каждый в лес глядит… Скажи-ка ты мне!.. Зачем брат только что родился, а его на снег выбрасывают… Это от излишней братской любви… что ли?

Но тут дедко вскочил со стула и начал грозить уже кулаком.

— Не мудрствуй лукаво! — кричал он. — Не мудрствуй! Люби! Мефистофель богопротивный! Не рассуждай, а люби!

— Да как же я буду любить?! Не зная, с какого конца… Меня от брата воротит… Как от дохлятины… А я его люби!

— Люби! Люби! Люби! — топал и неистовствовал дедко. — Вот! Вот! Смотри (и он указывал на двух девочек, на Стешу и на Дуню, которые грызли сухари, почесывались и обе дремали), вот! Вот видишь!..

— Чего видеть-то?.. Ребята дремлют…

— Вот учись у этих ребят, у этих, у брошенных. Вот она — любовь-то! Брат бросил младенца на снег, а сестра — маленькая сестра, ребенок — со слезами подняла его и, забывая о себе, забыв обо всем, схватила и бежит с младенцем, бежит! о! о! о!.. Вот она любовь святая, не думающая!.. И ты так же люби! Так же. Люби! Люби! Люби!

Гимназист махнул рукой.

— С тобой не сговоришь, — проворчал он. — У тебя мудрость — поклоняться чувству, слепому инстинкту, а у неразумных людей посылаешь учиться.

Но тут дедко совсем вышел из себя, и ногами затопал, и кулаками застучал…

Только и этим противника своего не устрашил — и продолжал этот противник свой спор очень храбро.

— А ты, — говорил он, — вместо того, чтобы проповедовать детям, пошел бы да проповедовал там… Там…

— Где там, где там?.. Рыжий мудрец! — кричал дедко…

— А там, где нужда давит… Где младенцев на снег бросают… Нет, ты туда не пойдешь… Там фактами ответят на твои пустые слова… Там тебе мать или бабка ответит, что она — любит свою дочку… Так любит, что даже внука своего не пожалела… Чтобы только честь ее спасти от дурной славы…

— Врешь ты! Врешь все… софист курносый! Мудрец пархатый!..

— Бальтасар! — кричит софист… — А сколько у тебя, дедко любвеобильный, в ломбарде-то денег лежит? Это ты мне скажи… Проповедник Христов!..

Но тут дедко… даже захрипел с сердцев и гнева и стремглав бросился на внука. Но и внук бросился от деда, и принялись оба бегать вокруг стола. Стулья, чашки — все полетело на пол. Вошла мама и всплеснула руками.

— Опять война… — вскричала она… — Опять дедко с внуком воюют… — И она бросилась на дедко… — Папа, милый, дорогой! — упрашивала она, целуя руки дедки. — Брось! Христа ради, брось!

— Нет, я вздую его, антихриста! — хрипел дед.

— Вздуешь, а не убедишь!.. — отзывался антихрист, прикрывшись стулом.

И неизвестно, чем бы разрешилась эта баталия, если бы не прервал ее звонок в передней… И, сбрасывая на ходу теплый платок и ротонду, в комнату влетела румяная тетя Паша, а с ней вместе влетело самое глупое, не думающее, но шумное веселье.

Все дети опять закричали, завизжали, бросились к ней и тотчас же потащили ее к пианино играть забирательный галоп. Но руки у ней совсем окоченели, и она принялась отогреваться чаем, а все пустились взапуски рассказывать ей, как им Бог дал маленькую «Христову детку». А под этот шум и Стеша, и Дуня мирно спали, уткнув свои носы друг другу в колена. Их, разумеется, разбудили, растолкали и начали снаряжать, чтобы отвезти домой на маленьких саночках. Но прежде, чем отправить, им собрали целых три рубля.

— Ну, — сказала мама, отдавая их Стеше, — завяжи их в платок и отнеси к маме, вместо тридцати копеек… Она чем же у тебя занимается, мама-то твоя? Что работает?

— А белье стират… На казарму белье стират.

— А отец-то у вас где?

— Отец-то помер еще третьегодесь.

— Ну, прощайте! Поезжайте с Богом!.. — говорит мама.

— А где же ребеночек-то? — спрашивает Стеша.

— Ребеночек у нас останется. Это будет наша «Христова детка». Мы его воспитаем. На снег в поле не выбросим… А вы смотрите, никому не болтайте, не рассказывайте, а не то старому дедке и старой бабке, что бросили его на снег, плохо, очень плохо будет.

Стеша посмотрела на всех нерешительно. А Дуня ухватилась за ее платье и горько заплакала.

— Вот она! Вот любовь-то! — закричал дедка, указывая на плачущую девочку. А мама бросилась к Дуне и заговорила:

— Не плачь, не плачь! Я тебе сейчас игрушку подарю: куклу большую, нарядную. — И мама бросилась в детскую и вынесла действительно большую, хорошую куклу и подала ее девочке.

Дуня посмотрела на нее как-то жалобно, кисло, но утешилась.

— Вот она! Вот она любовь-то! — захохотал Мефистофель. — Ха-ха! ха! Подарили куклу и любовь прошла!..

— Ах, ты, оглашенный! — вскричал дедко и бросился на него. Но гимназист с хохотом удрал, и все детки, и внучки и правнучки, и сама мама подхватили дедку и потащили его в залу.

Там уже сидела тетя Паша за пианином. Она ударила по клавишам, и галоп убийственный, задирательный загремел, загудел, полился. И все маленькие комнатки, и весь крохотный домик деда Путько наполнился весельем. Все споры и вздоры были забыты. И стар, и млад бесились, плясали, хохотали — ни много, ни мало — вплоть до самой полуночи.

А. А. Крылов

Перед роспуском[839]

Вечернее занятие началось. Лампы в классах зажжены, но не учится сегодня бурсакам, нейдет на ум книга. Завтра распустят на Рождество. Почти три недели не ходить в класс, валяться на перине у отца или матери и не слыхать этих проклятых звонков, не получать затрещин — да это счастье, блаженство для бурсака. Этих дней они ждут с самого первого дня учения.

Книги лежат открытыми, но никто не смотрит в них, зная, что завтра уроков не будет. В классе носится шум, рокот. Это бурсаки собрались кучками и говорят о предстоящем вакате, вспоминают о прошлых, о жизни дома и так далее.

В углу, у печки, более оживленно и нередко слышится смех. Там врет Кузька-масленик, бурсацкий комик; он потешает сальными прибаутками, выкидывает коленца. Никто в училище не может спорить с ним. Он все может сделать: и достать лежа иголку, положенную за голову, заложить ногу за шею и, в то же время, достать языком нос. Одно только не давалось Кузьке — это ученье и достать ртом локоть. На первое он давно махнул рукой; достать же локоть — было его заветной мечтой. Он каждый день упражнялся в этом, даже ночью его преследовала эта idee fixe. При более благоприятных условиях из Кузьки мог бы выйти дельный человек, но бурса испортила его и сделала из него «промышленника», принципами которого было увтулить, слямзить, упереть, надуть или, говоря обыкновенным языком, украсть каким бы то ни было образом.

Но всего веселее под партой у Дедка, куда забрались Козел, Бабушка и еще несколько бурсаков. У Дедки целая столярная мастерская. Он механик-самоучка. Теперь он сделал очень замысловатую игрушку — медведя и мужика и дает «представление». В других кучках идут тихие разговоры. Кто не заседал в кучке, тот или мечтал, или спал.

Sopatura — маленький, худенький бурсачок, сидел за своей партой и мечтал, как он пойдет на Рождество к дедушке, что будет там делать и т. п. Бурсаки не любили Sopatur’ы, потому что он был городской и гораздо развитее их, а главное, что он был бессилен и не любил никого задевать. Sapa слыл за фискала. Много, много приходилось вследствие этого терпеть Sap’e. Его только тот не щипал и не шингал, кому было лень. О фискальстве он и не помышлял, но бурсацкая молва заклеймила его этим позорным именем.

Sapa еще не знал всех бурсацких обычаев, но слыхал, как дорого платятся фискалы за свое ремесло. Он знал и время, когда расправляются с ними. Время это — перед роспуском на вакат.

«А что, если они вздумают меня взбутетенить? Да еще под шубами?» — вдруг пришла ему страшная мысль, прервавшая розовые мечты.

И перед нервным, впечатлительным, чутким, подозрительным мальчиком ярко, рельефно нарисовалась картина, как в бурсе взбутетенивали фискалов. Sapa задрожал, и на глазах у него невольно показались слезы.

— Что ты нюни-то распустил, баба! — вдруг раздался сзади Sap’ы голос его злейшего врага Жида. И три здоровые с завертом шпанки впились в голову бурсака.

* * *

Раздался пронзительный звонок к ужину. Бурсаки кинулись через двор в кухню, толкая друг друга и рассыпая вокруг шпанки и зуботычины.

— Кони! — крикнул повелительно Жид и взобрался на окно. В одно мгновение к нему подлетел Шхуна — длинный, бессильный бурсак.

— А! сволочь ты эдакая, — ехидно, со злостью проговорил Жид, прибавляя нецензурные выражения, — кто давеча не хотел везти меня?

И посыпались зуботычины со шпанками. Жертва молчала и только изредка гоготала по-лошадиному да била ногою по полу. Жид уселся верхом и поехал ужинать.

— Вези по снегу! — приказал он, и Шхуна побрел по сугробу, зачерпывая в сапоги снег.

Кончился ужин. Какая-то боязнь одолела Sap’ой. Дрожа всем телом, он вышел из кухни и направился в корпус. На дворе темная-темная ночь. В небе едва мелькают звезды. Sapa добегал до места…

— Крой! — раздалось за ним шепотом, и в тот же момент чья-то сильная рука накинула на Sap’y толстую шубу. Мигом Sapa очутился в сугробе. Послышались удары за ударами; сначала кулаками, а потом коленками и каблуками. Еще минута, и жертва лежала в сугробе без чувств, сильно побитая.

Холод заставил очнуться Sap’y. Дрожа от стужи и волнения, но еще не чувствуя сгоряча боль, отправился Sapa в корпус. Сначала он хотел было идти жаловаться к надзирателю, но потом раздумал.

— За что они меня? За что? Разве я им что-нибудь худое сделал? — шептал он, сидя в темном углу коридора. Слезы лились из его глаз, рыдания душили его. А рядом с ним слышался беззаботный смех и шутки Масляника.

— Завтра распустят, я уйду домой, — шептал Sapa, — расскажу дедушке и ни за что более не буду учиться в этом проклятом училище. Хоть бы сгорело оно!

Sap’e нарисовалась эффектная, грандиозная картина.

Все спят. Он один с коробочкой спичек ходит и поджигает намазанные керосином парты, тюфяки и одеяла… Весь корпус объят пламенем, а он стоит в саду и любуется. Вот горят бурсаки, они взывают о помощи, а он, тот Sapa, которого все щипали и пинали, стоит и весело хохочет!..

* * *

Поздно проснулся на другой день Sapa. Всю ночь его давил кошмар. Боль во всем теле не давала пошевелиться. Лежанье на снегу также не прошло ему даром. К утру с ним начался бред, он метался по койке.

С утра он ушел в больницу. Три дня лежал Sapa в бреду, без памяти… А в это время его товарищи на тройках, с бубенчиками, подъезжали к родительским домам, веселились. Никто не вспомнил о бедном избитом бурсаке.

* * *

Было раннее рождественское утро, когда пришел в себя Sapa. Звезды ярко смотрели с темного неба и переливались сотнями цветов. В комнате было темно; свет лампы из коридора упадал узкой полосой сквозь щель двери.

Долго соображал Sapa, где он и что с ним произошло. И опять тот же неотвязчивый вопрос:

— Да за что это они меня?

Этот вопрос мучительно, болезненно отдавался в груди бурсака.

«Христос рождается, славите!» — донеслись до него снизу голоса славельщиков. Sapa начал прислушиваться. Пели в комнате фельдшера. Один из славельщиков говорил рацейку.

— Сегодня Рождество! — подумал Sapa. Грустно сделалось ему. Ему представилось, как он весело проводил Рождество у дедушки. Как он за несколько дней до праздника тщательно разучивал речитативом тропарь Рождеству «Христос рождается», как он разучивал рацейку, чтоб встретить ей своего деда. А там за первым днем его ждали развлечение за развлечением.

— Бурса! Проклятая бурса! Скоро ли я буду семинаристом, — вырвалось у Sap’ы.

Семинарская жизнь представлялась ему в самом радужном цвете.

От усиленного напряжения Sapa вновь впал в забытье.

Ф. В. Домбровский

Гадание на погосте[840]

Был прекрасный вечер.

Серп луны только что взошел на небо и слабо освещал окрестности села Приветливого, одетые в серебристые ризы зимы. На темно-синем небосклоне горели яркие звезды; среди неба заметно выделялся Млечный путь, а на западе быстро мелькали сероватые тучки, как бы предвещавшие снег. В воздухе, однако, царствовала полнейшая тишина, и мороз заметно крепчал, так что время от времени раздавался треск. В открытом поле можно было бы слышать каждый шорох, каждое движение невидимого существа, если бы тишину эту не нарушали отдаленные голоса ехавших или шедших крестьян.

Тройка прекрасных почтовых лошадей несла меня к усадьбе моего дяди, к которому я ехал провести праздник.

Это был канун Рождества.

Подъезжая к усадьбе, я еще издали заметил мелькавшие в окнах огоньки.

Ну, значит, у дяди, по обыкновению, гости, подумал я.

И действительно, въехав во двор, я увидел много саней, стоявших у конюшни с отложенными лошадями, а в людской, мимо которой проезжал, было много народа. Видно, то были кучера приехавших гостей.

Ямщик лихо подкатил под крыльцо, на которое, услышав бубенчики, вышел дядя в меховой шапке и двоюродные сестры встретить меня.

— Ну… только тебя и ждали! — воскликнул дядя, когда я вышел из саней. — Уж звезда не только взошла, но и зашла, а мы все ждем тебя… Давно пора за стол.

В Белоруссии, по обыкновению, встречают этот праздник кутьей, поев которой, поют колядные песни, веселятся, а многие даже танцуют; но у моего дяди не бывало танцев…

После ужина собравшаяся молодежь играла в фанты или пела, гадала на бумаге, воске, яйце или воде. А то девушки и на погост ходили, если им никто не мешал, как перед Крещеньем.

На этот раз были съехавшись семейные люди, между которыми оказались три девушки и ни одного кавалера, кроме меня.

Сестры радостно встретили меня, так как я бывал у них не больше двух раз в году, и сейчас стали тормошить меня, браня, что я опоздал, хотя было не более семи часов.

Только я вошел в комнату и успел поздороваться со всеми гостями, как тетушка начала просить за стол.

По обычаю белорусов-шляхт, помолились Богу, поломали облатки, поздравили друг друга с наступающим праздником и принялись за кутью, которая подается на первое блюдо в знак поминовения наших праотцов Адама и Евы, а затем наступил ряд рыбных кушаний; в заключение опять сладкое.

После ужина мои сестры и молодые гости занялись разными играми, а старики сели за преферанс.

Я присоединился к молодым девушкам, играл в фанты, изображал то зеркало, то монаха, то горячий камень, то пророка…

Ох уж этот «пророк»!.. Никогда не забуду его.

Разыгрывая фанты после монаха, мне присудили быть пророком, и я, покоряясь судьбе, сел на свое место, чтобы пророчить судьбу каждой из девушек.

До этого я заметил, что девушки, в том числе и младшая сестра, которую я очень любил, начали шушукаться между собою.

— Отлично, прекрасно! — воскликнули две из них. — Но, чур, никому ни слова…

Я не знал, в чем дело, но видел, что фанты уж надоели и девушки затевали что-то новое.

Закрыв мне глаза платком, несколько девушек сразу прикоснулись к моей голове. Я запротестовал.

Наконец одна из них положила мне всю ладонь, и кто-то из них сказал:

— Пророк, какую судьбу пророчишь ей?

Я подумал немного и, подражая старческому голосу, сказал экспромтом:

Не дури ты, девушка,

Побойся ты, красная,

Хоть лунная ночь,

Побежишь ты прочь —

с погоста,

На погосте сидит сыч,

А с ним вместе — старый хрыч,

Не полюбишь ты,

Брось свои мечты:

неспроста

Говорит тебе пророк:

И в крещенский вечерок

не гадать.

Судьба в божией руке,

А жених твой вдалеке…

Что сказать?

— Довольно, довольно! — закричали девушки. — Вы зловещи… А мы все-таки не послушаем вас… пойдем.

— Как хотите; я говорил по внушению… Плохо будет… лучше возьмите меня.

— Не надо, не надо!.. Мы и без вас знаем, что нам делать!

— Ну, как хотите.

И девушки, захохотав, выбежали в другую комнату, запретив мне следовать за собою.

Но я не успокоился и стал смотреть в окно из окон залы, в которой играли в карты и откуда видно было до погоста и даже к селу.

Прошло много времени, а с крыльца никто не сходил. Несмотря на запрещение, я пошел в ту комнату, в которую ушли девушки, но их там не оказалось.

Не желая быть нескромным, я не пошел далее, а вернулся в залу и начал смотреть на играющих. Дяде ужасно не везло, и он предложил мне поиграть за него для перемешки карт, а сам пошел к столу выпить рюмку водки и предложил другим гостям. Гости не хотели вставать из‐за карт, и им поднесли на подносе «медведя», то есть чаю с ромом. Я играл довольно счастливо и вскоре отыграл дядюшкины ремизы, но игроки были осторожны и не ставили ремизов, а только записывали висты.

Никто из стариков не обращал внимания, что делают девушки. Между тем случилось что-то необыкновенное, как потом рассказала старшая сестра.

Едва только дядя опять сел за стол, как в комнату, не раздеваясь, вбежала младшая сестра Нина, а за нею — старшая Вера и три подруги.

На Нине не было лица, и она вся запыхалась.

— Что с тобой? — спросила тетя, заметив, что она одета и была бледна, как полотно.

Дядя, я и гости посмотрели на девушку. Действительно, она была бледна и дрожала от страха.

— Где вы были? — спросил отец.

Вера рассказала:

— Шутя, мы вышли проветриться и пошли к погосту, чтоб…

— Чтоб что?

— Чтоб погадать… послушать…

— Ну?..

— Придя к кладбищу, мы не решались, кому идти первой… И бросили жребий, который пал на Нину… Она храбро пошла к памятнику дедушки и наклонилась над могилой. Между тем мы присели на корточки, как вдруг…

Сестра Вера замолчала.

— Что вдруг? — спросила тетя.

— Нет, нет! Я боюсь, — оглядываясь, прибавила она. — Пусть говорят другие… Все видели… Говори, Маша, — обратилась она к подруге-гостье.

Та, которую звали Машей, робко выдвинулась вперед и продолжала за Веру:

— Из-за черного чугунного креста поднялась белая как снег человеческая фигура и простонала: «О, Боже!..» Нина вскрикнула, и мы тоже, и все пустились бежать, а за нами слышался все тот же стон…

Все гости покатились от смеха.

Наконец Нина, все еще дрожавшая от страха, собралась с духом и произнесла: «А все это виноват Петя; если б он не напророчил мне какого-то старого хрыча да сыча, то ничего бы и не было».

Я тоже рассмеялся, но смех мой был деланный, так как я видел, что бледность с лица сестры не сходила.

— Ну, глупость, кто может быть на кладбище в эту пору… — сказал дядя. — Теперь одиннадцать часов… Если б еще полночь… — прибавил он шутя. — Хотите, как кончим преферанс, все пойдем посмотрим.

— Что ты, что ты, — запротестовала тетя, — если есть кто-то, то и пусть себе сидит… Очень нужно ходить…

Девушки печально разбрелись по комнатам, веселья как бы не бывало. Нина держалась за голову. Я подошел к ней, чтоб успокоить.

— Ах, чтоб ты знал, Петя, как я испугалась, — сказала она, — видно, оттого, что я помнила твои слова о сыче… А старик-то, старик какой страшный!.. Не могу и вспомнить о нем.

И она вздрогнула. Вера подошла к нам.

— Выпей водицы, — сказала она, — нам уже прошло.

— Хорошо вам, когда вы первые пустились наутек, а я осталась позади со старцем.

Вскоре, однако, все успокоились, но уж было не до игр. Принимались петь, но как-то не клеилось, и я, волей-неволей, один надсаживал свое горло.

Вдруг около двенадцати часов у крыльца послышался колокольчик. Дядя начал прислушиваться.

— Кто бы мог быть? — спросил он более себя.

Как бы в ответ на его слова в передней послышалась возня.

Это лакей снимал шубу с приезжего.

Дядя встал из‐за карточного стола и пошел навстречу.

— А, дорогой гость! — воскликнул он, приветствуя не то военного, не то полицейского. — Какими судьбами вздумали навестить нас в такой святой и торжественный вечер?

— Неволя загнала, право, неволя. Думал быть на праздниках, а пришлось раньше, накануне.

— Что случилось? — спросили все, вставая и приветствуя станового пристава из военных.

— Несчастье, и большое несчастье, из которого сухим не выйдешь из воды.

— Что же случилось?

— У меня бежал один уголовный арестант, которого препроводили из Янова в губернский город. На дороге он заболел, и я оставил его при стане отдохнуть. Сутки он пробыл спокойно, но не поправился, а вчера ночью неизвестно как бежал, и теперь я езжу по всем волостям с оповещением о задержании его по приметам.

Все только ахнули и развели руками.

— Велика ли его уголовщина? — спросил один из гостей.

— Еще бы!.. Это известный бродяга Петрушка, который убил в Янове двух жидов и работника, а потом обокрал церковь.

— Вот так случай!.. Ведь он опять может убить кого-нибудь.

— Если он только притворялся больным, то — немудрено; старик еще бодрый…

Станового пригласили к столу, на котором стояли водки и разные закуски. Он не отказывался и между прочим продолжал:

— Я только удивляюсь, к кому он мог убежать босиком, в одной арестантской сорочке… Ведь замерзнет где-нибудь, гадина, если не снимет у кого одежды и сапогов… Мороз-то вон какой… Я в шубе и то порядком продрог.

Все бросили карты и начали беседовать по поводу бегства этого разбойника, между тем Нина уже покраснела, но по-прежнему часто прикладывала руку к голове. Я опять подошел к ней и спросил:

— А какой из себя был старик, так напугавший тебя?..

— Право, не помню, но кажется, в белом, в длинной рубашке.

— Не он ли этот разбойник?

— На знаю… может быть… страшный такой.

То же самое повторила другая сестра и подруги.

Я сказал о том становому, который сразу встрепенулся и вскочил.

— Где, где вы видели его? — крикнул он.

— Быть может, это и не он; я только высказываю свои предположения, — ответил я и попросил сестер рассказать о своем происшествии.

Вера рассказала, как было.

Становой живо ободрился и, никому не сказав ни слова, вышел на крыльцо, на ходу одевая свою шубу.

Лошади стояли у крыльца.

— Куда вы, куда вы? — кричали ему вслед дядя и гости.

— Сейчас я сам убежусь, — сказал он. — Иван Терентьевич, — обратился он к дяде, — прикажите поехать со мной двум из ваших работников.

Так как и в людской не спали, то два человека живо сели к становому в сани, и лошади помчались к погосту.

Доехав до увязанного места, становой и работники пошли к кресту, где было видение и… о, ужас!.. У креста сидел, скорчившись, человек в одной рубашке; босые ноги были запрятаны в снег.

— Возьмите его! — крикнул становой. — Свяжите.

Работники и кучер бросились к старику, но он уже не дышал.

Между тем дядя, гости и я, а за нами остальные работники и кучера гостей, кто в чем, собрались к кладбищу, но уж только для того, чтобы посмотреть, как клали мертвеца в сани станового.

Замерзшего арестанта привезли в усадьбу, положили в бане и обо всем составили протокол…

Когда девушки узнали, что на кладбище был действительно человек, и хоть не мертвец, но разбойник, то еще больше присмирели, боясь, что родителя станут бранить их за безрассудный поступок, а с Ниной сделалась сначала лихорадка, а потом горячка, так что никто не спал в эту ночь, потому что Нина была в жару и бредила.

На следующий день она сильно расхворалась и то забывалась, то снова бредила. Привезли земского доктора; тот только покачал головой.

— Неужели умрет? — спрашивали мы.

— Бог знает, — отвечал он.

В крещенский сочельник Нина лежала мертвая на столе, а вокруг нее плакали родители, сестры, знакомые и я.

Вот что значит погадать у погоста.

А. Н. Севастьянов

Завело[841]

Канун Рождества… конторские занятия кончены… итоги подсчитаны, пробелы прографлены… я захлопнул книгу, быстро простился с служащими и еще быстрее выбыл из конторы…

— Извозчик! В Красное село и на Курский вокзал!

— Пожалуйте, сударь…

Старикашка подал свои крохотные санки, встряхнул пояс и молодцевато передернул вожжами…

— Э-э-эх, ты… серопегая!

Лошаденка затрусила… Санки заерзали по ухабам, завиляли, обгоняя встречных, и быстро помчались…

Я поплотнее закутался в шубу.

Весело было так на душе… Все с радостными лицами попадаются навстречу. Старушка ли в потертом салопе, таща под мышкой кулек и в руках завязанную в тряпочку кринку молока; мальчишка ли с елкой, дворник ли с книжкой, чиновник ли с портфелем — у всех одинаковые, неделовые, веселые, добродушные лица. Хоть и видишь, что хлопочут они, а радостно как-то хлопочут, и выражения лиц у всех радостные, приветливые… Так вот и хотят они вскрикнуть друг другу: «С наступающим праздником вас!..» Точно так же было и со мной… Благополучно оконченные занятия, ласковое прощание с начальством, дружеское пожелание сослуживцев, наступающий праздник, а главное — хорошая, теплая, тихая погода радовала меня в этот день, потому что ночью- то мне предстоит поездка, и не маленькая…

Я собирался в деревню к родным.

«Что-то Матрена Семеновна… приготовила мне чай или нет? — думал я про квартирную хозяйку. — Если не готов, то без чая не уеду… Завязал ли Андрей багаж?..»

Багаж, однако, был приготовлен, и горячий чай стоял на столе.

— Покушай, батюшка, покушай на дорожку-то… вот я тебе закусить еще дам…

— Право, Матрена Семеновна, ни пить, ни есть что-то не хочется… Так захотелось домой…

— Успеешь, батюшка, — добродушно ответила Семеновна, — а сытому-то будет гораздо лучше… Дорога ж, вы говорите, не ближняя?

— Да, верст полтораста…

— Ну вот, батюшка, видишь…

Матрена Семеновна зашмыгала в кухню, принесла мне разогретую картофельную котлетку, подала две ватрушки с маком — мои любимые, и сладкого пирожка…

— Поешь, батюшка, поешь, а там, что Бог даст.

Добрая эта Матрена Семеновна!

Как она меня укутывала в дорогу, советовала надеть валенки и предлагала даже для завтрака захватить еще лепешечек с маком, да я отказался.

Положительно мне не пилось и не елось… Мысль об дальней поездке, о встрече с родными отнимала весь аппетит…

Пока дворник Андрей выносил извозчику багаж, я уже окончил чай и закуску…

— Ну, с Богом, батюшка… — провожала меня Матрена Семеновна, — дай тебе Господи счастливого пути да радостной встречи с родными.

— Спасибо, дорогая Матрена Семеновна… Спасибо, голубушка! Жди меня после Крещенья…

— На все святки отпустили?..

— На все!.. То-то нагуляюсь я!

— Дай тебе Господи!..

Я помолился иконам, простился с Матреной Семеновной, сунул Андрею «с праздником» и покатил.

— Но… эй ты, серопегая!.. — захлестал опять возница лошадь.

Санки заныряли по ухабам. Мы тронулись.

— Как тебя звать, дядюшка? А ведь тепло стоит… — сообщил я свою думушку вознице.

— Якимом… Тепленько, сударь… Тепленько Господь дал для праздничка.

— Смотри, на тротуарах-то лужицы, а небо-то синее… это значит, что и завтра тепло тоже будет…

— Лужицы-то лужицы, а на завтра, что Бог даст… очень эта синева подозрительна… Как бы за ночь не надвинула… — ответил возница, погоняя лошадь.

«Авось не „надвинет“», — подумал я и взглянул пристально на небо.

Небо темное, темное, синее, тучами скрыто… Несмотря на то, что уж смеркалось, ни одной звездочки не было видно… С запада подул ветер и все сильнее и сильнее потянул он.

И в самом деле, пожалуй… «надвинет», а может и нет…

В вагоне метели бояться нечего, а вот на лошадях, в чистом поле… Авось «не надвинет», утешал я себя мыслью и решил, что если погода изменится, то заехать к сестре в Лопасню, что от станции двух верст нет, а если «не надвинет», то проехать прямо домой в Семеновское…

Домой, положим, гораздо интереснее ехать… во-первых, встреча с матушкой, с тетушкой, с младшими сестрами, а главное, праздничек этот хочется встретить не где-нибудь на чужбине, а под родительским кровом… этому обычаю я придерживался не один год и решил по возможности не изменять…

В вокзале народу множество. Однако же с приплатою к билету сорока копеек услужливый артельщик билет мне достал без затруднения; проводил в вагон, помог усесться, раскланялся и пожелал «благополучного пути».

«Скоро ли?» — думал я, сидя в вагоне, посматривая в обталое окошечко на платформу, где бегали и суетились пассажиры… Второй звонок… Чрез четверть часа третий… А ведь на улице, должно быть, морозит!.. Несмотря на то, что я дыханием постоянно поддерживаю отталость окна, оно начинает заволакиваться дымкою, а затем покрывается цветочками…

При свете фонаря на спинах проходящих мимо окна заметны порхающие снежинки…

«Не надвинуло бы», — вспомнил я слова своего извозчика и тревожно прошелся по вагону, запахнулся теплей шубой и сел в уголок…

Вагон быстро наполнился… Начался говор, шум, кто-то и с кем-то уж заспорил… Наконец третий звонок, свисток обер-кондуктора, свист паровоза, и поезд пошел.

Закачало, заколыхало опять… Что-то задребезжало, и оставшиеся на платформе лица, багажная тележка и, наконец, самая станция побежали назад…

Поехали! Тронулись… «Слава тебе, Господи!» — послышались возгласы. Некоторые крестились.

Я снял шапку, перекрестился тоже и произнес: «Дай Бог благополучия, дай Бог, чтоб „не надуло“…»

Трам-там-там… Тара-ра-рам-там-там… говорили колеса…

Фью-фью-фью… То и дело доносились свистки паровоза. Наконец, они стали все реже и реже. Колеса загремели плавнее. Фонарь на стене с вставленной и зажженной свечой задребезжал без перерыва, поезд пошел быстрее.

Пропали из окна освещенные здания, взамен их потянулись длинные темные сараи, склады и запасные вагоны.

Пропали и они… Мелькнула освещенная первая будочка сторожевая и тоже вдруг скрылась… Поезд выезжал за город. В окнах стал виден общий темный фон полей, силуэты кустарничка можно было различить от освещения сыпавшихся из трубы паровоза искр… Наконец, и это прошло… Искры стали уноситься ветром дальше, темнота становилась гуще, а общий фон полей и леса все темней и темней…

Скучно стало смотреть в окно… Я привалился к спинке дивана, закрыл глаза и начал дремать…

— Станция Л-сня!.. — крикнул вдруг как-то особенно хрипло и сердито кондуктор. — Билеты ваши, господа!.. Кто до Л-сни?..

Я вмиг поднял голову… дремы как не бывало… опять я бодр, голова чиста, и явилась тревожная мысль: «какова погода?..»

— Проходите, проходите, пожалуйста… — кто-то толкнул меня в дверях.

Я отворил дверь и не мог не произнесть:

— Фу-у… Брр!..

Дыхание мне вдруг захватило ветром… воротник пальто откинуло в лицо, полу распахнуло, а на голову, на плечи, на чемодан в руках — посыпался снег…

— Фу-у… Бррр… надуло-таки… — произнес я вслух, как будто бы кто-то дожидался…

— Господи, как будет ехать?

Я постоял несколько на крылечке вагона, держась рукой за оледенелое перильце… Передо мной, на платформе, взад и вперед сновали съежившиеся, закутанные, занесенные снегом личности.

Видна красная фуражка начальника станции, ряд ямщиков у дверей, в тулупах, с заткнутыми за кушак кнутами, хватающие за вещи каждого проходящего с предложением услуг.

Кто-то столкнул меня с крылечка вагона; кто-то ударил в плечо, наступил на ногу, задел за чемодан, и меня втерли в толпу и повлекли по ее направлению…

— Барин, пожалуйте; сударь, я свезу… лошади хорошие… сударь, со мной… — гремело у меня над ухом… Я все шел и шел, не обращая на эти голоса внимания, а в голове вертелась одна тревожная, важная в эту минуту мысль: куда же?.. Домой в Семеновское или в Лопасню?

Я прошел вокзал и вышел на улицу… Темно на улице, холодно…

Ветер ревет… Где-то скрипит флюгарка; в стороне рысят кони и звенят бубенчики, за вокзалом шипит паровоз… Мимо с говором проходят люди, таща короба, ящики, мешки и тюки…

Я еще раз посмотрел по сторонам, на виднеющиеся вдали огоньки, прислушался к шуму и гаму, подумал и решил ехать домой!..

Не стоит из‐за пустяков изменять обычай, столько лет поддерживаемый мною… Поеду, что будет… авось не заплутаемся…

Решено… еду…

Я вернулся в вокзал и стал торговаться с ямщиками.

— У меня, сударь, лошади будут получше… Моя парочка — гусем… У меня тройка… Что тройка, в эдаку непогодь, куда ты на тройке-то гусем поедешь… Лошади с трахту собьются… То ли дело у меня одна, за всех вывезет…

Ямщики перебивали друг друга, ругались и спорили… То тот, то другой поочередно хватали мой чемодан, таща его за двери… Я медлил рядиться… Как ни был логичен довод ямщика, что теперь, в непогоду, на одной лошади лучше ехать, я, однако, предпочел ему гусевую пару, сторговался, и мы поехали…

Лошади оказались недурные; дружно они подхватили просторные, ковром обшитые сани и, погромыхивая бубенчиками, под молодцеватый свист ямщика, повезли нас по широко укатанному шоссе.

Я никак не мог еще приглядеться в темноте к своему ямщику, но потом, когда мы пробрались между двумя рядами наставленных у загородки станционного палисадника саней на простор и поехали несколько времени около железнодорожного полотна, я при свете сигнального фонаря мог достаточно рассмотреть своего молодого коренастого возницу, одетого в широкий овчинный тулуп, который не сидел, а, как это делают настоящие лихие мужики, правил стоя, то и дело посвистывая да похлопывая длинным, волочащимся по снегу кнутом, стараясь ударить переднего гусевого…

Чувствуя себя в отличном расположении духа, я постарался заговорить…

— Послушай, ты хатунский?

— Чего изволите, сударь? — обратил ко мне ямщик свое молодое, раскрасневшееся с заиндевевшими усами лицо, не расслышав вопроса…

— Ты чей, хатунский или лопаснинский?

— Лопаснинский…

— Чей же собственно?

— Андрея Поленова знаете? — спросил меня ямщик и, не дожидаясь ответа, прибавил: — Сын его…

— Так… А зовут тебя?

— Данилой…

— Как, братец Данило, поживают у вас богачи ваши, Прокины?..

— Как вам сказать?.. Тихо живут в нынешнее время… Торговля, сударь, плоха стала, — все дела вообще нынче плохи… Им еще ничего, народ богатый, а нашему брату вот, голи-то, плоховато…

— Женили они своего сына?

— Ивана Григорьича? Нет еще… все невесту выбирают и никак себе по вкусу не выберут…

— А Таланов, что на станции трактир содержит, — жив?..

— Жив, да прогорел… Теперь у нас трактирщик на станции новый, а Таланов пропился и в карты продулся… Картежник страшный, карты любит пуще молока… Да у нас многие их любят… бабенки и те играют… батюшка садковский тоже с ними в одной компании…

— Э-э-эх, но-о-о… — обратился он вдруг к лошадям и стегнул обеих кнутом.

— В наших краях давно не был?..

— В Семеновском? Нет, недавно… Третьего дня мышенского батюшку привозил, вчера на дворню к вам детей служащих доставлял…

— Хороша дорога тут?

— Не-е-ет, сударь… — протянул Данило первое словечко. — Оно раньше, действительно, поукатано было дня три-четыре до этого, а теперь пошли все вьюги да вьюги, почесть каждый день во всю ночь крутит, ее и замело, передуло…

— Ты где хочешь ехать? На Мелихово иль на Угрюмово?

— Как вам, сударь, будет угодно… На Угрюмово поближе, а больше на Мелихово все ездят…

— Поезжай, брат, лучше на Угрюмово, — советовал я Даниле из‐за того, чтобы приехать домой поскорей, не останавливаясь в трактирах, что сделать невозможно, если вы едете на Мелихово, так как каждый извозчик необходимой обязанностью считает завернуть в трактир Егора Ивановича, будь его седок хоть поп, хоть хлоп, хоть сам архиерей, как говорит пословица… Мне не хотелось заезжать к Егору Ивановичу, трактир которого славился как своей грязью, так и множеством посетителей, возлюбивших Егора Ивановича более остальных двух мелиховских трактирщиков…

— Ступай, брат Данило, на Угрюмово… на чай лучше я тебе прибавлю, а оттуда ты заедешь и покормишь…

— Как вам угодно, сударь… Мне все равно… — ответил Данило и как-то уныло, безнадежно крикнул на своих лошадей… — Э-э-эх-ма, с Бо-го-о-ом!..

Опять щелкнул его кнут и лошади потянули трусцой…

Я, немного освоившись с окружающей темнотой, смотрел все по сторонам на лесок и кустарничек, осыпанный инеем, потом привалился к углу саней и, запахнувши шубу, начал дремать. Лошади тащили ровным шагом, бубенчики их уныло позванивали…

По вязнувшим полозьям саней сразу можно было заметить, что своротили с укатанной шоссейной и поехали по проселочной, которую действительно замело и передуло.

Сани пошли плавнее и тише. Ухабы не попадались, под полозьями не скрипело, как будто бы мы ехали целиком. Передок саней зацеплял массу снега и волок его за собой…

— Авось доедем! — подумалось мне, и я, чтобы не заснуть, заговорил с извозчиком…

— Не собьемся мы, Данило?..

Данило уже сидел на облучке, но не прямо, а как-то боком к лошадям и ко мне. Мне показалось, что он внимательно глядит им в ноги…

— Ты что это смотришь, Данило?

— Дорогу, барин, не потерять бы…

— Да уж, брат, смотри…

— Видите, темь-то какая… — как будто оправдывался Данило. — Вешек никак не различишь, всех снегом замело…

— А что, как собьемся, Данило?..

— Ничего, сударь… Тут-то Бог милостив… а вот под Угрюмовым, в Угрюмовой роще, там точно что опасливо.

— Что?.. шалят там? — спросил я его, потому что мне, Бог знает почему, подумалось в эту минуту именно про разбойников.

— О, этого пока Бог миловал в наших краях… я не про то… — ответил Данило, — а только… — и он опять как-то таинственно и загадочно окончил речь…

— Что ж там? Волков много?

— Это есть… да нынче везде их много, а только там «нечистое», сударь, местечко есть…

— Чем же оно нечистое?.. Вот те раз… Среди леса?..

— Да… тем, сударь, нечистое, что там «заводит».

— Кто же это «заводит»?..

— Кто — разумеется, нечистый…

— С чего это он? — попробовал я пошутить, но ямщик мой был серьезен.

— Да как, сударь, заводит-то! — продолжал он робким, низким голосом. — Нынче в зиму пятеро с этого места на тот свет ушли… в лесу трое замерзло, а двое утопли в речке Лютарке… Она, сударь, тут недалече протекает и самым почти лесом, а берега ее обрывистые такие… В эдаку темь, прости Господи, так туда с конями и полетишь, а она не замерзает.

— С чего же тут «заводит»? — пробовал я узнать причину поселившейся тут «нечисти».

— Эх, сударь… только поминать-то тут «ее» опасливо, а расскажу, пожалуй, на кого мы грешим в этом деле… Угрюмовского барина Щелкодавова слыхали?.. — спросил Данило, вполне оборачивая ко мне лицо с белыми усами и бровями…

— Да… Но ведь его давно уж тут нету?..

— Теперича-то нету… — сплюнул Данило. — Теперича это имение его купил угрюмовский же перчаточник Кочетков, а рощу-то — шеглятьевский Волков.

— Чему же тут причиной угрюмовский барин?

— Да вот, сударь… Я расскажу вам… У этого угрюмовского барина, у Щелкодавова, была усадьба тут за рощей недалече… Да и сейчас она есть… Дом, пристройки и все такое, а за домом-то, где теперь эта самая роща, — сад у него был разделан. Теперь, конечно, заглохло все, потому что Кочетковы поддерживать его не хотели, да и роща, говорю, перешла к Волковым. Бывало, Щелкодавов приезжал на лето сюда в Угрюмово… Была у него, сударь, жена… Народ говорит, что она не законная жена ему была, а полюбовница, да кто их знает… только жили-то они между собой очень хорошо… Бывало, сюда приедут… все вместе и вместе… Гулять ли, кататься ли, в гости ли куда!.. И к ним много гостей приезжало… Бывало, какие пиры задавал в угрюмовской усадьбе, просто роскошь… Исправник иногда приезжал… Фиверки пущались… Балы бывали богатые… одно слово, по-петербурски… На одном из таких балов барин и схлестнулся с какой-то баринькой… Тоже жена чья-то… Кто говорит серпуховского доктора, кто говорит — мировиха… Пошли у них с Щелкодавовым шуры да муры… Должно быть, его жена прознала про это, аль, может быть, он тиранить ее стал, только она взяла да в пруду, что в этой роще-то, и утопилась…

Данило опять сплюнул через зубок и побарабанил рукояткой кнута об передок саней.

— С этой поры и пошла в упадок Щелкодавовская усадьба; с этой же поры и заводить тут стало… Пруд этот, в котором утопилась барыня, засыпали, и, говорят у нас, кто на это место попадет, тот на тот свет пойдет, а кто мимо пройдет, того только «заведет».

«Как это „заведет“?.. Не может быть, чтобы какая-нибудь особая таинственная сила тут руководствует», — думал я, слушая рассказ ямщика…

— Вот, брат, смотри на дорогу внимательнее, а то и нас заведет, — сказал я Даниле, когда он окончил рассказ, запахнулся в шубу и начал дремать…

* * *

— О-о-о, маленькая… — кто-то вдруг простонал…

Темно… Холодно… Ветер свистит… На коленях сугроб снега навеяло… руки и ноги стали коченеть…

— Да где же мы?..

Я присмотрелся… Кони стоят… Кругом снег и снег, да по бокам какие-то стены, которые будто сближаются и хотят нас сплющить… Это лес…

— Данило! — крикнул я отчаянно.

— Што!.. — окликнулся тихо Данило…

— Где мы? Что не едешь? Или спишь?

Данило не отвечал…

— Данило, да проснись же, проснись… ведь мы заплутались.

— Мне, сударь, не до сна… это вы напраслину взводите… — обижался Данило. — А заплутаться мы точно что заплутались…

— Так чего ж ты глядел? — раздосадованный, даже взбешенный, тряс я ямщика за воротник тулупа.

Несмотря на то, что я кричал изо всех сил, голос мой не далеко убегал и замирал, как будто в бочонке.

— Данило, да ты в овраг, что ли, заехал? Где же мы, наконец? Куда ты завез?..

— Уж этого я, сударь, не знаю, где мы теперь. Знаю одно, что это не овраг, а место ровное, толичко мы, должно, в просеку попали…

— Так что ж… поезжай…

— Постой, сударь… Куды ехать?.. вишь, там куст, по бокам кусты… Мы, надо полагать, в чащу заехали.

— Так оборачивай назад…

— Невозможно назад саней оборотить… деревья мешают…

— Так как же быть? — спросил я уж хладнокровно и даже робко…

— Вот малость постоим… лошади поприглядятся… куда-нибудь авось выедем… Нас завело! Говорил, что заведет, вот и завело… — хладнокровно так ответил Данило и, слезши с саней, стал топтаться около.

— Надо хоть бы дорогу поискать…

— Куда теперь идти! Видите, темь какая! Сам рад пойти… тоже на сердце кошки скребут… Дома жена, дети, мать старуха… Самому еще век не постыл…

— Что же ничего не предпринимаешь?..

— Что тут предпринимать-то?.. Куда сунешься…

— Да ведь мы окоченеем тут…

— А вы, сударь, походите и посогреетесь… — посоветовал Данило, подавая пример…

— Вот что, Данило… Я сейчас сам пойду искать дорогу… — сказал я вознице, вылезая из саней…

— И что вы, барин… Боже вас упаси… вы заплутаетесь, волкам попадетесь или попадете в реку… берег обрывистый, стеной, так и соскользнете в воду…

Но идти было неудобно. Шуба путалась в ногах, за валенки засыпался снег, я то и дело натыкался то на пни, то на сучья и несколько раз падал… Наконец, я потерял направление, по которому шел… вернулся назад и не нашел своего возницы. Я повернул направо, сделал несколько шагов и опять вышел на пустую поляну.

Откуда-то издалека-издалека донесся до меня протяжный унылый волчий рев… Ему откликнулись еще и еще, и по всему лесу, с разных концов стали доноситься эти завывания… Я похолодел… Страх сжал мое сердце. Я пробовал идти, но споткнулся и закричал:

— Данило!

— Что изволите… — откликнулся Данило около меня, через елку.

«Ну, слава Богу… Он тут…» — Мне было стыдно своего страха.

— Садитесь-ка, сударь… Поедем… Коренник, должно, огляделся: что-то в ту сторону все прет…

Я сел, мы поехали…

Едва лошади сделали несколько шагов, как Данило изо всей мочи как-то отчаянно закричал: «Т-пру, т-пру, дьявол!..» Я взглянул вперед… Гусевой передний барахтается в снегу, стараясь вылезть задними ногами на обрыв, с которого сорвался. Данило поддерживал его вожжами… Я выскочил из саней…

— Вот, сударь, Бог помиловал-то… Чуть-чуть ведь… и мы были бы в Лютарке, — говорил Данило, когда выправил опять коренника.

Я взглянул с края довольно крутого обрыва, там чернела река. Действительно, опасность мы большую миновали… Как мы теперь выберемся?

— Теперь Бог поможет, выберемся! — ответил Данило, и в голосе его зазвучала прежняя самоуверенность. — Поедемте так, по краю…

Опять задвигались сани, но тихо; видно, что с трудом тащат их лошади по глубокому снегу.

— Э-э-эх вы, маленький, — ободрял их ямщик протяжным голосом и шибко хлопал по воздуху длинным кнутом.

— Как думаешь, Данило, куда мы выедем? — спросил я ямщика…

— Или к Угрюмову, или к Соминской сторожке…

— А это, смотри, прямо… что это освещает?.. как будто пожар!..

— Нет, это что-то движется… бежит…

В самом деле, какое-то, неопределенной формы, огненное чудовище летит прямо на нас… Два огромные глаза — ярко горят в ночной темноте… Вот оно повернуло в сторону, и показался огненный хвост…

— Господи, Иисусе Христе… Что за оказия, — проговорил трусливо Данило.

— Да это машина… машина… Вон, вон, видите, поезд пошел…

— Так и есть… Погоняй скорее…

Лошади прибавили шагу, и через несколько минут мы выехали на полотно железной дороги.

— Слава тебе, Господи! — сняв шапку, закрестился Данило. — А уж вот, сударь, струсил-то… — сознался он мне в первый раз. — Уж я думал, что и не выедешь… Куда ж теперь?..

— Вот что, Данило… Сворачивай-ка лучше в Лопасню… Все равно, у сестры ночую.

Ямщик обрадовался.

— Вот и праздник я встречу в родном доме, а завтра, или когда вы там пожелаете, я вас доставлю в Семеновское…

— А не заведет нас с тобою опять? — спросил я его уже шутливо.

— Не-е-ет, сударь, теперь не поддадимся… Эх вы, махонькия… ведь дом скоро, выручай… — присвистнул он на лошадей, и те, выбравшись опять на укатанное шоссе, промчались ровной рысью.

Что вам говорить, что к сестре я попал неожиданно, благодаря тому случаю, что нас «завело», но сколько радости доставил я им своим приездом… сколько радости было моим племянникам, получившим подарки к празднику… А все отчего? Оттого, что нас «завело».

М. В. Волконская

Солидный подарок[842]

I

Урок был кончен. Зимнее, серое, отяжелевшее от снеговых туч небо виднелось из окон белой с золотом залы, и хотя на улицах, покрытых недавно выпавшим снегом, было еще светло, — в зале наступали уже сумерки.

В одном углу залы, положив ручонку на край клавиатуры, стояла у концертного рояля маленькая девочка и большими, задумчивыми глазами поглядывала и на небо, и на тяжелые штофные портьеры, и на высокие пальмы посреди залы, и на молоденькую англичанку-гувернантку, присутствовавшую на уроке, и на учителя музыки — старого француза с длинными, зачесанными à l’artiste[843], седыми волосами и длинными же серыми усами.

Учитель этот сидел теперь у рояля, собираясь сыграть что-нибудь в награду ученице, и хотя он часто расточал подобные награды, девочка ими особенно дорожила.

Сегодня, впрочем, когда учитель присел у рояля, она словно отсутствовала, и, видя, что он взял стакан в вызолоченном серебряном подстаканнике и, положив сухарь, с наслаждением чавкая и чмокая беззубым ртом, стал пить чай, она опустила глаза.

Ей невольно вспомнилось все то, что отец, смеясь и дурачась, рассказывал при ней за обедом об ее учителе, об его безманерности и пр., вспомнились и уговариванья матери «перестать», и гримасы старшей гувернантки, и вдруг ей стало больно, стыдно и неловко. За кого только: за отца, за учителя — она не знала. Только было неловко и больно.

— Tout à l’heure[844], Долли, — проговорил вдруг француз, заметив опущенный взгляд своей маленькой ученицы и не понимая причины ее явного смущения. — Сейчас, мое дитя. Чай очень вкусен, когда холодно! Очень вкусен! К несчастью, не все могут иметь вкусный чай, когда им этого хочется. О, нет!

Он вздохнул.

Девочка взглянула на него и тотчас опять задумалась.

В душе ее происходила сложная, ставшая ей понятной лишь впоследствии, внутренняя работа.

— Eh, bien, Dolly, — que faut-il jouer[845], — через минуту окликнул ее учитель.

Он выпил чай, поставил пустой стакан на рояль и, вынув платок, стал обсасывать вымоченные в чае и сливках густые усы и утирать их платком. Щечки девочки снова порозовели.

— Мосье Братьэ, хотите еще чаю? — нерешительно проговорила она, когда француз свернул плат в комочек и сунул его за жилет.

— Хотите? — тверже и громче проговорила она, пристально глядя на старика. — Вы говорите, сегодня холодно?.. Да!..

И, избегая взгляда англичанки, боясь ее немого укора, девочка вдруг быстро подошла к противоположной стене и позвонила.

Мосье Братьэ был, видимо, тронут. Чахоточное жалкое лицо его приняло умиленное и вместе откровенно печальное выражение.

— Ах, mon enfant, mon enfant[846], проговорил он, вздыхая, и вдруг простодушно улыбнулся. — Eh bien, en atendant nous allons jouer[847], — сказал он, и, видя, что девочка смутилась и ножкой стала водить по полу, он ласково погладил ее по длинным распущенным волосам.

— C’est le Carillon, n’est-се pas qu’il faut jouer, n’est-ce pas?[848] — спросил он и, заметив появившуюся на лице девочки улыбку, он переглянулся с англичанкой и прошептал: «J’en étais sûr»[849]. Затем он как-то особенно щелкнул ногтем по крышке рояля и, подняв брови, стал с изумительным мастерством наигрывать пьеску на самых верхних клавишах рояля «pianissimo»[850], подражая музыкальному ящику.

Девочка словно застыла, ножка ее так и осталась приподнятой, но ротик полуоткрылся, глаза засветились, и не то лукавая, не то блаженная улыбка озарила ее личико.

«А каково?.. хорошо?..» — говорил ее взгляд, обращенный на гувернантку. В эту минуту она, видимо, гордилась своим учителем.

Вдруг из передней через запертые двери послышались шум, голоса, тяжелые шаги. Голоса то приближались, то отдалялись, где-то хлопнула дверь, и тотчас чем-то громоздким задели, «смазали» с наружной стороны стену.

— Пора кончать! — прошептала англичанка. — Я боюсь, мистер Бурнашов вернется и будет недоволен, застав нас в зале. Сегодня и так мы опоздали.

— Oh, tout à l’heure[851], — сказал мосье Братьэ, поняв, в чем дело.

Он кончил играть и, с доброй улыбкой поглядывая на девочку, ногтем опять щелкнул по крышке рояля; это значило, что валик в ящике перестал вертеться, и, кривляясь, чтобы вызвать улыбку у ученицы, наклонил корпус и голову к пюпитру.

Девочка, ожидая, что учитель сейчас встанет, действительно улыбнулась, но тотчас же напряженно стала прислушиваться к голосам, кричавшим: «Тише! осторожней!.. вали, вали, вали, левей же забирай…» Но мосье Братьэ не встал. Во всей его фигуре вдруг сказалось тоскливое утомление, тело его как-то безжизненно опустились, лоб уперся в пюпитр, волосы сдвинулись на лицо.

Прошла минута.

Долли вопросительно поглядела на англичанку. Англичанка слегка пожала плечами.

— Мосье Братьэ! А у вас будет сегодня елка? — спросила вдруг девочка, придавая голосу нежную интонацию. — Да?.. А у нас будет, большое-большое дерево… Это его, верно, сейчас пронесли в ту залу. Вы слышали, как по стене оно сделало «шрррр»… Иван мне сказал, дерево громадное, — добавила девочка, обращаясь уже к англичанке и разводя ручонками, чтобы показать, какое, по ее понятиям, должно быть дерево.

— Eh bien, mon enfant, au revoir![852] — сказал вдруг мосье Братьэ, выпрямляясь и движением головы закидывая назад свои длинные прямые волоса. — Non, je suis trop vieux, pour un arbre de Noël, trop vieux[853], — повторил он. — У меня не будет елки.

Долли взглянула на мосье Братьэ. Его слова и интонация его голоса произвели на нее особенное впечатление.

Сердце ее сжалось.

«Без елки, бедный!» — подумала она, и ей тотчас захотелось приласкать, приголубить, обрадовать чем-нибудь старика.

— Eh le thé[854], как же чай-то! Miss Harrison[855]!.. — сказала она, когда учитель, прощаясь, взял ее маленькую ручку и, как взрослой, поднес ее к своим губам.

Молоденькая англичанка, боявшаяся получить замечание от старшей гувернантки, нахмурилась, взглядами стараясь дать понять воспитаннице несвоевременность ее вопросов, но Долли не унималась:

— Отчего он не идет?.. Ведь я позвонила! — говорила она про лакея, волнуясь. — Отчего?..

— О, теперь слишком поздно, дитя мое, — проговорил мосье Братьэ, кротко улыбаясь. — В другой раз, моя девочка, в другой раз!

Долли замолчала, будто соображая что-то запутанное, и, ухватившись обеими руками за огромную, костлявую, тяжелую руку прощавшегося француза, стала переводить глаза с него на англичанку и опять на него.

— Так у вас правда не будет сегодня елки? — проговорила она, наконец, задумчиво. — Правда?.. Ну так вот что… Приходите к нам, на нашу елку. Мама будет рада, я знаю… И приходите пораньше, прямо к обеду. У нас большой будет обед сегодня. Много гостей.

Долли не договорила. На ее лице выразился ужас, и стыд, и смущение. Яркая краска залила ей лоб, щеки, уши. Она умоляюще взглянула на англичанку, как бы ища помощи и поддержки, но на лице гувернантки она увидела тот же испуг, удивление и смущение.

— Oh, mon enfant, je vous remercie[856], — продолжал он, красиво картавя.

Но девочка уже не слушала его.

Она вырвала у него руку и, потупившись, стояла, отвернувшись от него.

В душе ей было до боли досадно за вырвавшиеся у нее слова и за то, что «он» принял приглашение; ей хотелось плакать, и вместе с тем ее невольно радовало, что она доставила мосье Братьэ удовольствие.

II

— О Долли, Долли, что вы сделали! — произнесла мисс Гаррисон, как только мосье Братьэ вышел за дверь, и с жестом отчаяния подняла обе руки и прижала их к вискам. Долли молчала… Она сама понимала отлично, «что» она сделала.

— Пойдемте к мамá. Ей надо покаяться; только и остается!.. А то, что будет!.. Вы знаете, у папá сегодня званый обед, знаете, кого ждут (мисс Гаррисон назвала высокопоставленного гостя), — а вы!.. Ах, да как вам вообще пришло в голову приглашать кого-нибудь без позволения?.. Я стояла, слушала вас и просто ушам своим не верила… Ах, и мне за вас достанется…

Долли, пунцовая, сконфуженная, не шевелилась, не произносила ни слова.

— Пойдемте! — проговорила наконец мисс Гаррисон. — Вы сами должны будете покаяться мамá, сами все расскажете… Я не могу…

Англичанка взяла за руку девочку и повела через длинный ряд парадных комнат в жилые.

— Миссис Бурнашов, это мы, позволите войти? — через несколько минут вкрадчиво проговорила она, подойдя к запертой двери, переглядываясь с Долли и стуча в дверь.

— Войдите! — послышался в ответ женский голос.

Мисс Гаррисон отворила дверь и ввела девочку в будуар.

В будуаре, на низком шелковом кресле-раковине сидела молодая женщина перед небольшим «несгораемым ящиком», поставленным на столике, и с серьезным лицом вынимала из этого ящика большие и маленькие футляры, раскрывала их и рассматривала парюры.

— Что случилось? — ласково спросила она, держа в левой вытянутой руке голубой футляр с жемчужным убором и переводя глаза с убора на вошедших и особенно на девочку. — О, Долли, неужели ты сегодня напроказничала? Неужели, девочка моя? — и в голосе ее зазвучало такое неподдельное огорчение и такая нежность, такая любовь, что сердце Долли еще более сжалось.

— Говорите, говорите же! — прошептала ободряюще мисс Гаррисон. — Вы должны сами рассказать! — и мисс Гаррисон, взяв Долли за плечи, подвела ее к матери; но Долли хотела говорить и не могла. Язык ей не повиновался.

— Что случилось? — уже с тревогой переспросила мать, и лицо ее, как у всех нервных людей, сразу изменилось. Она покраснела и тотчас же побледнела.

— Мама… Я… — начала Долли, но силы ей изменили.

Она бросилась к матери, обвила ее шею руками и прильнула мокрым лицом к ее плечу.

Рассказывать пришлось мисс Гаррисон.

— А-а-а-а! — испуганно прошептала Екатерина Николаевна, когда англичанка кончила. — Как же ты это?! А- а!.. Папа знает?.. Нет!.. Но Братьэ, верно, понял, что это приглашение в счет не идет? — продолжала Екатерина Николаевна, обращаясь уже исключительно к гувернантке. — Вы ему сказали, кто у нас сегодня будет?.. Нет, отчего?.. надо было сказать!..

Бедная мисс Гаррисон начала оправдываться.

Вдруг веселый голос раздался в комнате:

— Что за сборище такое? Мамаша с дочкой так заняты, что отца не замечают… Хорошо! Нечего сказать!.. Ну, выбрала ты себе брошь? — обратился красивый, изящный господин лет сорока, подходя к жене и мимоходом весело здороваясь с англичанкой. — Да что это за слезы?..

— Вот, я думаю, эту, — сказала Екатерина Николаевна, показывая мужу сапфировую брошь с крупными брильянтами. — Эта хороша будет… к темно-синему бархату!.. — И, будто не придавая особенной важности своим словам, она добавила: — Да! Вот слезы! Представь себе, — беду натворила, да еще какую! Это она перед тобой виновата. Я надеюсь, впрочем, что все обойдется благополучно. Представь… она пригласила сегодня к обеду и на елку Братьэ!

Наступило молчание.

Бурнашов, не на шутку удивленный, взглянул на жену, потом на дочь.

Мисс Гаррисон бесшумно вышла из комнаты.

Долли, невыразимо страдая, крепче и крепче прижималась к плечу матери, удерживая слезы и не замечая тех взглядов, которыми обменивались родители, и той улыбки, которая появилась на губах Екатерины Николаевны.

— Как же это ты? — раздался наконец голос Бурнашова. — Разве дети смеют приглашать без позволения? А-а?.. Что-о?.. Нет, то-то нет!.. Взгляни на меня, нечего портить платья матери… Да как тебе это на ум пришло?.. Non, et toi tu souris…[857] — обратился Бурнашов к жене. Он, видимо, начинал раздражаться. — C’est vraiment impossible!..[858] И как это Гаррисон допустила! А та где?.. Алида?.. Две гувернантки… В самом деле… Это невозможно!..

Бурнашов в досаде наморщил лоб и махнул рукою.

Екатерина Николаевна беспомощно пожала плечами. Улыбка не исчезла с ее губ.

— Ну, что ж, ему объяснили?.. Я не могу его допустить… Да и места нет за столом… — продолжал Бурнашов, все более и более возвышая голос. — Это Бог знает что!.. Надо послать к нему!.. Напиши письмо… Вот я всегда говорил, что твоя Алида ни за чем не смотрит… Кто там? — крикнул он с сердцем, слыша стук в дверь и прерывая начавшую что-то объяснять жену.

— Алексей Степанович, вам письмо от… (послышался голос камердинера, и камердинер назвал, от кого было письмо).

Бурнашов не то вздрогнул, не то встрепенулся всем существом. Письмо было от того, для кого делался обед.

«Отказ!.. Не приедет!..» — мелькнула у него та же мысль, как и у жены, и он, невольно переглянувшись с Екатериной Николаевной и потом тщательно избегая встретиться с нею глазами, старался казаться равнодушным, подошел к двери, приотворил ее и стал читать письмо.

Екатерина Николаевна с беспокойством, зная, как отказ повлияет на мужа, глядела на него, а Долли, почувствовав, что происходит нечто особенное, что мать ее, за минуту вся поглощенная ее проделкой и желанием спасти ее от гнева отца и наказания, теперь точно забыла ее, Долли, и ее вину, и озабочена чем-то другим, — приподняла голову и одним глазком стала смотреть на отца.

Лицо его было непроницаемо. Казалось, он умышленно томил кого-то (Долли смутно догадывалась кого) неизвестностью.

— Прочти! — наконец проговорил он отрывисто, подавая письмо Екатерине Николаевне и стараясь даже интонацией не выдать того, что он чувствовал.

Екатерина Николаевна нервно, быстро схватила письмо и углубилась в него. Долли вновь уткнулась лицом в плечо матери. Перед глазами ее мелькнул только красивый, черный с золотом герб.

Несколько секунд длилось молчание, и вдруг над самым ухом девочки раздался голос Бурнашова:

— Ну-с, а ты что это тут, матушка, матери читать мешаешь? Принцесса Иоркская?.. A-а! Подыми голову!.. Я уж тебе говорил, что ты матери платье портишь!.. Ты слыхала?.. A-а? Что-о?.. Подыми голову!.. Семилетняя хозяйка!.. Я вот тебе дам в другой раз приглашать к обеду… А сегодня бери Братьэ к себе и корми его своим супом и котлеткой!.. Что-о? Не хочешь?.. Ну и марш из комнаты, а Братьэ жди к себе обедать… Слышишь, герцогиня Кентерберийская!..

Долли, давно по приказанию отца подняв голову, видела, что он полушутит с ней, что он чем-то ужасно доволен, и видела, что его удовольствие передалось и ее матери; но и удовольствие, и шутливый тон были так неожиданны, что девочке вдруг почему-то стало ужасно жаль себя.

— Что ж ты стоишь?!. — продолжал между тем Бурнашов. — Марш, марш в детскую! Ну, мигом, ступай, ступай, — да по дороге не пригласи еще кого-нибудь!.. — крикнул он уже совсем весело и засмеялся.

Долли взглянула на отца, потом на мать, прочла в ее глазах любовь и нежность, в глазах отца — удовольствие, и, вся красная, выбежала из будуара.

III

— Няня, а ты меня пустишь?.. Душечка, только на хоры пусти! — проговорила Долли вечером того же дня русской, уже не молодой няне, одевавшей ее к елке в белое кружевное платьице. — Апипа, пусти, милая! Я только посмотрю, где он сидит… Ведь ты «взаправду» говоришь, что он пришел?

Няня молчала.

— Ну, «взаправду», нянечка? Ну так пусти, золотая, — повторила Долли и повернула к няне умоляющее лицо.

— Ну что смотреть-то, милая, — отозвалась наконец няня. — Увидят вас снизу Алида Федоровна, и только и будет, что рассердятся. А сидит он себе за столом, как все люди сидят, и кушает.

Лукаво-радостная улыбка по обыкновению сморщила губы девочки.

«Сидит и кушает!» — мысленно повторила она с восторгом.

— Апипа, а с кем он сидит рядом?

— Ну, милая, я и не рассмотрела. Видела, что сидит, а с кем — Бог его ведает! Только видела, что там он.

Няня замолчала и стала завязывать девочке широкий светло-розовый шелковый пояс.

Долли стояла не шевелясь.

Самые разнородные мысли и мечты теснились в ее детской головке.

— Няня, а отчего дверь в классную заперта?

Эта дверь, запертая с утра, весь день интересовала и мучила девочку, вызывая в ее головке самые несбыточные предположения.

— Разве там будет елка?

— Ну какая там елка!.. Сами знаете, что елка внизу…

— А что там, няня? Скажи! Ну скажи, нянечка! Ты ведь знаешь!..

Няня Афимья, или Апипа, как в младенчестве прозвала ее Долли, замахала руками.

— Не скажешь? — щуря свои длинноватые глаза, спросила Долли, заливаясь тихим, шаловливым смехом. — Не скажешь?.. (Она повернулась и стала гладить и нежно хлопать няню по щекам.) Тогда… Я тебе сама скажу! Там…

Но Долли вдруг смутилась и замолчала. Она не могла решиться выговорить то, что представлялось там ее воображению. А представлялось ей там разложенное на стульях «солидное», то есть великолепное, темно-малиновое шелковое платье, покрытое тончайшими кружевами шантильи. Такое платье было у ее матери на последнем балу, и отец при ней сказал (это отлично помнила Долли), что оно — вещь солидная. Такое именно платье Долли и надеялась получить в подарок потому, что когда отец ее перед Рождеством спросил ее, что она хочет на праздники, она, вся зардевшись, но не смутившись, отвечала: «Солидное». Отец тогда почему-то очень смеялся ее словам. А теперь дверь в классную была заперта, значит…

И самые розовые мечты проносились в голове Долли.

Через несколько минут она, совсем одетая, шла с няней по коридору в игрушечную, где дожидалась ее мисс Гаррисон.

— Няня, — уже подходя к комнате, прошептала вдруг Долли, прижимаясь головкой к старухе. — Няня! Пусти, золотая, меня на хоры, одним глазком на него посмотреть… Пустишь, да? Там темно. Алида Федоровна снизу ничего не увидит. А я буду стоять тихо-тихо… Я так люблю смотреть с хор, и на маму хочется посмотреть… Пустишь?

По лицу няни пробежала какая-то тень. Она начинала сдаваться.

— Ну хорошо. Если можно будет — пущу, — отвечала она тоже шепотом. — Только вы, матушка, сидите в детской смирно. Слушайтесь мисс. Не шалите, платья не мните… А я уж постараюсь…

Долли весело закивала головой, поцеловала в шею, в лицо нагнувшуюся к ней няню и степенно вошла в игрушечную.

Мисс Гаррисон, кончавшая Доллин подарок бабушке, подняла голову, оглядела девочку, заставила ее повернуться во все стороны и велела ей присесть к столу.

Няня, значительно взглянув на Долли, вышла.

Долли села. Мысли ее опять разбегались. То она видела «солидное» платье и себя в нем, то ее начинало тревожить, что несколько рядов в подарке бабушке еще не кончены, а скоро позовут на елку, и как же тогда?.. То начинал мучить вопрос, поведет ли ее няня на хоры или обманет, то приходило в голову: «а как же куклы-то в классной, не разбили ли их, когда раскладывали платье на стульях», и было жаль кукол.

Прошло минут десять, показавшихся девочке вечностью.

Мисс Гаррисон все так же шила и вышивала, изредка давая наставления и спрашивая то о том, то о другом, — вдруг дверь из коридора приотворилась, и няня, в ее гладком коричневом шелковом платье и черной шелковой мантилье с бахромой, показалась на пороге.

— Долли, пойдите сюда на минутку, — подмигивая девочке, позвала она самым спокойным голосом.

Долли быстро спрыгнула со стула и, не спросясь, побежала к няне.

— Dolly! — певучим тоном окликнула ее было молоденькая гувернантка, но, видя, что девочка выходит уже из двери, вдруг передумала и вместо того, чтобы вторично кликнуть ребенка, погрузилась в свою работу.

А Долли между тем, замирая и волнуясь, бежала на цыпочках вслед за няней по коридору.

Добежав до хор, она схватила няню за платье и, слыша снизу, через запертые на хоры двери, таинственный гул, смех и говор голосов, — уткнулась в это платье лицом.

Няня подождала немного, погладила девочку по голове, потом бесшумно отворила дверь на темные хоры, бесшумно ввела в них Долли и затворила дверь. Гул, смех и говор в это мгновенье усилились и, как что-то страшное, поразили слух Долли.

Несколько секунд она стояла смущенная, ничего не понимая, ничего не отличая.

Внизу, в парадной столовой, через сквозные перила хор, она увидела в ярком световом пятне стол, уставленный вазами, фарфором, и вокруг этого стола много незнакомых людей в темных фраках, мундирах с золотом и серебром и цветных платьях, с ярко освещенными лицами и руками.

— Ну, вот видите его? — расслышала через несколько мгновений Долли.

— Где? — вопросительно прошептала девочка.

Она никого еще не отличила и с трудом разыскивала глазами и не находила мать.

— Мамашу-то видите? — спросила няня. — Да вот, вот они!.. Вы не туда смотрите. Вот поближе… Тише! Не шумите… Видите?

Минуты через три Долли освоилась и с темнотой хор, и с ярко освещенным пятном внизу, и с красновато-розовыми лицами и руками, и по этим рукам отыскала глазами свою мать с ее высоко причесанной темной головкой, в сапфирового цвета бархатном платье и с крупной брильянтовой брошью и с крупными брильянтами-солитерами в ушах, и отца, и высокопоставленную особу, и дальше, дальше старшую гувернантку, а рядом с ней и — его.

Долли чуть не засмеялась, увидев его.

Он сидел в новой, туго накрахмаленной, казавшейся бумажной манишке, в своем поношенном фраке и старой, очень открытой жилетке, «прибранный», как говорила няня, то есть, очевидно, побывавший у куафера, и, стараясь показать, что то общество, в котором он находится, ничуть его не смущает, любезно говорил что-то Алиде Федоровне, занимал ее, как свою даму, и весь сиял от удовольствия. Подавали ему, — Долли это заметила, — последнему, но он не обращал на это внимания, брал себе большие порции и ел за двоих.

Долго стояла Долли и с улыбкой, переглядываясь с няней, молча смотрела на «обед».

Потом няня тихонько взяла ее за руку и привела к мисс Гаррисон.

Бабушкина подушечка была уже кончена и вместе с другими подарками, предназначавшимися родителям и родственникам, лежала на столе.

Долли поглядела на подарки; они казались ей необыкновенно изящными; она хотела, но в то же время боялась дотронуться до них, и стала ожидать елку.

IV

Елка — огромное шестиаршинное густое дерево — блестела огнями. Все подарки были уже розданы.

Бурнашов, веселый и довольный, с ножницами в руках, в сопровождении постоянно евшего и пившего в его доме полковника, начинал срезать украшения, бонбоньерки, мандарины, розмариновые яблоки, pommes d’Api[859] и раздавать их приглашенным.

Дети с пунцовыми щеками и блестящими глазами или стояли группами, разглядывая и сравнивая свои подарки с подарками других детей, или в одиночку ходили вокруг дерева и высматривали то, что на нем им нравилось больше всего и что они хотели бы получить. В залах и гостиных сидели и ходили, разговаривая и смеясь, нарядные дамы и мужчины.

Мосье Братьэ несколько раз подходил к Екатерине Николаевне и, сияя радостью, что-то оживленно ей говорил, а раз даже (Долли видела это) взял руку Екатерины Николаевны в обе свои и, будто благодаря за что-то, долго тряс эту руку и под конец разговора поднес ее к своим губам.

Сама Долли, счастливая, радостно-взволнованная, то подбегала к матери и прижималась к ней, то, по приказанию отца, переходила от одного маленького гостя к другому, наделяла всех бонбоньерками и фруктами, стараясь угодить каждому, то разговаривала с ласкавшими ее взрослыми, то издали кивала «своему» гостю. В душе ей было очень весело: ей подарили все, что она желала: и куклу, и кукольную колясочку, и ящик с музыкой, и книги на всех языках. Даже от высокопоставленного лица получила она дорогую безделушку. Но тревожило девочку — где же солидное платье? Зачем же заперли на ключ классную, если там ничего нет. Разве для того только, чтобы обмануть ее, Долли?..

Выбрав свободную минуту, девочка раз даже стрелой побежала наверх и подергала ручку двери, желая войти в классную; но комната оказалась по-прежнему запертой, и войти в нее не было никакой возможности.

Сгорая от любопытства, чувствуя, как громко говорила о чем-то таинственном, прекрасном тишина, царствовавшая наверху (классная, как и все жилые комнаты, помещалась во втором этаже), Долли вернулась к гостям и бросилась к матери. Но мать не удовлетворила ее любопытства. Екатерина Николаевна была занята и, положив руку на плечо девочки, легким движением показала ей, чтобы она шла к детям и отцу, все еще срезавшему украшения с елки.

Только после двухчасового ожидания Долли наконец почувствовала, что близится конец ее терзаниям, предположениям и радостно взволнованному настроению. Бурнашов, раздав всем угощения и подарки, проводив некоторых важных гостей и усадив других за карточные столы, подозвал ее к себе и, улыбаясь, сказал что-то насчет того, что она уж большая; затем он взял ее за руку и повел в классную.

У Долли захватило дух. Подымаясь по лестнице, она уже представляла себе, как на нее наденут малиновое шелковое платье с длинным шлейфом и как она сойдет в нем вниз к удивлению и восхищению других детей… Только на верхних ступеньках нашло на нее вдруг сомнение в возможности осуществления желания и вместе с тем такого великого, как ей казалось тогда, счастья. Она совсем застыдилась, опустила глаза и попятилась, вызвав удивленный вопрос отца:

— Что такое?.. Что?

Глядя на нее, Бурнашов отворил в классную дверь и, выпустив руку девочки, остановился на пороге.

Долли исподлобья быстро оглядела комнату (в ней, у окна, стояла кучка людей, глядевших в сторону ее, Долли) — увидела, что ни трюмо с зажженными свечами, ни покрытого кружевами платья, разложенного перед ним на стульях, не было, и, услышав слова отца: «ты хотела солидное: вот тебе вещь на всю жизнь», — взглянула на эту вещь и, закрыв лицо руками, залилась горькими слезами.

У противоположной двери стены темным пятном выделялся силуэт кабинетного рояля.

Бурнашов, ожидавший совершенно иного эффекта, поглядел на девочку с недоумением.

Все, бывшие в комнате, всполошились. Екатерина Николаевна приблизилась к дочери и с досадой стала спрашивать ее, что с нею. Алида Федоровна, находившая, что этот подарок — непозволительное баловство, с неудовольствием оглядывала неразумных родителей. Мосье Братьэ басом уверял всех, что это слезы d’émotion et de joie[860]; какая-то старушка вторила, покачивая утвердительно головою, а Долли плакала и плакала, прижимаясь к матери.

— Э-э, мой друг, — проговорил наконец Бурнашов. — Я думал, ты правда большая, а оказывается…

Он не докончил, повернулся и пошел из комнаты.

— Ай, Долли, Долли, как тебе не стыдно! Ты обидела отца! — заговорили все. — Беги, проси прощения!

Но Долли и сама чувствовала это. Она бросилась за отцом, поймала его в коридоре и, схватив его руку, стала порывисто ее целовать.

V

— Eh bien, eh bien, mon enfant![861] — говорил мосье Братьэ, когда все взрослые вслед за Бурнашовым ушли, и он, выйдя вместе с другими, вернулся из коридора и остался один с Долли, старавшейся проглотить свои слезы, чтобы, согласно приказанию Екатерины Николаевны, идти вниз. — Mais qu’est-се qui vous fait pleurer de cette manière?.. Hein? Voyons, voyons[862].

Улыбаясь своей грустной улыбкой, старик подошел к девочке и так же, как днем, стал гладить ее по длинным распущенным волосам.

— Voyons, dites-moi — est-се que vous n’aimez-pas la musique? Eh?..[863]

Долли и хотела отвечать, и не знала что.

— Нет, я люблю музыку, — пролепетала она наконец.

— Так что же, что же? Что заставляет вас так плакать? Вы хотели другого подарка? Eh?.. Voyons, voyons…[864]

Старик сел и, приблизив к себе девочку, поставил ее между своих колен.

— Voyons, dites-moi autre chose? Oui?[865] А я уже представлял себе, — продолжал он, видя, что голова Долли еще ниже поникла при его последних словах, — я представлял уже себе, как чьи-то маленькие пальчики будут бегать по этой клавиатуре и играть Малинору… Да! А другие чьи-то длинные пальцы будут играть Carillon и не будут бояться, что им скажут «довольно», как сегодня… Помните?.. И второго стакана чаю я так и не получил?..

Долли подняла голову и сквозь слезы стала прислушиваться к болтовне старика.

— А тут, — продолжал мосье Братьэ, — тут моя маленькая Долли будет угощать меня чаем каждый урок. И нам будет так хорошо… А кстати, сыграть им там Carillon? — спросил он вдруг, меняя голос. Ведь меня пригласили во дворец на квартетные вечера… Вы слышали?.. Oui[866]. И сама маленькая Долли не знала, да?.. Она не знала, ma petite Dolly[867], — он полузакрыл глаза, — к чему поведет ее приглашение, к каким последствиям…

Долли, не понимая всей важности рассказываемого факта, все же почувствовала, что случилось что-то хорошее для Братьэ, и улыбнулась.

— Да! — мотнув головой, сказал француз, открывая глаза, и, взяв платок девочки, он осторожно стал вытирать ей глаза и мокрые от слез щеки. — Да!.. — он тихо засмеялся. — Eh bien, oui, je leur jouerai ça, ma mignonne[868]. А вот пока я вам хотел не сыграть, а подарить кое-что на память, моя маленькая Долли… C’est un souvenir que vous aurez de moi[869], когда меня уж больше не будет…

Мосье Братьэ засунул руку за жилет, лицо его сделалось серьезным, и он стал доставать оттуда какой-то предмет. Руки его дрожали, и вдруг, видимо, его охватило волнение.

— Tout à l’heure, mon enfant, — прошамкал он, — tout à l’heure[870]. Я хотел бы, чтобы вы… чтобы вам… полюбился мой подарок… Вот, вот…

Он остановился, передохнул и, откинув назад длинные седые волосы, после долгих усилий достал из внутреннего кармана старый большой, черной кожи, бумажник и открыл его.

Долли внимательно смотрела на него. Слезы ее высохли. Лицо светилось любопытством.

— Вот… это благословение моей матери… — торжественно начал опять мосье Братьэ, порывшись в бумажнике и доставая оттуда четырехугольную, старенькую, полуразорванную, полуистлевшую на углах бумажку.

Он развернул бумажку и осторожно вынул из нее стрельчатой формы фарфоровую дощечку с нарисованной на ней акварелью головой Спасителя Гвидо Рени; потом опять глубоко вздохнул, беззубый рот его полуоткрылся беззубой улыбкой, и он протянул девочке свой подарок.

— Voilà… C’est ma mère, quand je quittais la France…[871]

Мосье Братьэ остановился, нежно, задумчиво улыбаясь, и потом продолжал…

Бог знает, была ли правда то, что он говорил; но в эту минуту он сам, очевидно, искренне верил в свои слова, и сам был ими глубоко растроган.

Много и долго говорил он. Говорил и о своей матери, и об ее благословении, и о Франции, и о рояле, и о Долли, и о бедных, и о богатых, и даже о Том, о Котором он вряд ли много думал всю свою жизнь, а Долли, переводя глаза с него на Спасителя Гвидо Рени, стояла между его колен и, внимательно слушая его, видела его волнение, и на душе ее становилось все светлее и светлее: горечь разочарования таяла, уходила куда-то, и вместо нее какие-то новые, неясные, но добрые, нежные чувства зарождались в ней. Ей было невыносимо жалко Братьэ, и вдруг девочка вскинула свои тонкие руки, обвила ими жилистую шею старика и крепко приложилась своим нежным ротиком к его худой, желтой щеке.

— Oh, mon enfant![872] — проговорил Братьэ и обнял девочку.

В эту минуту оба они — и бедный старый француз, и богатая маленькая Долли, поняли друг друга; он, неверующий, мысленно помолился о ней и благословил ее на жизненный путь. Она инстинктивно, своей детской душой поняла, что сегодня получила «солидный» подарок на всю жизнь.

А. И. Куприн

Тапер[873]

Двенадцатилетняя Тиночка Руднева влетела, как разрывная бомба, в комнату, где ее старшие сестры одевались с помощью двух горничных к сегодняшнему вечеру. Взволнованная, запыхавшаяся, с разлетевшимися кудряшками на лбу, вся розовая от быстрого бега, она была в эту минуту похожа на хорошенького мальчишку.

— Mesdames[874], а где же тапер? Я спрашивала у всех в доме, и никто ничего не знает. Тот говорит — мне не приказывали, тот говорит — это не мое дело… У нас постоянно, постоянно так, — горячилась Тиночка, топая каблуком о пол. — Всегда что-нибудь перепутают, забудут и потом начинают сваливать друг на друга…

Самая старшая из сестер, Лидия Аркадьевна, стояла перед трюмо. Повернувшись боком к зеркалу и изогнув назад свою прекрасную обнаженную шею, она, слегка прищуривая близорукие глаза, закалывала в волосы чайную розу. Она не выносила никакого шума и относилась к «мелюзге» с холодным и вежливым презрением. Взглянув на отражение Тины в зеркале, она заметила с неудовольствием:

— Больше всего в доме беспорядка делаешь, конечно, ты, — сколько раз я тебя просила, чтобы ты не вбегала, как сумасшедшая, в комнаты.

Тина насмешливо присела и показала зеркалу язык. Потом она обернулась к другой сестре, Татьяне Аркадьевне, около которой возилась на полу модистка, подметывая на живую нитку низ голубой юбки, и затараторила:

— Ну, понятно, что от нашей Несмеяны-царевны ничего, кроме наставлений, не услышишь. Танечка, голубушка, как бы ты там все это устроила. Меня никто не слушается, только смеются, когда я говорю… Танечка, пойдем, пожалуйста, а то ведь скоро шесть часов, через час и елку будем зажигать…

Тина только в этом году была допущена к устройству елки. Не далее как на прошлое Рождество ее в это время запирали с младшей сестрой Катей и с ее сверстницами в детскую, уверяя, что в зале нет никакой елки, а что «просто только пришли полотеры». Поэтому понятно, что теперь, когда Тина получила особые привилегии, равнявшие ее некоторым образом со старшими сестрами, она волновалась больше всех, хлопотала и бегала за десятерых, попадаясь ежеминутно кому-нибудь под ноги, и только усиливала общую суету, царившую обыкновенно на праздниках в рудневском доме.

Семья Рудневых принадлежала к одной из самых безалаберных, гостеприимных и шумных московских семей, обитающих испокон века в окрестностях Пресни, Новинского и Конюшков и создавших когда-то Москве ее репутацию хлебосольного города. Дом Рудневых — большой ветхий дом доекатерининской постройки, со львами на воротах, с широким подъездным двором и с массивными белыми колоннами у парадного — круглый год с утра до поздней ночи кишел народом. Приезжали без всякого предупреждения, «сюрпризом», какие-то соседи по наровчатскому или инсарскому имению, какие-то дальние родственники, которых до сих пор никто в глаза не видал и не слыхал об их существовании, и гостили по месяцам. К Аркаше и Мите десятками ходили товарищи, менявшие с годами свою оболочку, сначала гимназистами и кадетами, потом юнкерами и студентами и, наконец, безусыми офицерами или щеголеватыми, преувеличенно серьезными помощниками присяжных поверенных. Девочек постоянно навещали подруги всевозможных возрастов, начиная от Катиных сверстниц, приводивших с собою в гости своих кукол, и кончая приятельницами Лидии, которые говорили о Марксе и об аграрной системе и вместе с Лидией стремились на высшие женские курсы. На праздниках, когда вся эта веселая, задорная молодежь собиралась в громадном рудневском доме, вместе с нею надолго водворялась атмосфера какой-то общей наивной, поэтической и шаловливой влюбленности.

Эти дни бывали днями полной анархии, приводившей в отчаяние прислугу. Все условные понятия о времени, разграниченном, «как у людей», чаем, завтраком, обедом и ужином, смешивались в шумной и беспорядочной суете. В то время когда одни кончали обедать, другие только что начинали пить утренний чай, а третьи целый день пропадали на катке в Зоологическом саду, куда забирали с собой гору бутербродов. Со стола никогда не убирали, и буфет стоял открытым с утра до вечера. Несмотря на это, случалось, что молодежь, проголодавшись совсем в неуказанное время, после коньков или поездки на балаганы, отправляла на кухню депутацию к Акинфычу с просьбой приготовить «что-нибудь вкусненькое». Старый пьяница, но глубокий знаток своего дела, Акинфыч сначала обыкновенно долго не соглашался и ворчал на депутацию. Тогда в ход пускалась тонкая лесть: говорили, что теперь уже перевелись в Москве хорошие повара, что только у стариков и сохранилось еще неприкосновенным уважение к святости кулинарного искусства и так далее. Кончалось тем, что задетый за живое Акинфыч сдавался и, пробуя на большом пальце острие ножа, говорил с напускной суровостью:

— Ладно уж, ладно… будет петь-то… Сколько вас там, галчата?

Ирина Алексеевна Руднева — хозяйка дома — почти никогда не выходила из своих комнат, кроме особенно торжественных, официальных случаев. Урожденная княжна Ознобишина, последний отпрыск знатного и богатого рода, она навсегда решила, что общество ее мужа и детей слишком «мескинно» и «брютально»[875], и потому равнодушно «иньорировала» его, развлекаясь визитами к архиереям и поддержанием знакомства с такими же, как она сама, окаменелыми потомками родов, уходящих в седую древность. Впрочем, мужа своего Ирина Алексеевна не уставала даже и теперь тайно, но мучительно ревновать. И она, вероятно, имела для этого основания, так как Аркадий Николаевич, известный всей Москве гурман, игрок и щедрый покровитель балетного искусства, до сих пор еще, несмотря на свои пятьдесят с лишком лет, не утратил заслуженной репутации дамского угодника, поклонника и покорителя. Даже и теперь его можно было назвать красавцем, когда он, опоздав на десять минут к началу действия и обращая на себя общее внимание, входил в зрительную залу Большого театра — элегантный и самоуверенный, с гордо поставленной на осанистом туловище, породистой, слегка седеющей головой.

Аркадий Николаевич редко показывался домой, потому что обедал он постоянно в Английском клубе, а по вечерам ездил туда же играть в карты, если в театре не шел интересный балет. В качестве главы дома он занимался исключительно тем, что закладывал и перезакладывал то одно, то другое недвижимое имущество, не заглядывая в будущее с беспечностью избалованного судьбой гран-сеньора. Привыкнув с утра до вечера вращаться в большом обществе, он любил, чтобы и в доме у него было шумно и оживленно. Изредка ему нравилось сюрпризом устроить для своей молодежи неожиданное развлечение и самому принять в нем участие. Это случалось большею частью на другой день после крупного выигрыша в клубе.

— Молодые республиканцы! — говорил он, входя в гостиную и сияя своим свежим видом и очаровательной улыбкой. — Вы, кажется, скоро все заснете от ваших серьезных разговоров. Кто хочет ехать со мной за город? Дорога прекрасная: солнце, снег и морозец. Страдающих зубной болью и мировой скорбью прошу оставаться дома под надзором нашей почтеннейшей Олимпиады Савичны…

Посылали за тройками к Ечкину, скакали сломя голову за Тверскую заставу, обедали в «Мавритании» или в «Стрельне» и возвращались домой поздно вечером, к большому неудовольствию Ирины Алексеевны, смотревшей брезгливо на эти «эскапады дурного тона». Но молодежь нигде так безумно не веселилась, как именно в этих эскападах под предводительством Аркадия Николаевича.

Неизменное участие принимал ежегодно Аркадий Николаевич и в елке. Этот детский праздник почему-то доставлял ему своеобразное, наивное удовольствие. Никто из домашних не умел лучше его придумать каждому подарок по вкусу, и потому в затруднительных случаях старшие дети прибегали к его изобретательности.

— Папа, ну что мы подарим Коле Радомскому? — спрашивали Аркадия Николаевича дочери. — Он большой такой, гимназист последнего класса… нельзя же ему игрушку…

— Зачем же игрушку? — возражал Аркадий Николаевич. — Самое лучшее купите для него хорошенький портсигар. Юноша будет польщен таким солидным подарком. Теперь очень хорошенькие портсигары продаются у Лукутина. Да, кстати, намекните этому Коле, чтобы он не стеснялся при мне курить. А то давеча, когда я вошел в гостиную, так он папироску в рукав спрятал…

Аркадий Николаевич любил, чтобы у него елка выходила на славу, и всегда приглашал к ней оркестр Рябова. Но в этом году[876] с музыкой произошел целый ряд роковых недоразумений. К Рябову почему-то послали очень поздно; оркестр его, разделяемый на праздниках на три части, оказался уже разобранным. Маэстро в силу давнего знакомства с домом Рудневых обещал, однако, как-нибудь устроить это дело, надеясь, что в другом доме переменят день елки, но по неизвестной причине замедлил с ответом, и когда бросились искать в другие места, то во всей Москве не оказалось ни одного оркестра. Аркадий Николаевич рассердился и велел отыскать хорошего тапера, но кому отдал это приказание, он и сам теперь не помнил. Этот «кто-то», наверно, свалил данное ему поручение на другого, другой — на третьего, переврав, по обыкновению, его смысл, а третий в общей сумятице и совсем забыл о нем…

Между тем пылкая Тина успела уже взбудоражить весь дом. Почтенная экономка, толстая, добродушная Олимпиада Савична, говорила, что и взаправду барин ей наказывал распорядиться о тапере, если не приедет музыка, и что она об этом тогда же сказала камердинеру Луке. Лука в свою очередь оправдывался тем, что его дело ходить около Аркадия Николаевича, а не бегать по городу за фортепьянщиками. На шум прибежала из барышниных комнат горничная Дуняша, подвижная и ловкая, как обезьяна, кокетка и болтунья, считавшая долгом ввязываться непременно в каждое неприятное происшествие. Хотя ее и никто не спрашивал, но она совалась к каждому с жаркими уверениями, что пускай ее Бог разразит на этом месте, если она хоть краешком уха что-нибудь слышала о тапере. Неизвестно, чем окончилась бы эта путаница, если бы на помощь не пришла Татьяна Аркадьевна, полная веселая блондинка, которую вся прислуга обожала за ее ровный характер и удивительное умение улаживать внутренние междоусобицы.

— Одним словом, мы так не кончим до завтрашнего дня, — сказала она своим спокойным, слегка насмешливым, как у Аркадия Николаевича, голосом. — Как бы то ни было, Дуняша сейчас же отправится разыскивать тапера. Покамест ты будешь одеваться, Дуняша, я тебе выпишу из газеты адреса. Постарайся найти поближе, чтобы не задерживать елки, потому что сию минуту начнут съезжаться. Деньги на извозчика возьми у Олимпиады Савичны…

Едва она успела это произнести, как у дверей передней громко затрещал звонок. Тина уже бежала туда стремглав, навстречу целой толпе детишек, улыбающихся, румяных с мороза, запушенных снегом и внесших за собою запах зимнего воздуха, крепкий и здоровый, как запах свежих яблоков. Оказалось, что две большие семьи — Лыковых и Масловских — столкнулись случайно, одновременно подъехав к воротам. Передняя сразу наполнилась говором, смехом, топотом ног и звонкими поцелуями.

Звонки раздавались один за другим почти непрерывно. Приезжали все новые и новые гости. Барышни Рудневы едва успевали справляться с ними. Взрослых приглашали в гостиную, а маленьких завлекали в детскую и в столовую, чтобы запереть их там предательским образом. В зале еще не зажигали огня. Огромная елка стояла посредине, слабо рисуясь в полутьме своими фантастическими очертаниями и наполняя комнату смолистым ароматом. Там и здесь на ней тускло поблескивала, отражая свет уличного фонаря, позолота цепей, орехов и картонажей.

Дуняша все еще не возвращалась, и подвижная, как ртуть, Тина сгорала от нетерпеливого беспокойства. Десять раз подбегала она к Тане, отводила ее в сторону и шептала взволнованно:

— Танечка, голубушка, как же теперь нам быть?.. Ведь это же ни на что не похоже.

Таня сама начинала тревожиться. Она подошла к старшей сестре и сказала вполголоса:

— Я уж и не придумаю, что делать. Придется попросить тетю Соню поиграть немного… А потом я ее сама как-нибудь заменю.

— Благодарю покорно, — насмешливо возразила Лидия. — Тетя Соня будет потом нас целый год своим одолжением донимать. А ты так хорошо играешь, что уж лучше совсем без музыки танцевать.

В эту минуту к Татьяне Аркадьевне подошел, неслышно ступая своими замшевыми подошвами, Лука.

— Барышня, Дуняша просит вас на секунду выйти к ним.

— Ну что, привезла? — спросили в один голос все три сестры.

— Пожалуйте-с. Извольте-с посмотреть сами, — уклончиво ответил Лука. — Они в передней… Только что-то сомнительно-с… Пожалуйте.

В передней стояла Дуняша, еще не снявшая шубки, закиданной комьями грязного снега. Сзади ее копошилась в темном углу какая-то маленькая фигурка, разматывавшая желтый башлык, окутывавший ее голову.

— Только, барышня, не браните меня, — зашептала Дуняша, наклоняясь к самому уху Татьяны Аркадьевны. — Разрази меня Бог — в пяти местах была и ни одного тапера не застала. Вот нашла этого мальца, да уж и сама не знаю, годится ли. Убей меня Бог, только один и остался. Божится, что играл на вечерах и на свадьбах, а я почему могу знать…

Между тем маленькая фигурка, освободившись от своего башлыка и пальто, оказалась бледным, очень худощавым мальчиком в подержанном мундирчике реального училища. Понимая, что речь идет о нем, он в неловкой выжидательной позе держался в своем углу, не решаясь подойти ближе. Наблюдательная Таня, бросив на него украдкой несколько взглядов, сразу определила про себя, что этот мальчик застенчив, беден и самолюбив. Лицо у него было некрасивое, но выразительное и с очень тонкими чертами; несколько наивный вид ему придавали вихры темных волос, завивающихся «гнездышками» по обеим сторонам высокого лба, но большие серые глаза — слишком большие для такого худенького детского лица — смотрели умно, твердо и не по-детски серьезно. По первому впечатлению мальчику можно было дать лет одиннадцать — двенадцать.

Татьяна сделала к нему несколько шагов и, сама стесняясь не меньше его, спросила нерешительно:

— Вы говорите, что вам уже приходилось… играть на вечерах?

— Да… я играл, — ответил он голосом, несколько сиплым от мороза и от робости. — Вам, может быть, оттого кажется, что я такой маленький…

— Ах нет, вовсе не это… Вам ведь лет тринадцать, должно быть?

— Четырнадцать-с.

— Это, конечно, все равно. Но я боюсь, что без привычки вам будет тяжело.

Мальчик откашлялся.

— О нет, не беспокойтесь… Я уже привык к этому. Мне случалось играть по целым вечерам, почти не переставая…

Таня вопросительно посмотрела на старшую сестру. Лидия Аркадьевна, отличавшаяся странным бессердечием по отношению ко всему загнанному, подвластному и приниженному, спросила со своей обычной презрительной миной:

— Вы умеете, молодой человек, играть кадриль?

Мальчик качнулся туловищем вперед, что должно было означать поклон.

— Умею-с.

— И вальс умеете?

— Да-с.

— Может быть, и польку тоже?

Мальчик вдруг густо покраснел, но ответил сдержанным тоном:

— Да, и польку тоже.

— А лансье? — продолжала дразнить его Лидия.

— Laissez donc, Lidie, vous êtes impossible[877], — строго заметила Татьяна Аркадьевна.

Большие глаза мальчика вдруг блеснули гневом и насмешкой. Даже напряженная неловкость его позы внезапно исчезла.

— Если вам угодно, mademoiselle, — резко повернулся он к Лидии, — то, кроме полек и кадрилей, я играю еще все сонаты Бетховена, вальсы Шопена и рапсодии Листа.

— Воображаю! — деланно, точно актриса на сцене, уронила Лидия, задетая этим самоуверенным ответом.

Мальчик перевел глаза на Таню, в которой он инстинктивно угадал заступницу, и теперь эти огромные глаза приняли умоляющее выражение.

— Пожалуйста, прошу вас… позвольте мне что-нибудь сыграть…

Чуткая Таня поняла, как больно затронула Лидия самолюбие мальчика, и ей стало жалко его. А Тина даже запрыгала на месте и захлопала в ладоши от радости, что эта противная гордячка Лидия сейчас получит щелчок.

— Конечно, Танечка, конечно, пускай сыграет, — упрашивала она сестру и вдруг со своей обычной стремительностью, схватив за руку маленького пианиста, она потащила его в залу, повторяя: — Ничего, ничего… Вы сыграете, и она останется с носом… Ничего, ничего.

Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире застенчиво улыбавшегося реалистика, произвело общее недоумение. Взрослые один за другим переходили в залу, где Тина, усадив мальчика на выдвижной табурет, уже успела зажечь свечи на великолепном шредеровском фортепиано.

Реалист взял наугад одну из толстых, переплетенных в шагрень нотных тетрадей и раскрыл ее. Затем, обернувшись к дверям, в которых стояла Лидия, резко выделяясь своим белым атласным платьем на черном фоне неосвещенной гостиной, он спросил:

— Угодно вам «Rhapsodie Hongroise»[878] номер два Листа?

Лидия пренебрежительно выдвинула вперед нижнюю губу и ничего не ответила. Мальчик бережно положил руки на клавиши, закрыл на мгновение глаза, и из-под его пальцев полились торжественные, величавые аккорды начала рапсодии. Странно было видеть и слышать, как этот маленький человечек, голова которого едва виднелась из‐за пюпитра, извлекал из инструмента такие мощные, смелые, полные звуки. И лицо его как будто бы сразу преобразилось, просветлело и стало почти прекрасным; бледные губы слегка полуоткрылись, а глаза еще больше увеличились и сделались глубокими, влажными и сияющими.

Зала понемногу наполнилась слушателями. Даже Аркадий Николаевич, любивший музыку и знавший в ней толк, вышел из своего кабинета. Подойдя к Тане, он спросил ее на ухо:

— Где вы достали этого карапуза?

— Это тапер, папа, — ответила тихо Татьяна Аркадьевна. — Правда, отлично играет?

— Тапер? Такой маленький? Неужели? — удивлялся Руднев. — Скажите пожалуйста, какой мастер! Но ведь это безбожно — заставлять его играть танцы.

Когда Таня рассказала отцу о сцене, происшедшей в передней, Аркадий Николаевич покачал головой.

— Да, вот оно что… Ну, что ж делать, нельзя обижать мальчугана. Пускай поиграет, а потом мы что-нибудь придумаем.

Когда реалист окончил рапсодию, Аркадий Николаевич первый захлопал в ладоши. Другие также принялись аплодировать. Мальчик встал с высокого табурета, раскрасневшийся и взволнованный; он искал глазами Лидию, но ее уже не было в зале.

— Прекрасно играете, голубчик. Большое удовольствие нам доставили, — ласково улыбался Аркадий Николаевич, подходя к музыканту и протягивая ему руку. — Только я боюсь, что вы… как вас величать-то, я не знаю.

— Азагаров, Юрий Азагаров.

— Боюсь я, милый Юрочка, не повредит ли вам играть целый вечер? Так вы, знаете ли, без всякого стеснения скажите, если устанете. У нас найдется здесь кому побренчать. Ну а теперь сыграйте-ка нам какой-нибудь марш побравурнее.

Под громкие звуки марша из «Фауста» были поспешно зажжены свечи на елке. Затем Аркадий Николаевич собственноручно распахнул настежь двери столовой, где толпа детишек, ошеломленная внезапным ярким светом и ворвавшейся к ним музыкой, точно окаменела в наивно изумленных, забавных позах. Сначала робко, один за другим, входили они в залу и с почтительным любопытством ходили крутом елки, задирая вверх свои милые мордочки. Но через несколько минут, когда подарки уже были розданы, зала наполнилась невообразимым гамом, писком и счастливым звонким детским хохотом. Дети точно опьянели от блеска елочных огней, от смолистого аромата, от громкой музыки и от великолепных подарков. Старшим никак не удавалось собрать их в хоровод вокруг елки, потому что то один, то другой вырывался из крута и бежал к своим игрушкам, оставленным кому-нибудь на временное хранение.

Тина, которая после внимания, оказанного ее отцом Азагарову, окончательно решила взять мальчика под свое покровительство, подбежала к нему с самой дружеской улыбкой.

— Пожалуйста, сыграйте нам польку.

Азагаров заиграл, и перед его глазами закружились белые, голубые и розовые платьица, короткие юбочки, из-под которых быстро мелькали белые кружевные панталончики, русые и черные головки в шапочках из папиросной бумаги. Играя, он машинально прислушивался к равномерному шарканью множества ног под такт его музыки, как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.

Не переставая играть, он увидел, как в залу вошел пожилой господин, к которому, точно по волшебству, приковались глаза всех присутствующих. Вошедший был немного выше среднего роста и довольно широк в кости, но не полн. Держался он с такой изящной, неуловимо небрежной и в то же время величавой простотой, которая свойственна только людям большого света. Сразу было видно, что этот человек привык чувствовать себя одинаково свободно и в маленькой гостиной, и перед тысячной толпой, и в залах королевских дворцов. Всего замечательнее было его лицо — одно из тех лиц, которые запечатлеваются в памяти на всю жизнь с первого взгляда: большой четырехугольный лоб был изборожден суровыми, почти гневными морщинами; глаза, глубоко сидевшие в орбитах, с повисшими над ними складками верхних век, смотрели тяжело, утомленно и недовольно; узкие бритые губы были энергично и крепко сжаты, указывая на железную волю в характере незнакомца, а нижняя челюсть, сильно выдвинувшаяся вперед и твердо обрисованная, придавала физиономии отпечаток властности и упорства. Общее впечатление довершала длинная грива густых, небрежно заброшенных назад волос, делавших эту характерную, гордую голову похожей на львиную…

Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший гость, должно быть, очень важный господин, потому что даже чопорные пожилые дамы встретили его почтительными улыбками, когда он вошел в залу, сопровождаемый сияющим Аркадием Николаевичем. Сделав несколько общих поклонов, незнакомец быстро прошел вместе с Рудневым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на ходу о чем-то просившему его хозяину:

— Пожалуйста, добрейший мой Аркадий Николаевич, не просите. Вы знаете, как мне больно вас огорчать отказом…

— Ну хоть что-нибудь, Антон Григорьевич. И для меня и для детей это будет навсегда историческим событием, — продолжал просить хозяин.

В это время Юрия попросили играть вальс, и он не услышал, что ответил тот, кого называли Антоном Григорьевичем. Он играл поочередно вальсы, польки и кадрили, но из его головы не выходило царственное лицо необыкновенного гостя. И тем более он был изумлен, почти испуган, когда почувствовал на себе чей-то взгляд, и, обернувшись вправо, он увидел, что Антон Григорьевич смотрит на него со скучающим и нетерпеливым видом и слушает, что ему говорит на ухо Руднев.

Юрий понял, что разговор идет о нем, и отвернулся от них в смущении, близком к непонятному страху. Но тотчас же, в тот же самый момент, как ему казалось потом, когда он уже взрослым проверял свои тогдашние ощущения, над его ухом раздался равнодушно повелительный голос Антона Григорьевича:

— Сыграйте, пожалуйста, еще раз рапсодию номер два.

Он заиграл сначала робко, неуверенно, гораздо хуже, чем он играл в первый раз, но понемногу к нему вернулись смелость и вдохновение. Присутствие того, властного и необыкновенного человека почему-то вдруг наполнило его душу артистическим волнением и придало его пальцам исключительную гибкость и послушность. Он сам чувствовал, что никогда еще не играл в своей жизни так хорошо, как в этот раз, и, должно быть, не скоро будет еще так хорошо играть.

Юрий не видел, как постепенно прояснялось хмурое чело Антона Григорьевича и как смягчалось мало-помалу строгое выражение его губ, но когда он кончил при общих аплодисментах и обернулся в ту сторону, то уже не увидел этого привлекательного и странного человека. Зато к нему подходил с многозначительной улыбкой, таинственно подымая вверх брови, Аркадий Николаевич Руднев.

— Вот что, голубчик Азагаров, — заговорил почти шепотом Аркадий Николаевич, — возьмите этот конвертик, спрячьте в карман и не потеряйте — в нем деньги. А сами идите сейчас же в переднюю и одевайтесь. Вас довезет Антон Григорьевич.

— Но ведь я могу еще хоть целый вечер играть, — возразил было мальчик.

— Тсс!.. — закрыл глаза Руднев. — Да неужели вы не узнали его? Неужели вы не догадались, кто это?

Юрий недоумевал, раскрывая все больше и больше свои огромные глаза. Кто же это мог быть, этот удивительный человек?

— Голубчик, да ведь это Рубинштейн. Понимаете ли, Антон Григорьевич Рубинштейн! И я вас, дорогой мой, от души поздравляю и радуюсь, что у меня на елке вам совсем случайно выпал такой подарок. Он заинтересован вашей игрой…

Реалист в поношенном мундире давно уже известен теперь всей России как один из талантливейших композиторов, а необычайный гость с царственным лицом еще раньше успокоился навсегда от своей бурной, мятежной жизни, жизни мученика и триумфатора. Но никогда и никому Азагаров не передавал тех священных слов, которые ему говорил, едучи с ним в санях, в эту морозную рождественскую ночь его великий учитель.

П. О. Геккер

Бонжур[879]

I

Давно уже Анна мечтала показать своего мальчика бабушке и дедушке. Но чтобы добраться до них, нужно было проехать всю Германию, а чтобы старики Сидовы покинули свой уютный деревенский дом на берегах Рейна и ради свидания с дочерью и внуком сами приехали в отдаленный уездный город Восточной Пруссии, — муж Анны, ландрат Валлентин, конечно, не мог требовать. Итак, ему волей-неволей пришлось наконец согласиться: неожиданно нагрянуть на Рождество к родителям Анны.

Повезли с собой и няню.

По разным боковым железнодорожным веткам путники наконец попали на линию Эйдкунен — Берлин и, проехав еще целую ночь, прибыли на рассвете в столицу империи. Здесь решено было оставаться до следующего утра, чтобы сделать некоторые необходимые рождественские покупки.

И вот, когда господин и госпожа Валлентин с этой целью вышли из гостиницы и очутились в самом центре предпраздничной давки большого города, молодая женщина боязливо прижалась к мужу, точно чувствуя себя в безопасности только таким образом. Мальчика оставили на попечении няни. На нее, на эту добродушную, преданную литвинку, конечно, можно было вполне положиться. А все-таки молодая мать беспокоилась за ребенка.

— Чтоб ни на минуту не оставлять мне Фрица без присмотра, няня! Я постараюсь быть дома в шесть часов. Только, пожалуйста, пусть он обедает ровно в четыре, слышишь, няня!

На лестнице госпоже Валлентин вдруг показалось, что лучше еще поручить кому-нибудь в гостинице верховный надзор над няней.

— По-твоему, горничная, кельнер или швейцар выкажут больше заботливости о Фриценьке, чем наша няня? — смеясь спросил ее муж.

— Ах, Берлин такой ужасный город! — возразила молодая женщина. — Подумать только: в нем живет более полутора миллиона людей, а мы не знаем ни одной души, никто даже на нас и не взглянет.

— Вот, кстати, кто-то смотрит, — быстро заметил ей муж.

Анна все еще в нерешительности стояла в передней; при последних словах мужа она вздрогнула. Какой-то господин в шубе и цилиндре, с бритым бледным лицом и большими грустными глазами, уже несколько времени пристально разглядывал ее; заметив ее взгляд, он вдруг снял шляпу и вежливо поклонился ей.

Валлентин машинально ответил на поклон, хотя незнакомец смотрел только на его жену.

— Кто это такой? Ты знаешь этого господина? — спросил он вполголоса.

Господин, по-видимому, ждал, что с ним заговорят.

Но Анна стояла неподвижно.

— Это Курт, — шепнула она мужу.

— Курт, ах, да, твой двоюродный брат, гм! — сказал Валлентин, задумчиво качая головой.

И Анна почувствовала, что беседа с родственником не доставит особенного удовольствия ее супругу. Она сделала вид, что не узнает кузена.

Ее неловкое молчание заставило его пройти, тоже молча, мимо них.

— Отлично, что так вышло! — сказал ей муж, вздыхая с облегчением. — Между вами не может быть ничего общего после горя, которое он причинил твоей семье.

Анне пришлось с этим согласиться. Но обоим им было как-то не по себе, когда они вышли на шумную Фридрихштрассе.

Семья Курта Сидова уже давно от него отказалась. В юности он проявлял большие способности к живописи, и его определили в академию в Дюссельдорфе. Уже с ранних лет он причинял родным много горя своим легкомысленным поведением. Анна неоднократно являлась его заступницей перед ними. Но отец Курта, занимавший видный административный пост, был преисполнен сознанием своего долга. Когда однажды юный ученик академии, отбывавший в то время воинскую повинность, уехал без отпуска в Кельн и принял участие в праздновании карнавала и в разных попойках — чем, конечно, навлек на себя справедливый гнев начальства, — отношения между отцом и сыном очень испортились. Последствия поступка оказались крайне серьезными: Курт был подвергнут строгому наказанию военным начальством, а так как все газеты прокричали о скандале, отец Курта имел крупные неприятности по службе. С тех пор Курт стал считаться блудным сыном. В довершение всего он не выказал ни малейшего стремления искренним раскаянием и изменением образа жизни, — как того требовал отец, — заслужить себе прощение. Когда и в Мюнхене, где он также не замедлил попасть в веселую компанию, он был за какую-то новую выходку исключен из академии, отец отказал ему во всякой материальной поддержке. Курту пришлось оставить дальнейшие занятия живописью. Довелось ему послужить и корабельным кельнером, и кухонным мужиком, и газетчиком. Наконец, когда все родственники отвернулись от него, он написал своей двоюродной сестре Анне, откровенно рассказал ей о своей нужде и просил ее походатайствовать о помощи перед дядей и теткой. Его собственных родителей тогда уже не было в живых: они умерли почти одновременно. Курту было послано небольшое денежное пособие. По истечении трех лет эта сумма была возвращена с процентами через посредство сан-францисской банкирской конторы, и с тех пор о Курте никто не слыхал.

Анна, чувствительная по природе, нескоро могла отделаться от впечатления, которое произвел на нее странный, серьезный, грустный взгляд двоюродного брата. Нужды он, очевидно, больше не терпел. Об этом свидетельствовала вся его внешность; это доказывало и то обстоятельство, что он жил в такой дорогой гостинице. Вероятно, в нем произошла и внутренняя перемена. «Чем он теперь?» — спрашивала она себя.

Разнообразные новые впечатления большого города, суета на улицах, блестящие магазины с роскошно убранными витринами мало-помалу вытеснили из памяти Анны встречу с двоюродным братом.

Единственно, что в глубине души волновало ее во все время странствований из магазина в магазин, — это была мысль о маленьком Фрице.

II

Фриц, между тем, чувствовал себя превосходно.

Няня недаром отложила для Берлина целых три талера из тех денег, которые перепали на ее долю от знакомых, посещавших дом ее господ. Наконец-то ее бедненький барчонок сегодня повеселится.

Ее всегда ужасно сердило, что господа, из‐за чрезмерной заботливости о его здоровье, лишали его всех тех удовольствий, которыми могли вволю наслаждаться все мальчики его возраста — даже гораздо беднее его.

— Ну, уж погоди, вот приедем, Бог даст, в большой город, уж покажу я тогда тебе много хорошего! — обещала она ему.

И вот, когда папа с мамой ушли к рождественскому деду, мальчик стал требовать исполнения данного ему обещания.

Няня надела мальчику пальто и гамаши, нахлобучила шапочку и, снарядившись сама в дорогу, взяла за руку своего барчонка.

Угрызений совести или страха не испытывали ни она, ни он. Для них давно было заветной мечтой прокатиться на карусели гигантских размеров, какая могла быть только в Берлине.

Но горничная, к которой няня обратилась за сведениями, вдруг объявила, что в Берлине нет никакой карусели. А вот если мальчику хотят доставить удовольствие, то можно свести его в паноптикум с восковыми фигурами, или на елочный базар, или на детское представление в цирк Ренца.

Оба были крайне разочарованы. «Нет карусели?! Во всем Берлине нет карусели!» — няня бросила на горничную не то обиженный, не то высокомерный взгляд и мрачно сказала:

— Пойдем, золотой мой, там увидим!

У выходной двери няня спросила швейцара, как добраться до цирка и не будет ли он так добр, не покажет ли дорогу.

Он кивнул головой, потом свистнул, и к подъезду мигом подкатили дрожки. Няня была этим возмущена, а Фриц закричал от восторга.

Так наша парочка благополучно добралась до цирка.

— Ах ты, Господи! — визгливо восклицала литвинка. — Народу-то, народу!

Тут заиграл оркестр, множество наездников в красных фраках выехало на арену, они принялись скакать верхом на сорока лошадях по усыпанному песком кругу.

— Царица небесная! — взвизгивала няня. — Фриц, они танцуют, лошади-то! Глянь-кась!

Мальчик сидел со сложенными ручонками. Он едва осмеливался дышать. Того, что говорила няня, он и не слышал. Большими блестящими глазами смотрел он на белое пятно арены, где в каком-то безумном вихре, смешиваясь и перепутываясь, вертелись лошади и красные фраки; потом он боязливо оглядывал соседей. Почти на каждом месте сидел взрослый с мальчиком или девочкой на коленях. Он начал считать. Но он знал счет только до двадцати. А здесь было, верно, много-много миллионов. На всех скамейках — до самого круга книзу, а сзади них на необыкновенную высоту — всюду виднелись большие головы, потом поменьше; на самом верху не было голов: виднелись только какие-то светлые пятна.

Появлялись все новые и новые лошади и на них разные наездницы.

Наконец, арена опустела, и вдруг внимание мальчика было поглощено новым, в высшей степени странным явлением.

Из-за красной занавеси кубарем выкатился клоун и раз двадцать перекувырнулся через голову по белому песку арены. У него были широчайшие белые панталоны, остроконечный войлочный колпачок и пресмешное, вымазанное чем-то белым, лицо.

Посреди цирка он встал на голову и заболтал ногами в воздухе; одной ногой он высоко подбрасывал свой колпачок и ловил его другою; при этом он все время приговаривал: «Ге-гопля!» Потом он вскочил на ноги без помощи рук, которые все время держал в карманах своих панталон. Очутившись на ногах, он скорчил преуморительную гримасу.

— Бонжур! — воскликнул он.

И все дети — а за ними и Фриц — захлопали в ладоши, затопали ногами, засмеялись и закричали:

— Бонжур! Бонжур!

Тогда он низко поклонился, но при этом шлепнулся и перевернулся несколько раз вокруг всей арены, строя все время невероятные рожи.

Тут на арену вышел один из служителей во фраке; Бонжур погнался за ним, тот хотел дать ему пощечину, но Бонжур ловко от нее уклонялся, плашмя падая на землю, — тогда и служитель, теряя равновесие, тоже падал. Наконец служителю удалось схватить бедного отбивавшегося клоуна за голову, он принялся колотить его по конусообразной шапочке, а Бонжур преспокойно разгуливал себе взад и вперед, оставив в руках служителя только свой головной убор. Глупый служитель наконец- то заметил, что его провели, и пустился вдогонку за клоуном, которому, между тем, кинули большой резиновый мяч; он головой отбросил его прямо в служителя, тот швырнул его таким же образом обратно; тут еще появились пудель и другой резиновый мяч, и мячи принялись летать взад и вперед между всеми тремя, и Бонжур все время покрикивал «Эй, братец, ну-ка еще!», пока, наконец, оба мяча не полетели прямо в зрителей. Тогда клоун, быстро очутившись во вторых местах, обежал весь цирк; догнав мяч, он опять его отталкивал, спотыкался, подбрасывал его ногой — и мяч опять летел дальше — мимо самого Фрица. Возбуждение среди детей достигло высшей степени: они кричали, визжали и смеялись до упаду.

Бонжур исчез. Опять появились лошади в платьях и в шляпах, точно люди: они ехали в экипаже, и на козлах по-настоящему сидела белая лошадь и правила. Потом лошади показывали разные штуки. Потом вышли еще какие-то люди и проделывали гимнастические упражнения и в конце концов построили целую человеческую пирамиду. Но Фриц больше всего радовался, когда выходил смешной Бонжур и всех дурачил.

Его шутки не всегда проходили ему даром.

Один раз кто-то хотел схватить его за бороду — да у него вовсе и не было бороды. Потом принесли целую кадку мыльной пены и выплеснули ему прямо в лицо.

Няня ликовала: «Ого, сейчас его будут брить!»

Действительно, пришел человек с длинным ножом. Хотя это тоже был клоун, но Фриц его терпеть не мог. Бедный Бонжур увертывался и кричал, а тот ударил его ножом, и вдруг Бонжур остался без головы. Он бегал по цирку и искал свою голову. Все ему помогали, но так ее и не нашли; тогда он лег на землю, потому что теперь его нужно было хоронить. Это было ужасно, и Фриц, да и многие другие дети, расплакались, когда приехали дроги и увезли его. Но другие клоуны и не заметили, что Бонжур соскользнул с дрог и остался лежать на дороге, а когда все скрылись, он встал, потянулся, встряхнулся — и опять был с головой! Ее вовсе не отсекли ножом: просто-напросто он втянул ее в брыжжи своей рубашки.

Вот-то было ликованье. Многие дети кидали ему апельсины, а он играл с ними, точно с мячиками — с девятью штуками зараз; потом он вертелся на одной ноге и корчил смешные гримасы, а другой ногой, которую поднял кверху, вдруг уцепился за трапецию, повис на ней и закачался; он подлетал все выше, выше, выше — и вдруг исчез над головами зрителей.

Потом откуда-то потекла вода, зажглись огни, появились солдаты, забил фонтан; но Фриц уже ничего не видал: у него страшно жгло глаза и пересохло в горле, и он расплакался.

Няня спросила у какого-то господина, который час. «Пять часов», — ответил он. Она перепугалась и заторопилась домой.

Мальчик едва стоял на ногах; когда они очутились на свежем воздухе, у него продолжало все вертеться перед глазами.

На улице было темно, но горело много-много фонарей, и окна магазинов были освещены. Няня дергала его то в ту, то в другую сторону, поднимала его кверху, чтобы ему лучше видны были игрушки. Но Фриц ни о чем не хотел слышать; он только и говорил, что о Бонжуре.

— Ну что, миленький, — спрашивала его няня, — правда ведь хорошо было, не хуже карусели?

— Да, хорошо, очень хорошо. Только как голову отрезали большим ножом — мне совсем не понравилось… И как потом хоронили бедного Бонжура и песком посыпали — фу, гадкие клоуны!

— Фу, гадкие! — соглашалась няня.

Ей самой больше всего понравились красивые молодые солдаты, одетые в новенькую, с иголочки, форму. Но соседка, — у которой еще ребенок так кашлял, — сообщила ей, что это просто женщины так нарядились. С этим няня все еще не могла примириться.

Фриц страшно хотел пить. Она надеялась, что они скоро дойдут до гостиницы. Все встречные, у которых она спрашивала дорогу, говорили, что это всего в десяти минутах ходьбы. Но мальчик расплакался и сказал, что он не может больше идти — в толпе его ужасно толкали; тогда няня попросила городового, чтобы он нанял им извозчика. Была такая невообразимая сутолока, что их чуть не раздавили, но городовой подоспел к ним на помощь… Наконец они приехали в гостиницу.

К счастью, господ еще не было дома.

Фриц дрожал от озноба, когда его уложили в постель; он выпил залпом два стакана молока и сейчас же крепко заснул.

Отец и мать Фрица вернулись около семи часов, нагруженные картонками и пакетами, которые они немедленно уложили в сундук.

— Ему без нас здесь не было страшно? — озабоченно спросила молодая мать.

— Да с чего же это ему страшиться-то. Он был такой паинька, барыня.

Фриц торжественно обещал, что он ни одним словом не проболтается родителям о поездке. Ночью няня ужасно перепугалась: Фриц говорил во сне, как-то странно, сильно кашлял, и ему, по-видимому, было очень тяжело дышать.

Дверь в соседнюю комнату, где спали отец и мать Фрица, была приотворена. Няня босиком подкралась к двери и хотела ее закрыть, чтобы господа не слыхали, что Фриц говорит во сне.

Но госпожа Валлентин уже шла к ней навстречу.

— Что с ним? — испуганно спросила мать.

У няни сердце еще сильнее забилось.

— Он, наверное, выпил слишком много молока: он все просил еще да еще.

Отец тоже проснулся. Зажгли свечку. Анна принесла термометр, и все трое окружили громадную кровать, в которой крошечное красное личико ребенка совсем терялось.

Родители с волненьем следили за термометром. Когда ртуть поднялась выше 39°, Валлентин объявил, что необходимо немедленно пригласить доктора.

В то время, как он отправился вниз, чтобы узнать у швейцара адрес ближайшего доктора, Анна продолжала осматривать ребенка. Головка Фрица горела, мальчик начал хныкать, он беспрестанно хватался ручонками за горло.

— Фрицхен, сокровище мое, что с тобой?

Он приподнялся и лихорадочными глазами посмотрел вокруг себя. Цепляясь за мать, он пролепетал:

— Ах, мама, сколько людей, сколько людей! Путь они не отсекают ему головы…

Анна плакала, и няня тоже стала плакать.

Четверть часа показались вечностью, пока наконец отец вернулся с доктором.

— Дифтерит? — с отчаянием спросила молодая мать.

Доктор, спокойный, самоуверенный господин средних лет, осмотрел маленького больного. Нет, это был не дифтерит, но довольно сильная ангина.

— Мы собирались завтра утром ехать к родителям на Рейн, — неуверенно проговорил Валлентин.

— Ну, этого, конечно, нельзя.

— Но… ведь это… не опасно для жизни? — дрожащим голосом спросила мать.

— Пока нет.

Но он отнюдь не считал болезнь пустяшной и, дав различные предписания, объявил, что зайдет опять рано утром.

Придя в сознание, Фриц жаловался матери, что у него болит горло. Видно было, как ему мучительно больно глотать. Потом он опять заснул. Жар еще усилился, а гланды все больше распухали.

Няня от страха едва говорила. Она каждую минуту ждала, что больной в бреду выдаст ее. Ее допрашивали, не подходил ли Фриц к открытому окошку, не бегал ли он босиком, когда ложился спать. Она со слезами утверждала, что ничего подобного не было. Но посмотреть в глаза своей барыне она при этом не решалась.

Своими рыданиями она только больше расстраивала молодую мать, и потому ее все время высылали из комнаты. Она шла в коридор, но не отходила от двери.

Проходившие мимо по коридору постояльцы участливо расспрашивали, что у них случилось. Их сосед по комнате, который еще ночью был разбужен шумом, тоже несколько раз подходил к ней и осведомлялся о больном ребенке.

Она ни за что не хотела сознаться, что внезапная болезнь мальчика была следствием их тайной поездки: ведь она так берегла Фрица.

III

Грустно началось Рождество.

Ни о каких рождественских удовольствиях и речи не могло быть. Все праздники, конечно, пришлось просидеть в гостинице.

Доктор был еще три раза. Гланды до такой степени распухли, что маленький пациент почти не мог разевать рта; днем он приходил в сознание только на несколько минут.

Вскоре после третьего визита доктора картина болезни резко переменилась: Фриц лихорадочно махал руками, и дыхание его сделалось крайне затруднительным.

— Что тебе надо, мое сокровище? — спросила мать. — Дядя доктор сейчас придет. Папа пошел за ним.

Фриц широко раскрыл глаза. Он стал озираться вокруг себя, точно кого-то искал.

— Не хочу, чтобы приходил доктор! Хочу, чтобы пришел Бонжур.

Мать плакала.

— Ах, ты все бредишь! Да, да дядя сейчас придет, папа его привезет.

— Нет, нет, нет! — со страхом сказал Фриц. — Папа не должен знать, только няня знает.

— Что няня знает?

— Где Бонжур.

Анна со стоном схватилась за голову. Няня стояла у двери и тряслась всем телом. У нее был невообразимо жалкий вид: она думала, что тайна теперь открыта. Когда госпожа Валлентин с ней заговорила, ее всю передернуло.

— Беги посмотреть, что это барин так долго не идет. Ах, хоть бы доктор пришел!

Няня, рыдая, выбежала из комнаты.

В коридоре она наткнулась на соседа по комнате, которого, по-видимому, встревожил ее громкий плач.

— Не доложите ли вы обо мне господам? — неуверенным голосом спросил он. — Я бы хотел с ними переговорить.

Няня совсем потеряла голову. Она не понимала его слов. Тогда незнакомец вдруг решился и сам постучал в дверь.

— Курт… это ты! — растерянно воскликнула молодая женщина, быстро распахнув дверь.

Он с участием протянул двоюродной сестре руку. Она взяла ее, и, словно в знак примирения, молча кивнула ему головой.

— Я живу рядом… Я не мог не прийти к тебе… Я бы хотел как-нибудь помочь.

Она приложила платок к своим заплаканным глазам.

— Твоего мужа нет дома?

— Он поехал за доктором.

— Бедная Анна! — прошептал он. Он на цыпочках подошел к кровати.

Опухоль в горле достигла таких размеров, что ребенок с трудом дышал. От времени до времени он произносил отрывистые слова. Он точно видел перед собой каких-то лошадей и всадников. Вдруг он с отчаянием замахал руками: «Они хоронят его… Они хоронят!»

— Милый, кто это? — жалобно спрашивала его мать. — О ком ты говоришь?

— Бонжур! Пусть придет Бонжур! Пусть они его не хоронят!

Курт Сидов с удивлением посмотрел на двоюродную сестру.

— С какой стати он это говорит?

Она пожала плечами и опять горько заплакала.

Ожидание доктора было ужасно. Во всем доме теперь наступила полнейшая тишина. Откуда-то издалека доносились звуки рождественской песни. Прислуга, по-видимому, тоже справляла праздник. В городе слышался колокольный звон. Большинство нумеров опустело: постояльцы, по всей вероятности, разошлись по ресторанам. Кругом было так холодно и неуютно.

Ребенок продолжал размахивать руками. Трогателен и, вместе с тем, ужасен был детский лепет, со свистом и с хрипом вылетавший из его больной грудки:

— Хочу, чтобы пришел Бонжур… Мама, мама, ах, как больно… как больно… а большой нож… гопля… ну-ка еще, братец!.. Мама, они его убивают, бедного Бонжура!

Анна ощупала дрожащей рукой горячую шею ребенка. Он хрипел. Если б можно было как-нибудь заставить его закричать… Вызвать бы рвоту… Только как? чем?

Она опустилась на колени у кровати. Курт взял ее руки. Его глаза тоже стали влажны.

— Полно, полно! — успокаивал он ее. — Милая Анна, Бог даст, твой ребенок поправится.

— Нет, он умирает! — с отчаянием крикнула молодая женщина, порывисто вскакивая на ноги.

— Хочу Бонжура, хочу Бонжура!.. — все более и более жалобно бредил мальчик.

— Что это он говорит? — окончательно растерявшись, спросила Анна.

— Бонжур — это клоун у Ренца, — с меланхолической улыбкой ответил ее двоюродный брат. — Мальчик, верно, был в цирке?

У двери вдруг кто-то громко всхлипнул. Это была няня, которая уже несколько минут стояла ни жива, ни мертва.

— Фриц никогда еще не был в цирке, — возразила Анна, — я ровно ничего не понимаю.

Тут няня не выдержала: она решила во всем сознаться. С отчаянием подбежала она к кровати, бросилась на колени и начала причитать:

— Желанный ты мой, все, все, что хочешь, тебе дадим — все, и доброго Бонжура — только не убей ты меня, окаянную, не умирай!

Анна схватилась руками за голову и в отчаянии забегала по комнате.

— Что это с ним? Бред? Разве это спасет его? Но как достать того, кого он требует?

Няня, все еще продолжавшая стоять на коленях, воскликнула:

— Кабы поехать туда, барыня, да привезти господина Бонжура?

Двоюродный брат наклонил голову: да, надо бы попробовать. Он на цыпочках направился к двери.

— Я достану его, Анна. Может быть, это развеселит мальчика.

— Курт… правда?.. Ты это сделаешь? Но успеешь ли ты? Где он? ты знаешь?

Курт был уж за дверью.

Обе женщины с лихорадочной поспешностью принялись собирать всевозможные игрушки и обставлять ими мальчика, но Фриц слабеющим голосом продолжал требовать Бонжура.

Наконец явился отец. На лбу его от волнения выступил холодный пот: он стал рассказывать, как напрасно прождал доктора на квартире, потом бросился его разыскивать, но опять напрасно.

IV

— Ге-гопля-тррррр!.. — вдруг раздался чей-то пронзительный голос, и вслед затем в дверях появилась уморительная фигура клоуна, который на руках вошел в комнату — прямо к кровати маленького больного. — Бонжур, Бонжур! — повторял он, принимаясь катать по комнате остроконечный колпачок, который был у него только что в зубах.

Взрослые с ужасом отшатнулись, когда среди них так неожиданно появился клоун. Няня ухватилась за стул: ей показалось, что перед нею привидение.

А с Фрицем произошла странная перемена: он моментально приподнялся, встал на колени, захлопал в ладоши, и из его узкой маленькой грудки вырвался восторженный крик:

— Бонжур, здравствуй, Бонжур!

Валлентин недоумевающе посмотрел на жену. Со страхом наблюдая за выражением лица ребенка, она остановила мужа, когда он намеревался подойти к странному пришельцу.

А клоун, ни на кого не обращая внимания, продолжал проделывать всевозможные штуки: он вертелся, стоял на голове, болтал ногами в воздухе, строил гримасы и становился в самые смешные позы перед больным ребенком.

— Ну-ка, еще, братец! — приговаривал он.

А Фриц с возраставшим волнением хлопал в ладоши. Большими, лихорадочными блестевшими глазами он следил за каждым движением клоуна.

Клоун кое-как надел свой балахон, он был без сапог; парик сидел на его голове задом наперед, а лицо было точно обсыпано мукой. Он корчил такие уморительные рожи, что Фрицу становилось все смешней и смешней, и смех его перешел в какой-то неудержимый нервный хохот.

— Это повредит ему, повредит! — пробормотал отец и хотел остановить клоуна.

Но Анна, по какому-то инстинкту, не дала ему этого сделать.

— Ге-гопля… Ну-ка еще, братец! — опять закричал клоун и, просунув голову меж ног, преуморительно чихнул несколько раз.

А Фриц все хохотал до тех пор, пока с ним не сделался припадок ужаснейшего, удушливого кашля.

В эту минуту вошел доктор.

Увидев клоуна, он в изумлении остановился. Затем он быстро подошел к маленькому пациенту.

— Он задыхается! — закричала мать.

Доктор взял обеими руками голову ребенка и очистил его рот от гноя.

— Нет. Все превосходно. Вот, посмотрите — нарыв в горле лопнул, и как раз вовремя. О, это клоун так насмешил нашего больного? Верно, малыш сильно смеялся. Это очень хорошо, это его спасло. Если бы этого не случилось, бедняга мог бы задохнуться.

— Ну а теперь он будет спать, — понижая голос, сказал доктор. — Проветрите хорошенько комнату, чтобы не было пыли, и дайте мальчугану полный покой. Новый год вы уж наверное будете весело встречать у родителей, сударыня!

V

Воспользовавшись общей суматохой, клоун незаметно проскользнул в коридор; ни родители мальчика, ни няня не заметили этого. Только после ухода доктора спохватились клоуна.

Отец осведомился, каким образом и откуда явился этот странный спаситель. Но Анна могла ему рассказать только о посещении Курта и о его готовности привести клоуна.

— И провались я на этом месте, коли это не тот самый Бонжур из цирка, что так смешил нашего Фрициньку! — сказала няня, которая все еще не могла прийти в себя от изумления.

Ее строго выбранили за ее своевольный поступок: Фриц, несомненно, заразился от кого-либо из детей, бывших в цирке. Но на радостях, так как мальчик так быстро поправился, няню простили. Она и так уж была достаточно наказана пережитым страхом.

Фриц проспал, как убитый, всю ночь напролет. У него выступила благотворная испарина. На следующее утро жар спал, а через два дня мальчик чувствовал себя так хорошо, словно и не был болен.

В порыве благодарности Валлентин хотел перед отъездом отдать визит двоюродному брату своей жены и поблагодарить его за клоуна. Он справился в конторе гостиницы о господине Сидове.

— Он занимал соседний с вами нумер, — последовал ответ, — 25‐го рано утром он уехал в Петербург.

Анна пожалела, что ей так и не удастся узнать никаких подробностей о двоюродном брате. Она спросила управляющего, где служит господин Сидов.

— Он — артист, сударыня.

— Да, я знаю, что он художник.

— Нет, он знаменитый клоун Бонжур, который до Рождества служил в здешнем цирке Ренца. В обыденной жизни это тихий, серьезный, даже угрюмый человек По его грустным глазам никак нельзя предположить, что в нем сидит такой весельчак!

Супруги обменялись испуганным взглядом. Ландрат был шокирован, его жена сконфужена.

Во всю остальную часть пути они ни слова не говорили о двоюродном брате, но мысли их были заняты только им.

— Странная судьба у этого человека, — задумчиво сказал Валлентин, когда они подъезжали к месту назначения. — В то время, когда он сам был молод и жизнерадостен, он заставлял своих родителей проливать жгучие слезы; теперь, сделавшись серьезным, преждевременно состарившимся человеком, он у всех вызывает смех.

Анна утвердительно кивнула головой.

— Да, он был причиной слез, — сказала она. — Но теперь он доказал, что может и осушать слезы.

* * *

С тех пор, когда в семейном кругу заходила речь о былых грехах Курта, супруги Валлентины всегда оказывались необычайно снисходительны к нему. Они не рассказывали, где и при каких обстоятельствах они с ним свиделись. Но их отношение к нему способствовало тому, что старые грехи без вести пропавшего родственника наконец были преданы забвению.

Н. Н

Сон[880]

Давно, очень давно, когда все люди казались мне добрыми и хорошими и когда я весь мир считала созданным для моего счастья, одним словом, в то счастливое время, когда я была еще беспечной, добренькой и шаловливой гимназисткой, наш учитель словесности Виктор Николаевич задал нам сочинение на такую тему: «Встреча Нового года».

Это было перед отпуском на Святки. Кстати сказать, все мы звали нашего учителя — не в глаза, разумеется, а заочно — папашей, что было, конечно, доказательством как его отеческого отношения к нам, так и нашего расположения к нему.

— Опишите, как вы встретите Новый год, — сказал папаша, выходя из класса.

— Ну что я напишу, что я могу написать на такую тему! — сокрушалась я. — Ведь я в постели встречаю Новый год! Вы все, mesdames, — обратилась я к подругам, — может быть, будете танцевать, веселиться. Моя сестра Катя тоже поедет на бал, но меня-то не возьмут, потому что я еще не доросла до вожделенных семнадцати лет.

Мои подруги на скамейке — румяная, с карими глазами, Вера Мусцова, Калерия Патр, с пухлыми щечками и черными, как черная смородина, глазками, и Оля Ратабынская, с тяжелой русой косой, — все они смеялись над моим сокрушением.

— Не унывай, Надежда, «кроткая посланница небес»! — сказала Оля. — Пылкая фантазия тебя выручит.

А Вера Мусцова резонно заметила:

— Сочинение задано, следовательно, выпутывайся, как знаешь, душа моя.

Кончились уроки. Жужжа, точно пчелы, попарно спустились мы по широкой лестнице вниз в темноватую и тесноватую прихожую и, столпившись около вешалок, болтая и смеясь, разыскивали свои калоши, муфты, шапочки.

В прихожей стон стоял от множества голосов.

Черный желтолицый сторож, старожил нашей гимназии, с любовной услужливостью воркующей старой нянюшки помогал нам одеваться.

— Милочка, мне из письменного двоицу! — довольно беспечно сообщает одна гимназистка подруге и для подкрепления своих слов, смеясь, показывает ей два пальца.

— Душечка, завяжи платок, ради Христа, да туже, туже! — нетерпеливо говорит другая, повернувшись спиной к черному сторожу и воображая, что позади ее подруга.

— Господа! Кто надел мою калошу! Не моя калоша! — жалобно взывает чей-то голос под вешалкой.

Чья-то рука помахивает над головами толстою растрепанною книгою.

— Чья физика? Кто потерял физику?

— Приходи! Приходи непременно, иначе мы больше не дружны! — слышится в одном углу. — Даешь слово? Поклянись!

— «Прости на вечную разлуку», — шутливо декламирует Калерия Патр, целуя меня на прощание.

А Оля игриво восклицает:

— Au revoir[881], Надюша! — и исчезает в толпе.

— Надя, придешь к нам на спектакль? — спрашивает Анюта Дарлова, рослая, с голубыми глазами и длинными золотистыми косами.

— Я не знаю, — нерешительно отвечаю я, — если папа позволит…

— Приходи! Как весело будет! — и на ухо мне прибавляет: — Serge участвует!

Я краснею и улыбаюсь.

Serge, предмет моего увлечения, — юный студент-юрист с выдающейся нижней губой, но в общем довольно симпатичный, с русым хохлом над белым лбом и добрыми глазами. Иначе мы называем его «восторг», потому что он привык этим словом выражать свое удовольствие.

Наконец все мы оделись и, простившись на две недели с гимназией, радостно полетели домой навстречу елкам, навстречу надеждам и мечтам, которые всегда приносит с собою Новый год.

Когда мы с Катей приехали домой, братья Миша и Павел и кузены Ваня и Гриша были уже дома. В доме торопливо оканчивалась предпраздничная уборка: дочь великого Кира, как в шутку называл ее папа, а попросту прачка Кировна — высокая, бледная, тихая и покорная старуха (имевшая привычку громко кричать по ночам, потому что ее «душил домовой») — с сосредоточенным видом мыла окна.

Лакей Николай, маленький человек с плешинкой и с щетинистыми усами, усердно чистил кирпичом дверные ручки и душники. У Николая была дурная привычка ежесекундно подергивать плечом. Эту привычку переняла от него Катя, и поэтому каждый раз, как Катя дернет плечом, мама не преминет заметить ей поддразнивающим лукаво-укоризненным тоном:

— Николай Кириллыч!

Горничная Марья Васильевна, как почтительно называла ее вся остальная прислуга, мыла цветы в зале. Эту горничную, высокую пожилую девушку, черную и рябую, с сросшимися бровями и приплюснутым носом, мы, дети, издавна прозвали «губернанкой» за то, что она имела обыкновение очень добросовестно присматривать за нами (по-нашему это значило — «подсматривать») и докладывать (по-нашему — «доносить») маме про все наши шалости.

Утащишь, бывало, потихоньку лакомств из заповедного шкапчика, «губернанка» каким-то нюхом узнает и донесет. Или, бывало, вечером, когда мы еще были небольшие, уложат нас спать, а папа с мамой уедут к дедушке играть в карты, или папа занимается у себя в кабинете, а мама играет на рояле в зале, а мы, вместо того чтоб спать, затеем сражения при помощи подушек. Увлекшись, мы забываем всякую осторожность, хохочем без удержу, наши орудия-подушки с быстротою стрел перелетают из одного конца спальни в другой. И вдруг в дверях появляется злорадно улыбающаяся голова в сетке, и раздается ожесточенный шепот «губернанки»:

— Вот ужо, погодите, нажалуюсь мамаше!

Тщетно мы с Катей, крепко зажмурясь, с трудом сдерживая прорывающийся хохот, громко храпим, притворяясь спящими; голова в сетке продолжает укоризненно покачиваться, и ехидный голос твердит:

— Беспременно пожалуюсь, вот увидите!

Иногда, тоже в отсутствие папы и мамы, придет на урок учитель музыки Алексей Федорович. И мы вместо урока поднимем страшную возню с ним. Алексей Федорович, недавно только кончивший курс в университете, увлекается играми не хуже нас и бегает за нами, сломя голову, по всем комнатам. Двери хлопают, опрокидываемые стулья гремят; Дамка, жирная, когда-то белая, а теперь грязно-желтоватая от старости, подслеповатая дворняжка, мечется меж нас и бестолково лает. Мы все потные, красные, хохочем как сумасшедшие.

Маленький добрый Алексей Федорович, как и мы, визжит и машет руками. Надоест нам играть в «ловилышки», и мы затеваем «жмурки». Алексей Федорович с завязанными глазами и растопыренными руками, натыкаясь на мебель, старается нас поймать, иногда очень долго и безуспешно, а мы в это время пришпиливаем ему сзади длинные полоски из бумаги. Тщетно после всего этого бедный Алексей Федорович, силясь водворить порядок, призывает нас к роялю.

— Катенька! Наденька! Ein wenig, — умоляет он. — Spielen Sie[882]. Играйте.

Но мы варварски злоупотребляем его бесхарактерностью и не хотим повиноваться.

Вместо этого мы с Катей выделываем перед ним «па», которым нас учит в гимназии старушка учительница танцев, представляем, как во время уроков танцев старичок-скрипач с бесстрастным видом пиликает на скрипке усыпительно однообразную мелодию:

— Тре-ре-ри, ра-ра, ра-ре, ра-ра-ри, ра-ра-ри.

Алексей Федорович невольно хохочет и трунит над нашими па. Павел и Миша между тем пляшут тарантеллу собственного изобретения, изображают, как портниха Авдотья Никаноровна танцует галоп и как портной «Потухший вулкан», объясняясь ей в любви, поет: «Я знаю, Афтотья Никанорофна, я фишу, Афтотья Никанорофна, фи люпите мене!»

«Потухшим вулканом» очень удачно прозвал этого портного Павел за черные как смоль волосы и очень смуглое лицо в соединении с сединой и необыкновенно бесстрастным потухшим выражением лица и глаз.

Алексей Федорович уходит, так и не водворив порядок, который он сам с таким удовольствием нарушил, а «губернанка» опять качает головой в сетке и опять грозится.

— Вот погодите, дайте только мамаше приехать, беспременно нажалуюсь, как вы учителя слушаете!

Эта самая «губернанка», несмотря на ее приплюснутый нос и рябое, очень некрасивое лицо, была предметом воздыханий Николая Кирилловича.

Николай был чрезвычайно легкомыслен и неравнодушен не только к Марье Васильевне, но к женскому полу вообще, однако все-таки мы твердо были убеждены, что чары Марьи Васильевны для него неотразимы, что ради нее он даже готов расстаться со своей свободою и рано или поздно сочетаться законным браком. Одним словом, мы считали Марью Васильевну его суженой-ряженой, его невестой.

Итак, в доме шла уборка. Мама сидела в столовой и поила кофеем Павла, Мишу и кузенов Ваню и Гришу, которых мы называли «живописец Jean и поэт Жорж».

Jean, действительно, обладал большими способностями к живописи, особенно хорошо он рисовал лошадей.

Что же касается Жоржа, у него не было никаких талантов, но он написал два стихотворения и за это получил у нас прозвище поэта.

Одно стихотворение состояло из трех строк:

Не горюй ты, мальчик!

Не горюй ты, мальчик:

Ведь и птички в саду так весело поют!..

Другое стихотворение было еще короче, в нем воспевался виноград:

Виноград мой, виноград,

И я очень, сладкий, рад!

Эти стихотворения часто декламировались за столом, на что добродушный кузен наш нисколько не обижался.

Мы с Катей с аппетитом принялись завтракать.

Всем нам очень весело. Разговоры за завтраком не умолкают. Так приятно, что целых две недели не надо рано вставать и идти в гимназию! Мы говорим о Любочке и Катеньке, дочерях актера, живущих по соседству с нами, с которыми мы разговариваем через забор и которых снабжаем осенью гнилыми яблоками (они уверяют, что любят их), а весною незрелым крыжовником; говорим о Лизаньке и Машеньке, дочерях Алексея Сысоевича, нашего квартиранта во флигеле, о том, как он любит удить рыбу, какие у него длинные удочки, как серьезна и задумчива всегда Лизанька и какая плакса Машенька. Еще бы ей не плакать: мы немилосердно дразним всегда Машеньку, пользуясь ее крайней доверчивостью. Например, бегаем, бегаем по саду, все идет мирно, и вдруг делаем ужасное лицо и кричим ей:

— Машенька, ради Бога, скорей садись под куст, зажмурься и высунь язык, а то сейчас сделается светопреставление.

Бедная доверчивая Машенька в точности исполняет предписание и, плача от страха, сидит под кустом с зажмуренными глазами и высунутым языком до тех пор, пока ее безжалостным мучительницам не заблагорассудится освободить ее. В другой половине флигеля занимают отдельную комнату два студента. Один из них говорит «спасибе» вместо «спасибо», другой зато напирает на «о». Поэтому мы прозвали их Спасибеткой и Спасиботкой.

Катя со смехом уверяет маму, что я уже успела влюбиться и в длинного, грязного, похожего на Марка Волохова, Спасибетку, и в плотного сибиряка Спасиботку. Я с яростью отрицаю это. Но Катя, продолжая трунить над моей влюбчивостью, говорит, что я влюблена еще в лакея из дворянского собрания, что не помешает мне влюбиться по очереди в батюшку и дьякона приходской церкви, и в «Серый шарф», и в «Распусти слюни».

«Серый шарф» — старый толстый псаломщик с прищуренным глазом, шея которого и в тепло, и в холод бессменно обмотана вязаным серым шарфом. «Распусти слюни» — другой псаломщик, молодой, с кривым носом, кислым лицом и кислым голосом.

Я вспыхиваю, как порох, от негодования:

— Ну, уж «Серый шарф», никогда! Такой толстый живот!

— Ах, не зовите ее непостоянной! — шутит мама. — Разве вы не знаете, почему она так стремится на спектакль к Дарловым? Ведь Serge там будет, ее alte Liebe! Нет, уж видно правда, что «alte Liebe rostet nicht»[883].

Я краснею до ушей.

Ах, эта предательская краска! Когда за обедом упоминают слово «серьги», или «суд», или «юридический факультет», я сижу как на иголках, боясь покраснеть и этим привлечь на себя внимание, а между тем уж от одной этой мысли чувствую, как кровь подступает, заливает щеки, лоб, сейчас все заметят и начнут дразнить. Иногда заранее покраснеешь от одного страха, как бы кто-нибудь не сказал что-нибудь, хоть издали напоминающее о Serg’e. В отместку Кате я дразню ее «жасмином», и наступает ее черед краснеть. «Жасмин» — неизвестный молодой человек, пухлый с томными глазами. Прошлой весною, когда мы гуляли в Державинском саду, он поднял оброненную Катей веточку жасмина. И этого было довольно, чтоб мы начали поддразнивать им Катю.

Наш бесконечный завтрак с бесконечными разговорами прерывается приходом портнихи Авдотьи Никаноровны и потом «Потухшего вулкана».

Авдотья Никаноровна, старая девушка с изжелта-бледным лицом, впалыми глазами и широким носом, благочестивая и сентиментальная, нередко вздыхающая о том, что судьба не послала ей «мущины», который бы заинтересовался ею.

Она не особенно искусная портниха, предпочитающая фасоны, уже вышедшие из моды. Примерив нам платья, вдоволь наговорившись с мамой о разных «беечках», «буфочках» и «конилье» и о своем одиночестве, досыта навздыхавшись, Авдотья Никаноровна, наконец, удаляется; уходит и молчаливый Вулкан.

— Насилу-то отделалась! — с облегчением говорит мама и приказывает Pierr’y Безухову закладывать лошадь.

M-r Пьер Безухов, это наш кучер Петр (мы не можем без прозвищ!), вялый, добродушно-ленивый, раскосый. Пьера Безухова он напоминает только именем да, пожалуй, еще неравнодушием к прекрасному полу.

Завязывая перед зеркалом ленты шляпы, мама вслух соображает, что надо сделать и купить к празднику.

— Не забыть послать за полотером… Ленты к вашим платьям… Сластей к елке… К настройщику заехать…

— Торт! — подсказываю я.

— Фисташковый, мама! — просит Катя.

— Бенгальских огней, хлопушек… Ах, чуть было не забыла: надо переменить ту материю, что я взяла для Кировны; слишком молодо… И когда я это все успею.

По обычаю, исстари вкоренившемуся в нашей семье, второй день отпуска посвящается бане. Сборы в баню — это нечто грандиозное и торжественное. С утра настраиваешься на банный лад. Между мамой и «губернанкой» идут оживленные переговоры насчет мыла, мочалок, щелока и гребенок. От одних разговоров, от одного взгляда на кучу теплых приспособлений, вроде косыночек и платков, не говоря уже о тех громадных толстых шалях, которые стяжали себе славу известности между всеми нашими знакомыми, — от всего этого уже заранее чувствуешь испарину. Можно подумать, что нам предстоит выехать если не в кругосветное путешествие, то, по крайней мере, за пределы нашего города, до того полно озабоченности лицо суетящейся мамы, и так велик узел, который мы берем с собой.

Мальчики отдаются на папино попечение. Мама умоляет их не дышать ртом, когда они будут возвращаться домой, и молчать. Павел клянется и божится, что он не в состоянии дышать только носом, потому что он у него заложен, а Миша на все мамины советы твердит покорным голосом: хорошо, маменька, слушаю, маменька, а сам распахивает на груди шубу и разевает рот во всю ширину, пугая маму, что вот так он будет ехать всю дорогу назад.

Сани с поднятым верхом и желтою соломенною спинкою сначала отвозят папу и мальчиков, потом являются за нами.

Мы кой-как, смеясь и ссорясь, втискиваемся втроем; громадный узел мешает нам; «губернанка» важно усаживается на козлы, причем m-r Пьер Безухов коварно ухмыляется себе на уме. Николай Кириллыч стоит на крыльце, подергивает, по своей привычке, плечом, улыбается сквозь щетинистые усы стыдливо-слащавой улыбкой и провожает возлюбленную маслянистым туманным взором.

Мы трогаемся. «Ради Бога, шагом, голубчик Петр», — просит мама, которой почудилось, что Гнедышка намерена пуститься вскачь.

Мы с Катей помираем со смеху, мамин страх забавляет нас. Это правда, что Гнедышке иногда приходит в голову резвая мысль скакать галопом, но, во-первых, этот игривый порыв очень скоро проходит; во-вторых, это выходит у нее не только не страшно, но поразительно неграциозно и смешно, потому что она слишком толста, неуклюжа и ленива, вообще, больше похожа на корову, чем на лошадь, — так, по крайней мере, уверяем мы маму. Но маму не разуверишь: ей кажется, что Гнедышка не лишена лукавства, что она только прикидывается такой смиренной, а на самом деле постоянно таит в себе злорадное намерение или опрокинуть экипаж и выбросить седоков на мостовую, или опрометью лететь вперед, наслаждаясь маминым ужасом.

За день до праздника, к нашему великому удивлению, к нам приезжают гостить на все Святки Юлия и Дуня Маютовы.

Они нам не родня. Мама случайно разговорилась с ними однажды, когда приехала за нами в гимназию; узнала, что у них нет матери, что им живется скучно и грустно, пожалела их и привезла к нам. С тех пор они часто гостят у нас. Катя более дружна с Юлией — своей одноклассницей. Я же то очень дружна с Дуней, то мы враги. Мы ссоримся и миримся по нескольку раз в день. Поводом для ссоры большею частию служит какой-нибудь пустяк, например вдруг Дуне приходит фантазия уверять меня, что у нее не серые глаза, а черные. Я выхожу из себя и кричу до хрипоты, уверяя, что она нагло лжет. Юлия и Катя потешаются над тем, что я злюсь из‐за такого пустяка, и называют меня фосфорной спичкой.

— Пусть я фосфорная спичка, — кричу я, — зато я не воображаю себя красавицей, а Дуня воображает, а сама похожа на лягушку, и глаза у нее даже не серые, а зеленые.

— У тебя у самой зееные гьяза, — говорит Дуня, которая сильно картавит, — и кьеме того ты еще зьючка! Ючше быть уёдиной, чем зьючкой!

— Ружье — глаза, ружье — глаза, — дразню я, намекая на то, как Дуня раз зубрила французские слова, и у нее выходило — юзье, гьяза вместо les yeux[884].

— Зьючка, зьючка, зьючка!

Через четверть часа мы опять, как ни в чем не бывало, дружно играем вместе в куклы, в чет или нечет, в бирюльки, в домино и то и дело ломаем дужку. Как только она проиграет, так мы снова сейчас же опять ломаем дужку (за неимением дужки — хлебную корочку), и опять каждая про себя изыскивает способ так заговорить противницу, чтоб она забыла сказать: «беру да помню!»

С приездом Юлии и Дуни нам всегда делается гораздо веселее. Мы делимся гимназическими впечатлениями. Сколько смеха, проказ! Иногда с утра до вечера играем в лото на конфеты, в короли, в пьяницы, в зеваки, в веришь-не-веришь, в судьбу; если в дурачки, то непременно с плутованьем; иногда без конца пишем вопросы и ответы, или же «он, она, что делают, где, когда, и что скажет свет». Павел и Миша нередко принимают благосклонное участие в наших играх. Но до елки еще некогда заниматься этими играми, это потом, а пока надо клеить цепи, коробочки, звезды, нанизывать конфеты и украшать елку.

Чудная, милая рождественская елка! Я люблю тебя! Твои зеленые иглы, твой запах, украшающие тебя свечки и те безделушки, которыми обыкновенно увешивают тебя, — все напоминает мне детство, юность и милых, близких сердцу, которых забыть невозможно!

Никогда, о, никогда не просыпается в душе столько трогательных воспоминаний детства и юности, как в дни великих праздников в Рождество, но еще более в Пасху!

Когда я стою в церкви и впервые слышу полное таинственной торжественности пение «Се жених грядет в полунощи» или «Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенный», а позднее за пасхальной заутреней: «Христос воскресе из мертвых», почему меня объемлет такой сладкий трепет?

Не одно только религиозное чувство, не одно сознание торжественности наступающего великого праздника вызывает этот трепет…

Нет, тут целый поток чувств, целый мир сладких детских снов…

Вспоминаешь, как прежде, когда была ребенком, встречала и проводила этот праздник, вспоминаешь любовь и ласки отца и матери, уже сошедших в могилу… Всегда вспомнится, как, бывало, в Великую Пятницу встанешь ночью при первом ударе колокола, торопливо оденешься и, дрожа от холода и от волнения, спешишь с мамой и Павлом по полутемным улицам к заутрене в женский монастырь. А там таинственно скользящие черные фигуры монахинь, таинственно дрожащие, рассыпавшиеся по всей церкви огоньки свечек… И на хорах те же огоньки и те же темные фигуры… Бесшумно двигаются они около плащаницы, поправляют свечки, перебирая четки, чуть шевеля губами, кладут земные поклоны… Я люблю всматриваться в их бледные бесстрастные лица и, ловя выражение их смиренно потупленных глаз, стараюсь догадаться, что таится под этими строгими черными клобуками, под этими мантиями: полный мир, отречение от всего земного, помыслы только о Боге, или раскаяние в совершившемся, непоправимом, тоска по миру, борьба, томление и отчаяние…

А чистые голоса молодых клирошанок переливаются волнами под высокими сводами. Трогательно звучит песнопение: «Благообразный Иосиф с древа снем пречистое тело твое». И унеслись духом в иной мир, мир ангелов, чуждый земных дрязг и греховных помышлений, я думаю, мне начинает казаться, что действительно сладостно посвятить себя всецело на служение Богу, о Нем одном помышлять, Его прославлять, перед Ним воскурять фимиам молитв… Много картин пронесется… Умиление, нежность, грусть, любовь к отцу и матери и любовь к Богу, сознание величия переживаемых дней и наступающего праздника и сознание безвозвратности исчезнувшего детства, сознание того, что милых, близких сердцу не вернуть, что в этой жизни их уже не увидишь никогда, даже в этот великий праздник, — все это смешивается воедино, и оттого-то сердце трепещет и бьется, как птица, и хочется плакать, и весь этот неописуемый поток чувств излить в молитве и слезах…

Так же и в Рождество Христово. Когда я впервые слышу в церкви: «Рождество Твое, Христе Боже наш», когда я вижу разукрашенную, сверкающую огнями рождественскую елку, те же сладкие детские сны налетают на меня. Былая живая и светлая картина семейной елки ярко восстает в памяти, и мне хочется превратиться в ребенка, и кажется мне, будто прежнее детское чувство, то чувство, которое испытывалось тогда, воскресает в душе…

Незаметно летят Святки. Нам весело… Мы не замечаем времени. Иногда приходит брат Маютовых, длинный некрасивый гимназист, с которым, мне кажется, кокетничает Катя. Он заводит с ней бесконечные разговоры о сердце, о любви и о многих других красивых вещах, а я украдкой наблюдаю за ними и понемногу вывожу заключение, что Маютов неравнодушен к Кате. Иногда придет кто-нибудь из подруг или студент Абст, занимающий нас неисчерпаемыми анекдотами, или товарищ Павла Речняев, которого мама учит говорить по-немецки. Сидит, бывало, Речняев и без конца повторяет одну и ту же фразу: ich bin zufrieden, und zufrieden sein ist am besten[885].

Но особенно мы любили, когда приходила бойкая Маша Ривсова. У нее был чудный голос. Сядет за рояль и, сверкая своими цыганскими глазами, со страстью запоет: «Поймешь ли ты души моей волненье?»… Заслушаешься пения и унесешься мечтой не зная куда, выше земли.

У Маши Ривсовой был брат — Андрей, высокий, белокурый, то и дело краснеющий гимназист в очках. Он, в сущности, очень не прочь был и за барышнями поухаживать, и потанцевать, но любил делать вид, что все это он считает пустяками, что его интересуют только серьезные материи.

Всегда как-то особенно пытливо присматриваясь к нам, он точно хотел разобрать, что такое мы представляем из себя, допрашивал Катю, Юлию, Дуню и меня, что нас интересует, что мы читали и читаем; распространялся о Добролюбове и Белинском, и если мы признавались, что не читали того или другого критика, ужасался и говорил, что мы не живем, а прозябаем; восторгался Щедриным и советовал нам читать его и Достоевского, чтоб научиться мыслить.

Меня он особенно донимал, называл «дитей», «зыбью», уверял, что я несосредоточенная, как птичка, что я отношусь ко всему «без анализа», что я барышня сороковых годов, Ольга Ларина и Марфинька «в совершенстве».

— Вот уж неправда! — протестовала я. — Разве дитя станет сокрушаться о своих грехах?

— А вы?.. сокрушаетесь?

— Конечно! И даже очень часто! Кроме того, у Ольги Лариной и Марфиньки, вероятно, никогда не бывало меланхолии, они никогда не размышляли о суете всего земного.

— У вас меланхолия?! Полноте!

— Бывает, очень часто бывает, всегда почему-то по утрам: иной раз проснусь, сяду на постели и долго, долго так сижу и думаю: как все в жизни ничтожно. Танцы, наряды, увлеченья — все суета сует… Скучно: сегодня, как завтра, завтра, как сегодня. Неужели всегда такое однообразие до конца? Хоть бы что-нибудь из ряда вон выходящее… Это не настоящая жизнь! Не стоит и вставать. Лучше спать.

— Ну? — не без любопытства вопрошал Андрей.

— Ну а потом, как только стряхнешь с себя сон, встанешь и умоешься, сейчас же всю эту меланхолию и апатию как рукой снимет, и опять все кажется ужасно интересным, все до мелочей.

— И танцы?

— Конечно, и танцы! Они-то всего интереснее! — восторженно говорю я. — Например, мазурка. Ведь она — сама жизнь! Оттого я так и люблю ее. Что вы так смотрите? Не воображайте, что вы меня понимаете! Чужая душа — потемки!

— Только не ваша! — с усмешечкой возражает Андрей. — Ваша хрусталь: вся тут, как на ладони, увлекающаяся, изменчивая, зыбь…

— Неправда! Неправда! Не воображайте! Человеческое сердце загадочно, как море, а особенно сердце женщины, — с важностью прибавляю я.

Иногда, когда я бываю в особенно шаловливом настроении, тогда я вдруг прерываю поток его обличений неожиданным задорным вопросом: «У вас пекли сегодня оладьи?»

Или так же неожиданно сообщаю: «У нас сегодня лягушек жарили на сковороде. Очень вкусно! Вы пробовали когда-нибудь?»

— Нет, не пробовал! — сердито отвечает Андрей, краснея до корней волос, и замолкает с мрачным видом.

Но я не унимаюсь. Мне хочется в отместку хорошенько раздразнить его, и я продолжаю умышленно перелетать с предмета на предмет, как «несосредоточенная птичка», то говорю про лягушек, то про ландыши, распустившиеся в саду, то про оладьи, то про облака…

— Ах, дитятко, дитятко, — говорит наконец Андрей, — ах, Марфинька! — и смотрит на меня с обидным сожалением.

Вот незаметно подкрался канун Нового года.

Юлия и Дуня ушли до завтра к отцу. Катя, немного волнуясь в ожидании бала, с утра в несколько приподнятом мечтательном настроении: она наигрывает и напевает увлекательный вальс «Белые снежки», чаще, чем обыкновенно, смотрится в зеркало и роется в кардонке с искусственными цветами, но все-таки может и завтракать, и обедать. Я бы не могла, разве только пирожное…

У меня такой плачевный вид, что на меня смешно смотреть.

Катя не без коварства утешает меня французской пословицей: «Fais-toi rare, et on t’aimera»[886]. Мама же говорит, что папа позволил взять меня на спектакль к Дарловым второго января, а на масленице у них предполагается костюмированный вечер, — папа тоже разрешает… У меня захватывает дух от восторга.

— Придумывай костюм! — говорит мама, — Катя хочет грузинкой, а может быть маркизой, а ты? Верно, что-нибудь фантастичное?

Я бы не прочь облечься в костюм пажа или трубадура, но ведь папа будет против мужского костюма, поэтому после некоторых колебаний я останавливаюсь на костюме русалки и вместе с мамой обсуждаю подробности: нужен белый стеклярус — брызги воды, жемчуг, кораллы морского дна, раковинки, рыбки, которые должны запутаться в длинных травах, водяные лилии…

Мама сообщает еще одну приятную новость: в день ее рождения, третьего января, у нас будут танцы с «настоящими» кавалерами. Не только русалка, но даже скрытная маркиза не могут удержаться от улыбки удовольствия.

Наконец мы пообедали. Вечер. Катя, нарядившись в воздушное голубое платье, сшитое не Авдотьей Никаноровной, а другой, более модной портнихой, уезжает с папой и мамой встречать Новый год.

Я знаю, что там будет очень весело. Ярко освещенная зала, оркестр, пары, носящиеся в вихре вальса, поднятые бокалы искрящегося шампанского в ожидании торжественного боя часов, потом шумные поздравления, и опять танцы, танцы — все это я представляю себе и, вздыхая, прохаживаюсь по опустевшей маминой спальне. Запах духов, искусственная роза на туалете да брошенная на стул лопнувшая перчатка — одни говорят еще о только что происходивших сборах на вечер.

Живописец и поэт спят. Павел и Миша в своей комнате. Из девичьей раздается сдержанный говор прислуги, занятой чаепитием. Слышно, как щелкает сахар; иногда наступает молчание.

Я направляюсь в комнату братьев, чтоб предложить Мише поиграть со мной в рамс, но когда я увидела Павла, зарывшего нос в своих любимых классиков, и Мишу, беседующего с посетившею его музою, то есть, попросту сказать, увлеченного стихотворством, мне вдруг стало скучно, и я решила, что лучше скорее лечь в постель, чтоб поскорее прошел этот бал, на котором меня нет, чтоб поскорей наступило завтра, потом чтоб поскорей наступил вечер второго января, когда мы поедем к Дарловым, где всегда бывает так страшно весело, где всегда пляшут до солнечного восхода, где Serge — мой постоянный кавалер в мазурке.

Но придя в свою комнату, вместо того чтоб лечь, я отпираю тот ящик комода, где хранятся самые интересные мои сокровища: том стихотворений Алексея Толстого, альбом с картинками и стихами, написанными подругами на память; некоторые записки от них же — наиболее замечательные; несколько любимых карточек, например — Моцарт у рояля, Бетховен, Байрон, Шекспир и его муза, ангел, несущий «в объятьях душу младую для мира печали и слез», и тому подобное; воспоминанья о вечерах в виде цветов и бантиков, довольно аляповатые стихотворения собственного производства и кипа тетрадей дневника.

Развернув последнюю тетрадь, я записываю: «Ich weiss nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin!»[887] — и застываю в неподвижной мечтательной позе, держа перо в руке и устремив глаза на прекрасный портрет Беатриче, любимой Данте, висящий над моим столом. В прелестных темных глазах Беатриче точно застыл какой-то вопрос, и мне нравится воображать, что она то улыбнется мне, то кивнет, точно хочет что-то сказать.

Злополучные дневники! Сколько бумаги перевела я из‐за них! Исписанные моим размашистым почерком, они были переполнены именами и фамилиями «предметов» — кратковременных обитателей моего непостоянного сердца, описаниями вечеров, на которые мне удавалось попасть, описаниями разговоров с «предметами», мечтаниями, самобичеванием, — увы! — да, — наряду с самолюбованием. Сколько раз, возмущенная своими дневниками, а особенно обилием увлечений, я рвала и жгла тетрадку за тетрадкой, и опять увлекалась, и опять писала, и опять имена и фамилии так и мелькали на исписанных страницах. Кого только тут нет! Тут и реалист со сладкою улыбкою и поэтическими глазами; и белокурый сдержанно-коварно улыбающийся молодой доктор, которого я тоже довольно коварно обманула: получив его карточку, дала ему вместо своей запечатанную в конверт бубновую даму, на оборотной стороне которой написала: «Es ist eine alte Geschichte doch bleibt sie ewig neu…»[888]

Тут и пшют-ветеринар, длинный, как верстовой столб, с прямым пробором и узкими носками; и учитель мазурки, и тапер Мельников, приезжавший из Петербурга и дававший концерт; нужды нет, что он с сединой; ведь нравился же Марии Мазепа! Тут целый ряд студентов университета — большей частью незнакомых; и два студента академии, с которыми я встречалась во время прогулок, — один кудрявый, белокурый, другой красавец брюнет с нерусским типом лица, должно быть болгарин, с высокомерным выражением улыбки и глаз, которые без слов говорят: я уверен, что я победитель! Тут и «рыцарь»! В рыцари свои я посвятила одного провизора с тихим голосом и вкрадчивыми манерами. После посвящения он стал называть меня — Fräulein Eloise[889], а я его «рыцарем». Мы согласились обменяться в знак «верности» стихотворениями собственного сочинения.

Но неугомонный бес проказ шепнул мне, чтоб вместо целого стихотворения я написала только одно слово «угадайте». Написав это слово крошечными буквами на крошечном кусочке бумаги, я завернула его в бесчисленное количество бумажек, запечатала в конверт и отдала рыцарю.

Через несколько времени после этого я получила от него стихотворение, которое начиналось так: «Говорят, что согласились люди нравы изменить» (то есть не обманывать. Он, конечно, намекал на то, что я не сдержала обещания).

Дальше он писал про «золотые дни весны», когда «сердцу хочется любить, сердце ищет счастья и на всех готово лить ласку и участье», про то, как счастлив тот, кому даны были эти грезы, «кто не знал во дни весны, что такое слезы»…

Когда я дала маме прочесть эти стихи, мама страшно рассердилась на меня, назвала кокеткой, сказала, что вести такую игру с молодым человеком не только глупо, но бесчестно и опасно.

Долго она отчитывала меня и велела разорвать стихи.

Страшно пристыженная, я удалилась в свою комнату, со вздохом разорвала стихотворение (предварительно списав его в дневник) и посвятила страницы две дневника самобичеванию: называла себя пустой кокеткой, легкомысленной, гадкой, ничтожеством, не достойным ничьей любви, и решила просить прощения у рыцаря. Но когда я встретилась с ним, и он, улыбаясь, стал допытываться, что значит «угадайте», все благие намерения вылетели у меня из головы; неукротимый бес кокетства стал нашептывать мне в уши совсем другие речи, и я, приняв таинственный вид, прорекла:

— Говорят, что в слове «угадайте» — очень много значения.

И, помедлив, прибавила:

— Говорят, что в женских взорах прежде рыцари читали, не в стихах, а в разговорах все, что надо замечали.

И захлопнув дверь перед самым носом моего вспыхнувшего, выжидательно улыбающегося рыцаря, я скрылась на крыльце нашего дома.

И опять несколько страниц дневника были посвящены самобичеванию, перемешанному с самооправданием. Но маме на этот раз я ничего не рассказала.

Потом… потом я, конечно, увлеклась другим и забыла про рыцаря.

Так же, вероятно, поступил и он.

Есть даже у меня в дневнике один офицер — «плевненский герой», названный так мною потому, что он участвовал в русско-турецкой войне и был ранен. Если б не это, ни за что бы не влюбилась в офицера! Они такие тяжеловесные, скучные, неодухотворенные.

Если я увлекалась еще когда-то давно одним офицером, то только потому, что у него постоянно болели зубы, мне было его жалко, он носил всегда черную повязку на щеке, и она очень шла к нему.

Правда, я была влюблена прошлой весной в трех кавалергардов. Кавалергарды, конечно, тоже военные, но эти не в счет, потому что они музыканты: целый оркестр кавалергардов приезжал в наш город давать концерты, и мы каждый вечер слушали их игру в общественном саду. Те трое, в которых я влюбилась, нисколько не походили друг на друга; у одного было инородческое, смуглое, совсем некрасивое лицо, как у чувашина, другой — стройный, изящный, привлекательный, напоминал Байрона; голубые глаза его все время беззаботно улыбались. Третий был ни красив, ни урод, так себе, смешной какой-то, точь-в-точь огурчик — свеженький, чистенький и гладенький.

Просидев довольно долго над тетрадкой дневника, я встала. Нет, и дневник не хочется писать, и спать не хочется… Что бы мне такое делать?.. Куда девать себя?

Через минуту я — на площадке около лестницы, на окне, из которого видна церковь.

Что за ночь! Любоваться такою ночью наслаждение! Полная луна. В ее голубом сиянье все принимает волшебный, фантастический вид: и белые от снега улицы, и отягченные инеем деревья, и даже обыкновенные заборы, и крыши. Дома кажутся дворцами. Небо точно расширилось.

Причудливые узоры, нарисованные морозом на стенах, искрятся, как бриллиантики. Ах, поехать бы куда-нибудь на тройке лошадей далеко, далеко и шибко, чтоб снежная пыль летела в лицо, чтоб захватывало дух от быстрой езды. И как это мама боится шибко ездить!.. Как можно не любить природу! Люблю в ней не только то, что красиво, например звезды, цветы, пенье соловья; нет, люблю и то, в чем иные не находят ничего хорошего: осень с беспрерывными дождями и слякотью и даже пыль… Когда она крутится и поднимается столбом, а небо стального цвета, и листья срываются с деревьев и несутся вперегонки на улице, — разве эта картина лишена поэзии?

И кваканье лягушек люблю я, и сырой пронизывающий воздух болота, и осоку, и тину, и репейник, и крапиву. Все в природе — гармония. Нет ничего лишнего, ничего гадкого.

Ах, никто не знает, не понимает, как много у меня в душе чего-то особенного, духовного, как я понимаю природу, какими красноречивыми кажутся мне не только деревья, цветы, волны, но даже камни, лежащие где-нибудь на берегу на горячем песке среди широких бледных листьев мать-мачехи.

Долго сижу я на подоконнике, мечтаю о чем-то, из‐за чего-то волнуюсь, смотрю на звезды, шепчу им свои признания, смотрю на Большую Медведицу, которая кажется мне живым существом, и вспоминаю, что в деревне ее видно из окон столовой. Колокольня церкви чудно вырисовывается в голубом свете чистого неба.

От церкви веет спокойствием, правдой, хочется молиться, глядя на нее. И я молюсь так, как люблю молиться, когда никто не видит меня, то есть крепко сжимаю руки, закрываю глаза и молюсь почти без слов, стараясь всей душой вознестись к Богу, стараясь сосредоточиться на стремлении к Нему так, чтоб постичь Его, чтоб душа моя слилась с небесами.

Наконец я ложусь спать. Но не спится.

Чтоб заснуть, я, как обыкновенно перед сном, сочиняю рассказы, стихи, разговоры с разными лицами. Но все равно сон не слетает: меня волнуют мечты о Дарловском спектакле, о нашем вечере третьего января, о фантастичном костюме Ундины. Потом другие думы и мечты завладевают мною: ведь завтра Новый год, следовательно, и я сама должна обновиться душою. Решено: завтра с самого утра, с момента пробуждения, вдруг, точно по мановению волшебного жезла, совершится мое превращение из ленивой, эгоистичной, упрямой, вспыльчивой, легкомысленной и тщеславной и т. д. в трудолюбивую, полную самопожертвования, добрую, кроткую, серьезную, одним словом, — в очень хорошую. Сразу отрешусь от всех своих крупных и мелких недостатков и, следя за каждою мыслью, за каждым словом, постараюсь не грешить не только делом и словами, но даже мыслью. Ведь беспрерывно одна за другою пробегают грешные мысли!.. Но чуть только у меня в душе мелькнет какая-нибудь такая мысль, например, хоть желание осудить кого-нибудь, сделать наперекор, отомстить кому за что-либо, полениться, полакомиться, приобрести бесполезную безделушку, сейчас же начну бороться со своим гадким «я», прогоню во что бы то ни стало постыдное желание, в наказание возьму поменьше любимого пирожного за обедом, подарю кому-нибудь нравящуюся мне вещицу, подам нищему не две копейки и не пятак, а полтинник или даже больше, если будут деньги. Хотя папа и мама нередко дарят мне деньги, но у меня часто нет их, потому что я с необыкновенной быстротой транжирю их, покупая «потягушки» (так называем мы тянульки), «слепушки», картинки и тому подобное. Одним словом, за все дурное буду подвергать себя какому-нибудь лишению.

Всем буду уступать, угождать: то вымою чайную посуду за маму, то, играя в лото, намеренно пропущу свои цифры, чтоб вместо меня кто-нибудь другой выиграл. Горничная забудет прибрать чью-нибудь постель, я поскорее, пока ее нет, уберу.

Пошлет мама Катю или Мишу наверх принести ее вязанье, или газету, или «кубышку с мелкими деньгами», им лень, я предложу свои услуги, хотя мне тоже лень. И так всегда во всем.

Бедный Алексей Федорович! Как часто я упрямлюсь и спорю с ним, когда он заставляет повторить наскучившее упражнение. Он никогда не жалуется маме, что я так бесцеремонно веду себя с ним, не ворчит, а только добродушно-шутливо просит: «Ну, маленькая сердитка, noch einmal! Encore une fois!»[890] He буду больше так злоупотреблять его терпением, не буду передразнивать его, представляя, как он бормочет: «Клавиатура, интервалы… Piano-pianissimo, forte-fortissimo»[891] и т. д. или как он считает ра-зе, два-зе, три-зе.

Ломая дужку с Дуней, нарочно проиграю, будто нечаянно забуду сказать: «беру да помню», когда она что-нибудь даст мне.

Еще что? Еще я должна каждый день прочитывать три главы из Евангелия и не пропускать ни одной воскресной обедни, ни одной всенощной.

Словом, мои отношения к Богу, к родным, к знакомым, к прислуге, к нищим должны быть совершенны, даже к животным и насекомым.

Например, летом пойду в сад, увижу на дорожке червяка или муравья, ни за что не наступлю, обойду. Вопьется комар в руку, не убью его. Гуляя в поле, не изомну ногой ни одного цветка, ни одной былички.

Так я мечтала, мало-помалу превращая себя в добрую сказочную фею, щедро рассыпающую вокруг свои благодеяния.

О, где вы, где вы, мои ребяческие бредни, мои смешные, но прелестные мечтания?

Жизнь — холодная, бессердечная и злая учительница. Незаметно, постепенно делаешься ее послушною ученицей, научаешься не доверять людям, скрывать свои мысли и заглушать добрые порывы.

Из кухни снизу донеслись пискливые звуки скрипки. Ах, это, конечно, m-r Pierre Безухов пиликает на своей расстроенной скрипке. Они тоже там встречают Новый год, и все собрались на кухонный бал: и важная Марья Васильевна, и влюбленный Николай Кириллович, и чувствительная кухарка Анна, горько оплакивающая всегда каждую курицу, которую приходится зарезать к обеду, и дочь великого Кира со своими румяными курносенькими дочками, и модничающий лавочник Барбарисов, гордящийся своими выхоленными бакенбардами и то и дело поправляющий рукава, чтоб постоянно были на виду не только его крахмальные манжеты, но и громадные запонки. Не преминула, конечно, явиться страстная охотница повеселиться квартирантская Паша, так и стреляющая в кавалеров лукавыми зелеными глазами. Вот бы посмотреть, как «губернанка» и дочь великого Кира, первая забыв свою серьезность, вторая — свои преклонные годы и немощи, с увлечением пляшут русскую, разводя руками и не без грации помахивая платочками.

Всех более отличается Николай. Я, не видя, представляю себе, как он, подняв вверх подбородок и щетинистые усы и заложив руку за фалды коротенького сюртучка, то бойко семенит ногами на одном месте, то пустится вприсядку, выкидывая ноги и притопывая, то завертится волчком, то стремительно несется вперед, то вкрадчиво кружит вокруг «губернанки». Но все-таки куда бы интереснее самой танцевать в ярко-освещенной зале и с бокалом в руке, с замиранием сердца следить за часовою стрелкой. A Serge, конечно, и не думает скучать о ничтожной девочке-гимназистке и чувствует себя великолепно, танцуя мазурку с другою. Гадкий изменник, зачем же он в таком случае обманывает меня, уверяя, что ни с кем не бывает так весело, как со мною… Ему все равно! Впрочем, пусть! Ведь и мне все равно: ведь мне вообще все люди нравятся, не он один, ведь у меня почти нет антипатий, а когда я бываю на вечерах, то мне кажется, что я во всех влюблена, потому что от танцев я пьянею, как от вина, и все люди кажутся мне тогда необыкновенно прекрасными.

Катя-то! Катя-то! Вихрем перелетает, вероятно, из одного конца залы в другой, танцуя со студентом-немцем Бергмалером, который так же хорошо рисует, как и танцует, и который так любит насмешничать.

Мысли мои начинают путаться.

M-r Барбарисов, m-r Pierre Безухов с его отвернутым за плечо лицом (он всегда так играет), дочь великого Кира и лукавая Паша, и Serge, и хорошенькие барышни, за которыми, как я воображаю, он ухаживает, — все они, танцуя и кривляясь, куда-то уплывают… Пискливые звуки скрипки постепенно замирают.

— Опишите, как будете встречать Новый год! — раздается откуда-то голос «папаши».

— Счастливые! счастливые! — шепчу я Бергмалеру и Кате, вальсирующим в громадной зале.

Но зала тоже куда-то уплывает. Одно только лицо Паши вертится передо мною.

И вдруг вместо этого веснушчатого лица с лукавыми глазами я увидела круглое лицо луны, заглянувшей ко мне в окно. Ледяные узоры на стеклах, оживившись под ее взором, засверкали тысячью улыбок.

Все окончательно спуталось у меня в голове. Морфей — сильный и ласковый бог сна, лелея мой слух нежными песнями и дивными сказками, убаюкал мои мысли и чувства и погрузил мою душу в волшебное море чудесных сновидений.

* * *

— Сонуля! Сонулька! — будила меня мама. — Вставай же! кто долго спит в Новый год, весь год проспит! Что Катя заспалась, вполне понятно, ведь она была на балу, но ты…

— Куда?.. Зачем?.. И я на балу… — бормотала я, с трудом открывая глаза.

— Ты бредишь?

— Конечно, и я… Всю ночь напролет танцевала… У нашей елки… В родном лесу…

— Какой елки?

— Да нашей, той самой… В зале стоит разукрашенная… Кораллы, звезды, раковины… Уж кавалергарды ели, ели пряники! И воробьи тоже…

— Она, право, не знай что городит! — заметила проснувшаяся Катя, а мама с испуганным лицом уж щупала мой лоб, подозревая лихорадочный жар!

— Но я же вам говорю, — настойчиво твердила я, отстраняя мамину руку, — я видела Новый год, танцевала с ним мазурку… Какие у него глаза! Если б вы знали…

Катин смех насилу отрезвил меня от моих грез. Вполне очнувшись, я поспешно началась одеваться, восклицая: вот так сон! Вот так сон!.. За завтраком расскажу!

Придя в столовую к завтраку, я, действительно, рассказала всем свой сон, но… с большими прибавлениями. Это вышло у меня как-то невольно, благодаря моей услужливой фантазии. По выражению маминого лица я видела, что мама в восхищении от этой фантазии. Это еще более подстрекало мой язык изощряться в вымысле, и наконец я до того увлеклась, что уж сама перестала сознавать, где у меня кончается сон, где начинается вымысел; мне стало казаться, что все именно в таком виде и приснилось мне, как я рассказывала.

Мне приснилось, будто луна заглянула ко мне в окно, — рассказывала я, — и будто она заговорила со мной человеческим голосом. Да, представьте, я совершенно ясно услыхала, как она сказала: полно сокрушаться! Ты встретишь Новый год гораздо веселее, чем все они.

И вдруг раздался сухой шорох игл, дверь моей комнаты отворяется, и входит большая елка, вся разукрашенная шарами, бусами, звездами, золочеными орехами. Но, кроме того, ее ветви опутаны еще длинными нитями кораллов и жемчугов… Разноцветные раковинки… Крупные водяные брызги сверкают… Рыбки, настоящие живые рыбки, трепещутся среди зеленых хвой.

Она протягивает ко мне зеленую ветку и говорит: «Пойдем со мной в мой родной лес! Там встретим Новый год!»

Я и опомниться не успела, как окно распахнулось… и елку, и меня с нею подхватил ветер, и мы понеслись…

Мы так быстро поднялись вверх и так высоко, что я струсила… почти зажмурилась, едва решалась глядеть вниз, а все-таки хочется глядеть, и вижу внизу под нами улицы, дома, сверкающие огнями; дымок вьется из труб; звезды яркие, большие такие, и так близко, что можно бы их схватить… Вон тот дом, где танцует теперь Катя, фонари, телеграфные проволоки, церкви, сады, магазины… Вон чинно вытянулись в ряд корпуса духовной академии! Вон институт благородных девиц конфузливо прячется за деревьями сада! Дворянское собрание, мужская гимназия, театр! Ах, если бы подвизаться на его сцене! Не одной своею жизнью жить, а пережить тысячи жизней, переживать жизни всех тех лиц, кого бы пришлось изобразить!

Когда мы пролетели над Державинским сквером, громадный Державин зашевелился на своем чугунном пьедестале, так что лежавший в складках его одежды снег посыпался вниз. Закачалась вдохновенно поднятая к небесам голова, поднялась тяжелая рука, чугунный палец показал мне вверх на небо, и поэт произнес торжественным голосом: «Звездам числа нет, бездне — дна»…[892]

А вот и моя гимназия. Она дружелюбно глядит всеми своими окнами, но вряд ли видит, в какое великолепное и, может быть, не лишенное опасности путешествие пустилась одна из ее питомиц, принадлежащая к числу самых неугомонных.

Наконец, мы за городом.

Луна освещает нам путь и по временам дурачится: то закувыркается, как большой золотой блин, то спрячется за облачко, то выглянет и дразнится, лукаво посмеиваясь.

Мы обгоняем быстро бегущие облака. Они приветливо говорят нам: добрый путь!

Поля, реки, леса, деревушки, горы, овраги так и мелькают.

Наконец, кончено наше путешествие, ветер опускает нас на землю.

Мы в родном лесу елки, в чудном большом лесу, окутанном инеем и снегом.

Как заскрипели, как застонали от восторга старые ели, сосны, пихты и кедры, увидев нашу елку! Как восхищались другие молоденькие елки ее нарядным убором!

Редко разбросанные по сторонам, утопающие в сугробах дубы, березы, осины и липы, лишенные листьев, одетые лишь снегом да ледяной бахромою, кивали ей: «Здравствуй, здравствуй, родная!»

— Хочу встретить с вами Новый год, — сказала елка, — и она, — указала она на меня, — хочет тоже. Ее не взяли танцевать. Надо позаботиться, чтоб она не скучала.

Луна поднялась высоко над лесом. Прозрачные льдинки, повисшие на ветках, задрожали и засверкали разноцветными огоньками, точно свечки на рождественской елке. Засверкали звезды, и снежная пыль вокруг заискрилась бесчисленными блестками… Куда ни глянешь, везде искры, везде огни, везде блеск, точно огромная великолепная люстра качается на невидимых цепях. Такого роскошного освещения не видала ни одна большая зала! Такой дивной музыки тоже не бывало ни на одном балу! На большой поляне вокруг старого дуба сгруппировался громадный оркестр… кавалергардов. Они улыбнулись мне, как старой знакомой. Бледный Гюбнер, капельмейстер, стоя посредине на ледяной глыбе, помахивал своей палочкой, точно чародей волшебным жезлом, и звуки вальса «Белые снежки» лились и текли, и звали за собою, и на ветках сидели воробьи, снегири и галки и чириканьем, свистом и карканьем так искусно аккомпанировали кавалергардам, что, наверно, даже тонкое ухо Алексея Федоровича не уловило бы тут ни малейшего диссонанса.

Эта музыка точно всех заколдовала. Самые старые дубы срывались с мест так же порывисто, как и молодые деревья. И как хорошо плясали они все — и горделивые сосны, и милые березы, и задумчивые пихты, и грациозные елочки…

Наша елка, танцуя, сверкала и звенела всеми своими подвесками и, не скупясь, угощала музыкантов развешенными на ней пряниками, изюмом и яблоками.

Стройные клены и прекрасные кедры усердно притоптывали и раскланивались.

Между последними я узнала молодца кедра, который растет в нашем деревенском саду перед окнами дачи. Он сказал мне, что попал на этот бал, как и я, по приглашению, и закидал меня вопросами, как поживают Дамка, Гнедышка, m-r Pierre Безухов, который часто, поливая цветы на маминых клумбах, брызгал и на него водой из лейки.

Я тоже старалась расспросить его обо всем: как поживают мои милые друзья — деревья в деревенском саду? Какие сны снятся покрытой ледяной корою речке? Вероятно, «окно в Европу» завалено снегом («окном в Европу» мы прозвали отверстие под забором, служащее проходом из сада в поле). Цела ли ветхая беседка, дававшая летом приют паукам и летучим мышам? О чем поет скрипучая лестница, ведущая в мою и Катину светелку? И какие сказки рассказывает старая, толстая седая ветла около пруда, в тени которой я так любила сидеть, притаившись в густой высокой траве? Кроме меня, только миловидные божьи коровки, нарядные мотыльки да легкомысленные стрекозы посещали этот свежий и уютный зеленый уголок.

— Теперь, зимой, старухе скучно, — сказал кедр, — никто ее не навещает, некому слушать ее сказку.

— Танцуйте! — повелительно крикнула, проносясь мимо нас, кудрявая, воздушная, как балерина, юная елочка.

«Вальс! Галоп!» — подхватил кедр, и мы смешались с другими в головокружительном танце. Я, точно девочка в красных башмаках в сказке Андерсена, плясала, плясала и не могла перестать: ноги плясали сами, не спрашивая у меня позволения. Деревья, сплетшись ветвями, водили вокруг меня хороводы и пели хором чудные песни. Ветер, не переставая, осыпал всех нас снежными конфетти, и снежинки носились между нами, точно сорвавшиеся со стеблей белоснежные цветки, точно звездочки, слетевшие с неба, точно пушинки и блестки.

Вдруг раздался какой-то необыкновенный шум. Луна побледнела и пугливо спряталась за облачко. Звезды вздрогнули… Ветер притих. Деревья все сразу остановились как вкопанные… Снежинки пали на землю… Воробьи и снегири замолкли. Кавалергарды перестали играть и точно застыли, подняв вверх свои трубы и флейты… Бледный Гюбнер превратился в неподвижную статую на своей ледяной глыбе.

Что-то большое, страшное, седое летело к лесу со стороны города.

— О, что это? — чуть слышно спросила я вне себя от испуга.

— Старый год улетает! — шепнул мне деревенский кедр.

— Подождите!.. Тише! Старый год, старый год улетает! — зашептали все вокруг — и деревья, и птицы, и облака, и льдинки, и сугробы, и ветер.

Торжественная тишина охватила лес.

Да, этот большой, страшный седой старик был старый год.

Но когда он приблизился и, спустившись, сел отдохнуть на поляну, когда робко выглянувшая луна осветила его утомленное и печальное лицо, тогда я увидела, что он вовсе не страшный.

И все, как и я, почувствовали к нему сожаление и зашептали: прощай, прощай, старый год!

А некоторые, более робкие, просили: погоди, не уходи, помедли!

Я подошла к старику и поцеловала его: спасибо тебе за все пятерки, которыми ты меня осыпал. Ты был добр, хотя…

— Чего же тебе недоставало? — сурово спросил старик.

— Ты не дал мне способности к математике! — упрекнула я его.

— Дитя! — ответил старик, — неужели таблица умножения лучше первой распустившейся фиалки? И можешь ли ты сравнить удовольствие, полученное от верного разрешения задачи, с тем прелестным чувством, которое ты испытываешь, любуясь нежными облачками, окрашенными стыдливым румянцем вечерней зари, или слушая в сумерки весною песню соловья, навевающую неясные грезы? А звезды?.. А напоминающий о вечности необозримый разлив рек?.. А дождевые капли, перлами повисшие на листьях и травах?.. А раскаты грома, сердито перебегающего с одного края небес до другого?.. А монотонное кукованье кукушки в лесу? А неугомонное кваканье лягушек в сонной речке?.. О, скажи мне, неужели все это хуже именованных чисел, сокращения и превращения дробей и разных правил? Не жалей о том, что сухие цифры говорят непонятным для тебя языком. Зато другой язык тебе понятен: ты понимаешь разговоры цветов и деревьев, песни ветра, голоса птиц. Лучезарный взор солнца так же мил твоей душе, как бледная улыбка месяца. И не благодаря ли дружбе с ними попала ты на этот бал? — прибавил старик, указывая на деревья, теснившиеся вокруг нас.

— Ты прав! — смиренно ответила я.

Старый год тяжело поднялся и улетел, и долго еще глухой шум от его полета нарушал царившую в лесу тишину.

Все молчали. Луна нерешительно выглядывала из‐за облачка. И вот с той стороны, куда умчался старый год, полились целые снопы света. Этот свет брызгал из глаз крылатого коня, на котором с бешеной быстротой мчался молодой прекрасный всадник.

Плащ свободно и легко развевался за его плечами, точно крылья. Его осанка была полна гордости, энергии. Одетый, точно сказочный принц, он сам походил на принца.

Но всего прекраснее были его глаза. Красноречивые, многообещающие, они манили к себе неотразимо, вселяя в душу надежду на что-то прекрасное, волшебное, что должно непременно сбыться. Но что это будет, взор не говорил, и это-то было всего интереснее.

— О, как он хорош! — воскликнула я, и мгновенно все учителя, в которых я бывала влюблена с тех пор, пока учусь в гимназии, и все другие бесчисленные квартиранты моего обширного сердца вылетели из него.

— Мазурка, мазурка générale[893]! — вдохновенно воскликнул молодцеватый кедр, мой деревенский друг. — Cherchez vos dames s’il vous plaît![894]

Ему хотелось, чтобы новый год принял участие в танцах.

— Вот вам и дама — моя протеже, — сказал он, указывая ему на меня. — Пара за парой! Avançons![895]

Прекрасный всадник снисходительно улыбнулся, устремив на меня свои многообещающие взоры, спрыгнул с коня и подал мне руку.

О, как я гордилась!

Что бы сказали мои подруги — Вера Мусцова, Калерия Патр и Ольга Ратабынская, если б они увидали меня танцующей мазурку с таким прекрасным, таким необыкновенным кавалером и при такой оригинальной обстановке!

Что бы сказал Serge? Поделом ему, изменнику! — подумала я, но не сказала.

— Remerciez vos dames![896] — воскликнул кедр, когда все фигуры были исчерпаны.

Новый год очутился опять на своем коне.

— Проси у него скорее, чего желаешь, — подталкивала меня елка, — какого тебе нового счастья? Скорее, а то он улетит.

Но я тщетно старалась припомнить, какое из всех моих желаний самое важное, самое лучшее. Мысли вихрем закружились в голове. Мало ли чего я хочу! Но что выбрать? Пятерки из арифметики?.. Чтобы папа позволил участвовать в спектаклях у Дарловых?.. Хорошо бы иметь волшебную трубу, в которую можно бы видеть всех, кого пожелаешь… Или еще лучше превратиться по желанию в муху, в птицу, в Дюймовочку из сказки Андерсена, в русалку, в кочующую цыганку, в шарманщика, в лягушку… Изъездить весь свет?.. Иметь шапку-невидимку? То-то бы я попроказничала! Ах, что же самое интересное? Служить в кондитерской тоже недурно… Крылья хорошо иметь: привяжешь их и куда захочешь, туда полетишь… Вот бы что интересно: иметь власть оживлять статуи и картины, и портреты, а людей превращать в статуи…

— Ну, что же ты? Что же ты? — торопила меня елка. — Придумывай скорее… Опоздаешь!.. Ах!.. Разиня!..

Пока я копалась в своих желаниях, выбирая самое заманчивое, Новый год улетел в город.

— Ах, — жалобно вскрикнула я, простирая вслед ему руки, — теперь я вспомнила, вспомнила: хочу быть феей, доброй феей сказок!

Но мой голос был заглушен шумом, поднявшимся в лесу. Ветер свистел, деревья шумели, воробьи чирикали, вороны каркали: с Новым годом! С новым счастьем!

— Ура! — кричали кавалергарды, бросая вверх свои шапки с околышем.

Бледный Гюбнер стоял передо мною, держа в руке ледяной бокал с шампанским и, подав мне другой, чокнулся со мною и сказал:

— Je vous félicite, mademoiselle![897]

Облака неслись с необыкновенною быстротою и протяжно пели: «О, новое счастье! О, чудные упования! Восторг! Восторг! Восторг!»

Откуда ни возьмись, прилетела старая, знаменитая музыкантша Вьюга, с седыми развевающимися волосами и черными сверкающими глазами. Она разогнала галок и воробьев, взяла в костлявые руки волшебный инструмент, приложила его к громадному рту, дунула, свистнула, заревела, и понеслись дикие звуки, заражающие своею бешеною удалью. Кавалергарды — контрабасами, ветер — свирепым свистом, да издали волки страшным воем аккомпанировали ей.

И все закружилось вокруг в бешеной пляске. Плясали и птицы и звезды, и месяц, и облака, и сами кавалергарды, и их капельмейстер… Я сама превратилась в снежинку, и, подчиняясь воле волшебной музыкантши, точно завороженные ею, путаясь и перегоняясь, мы носились вправо, влево, вверх, вниз, то взлетая под самые облака, то низвергаясь в сугробы, то скользя по ледяной поверхности озера, то порывисто прячась между зеленых хвои, то догоняя тройку лошадей и со смехом осыпая запоздалых проезжих пригоршнями ледяных конфетти, от которых они глубже зарывали лицо в меховые воротники.

Натешились вволю!

— Пора! — сказала, наконец, утомленная елка. — Уже рассветает.

Я тотчас превратилась из снежинки в прежнюю девочку-гимназистку.

— Досыта ли наплясались, душа моя? — спросила меня Вьюга своим резким голосом.

— О, до упаду, до изнеможения, благодарю, благодарю вас, — сказала я, делая почтительный реверанс.

— Ты слишком любишь плясать; больше, чем есть, — заметила старуха и, дико захохотав, осыпала ворохом инея, от которого я чуть не задохнулась. — Убирайся подобру-поздорову, если хочешь остаться жива, иначе заверчу тебя до смерти, — прибавила она, — позову сейчас молодчину-кавалера, того самого, которого вы, жалкие люди, так нежно зовете — Морозцем. С ним потанцуешь, так как раз замерзнешь.

Я и без того совсем замерзла и с мольбой смотрела на елку. Она закутала меня своей хвоей, и опять ветер понес нас.

Дикие песни вьюги и ее злобный хохот неслись за нами вслед, но мне было тепло в объятиях доброй елки.

Чуть слышно донесся до меня прощальный возглас деревенского кедра.

— Добрый путь! До свидания! — кричали деревья и птицы.

Рассвет бледный, таинственный и безмолвный светил нам. Снежинки шаловливым, резвым роем старались нас перегнать.

Теперь я уже не боялась смотреть вниз.

— До свидания! — шептали нам задумчивые, покрытые холодной пеленою снега, необозримые поля.

— До свидания, — лепетали попадавшиеся навстречу чахлые, дрогнущие от ветра одинокие кустики.

— Добрый путь! — восклицали окованные льдом речки.

— Приятного сна! — говорили нам вслед спокойные горы.

Мы обгоняли длинные медленно тянувшиеся по дороге обозы с запрятавшимися в тулупы иззябшими мужиками.

Мы обгоняли торопившихся домой путников, сидевших в возках, закутанных до того, что они едва могли пошевелиться. Они, конечно, спешили домой к родным, и я нарочно кричала им с вышины: с Новым годом! С новым счастьем! А они высовывались и смотрели по сторонам, недоумевая, откуда слышится им это неожиданное поздравление.

Из одного возка высунулись знакомые лица Андрея Ривсова, Речняева и Serge’a. Неудержимое желание подурачиться охватило меня: я изо всей мочи тряхнула усыпанной ледяными каплями веткой елки и окатила путников.

— Бррр… — сказал Речняев, — ich bin zufrieden, und zufrieden sein ist am besten[898], а все-таки надо сознаться, что чертовски морозит.

— Восторг! — воскликнул Serge, ежась от холода.

А Андрей Ривсов пробурчал:

— Разве вы не знаете, чьи это проказы! Это все Марфинька тешится. Ах, дитятко! Дитятко!

Два-три волка показались нам навстречу и при виде нас оскалили зубы, страшно сверкнули глазами и завыли, но я не испугалась их: ведь мы летели так высоко и так быстро, что волчьи зубы никак не могли бы поймать и растерзать нас.

Когда мы прилетели домой, Катя еще не вернулась. Рассвет простился с нами. Да это был вовсе не рассвет: это был Serge с его бледным лбом и с тусклым фонарем в руке.

От души поблагодарив добрую елку за доставленное редкостное удовольствие, я с наслаждением протянула в постели усталые ноги.

Елка исчезла. Сухой шорох игл и звон подвесок замер в отдалении.

— С Новым годом! С новым счастьем! — сказала Беатриче, улыбаясь мне со стены.

А у постели моей стояла прекрасная стройная женщина в бледно-зеленой одежде, с длинными распущенными волосами и, подавая мне обвитый водяными лилиями жезл, говорила: «Я передаю тебе мою власть. Будь феей, доброй феей сказок!»

* * *

Таков оказался сон в моей передаче. На самом же деле он, конечно, был бессвязен, сбивчив и туманен, как все сны. Войдя, что называется, во вкус своей фантазии, не довольствуясь одним только повествованием, я старалась, кроме того, наглядно, в лицах изобразить весь свой сон, и я не могла спокойно сидеть на месте: то вскакивала, то садилась, то бегала по комнате, кружилась, танцевала…

Всеобщий смех, мамино восхищение мною и даже усердная жестикуляция Миши, в карикатурном виде повторявшего мою собственную жестикуляцию, все только сильнее воодушевляло меня. Надо же было дать им всем понять о том, как танцевали деревья, и как танцевала я мазурку с Новым годом; как ожил и заговорил чугунный Державин; как старый год уморительно повесил нос, сидя на поляне, и как я пересмеивалась с кавалергардами…

Я представила и элегантный поклон Гюбнера, когда мы чокались с ним ледяными бокалами; энергично помахивая линейкой, изобразила, как он дирижировал оркестром; представила, с каким свирепым вдохновением кедр предлагал: avançons! И все, не разбирая препятствий, неслись вперед; как он восклицал: avançons![899] И так же стремительно, не разбирая ни сугробов, ни ям, ни льда, мы неслись назад.

Наконец, с пафосом представив, как добрая сказочная фея передает мне свой волшебный жезл, я падаю в кресло с измученным видом актрисы, только что исполнившей трудную сложную роль перед многочисленной публикой.

Несмотря на усталость, я в упоении: во-первых, мне нравится воображать, будто я актриса; во-вторых, мне уж кажется, что все рассказанное мною не только не преувеличенный моим изобретательным воображением сон, но даже совсем не сон, а быль, и что действительно добрая фея сказок передала мне свою власть.

Бис! — шумно аплодируют братья, вызывая меня, и у Павла выскакивает толстая жила на лбу, что бывает с ним только тогда, когда ему уж чересчур смешно.

Я вскакиваю и раскланиваюсь, перенимая манеры оперной дивы, которую мы слышали недавно в «Гугенотах» в роли Валентины. Как она победоносно стреляет с концертной эстрады своими бойкими глазами в губернатора и в городского голову, так же и я победоносно стреляю глазами в папу и братьев, кокетливо порхаю и приседаю; и как она игриво и резво убегает с эстрады, так и я, подбирая воображаемый шлейф воображаемого, убранного гирляндами роз, платья, игриво и резво убегаю в другую комнату.

— Ах, ты дрянь этакая! — снисходительно ворчит папа, снимая очки, чтобы вытереть проступившие от смеха слезы.

Мама от души хохочет. Громкий звонок прерывает представление.

— Визитеры! — во все горло кричит Миша и, сделав ужасное, дикое лицо, с высунутым языком, улетучивается из столовой.

Я переглядываюсь с Катей. Уж не Serge ли с Бергмалером?! И опрометью кидаюсь в свою комнату, чтобы успеть посмотреться в зеркало, прежде чем Serge увидит меня…

Мама посоветовала мне озаглавить мой сон «Встречей Нового года» и представить Виктору Николаевичу.

— Вот тебе и сочинение готово!

Я с восторгом ухватилась за эту мысль. Почему, в самом деле, не сделать так?

Не все ли равно Виктору Николаевичу, наяву или во сне встретила я Новый год! И не все ли равно ему, что тут действительно приснилось мне, что создала моя фантазия, может быть, под влиянием неотвязной заботы о заданной теме. Приснилось ли мне самой, приснилось ли моему воображению, все равно это был сон…

Да, только сон…

Но и детство, и то счастливое время, когда я была шалуньей-гимназисткой; когда все люди казались мне добрыми и хорошими; когда я воображала, что в жизни гораздо больше веселого и интересного, чем печального и скучного; когда в голове и в сердце кипели благие порывы и все казалось исполнимым — то счастливое время, когда у меня еще живы были мои милые, незабвенные отец и мать, и мысль о разлуке с ними казалась мне чем-то невозможным; одним словом, то счастливое время, когда жизнь представлялась мне чудною сказкою, и я мечтала быть доброю сказочною феей, — ведь и это все, может быть, тоже был сон?!

Да, пожалуй, и это был сон, так быстро промелькнувший, так незаметно рассеявшийся…

Счастливы те дети, счастливы те гимназистки, которым даны «золотые грезы», которые «не знают в дни своей весны, что такое слезы»…

Они не сознают, что переживают прекрасный сон и что придет время, когда они проснутся, когда они вспомнят об этом сне со вздохом, пожалеют о том, что ни один новый наступающий год не вернет его; что наяву он не может, никак не может повториться, разве только присниться, и пожалеют тех детей, тех гимназисток, у которых нет нежно любящих их отцов и матерей, нет грез и нет весны…

В. Евстафиева

Ваня[900]

Уткнувшись своим хорошеньким розовым личиком в подушку дивана, Милочка горько плакала. Судьба так жестоко и неожиданно послала ей первое тяжелое разочарование. Она с таким нетерпением ожидала того дня, когда ей исполнится шестнадцать лет, когда она из девочки превратится во взрослую барышню, оденет длинное кисейное, «в мушки», платье и поедет на свой первый бал. Она так мечтала об этом платье. И вдруг… мать объявила ей сегодня, что платья не будет и что о бале и думать нечего, что средств на это нет.

Эти ужасные слова как громом поразили ее. Милочка к этому совсем не была подготовлена. Она так избалована, так привыкла к роскоши, которая ее окружала еще так недавно. В ее хорошенькой головке никак не могла вместиться мысль, что со смертью отца иссяк источник этой роскоши, что полтора года, прошедшие со дня его кончины, совершенно разрушили ее материальное благополучие и создали ей новую, полную горя и лишений жизнь, о которой она не имела ни малейшего представления. Она приехала из института домой на рождественские праздники с заветною мечтой о первом бале, и вот эту мечту пришлось теперь хоронить. Это было ужасно.

В доме шли приготовления к сочельнику; но Милочка, вся поглощенная своим горем, ничего не замечала. Порою она поднимала от подушки свое заплаканное личико и, обращаясь к стоявшему перед нею гимназисту лет девятнадцати, с отчаянием повторяла:

— Ты понимаешь, Ваня, это была моя мечта, заветная мечта! — и, забывая на минуту о своем горе, она продолжала:

— Мы с Таней Лукинской… помнишь Таню? Еще такая маленькая, рыженькая?..

Гимназист кивнул головой.

— Так вот, мы с Таней все мечтали о первом бале и решили, что у ней должно быть розовое кисейное платье, а у меня белое в мушки… А мама сегодня сказала… что и ей-то не в чем идти со мною, что она все… все хорошее продала. Не будет моего бала, моего первого бала… — через слезы договорила Милочка и снова, уткнувшись в подушку, разрыдалась.

Ваня стоял над плачущей сестрой и что-то соображал. Потом неровной, угловатой походкой направился в переднюю. Проходя мимо комнаты Анны Николаевны, своей мачехи, он с беспокойством оглянулся на дверь, как бы желая удостовериться в том, что он может уйти незамеченным, и стал торопливо одевать пальто.

— Ах, оставь меня в покое! — раздался в соседней комнате раздраженный голос Анны Николаевны. — Я уже тебе сказала, что елки не будет. А если ты не перестанешь хныкать, то я тебя выгоню вон из моей комнаты.

Это энергичное предупреждение, однако, не помогло. Через минуту до слуха Вани долетел еще более резкий возглас мачехи: «Так ты так слушаешь маму?.. Марш в детскую!..» На пороге с шумом отворившейся двери появилась Анна Николаевна, ведя за руку упиравшуюся и горько плакавшую девочку лет пяти. «Марш!» — Повелительно повторила Анна Николавна, толкая девочку по направлению к детской.

— А ты куда это опять отправляешься? — недовольным тоном спросила Анна Николаевна, увидев Ваню в пальто и с фуражкой в руке.

— Я сейчас… то есть скоро приду, — ответил Ваня, угрюмо смотря в сторону и неловко напяливая на себя фуражку.

Анна Николавна остановила на юноше свой холодный, почти враждебный взгляд и тем же недовольным тоном произнесла:

— Мне очень не нравится твое постоянное отсутствие. Не понимаю, куда ты все ходишь? Вот уже два месяца, как ты дома бываешь только во время еды. Ты даже не считаешь нужным говорить мне, куда ты идешь. А ведь вся ответственность за твое поведение лежит на мне. Посторонние люди могут сказать, что я для тебя злая мачеха, что я не занимаюсь твоим воспитанием, что я не уберегла тебя от дурного влияния.

— Но, уверяю вас, мамаша, что я ничего дурного не делаю. Я иду на репетицию.

— Ну, сегодня-то уж мог бы посидеть и дома. Ведь знаешь, что перед праздником много работы. Мог бы в чем-нибудь помочь мне. Да, кстати, почему это ты всегда запираешь на ключ дверь в свою комнату?

Юноша смешался; густой румянец покрыл его щеки.

— Так… у меня там… боюсь, что Соня и Митя мои книги попортят… бумаги порвут…

— Какая заботливость! Давно ли ты стал беречь свои книги? — поджимая губы, процедила Анна Николавна и, круто повернувшись, пошла в свою комнату.

Ваня посмотрел вслед уходившей мачехе и, нахлобучив фуражку, поспешно вышел из дому.

* * *

В столовой все еще плакала Милочка. В детской Соня и семилетний Митя, перебивая друг друга, рассказывали старушке няне, какая у них была давно-давно чудная огромная елка. Они с огорчением жаловались няне, что Боженька взял их папу и что мама говорит, что елки уже больше никогда не будет. Личики их печальны.

Старушка-няня ласкает детей, гладит их головки и в утешение рассказывает о чудном Божественном Младенце, который много лет тому назад родился в пещере. Что большая звезда появилась тогда на небе и привела пастухов и волхвов в ту пещеру, где в яслях на сене почивал Спаситель мира. Долго говорит няня о чудном Младенце. Дети жмутся к старушке и, забыв о своем горе, с восторгом и любопытством слушают простой и таинственный рассказ своей няни.

А в это время в спальне на неубранной постели сидит Анна Николавна и думает свою невеселую думу. Мысли вереницей проходят в печально склоненной голове. Вспомнилась ее девичья жизнь в доме родителей, жизнь безбедная, беззаботная, годы учения, подруги по гимназии; вот и желанные шестнадцать лет — она уже была взрослая барышня. Каким ясным, заманчивым казалось ей будущее. Сердце радостно билось и рвалось навстречу этому неизвестному, но милому будущему. Семнадцати лет она страстно влюбилась и вышла замуж за молодого вдовца. Муж ее любил и баловал. Ничто, казалось бы, не должно было омрачать счастливых дней новобрачных; но, однако, у семейного очага их нередко происходили горячие вспышки, а порою и продолжительные ссоры. Анна Николаевна, безумно любившая своего мужа, не могла примириться с мыслью, что другая женщина была еще так недавно близка и дорога ее мужу. Что эта женщина оставила, как залог своей любви, годового ребенка, которого отец обожал. Этот ребенок, этот капризный, некрасивый и вечно пасмурный ребенок, Ваня, кидавший на нее исподлобья злобные взгляды и отвечавший на каждую ласку отца самой горячей порывистой лаской, казалось ей, отнимал от нее сердце ее мужа. Этот ребенок и был всегда причиной разлада в их жизни. Она возненавидела его и с трудом сдерживала в себе это неприязненное чувство. И теперь вот, сидя на кровати, вспоминая свою прошлую жизнь, она ни на секунду не задумалась над своим несправедливым, недружелюбным отношением к пасынку. Она думала только о своих детях, о грозившей им бедности. Она находила, что судьба несправедлива и к ней.

«Вот до чего я дожила, — думалось ей, — до того, что сижу одинокая, всеми забытая. Дочь Людмила еще слишком молода, слишком эгоистична для того, чтобы понять всю тоску разбитого сердца, все заботы и огорчения матери-семьянинки, оставленной на тяжелом жизненном пути без средств к жизни, без подготовки к самостоятельному труду».

И вспомнилось ей, как много лет тому назад, молодая, цветущая, окруженная богатством, нежной заботливостью мужа и толпою поклонников, она проповедовала идею равенства. Она страстно увлекалась этой идеей и тоном непоколебимого убеждения утверждала, что давно прошло то деспотическое время, когда жена зависела от мужа, что теперь жена — такой же равноправный член семьи, как и муж, и что даже жена и мать — гораздо больше значит в семье, чем муж…

Вспомнила Анна Николаевна свое молодое самомнение и горько улыбнулась.

— Да, — прошептала она, — равноправность моя осталась, а все остальное — в могиле!

Анна Николаевна, несмотря на свои тридцать пять лет и красивую еще наружность, со смертью мужа стала считать себя старухой. Всецело отдавшись воспитанию детей и оберегая их, насколько возможно, от нужды и лишений, она почти забывала себя. Только тоска по любимом муже да вечный страх за будущее детей мучили ее постоянно. Чувство одиночества и беспомощности росло в ней с каждым днем все сильней и сильней. И сегодня, вот, это тоскливое чувство не дает ей покоя. Она вспомнила прежние рождественские праздники, роскошный ужин, толпу нарядных веселых гостей, и сердце ее тихонько сжалось. Она тяжело вздохнула и, смахнув слезинку, медленно поднялась с кровати.

Пора было накрывать на стол. Уже смеркалось. На потемневшем небосклоне кое-где показались звезды, проливавшие мягкий серебристый свет на погружавшуюся во мрак землю.

* * *

— А где же Ваня? Опять его нет? — спросила Анна Николавна, садясь за стол, вокруг которого в ожидании обеда сидели одетые по-праздничному Митя и Соня и грустная, с распухшими от слез глазами, Милочка. — Вечно он где-то пропадает! — раздраженно докончила Анна Николавна, принимаясь наливать детям уху.

Видя, что мама сердита, дети присмирели и молча стали есть.

В маленькой уютной столовой царит тишина, нарушаемая только стуком ложек о тарелки. Но вот и он стих. Все сидят молча и неподвижно, углубившись каждый в свою думу. Только маленький краснощекий Митя озирается кругом, словно ищет чего-то. Наконец он обернулся к стоявшей за его стулом няне и шепотом спросил:

— Няня, а ангелочки уже прилетели?

— Прилетели, прилетели, родной мой. Будь паинькой, как я тебя учила, а то они улетят и елочку назад к Боженьке унесут.

При этих словах Анна Николавна сделала нетерпеливое движение и резко заметила:

— Ты, няня, рассказывай детям сказки когда-нибудь в другое время, а не за столом.

— Да нешто это, барыня, сказки? Я им только сказала, чтобы чинно себя вели, а то елки не получат.

— Получат или не получат — это мое дело! — перебила ее Анна Николавна. — А ангелы-то тут причем?

— Как при чем? — обиженно спросила старуха. — Известное дело, что в Сочельник ангелы Господни промеж хороших людей летают и милость Божью разносят. Кто чего хочет, то от Господа и получает. А детям одна радость — елка да гостинцы, больше им ничего не надо. Вот Боженька им эту радость через своих ангелов и посылает, ежели они хорошо себя ведут, — наставительно докончила няня, гладя Митю по головке.

— Мама, мама, Ваня плисол! — радостно вскрикнула Соня, увидев через полуоткрытую дверь проходившего по коридору брата.

— Ну, пришел так пришел. Чего же ты кричишь-то? — раздраженно сказала Анна Николавна и, обращаясь к вошедшему через минуту в столовую пасынку, сурово спросила:

— Где ты был? — и, не дожидаясь ответа, добавила: — Ты бы хоть немножко почище оделся по случаю праздника. Гостей хотя и нет, а все же следует быть поприличней. Посмотри, на что ты похож? — и она брезгливо указала на его короткую, всю в пятнах куртку.

Юноша густо покраснел.

— У меня ничего другого нет, все уже износилось, — ответил он, глядя в тарелку.

— А твои репетиции? Ведь ты зарабатываешь больше двадцати рублей в месяц.

— Я почти все отдаю вам, — тихо сказал Ваня и исподлобья с упреком посмотрел на мачеху.

Анну Николавну уколол этот ответ, и она, больше ничего не сказав, отвернулась к детям.

— А я у Вани видела больсую кальтину, — сказала вдруг Соня, нарушая наступившее тягостное молчание. — Она лежала на полу, и Ваня все по ней лязными каляндасиками водил; больсая-плебольсая! — протянула девочка и, оттопырив свои розовые губки, добавила: — Ваня все от меня двели запилял, а я все виделя, виделя.

— Что это, ты живописью забавляешься? Поздравляю. Хорошее занятие для ученика восьмого класса, у которого выпускные экзамены на носу! — с иронической улыбкой протянула Анна Николавна.

Ваня ничего не ответил и низко наклонил голову над тарелкой.

Он привык к враждебному отношению к себе мачехи, но сегодня ему было особенно тяжело выслушивать эту колкость. Его приподнятое, радостное настроение сразу исчезло, сердце болезненно сжалось, и перед мысленным взором его снова предстали грустные картины недавнего детства и юношества. Не испытавший нежной материнской ласки, Ваня рос в семье как чужой. Отец его любил, но, занятый службой, редко был в кругу семьи. Энергичный, деятельный и вечно занятый крайне ответственными инженерными работами, он не баловал детей особенной нежностью и к Ване относился, как и к прочим детям, спокойно и сдержанно. Но как радостно билось сердце Вани, когда отец, заметив несправедливое отношение к нему мачехи, ласковыми словами старался его утешить. Но это случалось не часто. Время шло. Из необщительного, забитого ребенка Ваня стал юношей, сознательно относившимся к своему положению в семье. Обращение мачехи не сделалось лучше, хотя он и старался не давать ей повода высказывать свое недоброжелательство. Всегда почтительный и вежливый, он спокойно переносил ее резкости, что, видимо, еще более раздражало ее.

Но вот умер отец. Условия жизни Вани и всей семьи круто изменились. Роскошная обстановка, обширный круг знакомых, веселая, беззаботная жизнь — все это исчезло, как по мановению волшебного жезла. Отец ничего не оставил семье, кроме маленькой пенсии, которой еле-еле хватало на то, чтобы не умереть с голоду.

Из большой богатой квартиры Анна Николавна с семьей перебралась в крошечные четыре комнатки, и тут вот началась новая, полная горя и лишений жизнь. Ване тогда пошел восемнадцатый год.

Видя тяжелое положение семьи, он разыскал себе репетиции и из заработанных денег стал платить за свое учение в гимназии и мачехе за комнату, которую занимал.

Анна Николавна вначале решительно отказалась брать от Вани эту плату, но потом, скрепя сердце, согласилась принять эту помощь от нелюбимого пасынка.

Ваня усердно работал и с нетерпением ждал окончания курса гимназии, мечтая о поступлении в технологический институт. Заветной мечтой его было: стать на ту же дорогу, по которой шел его отец. Он поставил себе целью восстановить материальное благосостояние своей семьи, разрушенное преждевременной смертью отца, и, торжествуя нравственную победу над ненавидящей его мачехой, прекратить этот многолетний гнет вражды. Ему больно было выслушивать незаслуженный упрек Анны Николавны, но он скрыл обиду и, почтительно поцеловав руку мачехи, по окончании обеда ушел в свою комнату.

Анна Николавна посмотрела вслед уходящему пасынку и, пожав плечами, молча встала из‐за стола.

Милочка тяжело вздохнула и перебралась от стола на свой любимый диван; няня, шепнув что-то на ухо детям, поспешно увела их в детскую.

Грустное, подавленное настроение овладело Анной Николавной. Она долго ходила взад и вперед по комнате, видимо, не замечая ни убиравшей со стола служанки, ни неподвижно сидевшей на диване Милочки. Ее мысли опять устремлялись в прошлое, и снова, помимо воли, восстановлялась в памяти прежняя счастливая и беззаботная жизнь с мужем. Веселый и приветливый, несмотря на то что всегда был обременен работой, муж ее умел вселять во всех особенное жизнерадостное настроение.

«Какая поразительная разница в характерах между отцом и сыном! — подумала Анна Николавна, представляя себе молчаливого, необщительного Ваню. — Должно быть, пошел в мать!» — и снова чувство ревности, когда-то так сильно ее мучившее, шевельнулось в ее сердце. Она круто повернулась и хотела идти в свою комнату, как вдруг над самым ее ухом раздался голос Вани.

— Мамаша, Милочка, пойдите в мою комнату. Я там детям сюрпризик приготовил. Соню и Митю нужно позвать скорей, — заторопился он и уже совершенно растерянно проговорил: — Я им елочку, маленькую елочку приготовил и уже зажег.

— Ты?.. Детям елку?.. — как бы не доверяя своим ушам, спросила Анна Николавна и с удивлением на него посмотрела.

Он поднял на нее свои серые глаза и, виновато улыбнувшись, тихо ответил:

— Да, я. Я только это скрывал от вас, хотел сюрпризик сделать детям.

Анне Николавне не верилось, что этот неуклюжий, всегда суровый и, как ей казалось, равнодушный к семье юноша приготовил подобный сюрприз.

А Ваня уже бежал в детскую и громко кричал:

— Соня, Митя, Боженька вам елку послал. Идите скорей в мою комнату! — и снова помчался назад за сестрой и мачехой, которых уже застал у своих дверей.

Небольшая комнатка Вани была чисто им самим убрана. Стол и стулья отодвинуты к стене. Посреди комнаты, вся сверкая огнями, стояла небольшая нарядная елка.

Вбежавшие дети с восторгом смотрели на нее и, радостно хлопая в ладоши, весело повторяли:

— Боженька нам елку послал. Боженька добрый!

Милочка, забыв свое горе, радостно бросилась к подошедшему брату и с любопытством спросила:

— Ванюша, скрытный, скверный, да когда же это ты успел все купить и приготовить?

— Я и еще кое-что успел приготовить, для тебя и мамы, — сказал он, видимо, смущаясь. — Соня, это тебе, — говорил он, подавая девочке большую нарядную куклу с белокурыми длинными локонами, вызвавшую самый бурный восторг Сони. — А это тебе, — и он подал Мите высокую, на колесах лошадку, на которую мальчуган сейчас же и уселся, погоняя ее и бросая на сестру победоносные взгляды храброго ездока.

— Смотри, Соня, не подходи близко к лошади, а то раздавит! — крикнул Ваня и, делая вид, что очень ее боится, прижался к стене.

Анна Николавна с улыбкой взглянула на неловкого юношу и против воли остановила на нем умиленный и ласковый взор. Она смотрела на раскрасневшееся от радостного волнения лицо Вани, на его глаза, весело сверкавшие из-под густых бровей, и с изумлением заметила в нем поразительное сходство с покойным мужем.

«Отчего я раньше этого не замечала?» — мысленно упрекнула себя Анна Николавна и все ласковее всматривалась в преобразившееся лицо Вани.

Как не похож был этот теперешний веселый взор его на тот суровый исподлобья взгляд, к которому так привыкли все его окружающие!

Словно луч весеннего солнца, растопил этот взор ледяную гору, столько лет покрывавшую сердце Анны Николавны, и со дна души вызвал небывалое доселе нежное чувство к нелюбимому пасынку.

— Мамаша, а это вот я вам приготовил, — проговорил Ваня и несмело подал Анне Николаеве небольшой футляр.

Она с любопытством раскрыла его, и сердце ее радостно забилось.

В футляре, на малиновом плюше, лежала давно желанная ею золотая брошь с раскрашенной фотографией ее мужа.

Анна Николавна, в первый раз за все восемнадцать лет, крепко, с любовью поцеловала склоненную голову юноши.

Он порывисто ответил на эту ласку, горячо прижав к своим губам ее руку. Потом быстро подошел к столу и развернул какой-то сверток.

— Ах! — вскрикнула Милочка и бросилась к столу. Перед нею Ваня держал прозрачную белую кисею в мушки.

Милочка даже зажмурилась от радости. Она, видимо, не доверяла собственным глазам. Подарок был слишком неожидан.

— А здесь и маме на платье, — говорил Ваня, развертывая второй сверток и вынимая из бумаги серую блестящую полушелковую материю.

— Теперь ты можешь под Новый год ехать с мамой на твой первый бал.

Он светло улыбнулся, посмотрев на озаренное счастьем лицо сестры, и ласково добавил.

— Теперь ты ведь больше плакать не будешь?

— Ванюша, милый голубчик! — взволнованно проговорила Милочка и стремительно бросилась на шею брата.

Кисея и материя соскользнули со стола на пол, но девушка, не обращая на это внимания, душила брата в своих горячих бурных объятиях, поминутно повторяя:

— Ванюша, я не знала, какой ты хороший! Ты добрый, славный, и я крепко, крепко люблю тебя…

Анна Николавна подняла с пола материю и тоже подошла к Ване.

— Да пусти же меня, стрекоза, — шутливо заметила она дочери, — я тоже хочу поцеловать и поблагодарить Ваню.

Мягким жестом отстранив девушку, она нежно привлекла к себе сконфуженного юношу и, ласково заглядывая ему в глаза, тихо проговорила:

— Ваня, ты сегодня принес нам всем большую радость. Милый мой мальчик, спасибо тебе.

Она в первый раз назвала его «милым», в первый раз с нежной лаской, а не со строгим выговором, обратилась к нему. Под ласкающим добрым взглядом больших черных глаз Анны Николавны юноша забыл свое одинокое безрадостное детство, забыл горечь незаслуженных обид. Душа его, так давно жаждавшая любви и участия, сразу раскрылась, и он, примиренный и счастливый, доверчиво встретил горевший неподдельным чувством любви взор мачехи.

Они долго молча стояли, крепко прижавшись друг к другу. Казалось, эта надломленная жизнью женщина искала опоры в этом сильном, полном энергии, молодом существе.

А вокруг них жизнь кипела ключом. Соня и Митя, весело и громко покрикивая, носились вокруг елки, глядя жадными глазками на аппетитные лакомства. Милочка, что-то напевая и чему-то улыбаясь, рассматривала белую кисею. На пороге стояла старушка-нянька и, с добродушной улыбкой посматривая на ликующих детей, тихонько шептала:

— Слава тебе Господи, слава Создателю! Дождались и мы радостного праздника!

— Но скажи же мне, скажи откровенно, — спрашивала немного погодя Анна Николавна, усаживая около себя пасынка, — что это тебе вздумалось устраивать эту елку? На какие средства?

— О, об этом я давно думал, — глубоко вздохнув, проговорил Ваня. — Я носился с этой мыслью целый год. Видя перед собой постоянно, как вы перебиваетесь изо дня в день, я стал искать, кроме уроков, еще другой какой-нибудь работы. Мой знакомый, губернский архитектор, дал мне чертить планы…

— Это, должно быть, те, которые видела Соня и назвала картинами? — живо спросила Анна Николаева.

— Те самые, — ответил Ваня. — Я в продолжение трех месяцев почти не спал над ними. Мне хотелось заработать на елку детям. Я хотел помочь вам… А сегодня, — уже торопливо продолжал он, точно боясь, что не успеет всего высказать, — сегодня, когда я увидел слезы Милочки, я не выдержал, пошел к архитектору и взял вперед у него денег на платья и на шитье их. Я потом все, все отработаю, — краснея от волнения и радости, говорил юноша.

— Но, Ваня, ведь тебе эта работа не по силам, — вырвалось у Анны Николаевны. — Это ты уж лишком. Я не могу тебе этого позволить. Не могу… Я…

— Ничего, ничего, мамаша, — живо прервал ее Ваня. — Обо мне не беспокойтесь, я сильный, могу много работать, я ведь в папу… Вот только бы вам с детьми перебиться, пока я буду в технологическом институте, а потом… потом мы заживем так же, как при папе, — докончил он уже весело и весело-самоуверенно тряхнул густыми волосами. — Правда, Милочка?.. — и, не дожидаясь ответа, вскочил со стула и подбежал к своей младшей сестренке.

Через минуту Соня, захлебываясь от хохота, сидела на плечах у Вани, который бегал вокруг елки, догоняя Митю, и ржал по-лошадиному, изображая коня.

«Весь в отца!» — подумала Анна Николаева, глядя на возбужденное и озаренное беспредельной радостью лицо пасынка. В веселом шуме, наполнявшем комнату, ей мысленно слышится самоуверенный голос Вани, повторяющий: «Я сильный, могу много работать, я — в папу!»

Тихое радостное чувство овладело ею. От недавнего раздражения и недовольства жизнью не оставалось и следа. Угнетавшая ее тоска, трепет перед неизвестным будущим своих детей исчезли, словно туман при восходе солнца.

Она видит впереди мощную фигуру пасынка, смело вступившего на дорогу своего отца, она видит протянутую ей сильную руку, и снова звучат его слова: «Я сильный, я — в папу!»

Об авторе

Фото Вадима Лурье

Елена Владимировна Душечкина (1941–2020) — специалист по русской литературе и культуре, доктор филологических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Е. В. Душечкина начинала свой научный и педагогический путь в Тартуском университете под руководством Ю. М. Лотмана и Д. С. Лихачева, затем преподавала в Таллинне и Петербурге. Круг интересов Елены Владимировны охватывал самые разнообразные темы, от поэтики древнерусских летописей до проблем современной массовой культуры. Е. В. Душечкина была первооткрывателем целого ряда тем в филологической науке и культурологии: она первой обратила внимание на жанры календарной словесности, описала праздничные циклы и ритуалы горожан, по-новому обратилась к проблемам ономастики, показав связь имянаречения с литературным процессом. Е. В. Душечкина — составитель нескольких антологий русского святочного рассказа, автор более двух сотен научных статей и пяти книг: «Повесть о Фроле Скобееве: История текста и его восприятие в русской культуре», «Русский святочный рассказ: Становление жанра», «Русская елка: История, мифология, литература», «Светлана: культурная история имени» и «Строгая утеха созерцанья: Статьи о русской культуре».

Примечания

1

Здесь и далее, кроме особо оговоренных мест, курсив мой. — Е. Д.

2

П<олевой> Н. Святочные рассказы // Московский телеграф. 1826. № 12. С. 103–129; 139–192.

3

Харузина В. Н. Время и обстановка рассказывания повествовательных произведений народной словесности // Учен. зап. / Ин-т истории РАНИОН. 1929. Т. 3. С. 41–51. О ритуальной функции воспроизведения некоторых повествовательных текстов на праздниках, в частности на святках, см.: Зеленин Д. К. Религиозно-магическая функция фольклорных сказок // Сергею Федоровичу Ольденбургу: к пятидесятилетию научно-общественной деятельности. Л., 1934. С. 221–222; Viidalepp R. Das Erzählen der Volksmärchen als arbeitsfördern der magischer Ritus // Международный конгресс антропологических и этнографических наук. Москва, 3–10 августа 1964 г. VI. М., 1969. С. 263; Успенский Б. А. Религиозно-мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии: Семантика русского мата в историческом освещении // Semiotics and the History of Culture: In Honor of Jurij Lotman. Studies in Russian (UCLA Slavic Studies). Vol. 17. Ohio: Slavica Publishers, Inc. Columbus, 1988. P. 254.

4

Харузина B. H. Время и обстановка рассказывания повествовательных произведений народной словесности. С. 48.

5

Харузина В. Н. Время и обстановка рассказывания повествовательных произведений народной словесности. С. 51. А. Я. Гуревич пишет о восприятии времени в эпоху Средневековья: «Время и пространство может быть добрым и злым, благоприятным для одних видов деятельности и враждебным для других. Существует сакральное время, время празднеств» (Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 46; см. также: Гофф Ж. ле. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 155–183).

6

Фольклористы нередко отмечают тот факт, что записывать тексты от информантов несравнимо легче осенними и зимними вечерами, нежели летом и днем; см., например: Сенькина Т. И. Типы русских сказочников Карелии // Фольклористика Карелии. Петрозаводск, 1987. С. 61; о временной приуроченности рассказывания текстов см. также: Успенский Б. А. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема): Статья первая // Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т. 1988. Вып. 831. С. 66–84.

7

См., например: Поэзия календарных праздников. Л., 1970; Обрядовая поэзия Пинежья. М., 1980; Календарно-обрядовая поэзия сибиряков. Новосибирск, 1981; Круглов Ю. Г. Русские обрядовые песни. М., 1982; Виноградова Л. Н. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. М., 1982 и многие другие.

8

См.: Брагинская Н. В. Календарь // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 1. С. 612–615.

9

См.: Успенский Б. А. К символике времени у славян: «чистые» и «нечистые» дни недели // Finitis duodecim lustris: Сб. статей к 60-летию проф. Ю. М. Лотмана. Таллин, 1982. С. 70–74; Толстая С. М. К соотношению христианского и народного календаря у славян: Счет и оценка дней недели // Языки культуры и проблема переводимости. М., 1987. С. 154–168.

10

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. С. 300.

11

См.: Бернштам Т. А. Будни и праздники: Поведение взрослых в русской крестьянской среде (XIX — начало XX в.) // Этнические стереотипы поведения. Л., 1985. С. 120–153.

12

Рабинович Е. Г. Тип календаря и типология культуры // Историко-астрономические исследования. М., 1978. Т. 14. С. 145; см. также: Топоров В. Н. Праздник // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 329–331.

13

См.: Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей (Реликты язычества в восточнославянском культе Николы Мирликийского). М., 1982.

14

См. об этом: Панченко А. М. Церковная реформа и культура Петровской эпохи // XVIII век. СПб., 1991. Т. 17. С. 3–16.

15

См.: Архангельский А. С. Творения отцов церкви в древнерусской письменности // Журнал Министерства народного просвещения. 1888. Август. С. 213–214.

16

См. об этом: Еремин И. П. Ораторское искусство Кирилла Туровского // Еремин И. П. Литература Древней Руси. Л., 1964. С. 132–143.

17

См.: История русской литературы X–XVII веков. М., 1980. С. 94.

18

Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. М., 1939. С. 96–97.

19

См., например, сборник «Детские поздравления в стихах» (М., 1846), где составитель рекомендует детям стихотворения на различные даты семейного и церковного календаря: «Маменьке в день ее рождения», «Приветствие папеньке в день его именин», «Приветствие сестрице в день ее рождения», «Поздравление в Новый год», «Поздравление с праздником Рождества Христова», «На праздник Воскресения Христова» и т. п.

20

См.: Терещенко А. В. Быт русского народа. СПб., 1848. Т. 7. С. 132; см. также: Круглов Ю. Г. Календарные обряды и обрядовая поэзия в Калужской области // Советская этнография. 1977. № 4. С. 96–104, где засвидетельствован факт современного бытования календарных мемуарных рассказов о праздничных обычаях прошлого (С. 98–99).

21

Ср., например, с указанием Джеймса Фрезера на то, что во время Вальпургиевой ночи (канун 1 мая) «разгул нечистой силы достигает апогея»; другим периодом «для разгула ведьм является якобы время между Рождеством и Эпифанией» (то есть Крещением) (Фрезер Д. Д. Золотая ветвь. М., 1980. С. 623).

22

Считалось также, что «нечистую силу» можно отгонять различными отпугивающими звуками: трещотками, стрельбой из ружей и т. п. (см: Романов И. Новый год у грузин // Кавказец. 1846. № 3. 19 января. С. 1) или огнем (см: Харузина В. К вопросу о почитании огня // Этнографическое обозрение. 1906. № 3–4. С. 68–205).

23

См.: Сахаров И. П. Русские святки // Литературное прибавление к «Русскому инвалиду». 1838. № 4. 22 января. С 64.

24

Пейзен Г. Этнографические очерки Минусинского и Канского округов Енисейской губернии // Живая старина. 1903. Вып. 3. С. 321; см. также: Дилакторский П. А. Святочные шалости в Пельшемской волости Кадниковского уезда Вологодской губ. // Этнографическое обозрение. 1898. № 4. С. 134; Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания // Живая старина. 1894. Вып. 1. С. 2–18; Тихонравов Н. С. Сочинения. М., 1898. Т. 2. С. 58; Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986. С. 227, 240.

25

См.: Российский этнографический музей (далее — РЭМ). Ф. 7; см. о нем: Померанцева Э. В. Фольклорные материалы «Этнографического бюро» В. Н. Тенишева // Советская этнография. 1971. Т. 6. С. 137–147.

26

См. также: Быт великорусских крестьян-землепашцев: Описание материалов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева (на примере Владимирской губернии) / Авторы-сост. Б. М. Фирсов, И. Г. Киселева. СПб., 1993.

27

См.: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири / Сост. В. П. Зиновьев. Новосибирск, 1987.

28

См.: Померанцева Э. В. Русская устная проза. М., 1985. С. 173. См. также: Blehr Otto. The Analysis of Folk Belief Stories and its Implications for Research Folk on Belief and Folk Prose // Fabula. 1967. Vol. 97. № 1–3. P. 259–263.

29

См.: Соколов Б. М., Соколов Ю. М. Сказки и песни Белозерского края. М., 1915. С. XXXIX–XLV, LVIII–LX; об истории термина «быличка» см.: Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975. С. 8–16.

30

См.: Пропп В. Я. Жанровый состав русского фольклора // Русская литература. 1964. № 4. С. 58–77; Померанцева Э. В. Жанровые особенности русских быличек // История, культура, фольклор и этнография славянских народов: VI Междунар. съезд славистов: Доклады советской делегации. М., 1968. С. 283–284; Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975; Померанцева Э. В. Русская устная проза. М., 1985; Аникин В. П. Художественное творчество в жанрах несказочной прозы (К общей постановке проблемы) // Русская народная проза. Л., 1972. С. 6–19 (Русский фольклор. Т. 13); Зиновьев В. П. Жанровые особенности быличек. Иркутск, 1974; Зиновьев В. П. Быличка как жанр фольклора и ее современные судьбы (на материале фольклора Забайкалья): Дис. … канд. филол. наук. Иркутск, 1975; Зиновьев В. П. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин // Локальные особенности русского фольклора Сибири. Новосибирск, 1985. С. 62–76; Волков С. В. Семантическая структура былички // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. 1992. № 5. С. 91–95; Ефимова Е. С. Русский устный мифологический рассказ: Опыт структурного анализа: Дис. … канд. филол. наук. М., 1994 и ряд других.

31

См., например: Терещенко А. В. Быт русского народа. С. 130–132; Щукин Н. Святки в среде купцов и мещан города Казани // Известия Русского географического общества. 1876. Т. 12. Вып. 1. С. 155–161; Тихонравов Н. С. Соч. М., 1898. Т. 2. С. 58; Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 291.

32

См.: Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. С. 291, 321–323.

33

См.: Завойко Г. К. Верования, обряды и обычаи великороссов Владимирской губернии // Этнографическое обозрение. 1914. № 3–4. С. 133.

34

Копаневич И. К. Рождественские святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков, 1896. С. 27.

35

Успенский Д. Благовещенье (по народным поверьям и обычаям Тульской губернии) // Этнографическое обозрение. 1908. № 3. С. 101–104.

36

Добровольский В. Нечистая сила в народных верованиях (по данным Смоленской губернии) // Живая старина. 1908. Вып. 1. С. 3–16.

37

Добровольский В. Нечистая сила в народных верованиях. С. 13.

38

См.: Снегирев И. Иван Купало, народный русский праздник // Атеней. Ч. 2. 1828. № 5. С. 13; см. также: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. СПб., Ч. 4. 1867. С. 219–234; Жизнь и творчество крестьян Харьковской губернии: Очерки по этнографии края. Харьков, 1898. Т. 1. С. 422.

39

Оз<ерецковск>ий Я. Змеиное зимовье: Отрывок из естественной истории моей бабушки // Библиотека для чтения. 1834. Т. 5. С. 21–26; ср.: РО ИРЛИ. Колл. 168. П. 2. № 99. Л. 40.

40

Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания // Живая старина. 1894. Вып. 1. С. 3–18.

41

Определенный комплекс сюжетов быличек закреплен и за днями недели. См., например: Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. К реконструкции Мокоши как женского персонажа в славянской версии основного мира // Балто-славянские исследования: 1982. М., 1983. С. 192.

42

Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания. С. 7.

43

Миненко Н. А. Досуг и развлечения у русских крестьян Западной Сибири в XVIII — первой половине XIX веков // Советская этнография. 1979. № 6. С. 26.

44

Порошин С. А. Записки, служащие к истории Его Императорского Высочества Павла Петровича. СПб., 1844. С. 547 (Описывается первый день Рождества 1765 года при дворе Екатерины II); Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. М.; Л., 1931. Т. 1. С. 142.

45

Белоусов А. Ф. Городской фольклор. Таллин, 1987. С. 10.

46

См. об этом: Кузьмина В. Д. Русский демократический театр XVIII века. М., 1958; Берков П. Н. История русской комедии XVIII века. Л., 1977; Михневич В. О. Исторические этюды о русской жизни. Т. 1. СПб., 1879. С. 142–143; Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища: Конец XVIII — начало XX века. Л., 1984; Конечный А. М. Петербургские народные гулянья на масленой и Пасхальной неделях // Петербург и губерния: Историко-этнографические исследования. Л., 1989. С. 21–52 и др.

47

Соллогуб В. А. Пережитые дни: Рассказы о себе по поводу других // Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 569.

48

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. С. 102.

49

Рабинович Е. Г. Тип календаря и типология культуры. С. 143.

50

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. С. 48.

51

Лотман Ю. М. Несколько мыслей о типологии культуры // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987. С. 3–17.

52

См., например, выполненный М. П. Клодтом специально для «Всемирной иллюстрации» «Святочный альбом», репродукции из которого регулярно помещались в праздничных номерах этого еженедельника.

53

Орлов А. С. Переводные повести феодальной Руси в Московском государстве XII–XVII веков. М., 1934. С. 169; см. также: Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту: Очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991. С. 143–165.

54

См. работы Хенрика Барана: Пасха 1917 года: Ахматова и другие в русских газетах (Ахматовский сборник. Anna Akhmatova: Recueil d’articles. Paris: Institut d’Études Slaves, 1989. P. 53–75); Majakovskij’s Holiday Poems in a Literary-Cultural Context (Studies in Poetics: Festschrift for Krystyna Pomorska. Columbus; Ohio: Slavica, 1994. P. 200–237); Religious Holiday Literature and Russian Modernism: A Preliminary Approach // Christianity and the Eastern Slavs. Vol. 2: Russian Culture in Modern Times / Ed. R. P. Hughes, I. Paperno. Berkley; Los Angeles: University of California Press, 1994. P. 201–244; русский перевод англоязычных статей Х. Барана см.: Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993.

55

См. мои работы: О характере литературных переделок XVIII в.: «Новгородских девушек святочный вечер» И. Новикова (Учебные материалы по теории литературы: Литературный процесс и развитие русской культуры XVIII–XX вв. Таллин, 1982. С. 5–6); Стилистика русской бытовой повести XVII в.: Повесть о Фроле Скобееве (Таллин, 1986); О характере переживания времени в русской периодике XIX века (Пространство и время в литературе и искусстве: Теоретические проблемы. Классическая литература: Методические материалы по теории литературы. Даугавпилс, 1987. С. 38–40); Чехов и проблема календарной прозы (Литературный процесс и проблемы литературной культуры: Материалы для обсуждения. Таллин, 1988. С. 83–87); «Ночь перед Рождеством» и традиция русского святочного рассказа (Наследие Н. В. Гоголя и современность: Тезисы докладов и сообщений научно-практической Гоголевской конференции. 24–26 мая 1988 года. Ч. 1. Нежин, 1988. С. 21–22); Петербургский миф и русский святочный рассказ (Анциферовские чтения: Материалы и тезисы конференции. 20–22 декабря 1989 г. Л., 1989. С. 121–125); Русская календарная проза 20–30‐х годов XIX века (Историко-литературный процесс: Методологические аспекты. Научно-информационные сообщения. Т. 2: Русская литература XI — начала XX вв. Рига, 1989. С. 32–34); «Святочные истории» в журнале М. Д. Чулкова «И то и сио» (Литература и фольклор: Вопросы поэтики // Межвузовский сборник научных трудов. Волгоград, 1990. С. 12–22); Святочный рассказ: Возникновение и упадок жанра (Пространство и время в литературе и искусстве: Методические материалы по теории литературы. Даугавпилс, 1990. С. 42–44); «Святочная» проза М. П. Погодина (Русский романтизм: Пространство и время. Даугавпилс, 1991. С. 118–135); Russian Calendar Prose: The Yuletide Story (Elementa: Journal of Slavic Studies and Comparative Cultural Semiotics. 1993. Vol. 1. № 1. P. 59–74); Святочный бум, или Праздничная повинность русских беллетристов (Новое литературное обозрение. 1994. № 6. С. 192–199); Русская рождественская елка в жизни и в литературе (Новое литературное обозрение. 1994. № 6. С. 228–240); «От святочного рассказа непременно требуется…» (Н. С. Лесков и традиция русского святочного рассказа) // Русская литература и культура нового времени. СПб., 1994. С. 94–108.

56

Так, например, в 1992 году в Московском университете М. Кучерская защитила дипломное сочинение «Идейная структура сентиментального святочного рассказа» (см. ее публикацию святочных рассказов: Дружба народов. 1992. № 1. С 223–270), а в SUNY (Albany, USA) Е. Руднева написала магистерскую работу «Рождественские стихотворения Иосифа Бродского»; см. также: Старыгина Н. Н. Святочный рассказ как жанр // Проблемы исторической поэтики. Вып. 1. Художественные и научные категории: Сб. научных трудов. Петрозаводск, 1992. С. 113–127.

57

О значении местоположения солнца в календарной праздничной системе писал Е. В. Аничков: «Два солнцестояния и два равноденствия составляют как бы четыре момента народного календаря» (Аничков Е. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян. СПб., 1903).

58

См.: Герасимов М. К. Некоторые обычаи и верования Череповецкого уезда Новгородской губернии // Этнографическое обозрение. 1896. № 4. С. 122–125; Брюсов В. Я. Рассказы Маши с реки Мологи, под городом Устюжна // Литературное наследство. М., 1976. Т. 85. С. 88.

59

См.: Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы: XIX — начало XX в. Зимние праздники. М., 1973.

60

Сложный процесс приспосабливания христианства к языческой традиции на примере святочно-рождественского праздничного цикла подробно прослежен в книге Джеймса Д. Фрезера «Золотая ветвь». Значимость этого календарного периода сказывается и в обилии связанных с ним примет и суеверий; см.: Dictionary of Superstitions / Ed. by I. Opie, M. Tatem. Oxford; New York: Oxford University Press, 1989. P. 74–78.

61

См.: Ижорский H. Перенесение новолетия с 1 сентября на 1 января // Журнал для всех. 1895. Номер пробный. Сентябрь. С. 7; Покровский А. Календари и святцы. М., 1911. C. VII.

62

См.: Макаренко А. А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении: Восточная Сибирь, Енисейская губерния. СПб., 1913. С. 46; Виноградов Г. С. Материалы для народного календаря русского старожилого населения Сибири. Иркутск, 1918. С. 29.

63

См.: Милорадович В. Рождественские святки в северной части Дубенского уезда. Полтава, 1893. С. 13.

64

О том, как на святках «причудливо переплетаются языческие верования с христианскими», см.: Копаневич И. К. Рождественские святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков, 1896. С. 3; Сумцов Н. Ф. Научное изучение колядок и щедривок // Киевская старина. 1886. Т. 14. Февраль. С. 237–266.

65

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 103. С. 321. На святках, как писал А. А. Коринфский, «ходит-гуляет … нечистая сила, всяким оборотнем прикидывается, в избу попасть норовит на пагубу святошничающему народу православному» (Коринфский А. А. Народная Русь: Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа. М., 1900. С. 121–122).

66

Макаренко А. А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. С. 47; Н. С. Преображенский пишет, что, по верованиям крестьян Вологодской губернии, чертям «до Крещенья дается полная свобода сколько угодно куролесить на земле и смущать православных» (Пр<еображен>ский Н. Баня, игрище, слушанье и шестое января // Современник. 1864. Т. 10. С. 518; ср. также: Бернштам Т. А. Традиционный праздничный календарь в Поморье во второй половине XIX — начале XX в. // Этнографические исследования Северо-Запада СССР. Л., 1977. С. 88–115.

67

Ср.: Рязановский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915. С. 53–69.

68

Макаренко А. А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. С. 48; см. также: Толстой Н. И. Из заметок по славянской демонологии: 2. Каков облик дьявольский // Народная гравюра и фольклор в России XVII–XIX вв. (К 150-летию со дня рождения Д. А. Ровинского). М., 1976. С. 302; Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975. С. 84.

69

Способов святочных гаданий существует великое множество; наиболее полные описания их даны в следующих исследованиях: Балов А., Дерунов С., Ильинский Я. Очерки Пошехонья // Этнографическое обозрение. 1898. № 4. С. 69–92; Неклепаев И. Я. Поверья и обычаи Сургутского края // Записки Западно-Сибирского Отделения РГО. 1903. Кн. 30. С. 29–230; Копаневич И. К. Рождественские святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков, 1896; Смирнов В. Народные гаданья Костромского края. Кострома, 1927.

70

Ивановский В. И. Святочные обычаи. «Ряженье» и «гаданье» в Вощажниковской волости Ростовского уезда Ярославской губернии. М., 1902. С. 24.

71

См.: Виноградов Г. С. Материалы для народного календаря русского старожилого населения Сибири. С. 4.

72

Байбурин А. К. К семиотике кладбища у восточных славян // Семиотика культуры. Архангельск, 1988. С. 25.

73

Святочную историю о гадании «на ростани» см.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 762. Л. 11.

74

Пр<еображен>ский Н. Баня, игрище, слушанье и шестое января. С. 519.

75

См. об этом: Балов А. Сон и сновидения в народных верованиях // Живая старина. 1891. № 4. С. 208–213.

76

См.: Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в.: Половозрастной аспект традиционной культуры. Л., 1988. С. 215.

77

См. для примера недавнюю исключительно ценную публикацию, в которой дается описание ста тринадцати святочных игр: Альбинский В. А., Шумов К. Э. Святочные игры Камско-Вишерского междуречья // Проблемы текстологии фольклора. Т. 26: Русский фольклор. Л., 1991. С. 171–188.

78

Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986. С. 243.

79

См., например: Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. С. 244; Пропп В. Я. Русские аграрные праздники (Опыт историко-этнографического исследования). Л., 1963. С. 110–119.

80

См.: Якушкин П. Путевые письма из Новгородской и Псковской губерний. СПб., 1860. С. 91.

81

См.: Северные народные драмы. СПб., 1911. C. IX.

82

См.: Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 110–118; «Наряжались животными и птицами, бытовыми типами и персонажами социальной сатиры, цыганами, свадебными чинами, стариками и старухами, скоморохами, калеками, разбойниками и полицейскими, женщины — мужчинами, а мужчины — женщинами и пр.» (Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. С. 245).

83

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. С. 302.

84

См.: Виноградова Л. Н. Девичьи гадания о замужестве в цикле славянской календарной обрядности (Западно-восточнославянские параллели) // Славянский и балканский фольклор: Обряд. Текст. М., 1981. С. 13–43.

85

Болонев Ф. Ф. Народный календарь семейских Забайкалья (вторая половина XIX — начало XX века). Новосибирск, 1978. С. 56.

86

См.: Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. С. 224; ср.: Дилакторский П. А. Святочные шалости в Пельшемской волости Кадниковского уезда Вологодской губернии // Этнографическое обозрение. 1898. № 4. С. 133–135.

87

Новожилов А. Деревенские «биседы» (Хотеновская волость, Константиновский уезд, Новгородская губерния) // Живая старина. 1909. Вып. 1. С. 68.

88

См.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 159. Л. 20–21; ср.: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 98.

89

К. <Дилакторский П. А.?> Как материна рубашка девку спасла // Живая старина. 1907. Вып. 2. Отд. 5. С. 15–16; о функции матери как покровительницы и защитницы в фольклоре см.: Невская Л. Г. Мать [курсив Л. Н.] в погребальном фольклоре // Балто-славянские исследования. 1982. М., 1983. С. 197–205.

90

См.: Новожилов А. Деревенские «биседы». С. 68.

91

См.: РО ИРЛИ. Колл. 168. П. 2. № 33. Л. 13–13 об.

92

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 407. Л. 14–15.

93

А. В. Терещенко пишет о буке: «У буки лицо в саже, голова с рогами, уши обернуты лохмотьями, руки из соломы, ноги толстые и кривые, тело обвивалось чем-нибудь косматым» (Терещенко А. В. Быт русского народа. Т. 7. С. 167).

94

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 407. Л. 78; ср. с быличкой, в которой парни, спрятавшись на месте девичьего гадания, отгадывают загадки беса и этим спасают девушек: Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества // Записки Русского географического общества. Т. 44. По отдел. этнографии. Вып. 1. 1917. С. 393.

95

См.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 453. Л. 31; о святочницах см.: Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. С. 84.

96

См.: РО ИРЛИ. Колл. 66. П. 1. № 14. Л. 30; ср. с вариантом: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 159. Л. 2–4.

97

Ср.: «Волоколаки принимают вид парней во время святок. Волоколаки только пугают девушек, но чтобы заедать последних до смерти, таких случаев не встречается» (РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 31. Л. 6).

98

См.: П. И. <Иванов П. В.> Из области малорусских легенд // Этнографическое обозрение. 1894. № 2. С. 92–93; Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 100–101.

99

См.: Новожилов А. Деревенские «биседы». С. 60; Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 100–101.

100

Брюсов В. Я. Рассказы Маши с реки Мологи, под городом Устюжна. С. 83.

101

Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания. 1894. Вып. 1. С. 2–18.

102

Неклепаев И. Я. Поверья и обычаи Сургутского края. С. 129.

103

Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь) // Панаев И. И. Собр. соч. М., 1912. Т. 5. С. 18.

104

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 294.

105

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 149. Л. 22–22 об.; Чудо Рождественской ночи: Святочные рассказы. СПб., 1993. С. 45.

106

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 149. Л. 23–23 об.; Чудо Рождественской ночи. С. 45; о редком способе гадания с соломой см.: Куликовский Г. И. Беседные складчины и ссыпчины Обонежья // Этнографическое обозрение. 1889. № 1. С. 106–114; Ивановский В. И. Святочные обычаи. С. 16.

107

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 493. Л. 27; Чудо Рождественской ночи. С. 51–52.

108

См.: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 102–10З; Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. С. 177. Указатель; см. также: Чудо Рождественской ночи. С. 46–47.

109

См.: Сравнительный указатель сюжетов: Восточно-славянская сказка. Л., 1979. С. 205. 813А — АА*, 813А; РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 159. Л. 16–19; см. также: Чудо Рождественской ночи. С. 47–50; ср. с записанным Пушкиным народным святочным рассказом о проклятой родителями девочке: Рукою Пушкина. М.; Л., 1935. С. 413.

110

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. С. 291; ср.: РЭМ. Ф. 7. Д. 141. Л. 3.

111

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1980. Т. 5. С. 296.

112

На господ, действительно, часто гадала дворня, сообщавшая потом господам о результатах гаданий; см., например: Полонский Я. П. Старина и мое детство // Полонский Я. П. Соч. М., 1986. Т. 2. С. 376.

113

См.: Нефедов Ф. Святочные рассказы. М., 1895. С. 185–214; о распределении ролей на святках см.: Макаренко А. А. Новогодняя ворожба по деревням Енисейской губернии // Живая старина. 1901. Вып. 4. С. 123; Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л., 1980. С. 268–269.

114

См.: Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества // Записки РГО. Вып. 1. 1917. T. LXIV. С. 393.

115

См.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 141. Л. 3–3 об.; о гадании в овине см. также: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 31. Л. 25–26.

116

Зиновьев В. П. Быличка как жанр фольклора и ее современные судьбы // Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 398.

117

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 272.

118

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 200. Л. 1.

119

Путилов Б. Н. Предисловие // Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 8.

120

Петропавловский А. «Коляда» и «Купало» в Белоруссии // Этнографическое обозрение. 1908. № 1–2. С. 162.

121

Там же.

122

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 98.

123

Там же. С. 286.

124

Там же. С. 101.

125

Там же.

126

См., например: Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь). С. 18; Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 5 т. М., 1966. Т. 2. С. 64–67.

127

О святочных праздниках в дворянской усадьбе см.: Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980. С. 34–36; Пассек Т. П. Из дальних лет: Воспоминания. М., 1963. Т. 1. С. 135–138 и многие другие.

128

См., например: Фет А. А. Воспоминания. М., 1983. С. 83; Григорович Д. В. Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1896. Т. 12. С. 225.

129

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне: Воспоминания. М., 1986. С. 49. Большая подборка воспоминаний о святках в русских дворянских семьях дана в кн.: Арсеньев Н. С. Из русской культурной и творческой традиции. London, 1992. С. 44 и сл.

130

Пассек Т. П. Из дальних лет. Т. 1. С. 138.

131

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. С. 49.

132

* * *. <Кондратьев И. К.> Заезжий гость: Святочный рассказ // Развлечение. 1875. № 51. С. 403–407. См., например: Борисов И. А. Святочный рассказ // Русская мысль. 1885. № 12. С. 112–137; Ге Г. На Севере: Святочный рассказ // Север. 1888. № 52. С. 7–8, 10; Кузнецов-Тобольский. Роковая коврига: Святочная быль // Сибирский вестник. 1895. № 189. 30 декабря. С. 2; Жалудский А. А. Заколдованная хижина // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 1–2; Барнаульский В. Памятный сочельник // Енисей. 1899. № 3. С. 2–3; Лебедев И. «Мольба». Из рассказов о рождественской ночи // Енисей. 1899. № 152. 25 декабря. С. 2–3.

133

Кот-Мурлыка <Вагнер Н. П.>. Любка: Рождественский рассказ // Новое время. 1882. № 2454. 28 декабря. С. 2.

134

См.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 149. Л. 22 об.

135

Там же. Л. 23–23 об.

136

Купчинский И. Гаданье. Недавний случай // Газета Гатцука. 1880. № 1. 5 января. С. 10–15.

137

Белорус Ф. <Домбровский Ф. В.> Гадание на погосте: Святочный рассказ // Родина. 1889. № 52. С. 1646–1654.

138

Некто. Замаскированный: Святочный рассказ // Биржевые ведомости. 1886. № 352. 25 декабря. С. 1.

139

См., например: Борисов И. А. Святочный рассказ // Русская мысль. 1885. № 12. С. 112–137; Ге Г. На Севере: Святочный рассказ // Север. 1888. № 52. С. 7–8, 10; Кузнецов-Тобольский. Роковая коврига: Святочная быль // Сибирский вестник. 1895. № 189. 30 декабря. С. 2; Жалудский А. А. Заколдованная хижина // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 1–2; Барнаульский В. Памятный сочельник // Енисей. 1899. № 3. С. 2–3; Лебедев И. «Мольба». Из рассказов о рождественской ночи // Енисей. 1899. № 152. 25 декабря. С. 2–3.

140

Будищев А. Н. Ряженые: Святочный рассказ // Осколки. 1886. № 5. С. 4.

141

Пономарев И. Случай гаданья // Родина. 1886. № 52. С. 1670–1674.

142

Баранцевич К. С. Гусарская сабля: Рождественский рассказ // Всемирная иллюстрация. 1896. Рождественский номер. № 1456. С. 671–676.

143

См., например: Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. Указатель. B1 1а; Зиновьев В. П. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин // Локальные особенности русского фольклора Сибири. Новосибирск, 1985. В1 35б и др.

144

См.: Полевой Н. А. Дурочка // Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986. С. 472–474.

145

См: Нефедов Ф. Святочные рассказы. С. 210–211.

146

Чудо Рождественской ночи. С. 437.

147

См.: Понырко Н. В. Русские святки XVII века // Текстология и поэтика русской литературы XI–XVII веков. Л., 1977. С. 84–99 (ТОДРЛ. Т. 32); Понырко Н. В. Святочный смех // Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984. С. 154–174.

148

Грамота царя Алексея Михайловича о коляде // Москвитянин. 1843. № 1. С. 237–240; см. также: Иванов П. И. Описание государственного архива старых дел. М., 1850. С. 297; Забелин И. Домашний быт русских царей и цариц в XVI–XVII столетиях. М., 1862. Ч. 1. С. 309–311.

149

Полное собрание законов Российской империи (1676–1688). СПб., 1830. Т. 2. № 1101. С. 647; см. также: Б. п. Святки // Газета Гатцука. 1885. № 1. 7 января. С. 9.

150

См.: Гальковский Н. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916; Покровский Н. Н. Документы XVIII века об отношении Синода к народным календарным обрядам // Советская этнография. 1981. № 5. С. 96–108; Харузин Н. К вопросу о борьбе Московского правительства с народными языческими обрядами и суевериями в первой половине XVIII в. // Этнографическое обозрение. 1897. № 1. С. 143–151.

151

Понырко Н. В. Святочный смех. С. 158.

152

См.: Материалы для истории раскола за первое время его существования. М., 1875. Т. 1. С. 246.

153

Сумцов Н. Ф. Досветки и посиделки // Киевская старина. 1886. Т. 14. С. 421–444; см. также: Б. п. Жалобы причетников на священника в 1802 году (Рассказы из архива) // Владимирские губернские ведомости. 1898. № 8, где приводится документ, в котором причетники жалуются на священника, принимавшего у себя «святошников». Святочные сборища осуждались духовенством еще и потому, что они рассматривались как «пробный брак» — «предварительное знакомство лиц, желающих соединиться супружеским союзом» (Сумцов Н. Ф. Досветки и посиделки. С. 438).

154

Пыпин А. Н. История русской этнографии. СПб., 1890. Т. 1. С. 62.

155

Трубицын Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века. СПб., 1912. С. 21; см. также: Богословский М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII века. М., 1904.

156

Болотов А. Т. Записки. СПб., 1851. Т. 1. С. 142.

157

Игрище о святках. Комедия в одном действии. СПб., 1774. Явл. 4; см. о ней: Берков П. Н. История русской комедии XVIII в. Л., 1977. С. 174–175.

158

Болотов А. Т. Записки. Т. 1. С. 177; большой материал о праздновании святок в XVIII веке собран в книге Н. Трубицына «О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века»; см. также: Семенова Л. Н. Очерки истории быта и культурной жизни России: Первая половина XVIII в. Л., 1982. С. 161–191.

159

См.: Любецкий С. М. Старина Москвы и русского народа в историческом отношении с бытовой жизнию русских. М., 1872. С. 192–194.

160

Игрище о святках. Явл. 11.

161

См. об этом: Харузин Н. К вопросу о борьбе Московского правительства с народными языческими обрядами и суевериями в половине XVIII века. С. 143–151.

162

См.: Б. п. Как встречали Рождество русские цари. Былое святочных вечеров. Рождество Христово у Санкт-Петербургских переселенцев // Владимирские губернские ведомости. 1897. № 1. С. 2.

163

Б. п. Святки // Газета Гатцука. 1885. № 1. 7 января. С. 9–10; см. также: Б. п. Празднование Рождества русскими царями // Новое время. 1885. 25 декабря. С. 4–5.

164

Ключевский В. О. Соч. М., 1958. Т. 4. С. 40; см. также: Туреев Б. Д. Русская арлекинада XVIII столетия // Живописная Россия. 1901. № 8. С. 124–125.

165

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 9. С. 11.

166

Материал о «всешутейших соборах» Петра I представлен в книге Л. Н. Семеновой «Очерки истории быта и культурной жизни России» (С. 174–199).

167

Впрочем, «святочные забавы» устраивались и при Анне Иоанновне, что отразилось в романе И. И. Лажечникова «Ледяной дом», где «святочный» лейтмотив проходит через весь текст. См. также: Шубинский С. Н. Императрица Анна Ивановна: Придворный быт и забавы // Русская старина. 1873. Т. 7. С. 336–353.

168

Ключевский В. О. Соч. Т. 4. С. 339; о святочных маскарадах при Елизавете см. также: Михневич В. О. Исторические этюды о русской жизни. СПб., 1879. Т. 1. С. 162; современники отметили тот факт, что Елизавета умерла как раз на Рождество: «25 декабря, в день Рождества, Императрица Елизавета испустила дух; и таково было ощущение, произведенное этим событием в Петербурге, что несмотря на праздник, на всех лицах было выражение грусти и опасения» (Записки княгини Дашковой // Москвитянин. 1842. № 1. С. 11; ср.: Дашкова Е. Записки. 1743–1810. Л., 1985. С. 20–21).

169

Сведений о праздничных забавах при дворе и народных зрелищах екатерининского времени дошло особенно много; см. об этом: Сумароков. Черты Екатерины Великой // Русский архив. 1870. С. 2076; Дубровский Н. Масляница. М., 1870. С. 37; Любецкий С. М. Старина Москвы и русского народа в историческом отношении с бытовою жизнию русских; Ш<иряев> Н. Московский масленичный маскарад 1763 г. // Нива. 1895. № 5. С. 118–119. В организации маскарадов при дворе сказывался известный «либерализм» императрицы, которая приглашала на них и представителей низших сословий (купцов); см.: Михневич В. О. Исторические этюды о русской жизни. Т. 1. С. 187.

170

Порошин С. А. Записки, служащие к истории Его Императорского Высочества … Павла Петровича. СПб., 1844. С. 547.

171

П<ыляев> М. И. Былое святочных вечеров // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 4–5.

172

Порошин С. А. Записки, служащие к истории его императорского высочества … Павла Петровича. С. 547; см. также: Сумароков. Черты Екатерины Великой. С. 276, где описываются святочные вечера в Эрмитаже, во время которых «пели хором подблюдные песни, клали кольца, перстни и загадывали»; большой материал об организации календарных праздников при екатерининском дворе собран Н. Н. Трубицыным в книге «О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века» (С. 5–22).

173

См. об этом: Ивлева Л. М. Мир персонажей в русской традиции ряженья (К вопросу о ряженье как типе игрового перевоплощения) // Этнографические истоки фольклорных явлений. Л., 1987. С. 65–75 (Русский фольклор. Т. 24).

174

П<ыляев> М. И. Былое святочных вечеров. С. 4–5.

175

См. об этом: Михневич В. О. Русская женщина XVIII столетия. Казань, 1895. С. 58; Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 173.

176

Цит. по: Трубицын Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века. С. 22.

177

Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 371.

178

См.: Кукольник Н. В. Соч. СПб., 1852. Т. 3. С. 432–453.

179

См.: Вагнер Н. П. Любка // Петербургский святочный рассказ. СПб., 1992. С. 102–110.

180

См.: Дубровский Н. Масляница. С. 37; о святочных городских увеселениях XVIII века см.: Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII — начало XX века. Л., 1984.

181

См.: Ширяев Н. Крещенские парады. Историческая справка // Нива. 1895. № 3. С. 63–66; Б. п. Крещенский парад // Правительственный вестник. 1903. № 5. 8 января. С. 22.

182

О том, как встречали на Руси Новый год, см.: Любецкий С. М. Старина Москвы и русского народа в историческом отношении с бытовою жизнию русских. С. 173–178; Празднование Нового года на Руси // Олонецкие губернские ведомости. 1900. № 1–2.

183

См.: Белоусов А. Ф. Городской фольклор. Таллин, 1987. С. 11.

184

Покровский А. Календари и святцы. М., 1911. C. LXIII.

185

Впервые это послание было опубликовано в новогоднем номере «Молвы» за 1834 год (№ 1. С. 1–11).

186

Остафьевский архив кн. Вяземских. Т. 3. Переписка П. А. Вяземского и А. И. Тургенева. СПб., 1899. С. 283.

187

Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М.; Л., 1931. С. 53.

188

Тексты рацей см.: Соболев А. Н. Детские игры и песни. Владимир, 1914 (Труды Владимирской ученой комиссии. Кн. 16); этот обычай впоследствии нашел отражение в ряде рождественских рассказов; см., например: Лейкин Н. А. Никитка и Каллистрат // Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. СПб., 1901. С. 23–31.

189

Селиванов В. В. Год русского земледельца. IV. Зима // Русская беседа. 1857. № 1. С. 117.

190

Крылов И. А. Похвальная речь науке убивать время, говоренная в Новый год // Русская сатирическая проза XVIII века. Л., 1986. С. 304.

191

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1902. Т. 2. С. 218.

192

Терещенко А. В. Быт русского народа. Т. 1. С. 130.

193

Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 1. С. 43.

194

См. об этом: Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 1. С. 72–73.

195

Аргументацию датировки «Повести» XVIII веком см.: Бакланова Н. А. К вопросу о датировке «Повести о Фроле Скобееве» // ТОДРЛ. 1957. Т. 13. С. 511–518; началом XVIII века датируется «Повесть» и в новейших работах; см.: История русской литературы X–XVII веков / Под ред. Д. С. Лихачева. М., 1980. С. 405–407; История русской литературы: В 4 т. Л., 1980. Т. 1. С. 380–384 (в обеих книгах раздел о «Повести о Фроле Скобееве» написан А. М. Панченко).

196

Историю изучения «Повести о Фроле Скобееве» см.: Душечкина Е. В. Стилистика русской бытовой повести XVII века (Повесть о Фроле Скобееве). Таллин, 1986. С. 12–20.

197

Подробнее см.: Душечкина Е. В. Стилистика русской бытовой повести XVII века. С. 51–66.

198

История русской литературы X–XVII веков. С. 383.

199

Ср. мысль Ю. И. Юдина о том, что со скоморохами сближается герой русских бытовых сказок — плут и обманщик: Юдин Ю. И. Типология героев бытовой сказки // Вопросы теории фольклора. Л., 1979. С. 49–64 (Русский фольклор. Т. 18).

200

См.: Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI–XIX веков: Очерки по истории народных верований. М., 1957. С. 201.

201

Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 138. Попытка объяснения обычая переряживания на святках в одежду другого пола дана в работе: Фамицын А. Древне-арийские и древне-семитские элементы в обычаях, обрядах, верованиях и культах славян // Этнографическое обозрение. 1895. № 3. С. 1–48; впрочем, некоторые этнографы считают, что этот обычай позднего происхождения и возник под влиянием городских святочных забав; так, И. К. Копаневич пишет: «Переряживание мужчин в женское платье и, наоборот, женщин в мужское не принято в деревнях. Такое переряживание можно встретить только в подгородных деревнях, где парни и девушки копируют городские забавы» (Копаневич И. К. Рождественские святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. Псков, 1896. С. 12).

202

Архангельский А. Село Давшино Ярославской губернии Пошехонского уезда // Этнографический сборник. 1854. Вып. 2. С. 36–37; об игре в женитьбу см. также: Виноградов Г. С. Материалы для народного календаря русского старожилого населения Сибири. Иркутск, 1918. С. 32; о «кощунственных» играх на святках (в венчание и в похороны) пишет И. К. Копаневич (см.: Копаневич И. K. Рождественские святки и сопровождающие их народные игры и развлечения в Псковской губернии. С. 14–15).

203

См. об этом: Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря. С. 153.

204

Стоглав. СПб., 1863. С. 104.

205

См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 1901. С. 78.

206

Гистория о российском дворянине Фроле Скобееве и столничей дочери Нардина Нащокина Аннушке. Научная библиотека Тартуского ун-та. № 768. Л. 1–18.

207

«Изборник»: Сборник произведений литературы Древней Руси. М., 1969. С. 688.

208

Покровская В. Ф. Повесть о Фроле Скобееве // ТОДРЛ. 1934. Т. 1. С. 252.

209

См. об этом: Душечкина Е. В. Стилистика русской бытовой повести XVII века. С. 41–66.

210

Веселовский А. Н. Теория поэтических родов в их историческом развитии. СПб., 1883. Ч. 3. С. 197.

211

Веселовский А. Н. Теория поэтических родов в их историческом развитии. С. 20; см. также: Очерет Ю. В. К вопросу об определении жанра фаблио // Вопросы зарубежной и русской литературы // Учен. зап. / Моск. гос. пед. ин-т. 1970. № 382. С. 219–245; Дынник В. У истоков французской новеллы // Фаблио: Старофранцузская новелла. М., 1971. С. 5–20.

212

Лотман Ю. М. Художественная природа русских народных картинок // Народная гравюра и фольклор в России XVII–XIX вв. С. 254.

213

Новиков И. Похождения Ивана Гостиного сына и другие повести и скаски. СПб., 1785. Ч. 1. С. 112–159.

214

И то и сио. 1769. 10 неделя.

215

См.: Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. М., 1939. С. 201–242; История русской литературы: В 4 т. Л., 1980. Т. 1. С. 604.

216

См., например: Забелин И. Е. Опыт изучения русских древностей и истории. М., 1872. Ч. 1. С. 193; Пыпин А. Н. О романах в старинной русской литературе // Современник. 1854. № 12. С. 59–110; Михайлов М. Л. Старые книги: Путешествие по старой русской библиотеке // Библиотека для чтения. 1854. № 9. Отд. 6. С. 1–16; Геннади Г. Н. Библиографическая заметка // Москвитянин. 1853. № 12. Кн. 3. С. 241–246; Сиповский В. В. Очерки по истории русского романа. СПб., 1901. Т. 1. Вып. 2. С. 643–648.

217

Характеристику стиля демократической литературы XVIII века см.: Переверзев В. Ф. У истоков русского реалистического романа. М., 1965. С. 76–77; Орлов П. А. Реально-бытовые романы М. Д. Чулкова и его сатирико-бытовые повести // Учен. зап. / Рязанский гос. пед. ин-т. 1949. № 8. С. 60–97.

218

Цит. по изданию: Русские повести XVII–XVIII веков. СПб., 1905. С. 73–89; см. недавнюю перепечатку текста И. Новикова: Повести разумные и замысловатые: Популярная бытовая проза XVIII века. М., 1989. С. 398–414; Чудо Рождественской ночи: Святочные рассказы. С. 61–91.

219

Русские повести XVII–XVIII веков. С. 74.

220

Тихонравов Н. Летописи русской литературы и древности. М., 1861. Т. 3. С. 9.

221

Русские повести XVII–XVIII веков. С. 73.

222

См.: Сиповский В. В. Очерки по истории русского романа. Т. 1. Вып. 2. С. 721–734; Федоров В. И. Повесть Н. М. Карамзина «Наталья, боярская дочь» // Учен. зап. / Моск. гор. пед. ин-т им. В. П. Потемкина. 1955. Т. 48. Вып. 5. С. 109–141.

223

Карамзин Н. М. Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 623.

224

См. доводы в пользу этого мнения: Федоров В. И. Повесть Н. М. Карамзина «Наталья, боярская дочь». С. 109–140; Грассгоф X. О перспективе в повестях Карамзина // Поэтика и стилистика русской литературы: Памяти академика Виктора Владимировича Виноградова. Л., 1971. С. 95–101.

225

Карамзин Н. М. Избр. соч. Т. 1. С. 629.

226

Дризен Н. В. Материалы к истории русского театра. М., 1905. С. 265.

227

Миллер Ф. Балканские кумушки // Москвитянин. 1842. Ч. 6. № 12. Смесь. С. 76–96.

228

См. текст этого предания: Сумароков А. Записки отжившего человека // Вестник Европы. 1871. Т. 4. С. 694–696.

229

См.: Аверкиев Д. В. Комедия о российском дворянине Фроле Скобееве и о стольничей Нардына-Нащокина дочери Аннушке // Заря. 1868. № 1. С. 1–129.

230

Аверкиев Д. В. Драмы. СПб., 1887. Т. 1. С. 193.

231

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 4. С. 39; М. И. Пыляев, пересказав один исторический анекдот о переодевании героя в платье служанки, высказал предположение, что Пушкин воспользовался им в поэме «Домик в Коломне»; см.: Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990. С. 5.

232

См.: Библиотека старорусских повестей. Вып. 4. История о Российском дворянине Фроле Скобееве. М., 1916.

233

См.: Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 115.

234

Стрекоза. 1876. № 6. С4.

235

См. о нем: Степанов В. П. Новиков и Чулков (Литературные взаимоотношения) // Н. И. Новиков и общественно-литературное движение его времени. Л., 1976. С. 49–76.

236

См.: Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. Л., 1933. С. 79; см. также: Западов А. Журнал М. Д. Чулкова «И то и сьо» и его литературное окружение // XVIII век. М.; Л., 1940. Вып. 2. С. 104; История русской литературы. М.; Л., 1947. Т. 4. Ч. 2. С. 271.

237

См.: Краткий мифологический лексикон. СПб., 1767; см. также: Абевега русских суеверий, идолопоклоннических приношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шаманства и проч., сочиненная М. Чулковым. М., 1786.

238

Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 1. С. 65.

239

См.: Путилов Б. Н. О журналах Чулкова («И то и се» и «Парнасский щепетильник») // Учен. зап. / Ленингр. гос. пед. ин-т им. А. И. Герцена. 1940. Т. 29. С. 105.

240

См.: Виднес М. В., Степанов В. П. Неизвестная ода М. Д. Чулкова // Н. И. Новиков и общественно-литературное движение его времени. Л., 1976. С. 172.

241

Исключение из этого правила представляют поздравления с Новым годом, довольно часто встречающиеся в первых номерах журналов; см., например: «Всякая всячина». 1769. Один из первых юмористических журналов екатерининского времени. М., 1893. С. 82, где приводятся поздравления, надежды и обещания на Новый год, видение о будущем и т. п.; «Трутень, еженедельное издание на 1770 год» (СПб., 1770. Л. 1), где Н. И. Новиков приводит «старинную присловицу» «В новой год новое щастие» [курсив Н. Н.], «которая и поныне у всех на языке»; «Живописец Н. И. Новикова». 1772–1773. СПб., 1864. Лист 19, где помещаются стихи В. Петрова «На Новый 1773 год» и некоторые другие. Выходивший недолго (чуть более месяца) журнал В. В. Тузова «Поденьщина», кажется, подобно журналу Чулкова, обещал стать «календарным», но прекратился ранее, чем проявил себя достаточно полно; см.: Поденьщина. Сатирический журнал Василия Тузова. 1769. Переиздание А. Афанасьева. М., 1858; о нем см.: Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л., 1952. С. 242–244.

242

О начитанности Чулкова см.: Сиповский В. В. Очерки по истории русского романа. Т. 1. Вып. 1. С. 588; Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. С. 109; Гаррард Дж. «Русский Скаррон» (М. Д. Чулков) // Н. И. Новиков и общественно-литературное движение его времени. С. 178–185.

243

<Чулков М. Д.> Русские сказки. М., 1780. С. 83; см. об этом: Трубицын Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XVIII века. С. 187.

244

См. недавнее переиздание «святочных историй» Чулкова в книге: Чулков М. Д. Пересмешник / Подгот. текста и автор вступ. статьи М. Б. Плюханова. М., 1990.

245

Высказывалось мнение о сюжетной зависимости этой «святочной истории» Чулкова от «Повести о Фроле Скобееве» и переделки И. Новикова; см.: Русская литература и фольклор (XI–XVIII вв.). Л., 1970. С. 233. Ср. также повесть М. П. Погодина «Суженый», в которой молодой человек прячется в помещении, где гадает на святках его возлюбленная, и затем является перед ней в зеркале в образе «суженого»: Погодин М. П. Повести. Драма. М., 1984. С. 195.

246

См.: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 294–304.

247

О гадании на воловьей коже/шкуре см.: Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб., 1836. Ч. 1. С. 146; Пр<еображен>ский Н. Баня, игрище, слушанье и шестое января // Современник. 1864. Т. 10. С. 519.

248

См. об этом: Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. С. 21.

249

Сиповский В. В. Очерки по истории русского романа. Т. 2. С. 588.

250

Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. С. 72.

251

Там же. С. 73.

252

См., например: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 631. Л. 44; Д. 11. Л. 3–3 об.

253

См.: Западов А. Журнал М. Д. Чулкова «И то и сьо» и его литературное окружение. С. 95.

254

Гаррард Дж. «Русский Скаррон» (М. Д. Чулков). С. 183.

255

О связи народного театра со святками существует обширная литература; см., например: Васильев М. К. Из истории народного театра // Этнографическое обозрение. 1898. № 1. С. 79; Виноградов Г. С. Материалы для народного календаря русского старожилого населения Сибири. Иркутск, 1918. С. 33; Ончуков Н. Е. Народная драма на Севере // Известия ОРЯС. Т. 14. Кн. 4. 1909.

256

Плюханова М. Б. Мифологема сыновней жертвы в государственно-историческом сознании Московского царства // Механизмы культуры. М., 1990. С. 169.

257

См.: Перетц В. Н. Кукольный театр на Руси: Исторический очерк. СПб., 1895. С. 15–16; см. также: Малинка Л. Из истории народного театра // Этнографическое обозрение. 1897. № 4. С. 37–56; Виноградов Н. Великорусский вертеп. СПб., 1906; Мезерницкий П. Народный театр и песни в г. Стародубе Черниговской губ. // Живая старина. 1909. № 1. С. 80–89. Иногда кукольные представления устраивались на святках цыганами; см.: Герман А. В. Цыганы вчера и сегодня. М., 1931. С. 36.

258

См.: Забелин И. Е. Опыты изучения русских древностей и истории. Ч. 2. С. 452; См. также: Галаган Г. П. Малорусский вертеп // Киевская старина. 1882. Т. 4. С. 5; Старинный театр в России. Пг., 1923; Елеонский С. Ф. Из истории русско-украинских отношений в русской литературе XVII — первой половины XIX в. // Учен. зап. / Моск. гор. пед. ин-т им. В. М. Потемкина. 1955. Т. 48. Вып. 5. С. 59–75; Асеев Б. Н. Русский драматический театр от его истоков до конца XVIII века. М., 1977. С. 143.

259

См.: Елеонский С. Ф. Из истории русско-украинских отношений в русской культуре XVII — первой половины XIX в. С. 47–80.

260

Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. М., 1855. Ч. 2. С. 234.

261

Милорадович В. Рождественские святки в северной части Лубенского уезда. С. 13.

262

Берков П. Н. История русской комедии XVIII века. С. 175.

263

Берков П. Н. История русской комедии XVIII века. С. 258.

264

См. о ней: Лазарчук Р. Из истории провинциального театра (театральная жизнь Вологды 1780 г.) // Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. Л., 1988. С. 52–69.

265

Стихотворная комедия. Комическая опера. Водевиль конца XVIII — начала XIX века: В 2 т. Л., 1990. Т. 1. С. 205.

266

См. о ней: Чешихин В. История русской оперы (с 1674 по 1903 г.). СПб.; М.; Лейпциг, 1905. С. 83; Рабинович А. С. Русская опера до Глинки. М., 1948. С. 130.

267

См.: Швидченко Е. <Быстров Б.> Святочная хрестоматия. СПб., 1903. C. X–XI.

268

Ушаков В. О старинных святках // Московский телеграф. 1829. Декабрь; см. также: Панаев И. Святки // Телескоп. 1834. Ч. 19. С. 17–24; Москвитянин. 1853. Кн. 2. № 12. Мелочи. С. 159.

269

Ушаков В. О старинных святках. С. 59.

270

См.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. Ч. 2. С. 234; традиция постановки специальных праздничных спектаклей поддерживалась театрами до начала XX века; о рождественских и масленичных спектаклях конца XIX века см.: Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. М.; Л., 1948. С. 109. В советское время это было характерно в основном только для детских новогодних спектаклей.

271

Каменев. Русский театр // Литературное прибавление к «Русскому инвалиду». 1832. № 101. 17 декабря. С. 804–808; № 102. 21 декабря. С. 806.

272

Ершов П. Ночь на Рождество: Драматические сцены // Библиотека для чтения. 1834. № 7. С. 5–8.

273

См.: Приезд жениха или Святочный вечер в купеческом доме: Водевиль в одном действии. 2‐е изд. М., 1842 (поставлен впервые в 1838 году); см. о нем: Отечественные записки. 1843. Т. 26. С. 24–25, где он назван «известной пошлостью»: «у тех-де книг своя публика».

274

См.: Каратыгин П. Русские святки. Картина старинного быта, в двух отделениях с хорами и песнями. СПб., 1856.

275

Стахович М. А. Святки. Зимняя сцена из русского быта. СПб., 1860.

276

Тихонов В. Суженый-ряженый. Святочная сцена в одном действии // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 2.

277

См.: Буренин В. Маскарад под Новый год. Фантастическая интермедия // Новое время. 1885. № 3177. 1 января. С. 3–4; см. также: Н. П. Первый отъезд закладчиков и ростовщиков в городе Москве. Святочная интермедия в стихах // Развлечение. 1875. № 1. С. 3–6.

278

Меч Р. <Менделевич Р. А.> Отъезд: Комедия в одном действии и нескольких явлениях. Составлена по Грибоедову // Русский листок. 1899. № 1. 1 января. С. 1.

279

См.: Жуковский В. А. Светлана. Ал. Ан. Пр<отасо>вой // Вестник Европы. 1813. № 1–2. Январь. С. 67–75.

280

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 4. С. 303.

281

Плетнев П. А. О жизни и сочинениях Василия Андреевича Жуковского. СПб., 1853. С. 43.

282

Русская литература и фольклор (первая половина XIX века). Л., 1976. С. 56.

283

См.: Созонович И. Ленора Бюргера и родственные ей сюжеты в народной поэзии, европейской и русской. Варшава, 1893.

284

См.: Жуковский В. А. Людмила: Русская баллада // Вестник Европы. 1808. № 9. Май. С. 41–49.

285

«Нам раз случилось слышать от одного из людей этого поколения довольно наивный рассказ о том странном впечатлении, каким поражены были его сверстники, когда, привыкши к громким фразам, вроде: О ты, священна добродетель! — они вдруг прочли:

Вот и месяц величавой

Встал над тихою дубравой;

То из облака блеснет,

То за облако зайдет; <…>

Чу!., полночный час звучит. <…>

По наивному рассказу современников этой баллады особенным изумлением поразило слово чу..!» [курсив В. Б.] (Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 8. С. 166–167). Ср. также в «Мертвых душах»: «Многие были не без образования; председатель палаты знал наизусть „Людмилу“ Жуковского, которая еще была тогда непростывшей новостию, и мастерски читал многие места, особенно: „Бор заснул, долина спит“ и слово „чу!“, так, что в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже в это время зажмуривал глаза» (Гоголь Н. В. Собр. худож. произведений: В 5 т. М., 1960. Т. 5. С. 223). Не исключено, что этот пассаж Гоголя появился под влиянием строк Белинского.

286

См.: Пиотровская А. Г. Жуковский и польские романтики // Жуковский и литература конца XVIII–XIX века. М., 1988. С. 305–318. Это событие зафиксировано Эдвардом Одыньцом; см.: Odyniec А. Е. Listy z podrózy. Warszawa, 1961. T. I. S. 265–266; см. также: Волков P. M. Славянские параллели к балладам В. А. Жуковского // Учен. зап. / Черновицкий гос. ун-т. 1958. Вып. 6. С. 1–32.

287

О работе Жуковского над «Светланой» см.: Губарева Р. В. <Иезуитова Р. В.> «Светлана» В. А. Жуковского (Из истории русской баллады) // Учен. зап. / Ленинградский гос. пед. ин-т им. А. И. Герцена. 1963. Т. 245. С. 175–196; среди вероятных этнографических источников, которыми пользовался Жуковский, помимо названных Иезуитовой, следует еще назвать «Славянскую и российскую мифологию» А. С. Кайсарова; см. также: Душина Л. Н. История создания «Светланы» Жуковского // Пути анализа литературного произведения. М., 1981. С. 188–194.

288

П<олевой> Н. Святочные рассказы // Московский телеграф. 1826. № 12. Декабрь. С. 105.

289

Цит. по: Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск, 1978. Ч. 1. С. 148.

290

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 407. Л. 74.

291

История «русалочьих» баллад прослежена в работе: Немзер А. «Сии чудесные виденья»: Время и баллады В. А. Жуковского // Зорин А., Немзер А., Зубков Н. Свой подвиг совершив… М., 1987. С. 155–264.

292

См.: Коварский Н. Ранний Марлинский // Русская проза. Л., 1926. С. 154, где автор отмечает, что вопрос о влиянии балладного стиля на «страшную повесть» требует особой работы по данному жанру. До сих пор эта работа не была проведена.

293

Немзер А. «Сии чудесные виденья…»: Время и баллады Жуковского. С. 167. В грядущих спорах о балладе «Светлана» действительно оказалась почти без придирок. Однако справедливость требует отметить, что придирки к этой балладе Жуковского все-таки были, но не со стороны читателей, а со стороны поэтов, критиков и этнографов: Кюхельбекер, например, принимает не всю «Светлану», а только «какие-нибудь 80 стихов», которые «ознаменованы печатью народности» (Кюхельбекер В. К. Путешествие; Дневник; Статьи. Л., 1979. С. 457); Добролюбов предъявляет претензии в том, что «одно только из русской народности воспроизвел Жуковский (в „Светлане“), и это одно — суеверие народное» (Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1963. Т. 6. С. 45); Пыпин пишет, что в «Светлане» «только первая строфа дает верную картину русского гаданья, а затем она опять романтична по-немецки» (Пыпин А. Н. История русской этнографии. СПб., 1890. Т. 1. С. 221).

294

См.: Гетнер Г. История всеобщей литературы. XVIII в. СПб., 1896. Т. 1. С. 367.

295

Бестужев А. А. Взгляд на старую и новую словесность в России // Полярная звезда на 1823 год. СПб., 1823. С. 23.

296

См.: Письма В. А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу. М., 1895. С. 78.

297

См.: Востоков А. Х. Светлана и Мстислав. Богатырская повесть в четырех песнях // Поэты-радищевцы. Л., 1979. С. 79–92; впервые с подзаголовком «Древний романс в четырех песнях»: Востоков А. Х. Опыты лирические. СПб., 1806. Ч. 2. С. 81.

298

Батюшков К. Н. Сочинения. М., 1989. Т. 2. С. 220.

299

Там же. С. 223.

300

Воейков А. Ф. К Ж<уковскому> // Вестник Европы. 1813. № 5–6. С. 26; см. также: Поэты 1790–1810‐х годов. Л., 1971. С. 277.

301

Пушкин В. Л. К Д. В. Дашкову // Вестник Европы. 1814. № 7. С. 208; см. также: Поэты 1790–1810‐х годов. С. 677.

302

Арзамас и арзамасские протоколы. Л., 1933. С. 3.

303

Уткинский сборник. Вып. 1. М., 1904. С. 14.

304

См.: Иезуитова Р. В. Жуковский в Петербурге. Л., 1976. С. 85–89.

305

Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1956. Кн. 1. С. 251.

306

См., например: Русская хрестоматия для высших классов средних учебных заведений / Сост. А. Филонов. СПб., 1863. С. 318–326, где «Светлана» помещена в разделе «Баллада»; Попов А. Пособие при изучении образцов русской литературы. М., 1868. С. 40, где «Светлана» рекомендуется для изучения в гимназии; Смирновский П. Русская хрестоматия. Ч. 1. Для двух первых классов средних учебных заведений. М., 1914. С. 319, где помещена первая строфа баллады под названием «Крещенский вечерок», и многие другие.

307

Рахманный А. <Веревкин Н. Н.> Кокетка // Библиотека для чтения. 1839. Т. 18. С. 165.

308

«Баллады Жуковского <…> все знал наизусть» М. П. Погодин; см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. М., 1855. Ч. 2. С. 232.

309

См.: Русский фольклор: Библиографический указатель. 1881–1900. Л., 1990. № 5068, 5069. С. 448.

310

Литературу по этому обширному и малоизученному вопросу см.: Песни и романсы русских поэтов. М.; Л., 1965. С. 237–238 (прим.); Песни русских поэтов. Л., 1988. Т. 1. С. 594–595 (прим.).

311

Способы гадания, изображенные в балладе Жуковского и в пятой главе «Евгения Онегина», подробно проанализированы в работе: Ryan W. F., Wigzel F. Gullible Girls and Dreadful Dreams. Zhukovskii, Pushkin and Popular Divination // Slavonic and East European Review. 1992. Vol. 70. № 4. October. P. 647–669.

312

Сорока. Девушки гадают // Развлечение. 1884. № 1. С. 12–14.

313

См. также: Коваленко С. Крылатые строки русской поэзии. М., 1989. С. 318, где приводится далеко не полный список эпиграфов из «Светланы».

314

См., например: Крещенский вечерок. Детские сказки / Пер. М. Бахруниной. СПб., 1838; Бен-Амур. <Красницкий А. И.> В крещенский вечерок // К иллюстрированному журналу «Родина». 1900. № 2. Развлечение. С. 10–11; Дан В. В крещенский вечерок // Московский листок. 1895. Прибавление к № 2. № 2. С. 6–8.

315

См.: Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь) // Панаев И. И. Собр. соч. М., 1912. Т. 5. С. 21.

316

Марков Е. Барчуки. Картины прошлого. СПб., 1875. С. 222.

317

Цит. по: Садовской Б. Встречи с Блоком // Звезда. 1968. № 3. С. 185.

318

О мотивах баллады Жуковского в стихотворении Блока «Ночь на Новый год» см.: Минц З. Г. «Поэтика даты» и ранняя лирика Ал. Блока // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы истории русской литературы начала XX века. Helsinki, 1989 (Slavica Helsingiensia. 6). Р. 156–157.

319

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 40.

320

Б. п. Фельетон. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1848. № 290. 24 декабря.

321

См., например: Швидченко Е. <Быстров Б.> Рождественская елка: ее происхождение, смысл, значение и программа. СПб., 1898, где «Светлана» рекомендуется для декламации на святочно-елочных торжествах, наряду со «Сном Татьяны» и «Гаданием» Фета.

322

См. замечания по поводу этого фрагмента романа в кн.: Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1963. С. 454–455; Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л., 1980. С. 268–269.

323

Каменев. Драма А. А. Шаховского «Двумужница, или За чем пойдешь, то и найдешь» // Северная пчела. 1832. № 104. 7 декабря. С. 806.

324

Лухманова Н. А. Гаданье // Лухманова Н. А. Женские силуэты. СПб., 1896. С. 149–150; см. также рассказы И. А. Купчинского «Гаданье» (Газета Гатцука. 1880. № 1. 5 января. С. 10–15), где ошибочно вместо «Светланы» называется «Людмила», и К. С. Баранцевича «Гусарская сабля» (Всемирная иллюстрация. 1896. Рождественский номер. № 1454. С. 671–676).

325

См.: Львов К. В. Смесь // Листок. 1831. № 1. С. 42.

326

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990. С. 176–177.

327

См.: Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1826. Л., 1991. С. 179; см. также: Сочинения Пушкина. СПб., 1905. Т. 2. С. 179 (прим.).

328

Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Пг., 1916. Т. 2. С. 40.

329

Шевырев С. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии // Москвитянин. 1853. № 2. Кн. 2. С. 84.

330

Губарева Р. В. «Светлана» В. А. Жуковского (Из истории русской баллады). С. 95.

331

Маймин Е. А. О русском романтизме. М., 1975. С. 40.

332

Шевырев С. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии. С. 117.

333

Маймин Е. А. О русском романтизме. С. 39.

334

Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Т. 1. С. 7.

335

См.: Татевский сборник С. А. Рачинского. СПб., 1899. С. 73.

336

Немзер А. «Сии чудесные виденья…»: Время и баллады В. А. Жуковского. С. 167.

337

Вацуро В. Э. С. Д. П.: Из истории литературного быта Пушкинской поры. М., 1989. С. 64; ср. также характеристику, данную А. Поляковым в предисловии к книге Н. Соловьева: «Умная, образованная, прекрасно понимавшая искусство, хорошо владевшая пером и кистью, А. А. Воейкова своей личностью производила на окружающих неотразимое впечатление, которое, по словам ее робкого и застенчивого поклонника Н. М. Языкова, „стремило самовластно на видный путь и чистые дела“» (Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Т. 1. С. 1).

338

См. замечания Ю. М. Лотмана о «святочной» главе «Евгения Онегина»: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 262–274.

339

О сне Татьяны см.: Маркович В. М. Сон Татьяны в поэтической структуре «Евгения Онегина» // Болдинские чтения. Горький, 1980. С. 25–47; Маркович В. М. О мифологическом подтексте сна Татьяны // Болдинские чтения. Горький, 1981. С. 69–81; Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 269–274; Тамарченко Н. Д. Сюжет сна Татьяны и его источники // Болдинские чтения. Горький, 1987. С. 107–126; Чумаков Ю. Н. «Сон Татьяны» как стихотворная новелла // Русская новелла: Проблемы теории и истории. СПб., 1993. С. 83–105 и др.

340

«Сон Татьяны» наряду со «Светланой» Жуковского становится хрестоматийным текстом; см., например: Швидченко Е. Святочная хрестоматия. С. 53–59, где он напечатан под названием «Сон Татьяны. Святочные картины». К теме Рождества и святок Пушкин обратился и в поэме «Домик в Коломне»; поскольку эта тема исчерпывающе раскрыта в статье Е. С. Хаева, я отсылаю читателя к этой работе: Хаев Е. С. О стиле поэмы «Домик в Коломне» // Болдинские чтения. Горький, 1977. С. 24–35.

341

См., например: Глинка Г. А. Древняя религия славян. Митава, 1804; Успенский Г. Опыт повествования о древностях русских. Харьков, 1807; Кайсаров А. С. Славянская мифология. М., 1807; об этом периоде русской этнографии см.: Соболевский А. И. История русской этнографии А. Н. Пыпина. Т. 1–2. СПб., 1880 // Журнал Министерства народного просвещения. 1890–1891. № 2. Февраль. С. 412–430.

342

См.: Б<роневский> В. Отечественные известия о народных праздниках // Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 23. С. 351–356.

343

См. работы Снегирева 1827 года: «О старинной русской масленице» (Московский вестник. 1827. № 4. С. 353–356), «Красная горка» (Московский вестник. 1827. Ч. 3. № 10. С. 114–120), «Радуница или радунец. Русальная неделя» (Вестник Европы. 1827. № 8. С. 265–279).

344

См.: Макаров М. Н. Об Авсене, старинном народном празднике. Обзор первых этнографических трудов // Вестник Европы. 1827. Ч. 152. № 5. С. 39–42.

345

Свиньин П. Семик // Собрание новых русских сочинений и переводов в прозе, вышедших в свет с 1821 по 1823 год. СПб., 1825. С. 247.

346

См., например: Снегирев И. М. Старинные народные святки и Коледа // Вестник Европы. 1828. № 2. С. 109–120; № 3. С. 169–183; Снегирев И. М. Иван Купало // Атеней. 1828; П<огодин> М. П. О народных праздниках // Московский вестник. 1828. № 4. С. 501–510.

347

См.: Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб., 1837. Т. 1–3.

348

См.: Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. М., 1838. Вып. 1–4.

349

Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 1. С. 276–329.

350

История русской литературы. М.; Л., 1956. Т. 6. С. 545.

351

См., например: Панаев В. И. (?) К А. Н. А. При начале весны // Благонамеренный. 1820. № 6. Март. С. 408–409; А. Г. Наступление весны и Страстная неделя в Санкт-Петербурге // Северная Минерва. 1832. Ч. 2. № 7. Апрель. С. 30–45.

352

Так, А. Н. Пыпин в «Истории русской этнографии» (1890) в одинаковой степени пользуется как собственно этнографическими работами, так и литературными. А. И. Соболевский в рецензии на капитальный труд Пыпина дополняет его, указывая на многочисленные пропуски в использовании именно литературного материала; см.: Соболевский А. И. История русской этнографии <…> А. Н. Пыпина. С. 412–430.

353

См. также: Федоров Б. Вечерние рассказы. СПб., 1829. С. II–III, где автор вспоминает святочные вечера XVIII века.

354

Подарок на святки 1820–1821 годов. СПб., 1820. С. II.

355

Свиньин П. Семик. С. 247.

356

Шаховской А. А. Нечаянная свадьба. Московская быль. Рассказ молодого полковника К… Д… // Библиотека для чтения. 1834. Т. 2. С. 32–48.

357

Загоскин М. Н. Собр. соч. Пг.; М., <б. г.> С. 869–874.

358

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 235; ср. также с высказыванием Кс. Полевого: «С некоторого времени у нас начали появляться опыты повестей русских. Рассмотрим сию новую отрасль нашей словесности» (П<олевой> Кс. О русских повестях и романах: Черная немочь, повесть М. Погодина. М., 1829 // Московский телеграф. 1829. № 15. С. 312); ср.: «Повесть наша началась недавно, а именно с двадцатых годов текущего столетия» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1953); см. об этом: Сидяков Л. С. Пушкин и развитие русской повести в начале 30‐х годов XIX века // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1960. Т. 3; Сидяков Л. С. Художественная проза А. С. Пушкина. Рига, 1973.

359

См.: Погодин М. П. Сочинения. М., 1872. Т. 3. С. 57; Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. М., 1855. Т. 2. С. 232.

360

См.: Погодин М. Повести. М., 1832. Т. 1–3.

361

В 1832 году в «Телескопе» (Ч. 7) Погодин публикует повесть «Харьковская Ганнуся», в 1833 году в альманахе «Комета Белы» — повесть «Галлеева комета», а в 1849 году, совместно с членами редакции «Москвитянина», пишет повесть «Дочь матроса» для альманаха «В подарок читателям „Москвитянина“ на Новый год» (М., 1850).

362

См.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. Т. 2. С. 256.

363

См.: П<олевой> Кс. О русских повестях и романах. С. 312–328; Надеждин Н. Летопись отечественной литературы // Телескоп. 1832. 4.2. № 17. С. 107–108; Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя («Арабески» и «Миргород») // Телескоп. 1835. Т. 24. С. 276–278.

364

См. о повестях Погодина: Вацуро В. Э. От бытописания к «поэзии действительности» // Русская повесть XIX века. Л., 1973. С. 200–244; Степанов Н. Л. Проза 20–30‐х гг. // История русской литературы. М.; Л., 1953. Т. 6. С. 518–520; Петрунина Н. Н. Проза второй половины 1820–1830‐х гг. // История русской литературы. Л., 1981. Т. 2. С. 509–510; Виролайнен М. Молодой Погодин // Погодин М. П. Повести. Драма. М., 1984. С. 3–18.

365

См.: Погодин М. П. Повести. Драма. М., 1984.

366

См.: Вацуро В. Э. От бытописания к «поэзии действительности». С. 210.

367

Погодин М. П. Письмо о русских романах // Северная лира на 1827 год. М., 1984. С. 140.

368

См., например, дневник Погодина за 1828 год: «Как провел я этот год? Беспокойно!» (Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1890. Кн. 3. С. 375).

369

См.: Пятидесятилетний юбилей Погодина. М., 1872.

370

Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882. С. 231–254.

371

N. N. <Погодин М. П.> Суженый // Московский вестник. 1828. № 1. С. 17–36; № 2. С. 152–168.

372

См.: Цявловский М. А. Пушкин по документам Погодинского архива // Пушкин и его современники. Пг., 1914. Вып. 17–18. С. 88.

373

Ознобишин Д. Новый год // Московский вестник. 1828. № 1. С. 228–230.

374

Пушкин А. Зимняя дорога // Московский вестник. 1828. № 4. С. 405–406 (журнал выходил два раза в месяц, поэтому четвертый номер приходился на вторую половину февраля).

375

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 235.

376

См.: Виноградов В. В. Сюжет и стиль. М., 1963. С. 105–113.

377

См.: Сравнительный указатель сюжетов: Восточно-славянская сказка. Л., 1979. С. 339. № 1641.

378

См.: История о Российском дворянине Фроле Скобееве и стольничей дочери Нардина-Нащокина Аннушке // Москвитянин. 1853. Т. 1. Отд. 4. С. 3–16.

379

См.: Москвитянин. 1853. Т. 3. Отд. 8. С. 81–82.

380

«…мое собрание я начал с лишком пятнадцать лет назад», — писал Погодин в 1844 году. См.: Погодин М. Об археологических собраниях пр. Погодина // Москвитянин. 1844. Т. 5. С. 171.

381

Соловьев С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 265.

382

См. об этом: Геннади Г. Н. Библиографическая заметка // Москвитянин. 1853. № 12. Кн. 2. С. 245–246.

383

См. о популярности сборника И. Новикова в 1820‐х годах: Михайлов М. Л. Старые книги: Путешествие по старой русской библиотеке // Библиотека для чтения. 1854. № 9. Отд. 6. С. 1–16.

384

См.: Варнеке Б. Погодин и Островский // Сб. статей в честь академика А. И. Соболевского. Л., 1928. С. 43–44; Шереметев П. Отзвуки рассказов Горбунова // Горбунов И. Ф. Сочинения. СПб., 1907. Т. 3. С. 302.

385

И то и сио. 1769. 2-я и 47-я недели.

386

Там же. 7-я неделя.

387

Погодин М. П. Письмо о русских романах. С. 133.

388

Погодин М. П. Исторические афоризмы. М., 1836. С. 83.

389

Погодин М. Васильев вечер // Телескоп. 1831. № 4. С. 543–544.

390

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 3. С. 277; там же приведен отзыв Жуковского в письме Надеждину: «Поблагодарите Погодина за Васильевские вечера. Рассказ жив и занимателен».

391

Андреев Н. П. Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне. Л., 1929. С. 70. № 956 В.

392

См.: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 41–43; ср.: РО ИРЛИ. Колл. 66. П. 1. № 40. Л. 80–82; о сюжете «девушка и разбойники» см.: Ведерникова Н. М. Русская народная сказка. М., 1975. С. 98.

393

См.: Записки Красноярского подотдела Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества: По отделению этнографии. Красноярск, 1902. Т. 1. Вып. 1. С. 73–74.

394

См.: Сказки и предания Самарского края. СПб., 1884. С. 114–117.

395

См.: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Т. 3. С. 41–43.

396

Трубицын Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века. С. 533; см. также: Зильбер В. Сенковский (Барон Брамбеус) // Русская проза. Л., 1926. С. 173.

397

Б. п. Страшный рассказ с аккомпанементом на фортепьяно // Москвитянин. 1843. № 12. Смесь. С. 20 (не Погодин ли автор этого очерка?).

398

См.: Степанов Н. Л. Проза 20–30‐х гг. С. 519.

399

Соболевский А. И. История русской этнографии … А. Н. Пыпина // Журнал министерства народного просвещения. 1891. № 2. С. 422.

400

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 3. С. 277–278.

401

О сближении литературы и истории в 20–30‐х годах XIX века см.: Тойбин И. М. Пушкин: Творчество 1830‐х годов и вопросы историзма. Воронеж, 1976; Тойбин И. М. Пушкин и Погодин // Учен. зап. / Курский пед. ин-т. 1956. Вып. 5. С. 10–122.

402

Милюков П. Главные течения русской исторической мысли: В 2 т. М., 1898. Т. 1. С. 302.

403

См.: Погодин М. П. Исторические афоризмы. М., 1836.

404

См.: Скафтымов А. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. С. 193–194.

405

См.: Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Л.; М., 1931. Кн. 2.

406

Погодин М. П. Исторические афоризмы. С. 233.

407

Тойбин И. М. Пушкин и Погодин. С. 16.

408

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 2. С. 309.

409

Вересаев В. Спутники Пушкина. М., 1937. С. 67.

410

П<олевой> Н. Святочные рассказы. С. 121.

411

См., например, описание сибирских святок в воспоминаниях сестры братьев Полевых: Авдеева-Полевая Е. А. Записки и замечания о Сибири. М., 1837. С. 55–61; см. также фундаментальную работу: Макаренко А. А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. Восточная Сибирь, Енисейская губерния. СПб., 1913.

412

См.: П<олевой> Н. Разговор на святках // Московский телеграф. 1832. № 17. С. 20–64; № 18. С. 164–201.

413

Полевой Н. Разговор на святках. С. 20.

414

Там же. С. 187.

415

См.: Кунацкий Н. <Билевич Н. И.> Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки. Кн. 1. М., 1839.

416

См.: Современник. 1836. Т. 3. Раздел Новые книги.

417

Русский биографический словарь. СПб., 1908. Т. 10. С. 212.

418

Б. п. Литературная летопись // Библиотека для чтения. 1836. Т. 16. С. 45–46.

419

Кунацкий Н. <Билевич Н. И.> Святочные вечера, или Рассказы моей тетушки. М., 1839. Кн. 1. С. 1; см. также рецензию на сборник Билевича в «Отечественных записках» (1839. № 4. Апрель).

420

Кладбищенская тематика со временем прочно связалась с жанром святочного рассказа; эта связь прослеживается с 1830‐х годов; см., например: Селиванов. Вор могильный (Народное предание) // Литературное прибавление к «Русскому инвалиду». СПб., 1832. № 2. 6 января. С. 11–14.

421

См. об этом: Данилов В. В. Влияние бытовой и литературной среды на «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя. Одесса, 1909; Соколов Б. Гоголь-этнограф // Этнографическое обозрение. 1909. № 2–3. С. 59–119.

422

См., например: Маркевич Н. Сон-трава. Удавленник. Гетьманство // Московский телеграф. 1829. Ч. 27. № 11. С. 295–301; 451–452; Маркевич Н. Украинские мелодии. М., 1831; Байский П. <Сомов О.> Русалка (Малороссийское предание) // Подснежник. 1829. С. 80–81; Байский П. <Сомов О.> Купалов вечер (Из Малороссийских былей и небылиц) // Литературная газета. 1831. Т. 3. № 23; Башилов А. Отрывок из Малороссийского предания. Княжье озеро // Московский наблюдатель. 1836. Т. 77. С. 369–373; Малороссийские повести, рассказанные Грицко Основьяненко. Кн. 2. М., 1837, где передаются украинские календарные легенды.

423

Известно, что в процессе создания «Вечеров» Гоголь тщательно собирал украинский этнографический материал. Об этом свидетельствуют и его письма матери, и записная книжка «Всякая всячина», в которую он записывал этнографические (и в том числе календарные) детали. И. Абрамов, описывая календарные обряды малороссов, отмечает, что святки проходят у них «так же весело, как в гоголевском рассказе» (Абрамов И. Черниговские малороссы. Быт и песни населения Глуховского уезда, Черниговской губернии // Живая старина. 1904. Вып. 3–4. С. 513–551). Впрочем, по мнению В. В. Данилова, письма Гоголя матери «показывают, что Гоголь абсолютно не осведомлен» в вопросах этнографии (Данилов В. В. Влияние бытовой и литературной среды на «Вечера на хуторе близ Диканьки». Одесса, 1909. С. 17).

424

См. об этом: Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974. С. 38.

425

См.: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 191; впрочем, наряду с этим мнением существует и другое, согласно которому в «ночь под Новый год, как и под Велык день, ведьмы, злые духи не шатаются и не делают пакости людям, и вообще в эту ночь „нечисть“ бессильна»; см.: Беньковский И. Поверья, обычаи, обряды, суеверья и приметы, приуроченные к «Риздвяным святам». Киев, 1896. С. 5.

426

См., например: Севастьянов А. Завело. Святочный рассказ // Родина. 1889. № 51. С. 1629–1636; Ал<ександро>в Арк. Слесарь и поросенок. Приключение в сочельник // Осколки. 1900. № 52. С. 4–5.

427

См. примеры из «святочных» быличек: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 98, 100–101; ср. литературный святочный рассказ: Рудниковский Я. «На Иордань» // Московский листок. 1894. № 2. 9 января. С. 1–2.

428

См., например: Бежецкий А. <Маслов А. Н.> Часовой и черт: Юмористическая фантазия // Новое время. 1894. № 6763. 25 декабря. С. 3.

429

Иванов В. В. Кузнец // Мифы народов мира. Т. 2. С. 21.

430

Ср.: Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания // Живая старина. 1894. Вып. 1. С. 15.

431

См., например: Гоголь Н. Ночь перед Рождеством // Родина. 1882. Декабрь. С. 778–793; 1883. Январь. С. 18–34. Все это, однако, не мешало рассматривать «Ночь перед Рождеством» в связи с другими фольклорными жанрами, и прежде всего с волшебной сказкой; см., например: Немзер А. С. Трансформация волшебной сказки в «Ночи перед Рождеством» Н. В. Гоголя // Вопросы жанра и стиля в русской и зарубежной литературе. М., 1979. С. 30–37.

432

Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1956. Т. 11. С. 274.

433

Об интересе Гоголя к календарю см.: Соколов Б. Гоголь-этнограф // Этнографическое обозрение. 1909. № 2–3. С. 105; напомню характерное для гоголевского восприятия времени его обращение к 1834 году: «У ног моих шумит мое прошедшее, надо мною сквозь туман светлеет неразгаданное будущее»; см. также очерк «Светлое воскресение» в «Выбранных местах из переписки с друзьями», где Гоголь описывает чувства, охватывающие русского человека в Светлое Воскресенье: «Ему вдруг представятся — эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю землю сливает в один гул, это восклицание „Христос воскрес!“, которое заменяет в этот день все другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается у нас…» (Гоголь Н. В. Соч. СПб., 1894. Т. 5. С. 235).

434

См., например, описание маскарада, устроенного в доме Аракчеева в декабре 1820 года: Рассказы Н. А. Тихова // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 217–222.

435

См.: И…… Новый год // Журнал для милых. 1804. № 1. Январь. С. 3–6.

436

См.: П-в И. <Панаев И. И.> Святки // Молва. 1834. № 2. С. 17–24.

437

Ср., например, что пишет П. А. Флоренский о связи маски (личины) с инфернальными силами: «…безъядерность скорлуп, пустота лжереальности всегда почиталась народной мудростью свойством нечистого и злого» (Флоренский П. Иконостас // Флоренский П. Собр. соч. Paris, 1985. С. 212).

438

Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч. М.; Л. 1956. Т. 5. С. 287; «праздниками» (во множественном числе) обычно назывались именно святки.

439

«…черты святочного (и вообще зимнего) ряженья — вывороченность одежды, мохнатость, горбатость, чернение лица сажей, прикрывание лица маской, в некоторых случаях — молчаливость или нарочитое изменение голоса, — а также сама терминология ряженых, — позволяют сделать вывод о связи этих масок с миром умерших» (Ефименко П. С. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии. М., 1878. Ч. 1. С. 138); ср.: Виноградова Л. Н. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. М., 1982. С. 152.

440

Полонский Я. П. Соч. М., 1986. С. 396.

441

Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 118.

442

Панаев В. И. Приключение в маскараде. Истинное происшествие // Благонамеренный. 1820. Ч. 9. С. 3–20.

443

См.: М<арлинский> А. Испытание // Сын отечества и Северный архив. 1830. № 29, 30, 31, 32.

444

Павлов Н. Ф. Маскарад // Московский наблюдатель. 1835. Ч. 1. Кн. 2. С. 229–263; 1836. Ч. 6. Кн. 1. С. 19–71.

445

Соллогуб В. А. Большой свет // Соллогуб В. А. Повести и рассказы. Л., 1988. С. 69.

446

См.: Дмитриев В. Маскарад // Северная Минерва. 1832. Ч. 1. № 1. Январь. С. 61–72.

447

См.: Баратынский Е. А. Перстень // Проза русских поэтов XIX века. М., 1982. С. 7–18.

448

Загоскин М. Н. Искуситель // Загоскин М. Н. Собр. соч. Пг., <Б. г.> С. 1789–1794.

449

Б. п. Приключение на оперном бале // Литературное прибавление к «Русскому инвалиду». 1832. № 3. 9 января. С. 21–23.

450

Никитин А. Живописец // Никитин А. Повести. М., 1835. Т. 1. С. 59–80.

451

Пустынник Прядильной улицы. <Петров И. М.?> Маскарад // Карманная книжка для любителей русской старины и словесности на 1830 год. СПб., 1830. Ч. 1. № 1. С. 6–23.

452

Б. п. Вступление в Новый год // Телескоп. 1832. Ч. 7. № 1. С. 6.

453

Олин В. Н. Новый год. Вместо предисловия // Карманная книжка для любителей русской старины и словесности на 1830 год. СПб., 1830. Ч. 1. № 1. С. 1.

454

Б<улгарин> Ф. Встреча Нового года с прошлым // Северная пчела. 1838. № 297. 31 декабря. С. 1.

455

Б<улгарин> Ф. Праздничные поздравления // Северная пчела. 1833. № 1. 1 января. С. 1; обычай посещать в новогодние дни своих знакомых (новогодние визиты) возникает и упрочается именно в этот период, превратившись к концу века в «новогоднюю повинность», что неизменно служило предметом высмеивания в многочисленных юмористических сценках (см. хотя бы «Новогодних мучеников» Антоши Чехонте). О новогодних визитах и поздравлениях с иронией пишет уже «Новогодний живописец общества и литературы на 1831 год» (см.: Прибавление к «Московскому телеграфу». М., 1831); здесь же помещены и новогодние статейки о визитах и поздравлениях (С. 3–17), а также «Ода на Новый 1831‐й год» Я. Старовиршина (С. 18–19) и «Бокал поэта 1831‐му году» П. Моднорифмина.

456

См.: Бодникова А. Б. Э. Т. А. Гофман и русская литература (первая половина XIX века). Воронеж, 1977; Житомирская З. Э. Т. А. Гофман и русская литература // Э. Т. А. Гофман. Библиография русских переводов и критической литературы. М., 1964. С. 5–25.

457

Об этом обычае см.: Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М.; Л., 1930. Т. 1. С. 106.

458

О роли рождественских праздников в «Повелителе блох» и «Щелкунчике» см.: Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976. С. 288.

459

Трубицын Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века. С. 125.

460

См.: Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб., 1836–1837. Ч. 1–2.

461

См.: Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и обряды. СПб., 1837–1839. Ч. 1–4.

462

См.: Макаров М. Н. Русские предания. М., 1838.

463

См.: Терещенко А. В. Быт русского народа. Т. 7. СПб., 1848.

464

Селиванов В. Год русского земледельца // Русская беседа. 1856. № 2. С. 1–28; № 4. С. 58–91; 1857. № 1. С. 100–134.

465

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1958. Т. 6. С. 263.

466

Рейфман П. С. Из истории журнально-литературной борьбы вокруг крестьянского вопроса во второй половине 1850‐х годов // Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т. 1975. Вып. 369. С. 136.

467

Подробнее см.: Там же. С. 136–145.

468

См., например: Заметки Нового поэта о петербургской жизни // Современник. 1856. Т. 55. № 1–2. С. 74–117; Петербургская жизнь. Заметки Нового поэта // Современник. 1857. Т. 61. № 1. С. 107–139; Ночь на Рождество: Святочный рассказ Нового поэта // Современник. 1858. Т. 67. № 1–2. С. 69–97; Наяву и во сне: Святочный полуфантастический рассказ Нового поэта // Современник. 1859. Т. 73. № 1–2. С. 131–162; многие из этих текстов были перепечатаны в собрании сочинений Панаева: Панаев И. И. Собр. соч.: В 12 т. М., 1912; перу Панаева принадлежат и другие «праздничные» тексты; см., например: Панаев И. И. Светлый праздник в Петербурге // Панаев И. И. Собр. соч. М., 1912. Т. 5. С. 629–638.

469

Впрочем, тема ностальгии по старым святкам и поношение современных, известная, как мы видели, еще в XVIII веке, долгое время продолжала оставаться актуальной; см., например, стихотворное произведение В. Н. Маркова «Святки», в котором дедушка в разговоре с внуком вспоминает старые святки и поносит современные: <Марков В. Н.> Святки и басня «Прошлогодние календари». Вильно, 1855. С. 6–13.

470

Панаев И. И. Собр. соч. Т. 5. С. 546.

471

Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991. С. 85.

472

Там же. С. 90.

473

Пр<еображен>ский Н. Баня, игрище, слушанье и шестое января: Этнографические очерки Кадниковского уезда // Современник. 1864. Т. 10. С. 499–522.

474

Там же. С. 505.

475

Работы, посвященные местным праздничным обычаям, в журналах и некоторых газетах середины века уже встречаются довольно часто; см.: Ханыков Д. Народные поверья Малоархангельского уезда // Москвитянин. 1843. № 12. Смесь. С. 48–52; Романов И. Новый год у грузин // Кавказ. 1846. № 3. 19 января. С. 1; …ъ …И. О святках в Тифлисе и о народном суеверии в Грузии // Кавказ. 1847. № 3. 18 января. С. 1–3; Харитонов А. Очерк демонологии крестьян Шенкурского уезда // Отечественные записки. 1848. Т. 4. Отд. 8. С. 133–153; Архангельский А. Село Давшино Ярославской губернии Пошехонского уезда // Этнографический сборник. 1854. Вып. 2; Якушкин П. И. Путевые письма из Новгородской и Псковской губернии. СПб., 1860; Александров В. Деревенское веселье в Вологодском уезде: Этнографические материалы // Современник. 1864. Т. 103. № 7; А-ский. Святочный вечер в Оглобине // Новгородские губернские ведомости. 1869. 8 марта; Берман И. Календарь по народным преданиям в Воложинском приходе // Записки РГО. По отд. этнографии. 1873. Т. 5. В 1870‐х годах появляются работы о праздновании святок и других календарных праздников в среде различных социальных слоев России; см., например: Щукин Н. <Соловьев Е.> Святки в среде купцов и мещан города Казани // Известия РГО. Т. 12. Вып. 1. 1876. С. 155–161.

476

См., например: Соколов М. И. Отчего канун Иванова дня (23 июня) называется купальницею и считается днем урочным // Живая старина. 1891. Вып. 3. С. 137; Семенова О. П. Праздники Рязанской губ. Даньковского у. // Живая старина. 1891. Вып. 4. С. 199–202; Хаханов А. Из народных уст // Этнографическое обозрение. 1896. № 4. С. 150–156; Яворский Ю. Галицко-русские поверья о дикой бабе // Живая старина. 1898. Вып. 3–4. С. 439–441; Потанин Г. Н. Этнографические заметки на пути от города Никольска до г. Тотьмы // Живая старина. 1899. Вып. 2. С. 197; Яцимирский Б. М. «Свиняче свято»: Этнографическая заметка // Этнографическое обозрение. 1912. № 3–4. С. 107–109; Сухотин С. Несколько обрядов и обычаев в Тульской губ. // Этнографическое обозрение. 1912. № 3–4. С. 98–101; Яцимирский Б. М. «Маланка» как вид святочного обрядового ряженья // Этнографическое обозрение. 1914. № 1–2. С. 46–77.

477

Григорович Д. В. Прохожий: Святочный рассказ // Москвитянин. 1851. № 1. Кн. 1. С. 39–96.

478

Григорович Д. В. Светлое Христово Воскресенье: Святочная легенда // Современник. 1851. Т. 25. № 1. С. 117–136.

479

См.: Григорович Д. В. Зимний вечер: Повесть на Новый год // Москвитянин. 1855. № 1. С. 107–156; № 2. С. 57–104.

480

См.: Забытый О. <Недетовский Г. И.> По селам и захолустьям: Деревенские рассказы // Вестник Европы. 1875. Т. 53. С. 217–254; со временем подобного рода тексты стали называться «этнографическими рассказами»; см., например: Кудринский Ф. Утопленица: Этнографический рассказ. Киев, 1894.

481

См.: Нефедов Ф. Д. Святочные рассказы. М., 1895.

482

Нефедов Ф. Д. Святки в селе Данилове // Вестник Европы. 1871. Т. 2. С. 57–109; перепечатан в книге: Нефедов Ф. Д. Повести и рассказы. М.; Иваново, 1937; под селом Даниловым имеется в виду Иваново, откуда Нефедов был родом.

483

См.: Нефедов Ф. Д. Чудная ночь // Нефедов Ф. Д. Святочные рассказы. С. 185–214.

484

Понимание Нефедовым специфики календарной словесности сказывается и в других его календарных текстах; см., например: Нефедов Ф. Д. Фомин понедельник // Развлечение. 1868. № 17; Нефедов Ф. Д. Масляница // Развлечение. 1869. № 11.

485

См.: Нефедов Ф. Д. На Новый год // Русская мысль. 1891. № 2. С. 53–136.

486

Повесть «Святочная ночь» впервые была опубликована только в 1928 году; см.: Толстой Л. Неизданные художественные произведения. М., 1928.

487

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 14 т. М., 1978. Т. 1. С. 362; далее ссылки на это издание даются в тексте в скобках; первое число — том, второе — страница.

488

Судя по регулярному устройству святочных увеселений и маскарадов в Ясной Поляне, о чем свидетельствуют воспоминания детей, Толстой придавал этому большое воспитательное значение; см.: Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980. С. 34–36. С. Л. Толстой вспоминает: «На святках наряжались. Дмитрий Алексеевич нарядился медвежьим поводырем; дядя Костя, надев полушубок наизнанку и войдя в залу на четвереньках, изображал медведя; отец — „козу“; Николенька Толстой оделся старухой, Софешь — стариком с горбом и мочальной бородой. В залу привалило все население усадьбы, и начался пляс под звуки „Барыни“» (Толстой С. Л. Очерки былого. М., 1956. С. 24; здесь перечисляются традиционные маски народных святок).

489

Баранов К. Ночь на Рождество Христово: Русская повесть XIX столетия. Ч. 1–3. М., 1834.

490

Это было уже не первое обращение Диккенса к теме Рождества; см. сцены о горожанах, справляющих Рождественский сочельник, в «Посмертных записках Пиквикского клуба» (1837 год, русский перевод — 1838 год): Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 2. С. 476–486.

491

См.: Хомяков А. С. Светлое воскресенье: Повесть, заимствованная у Диккенса / Публикация, вступит. статья, примеч. В. А. Кошелева // Москва. 1991. № 4. С. 81–105.

492

См.: Святочные рассказы Диккенса // Отечественные записки. 1845. Т. 39. Март. Отдел 7. Иностранная литература. С. 5–11.

493

Кронеберг А. И. Святочные рассказы Диккенса. A Christmas Carol in Prose: Статья первая // Современник. 1847. Т. 2. № 3. Отд. 3. С. 1–18; 1847. Т. 2. № 4. Отд. 3. Критика и библиография. С. 19–34.

494

См., например: «Духовидец»: Новый святочный рассказ Диккенса // Современник. 1849. Т. 14. № 3. С. 45; вскоре появилась и рецензия на этот перевод: «Духовидец, или Разговор с привидением». Соч. Карла Диккенса // Отечественные записки. 1849. Т. 66. № 9. С. 21 (Отдел: Библиография. Хроника. Новые переводы).

495

См., например: Диккенс Ч. Святочные рассказы // Современник. 1857. Т. 61. № 1. С. 1–48, где напечатаны «Рассказ пансионера», «Рассказ старой леди», «Рассказ соседа»; Современник. 1857. Т. 61. № 2. С. 45–86, где напечатаны «Рассказ сквайра», «Рассказ дяди Джорджа», «Рассказ полковника»; см. также: Диккенс Ч. Рецепты доктора Мериголда: Святочный рассказ // Современник. 1866. № 1–2. Т. 112. С. 323–460.

496

См., например: Диккенс Ч. Странное происшествие // Газета Гатцука. 1883. № 1. 5 января. С. 8–16.

497

Приведу лишь два примера: Скряга Скрудж и три добрых духа: Рассказ для детей. М., 1900; Тень Марлея: Из Чарльза Диккенса // Рождественская звезда / Сост. И. Горбунов-Посадов. 6‐е изд. М., 1914. С. 42–92; см.: Диккенс (как писатель для детей) // О детских книгах: Критико-библиографический указатель книг, вышедших до января 1907 г. / Под ред. А. Анненской. М., 1908. Представление о многочисленности и разнообразии русских переводов и переложений «Рождественских повестей» Диккенса в России можно получить по кн.: Чарльз Диккенс: Библиография русских переводов и критической литературы на русский язык. 1838–1960 / Сост. Ю. В. Фридлендер и И. М. Катарский. М., 1962.

498

Часть рассказов в сборнике Нефедова «Святочные рассказы» написана в диккенсовском стиле; см., например, рассказы «Спасена», «На берегу моря», «Перевозчик Ванюша» (Нефедов Ф. Д. Святочные рассказы. С. 3–8, 9–30, 31–52).

499

См.: Веселые святки (Из посмертного сочинения Э. Сувестра) // Сын отечества. 1855. № 39. С. 213–278; см. также: Рождественский сочельник. Повесть каноника Шмидта. М., 1859.

500

Катарский И. Диккенс в России. Середина XIX века. М., 1966. С. 243.

501

См.: Григорович Д. В. Рождественская ночь // Григорович Д. В. Полн. собр. соч. СПб., 1896. Т. 12. С. 5–32.

502

Честертон Г. Диккенс. Л., 1929. С. 153.

503

Там же.

504

См.: Сильман Т. Диккенс: Очерки творчества. М.; Л., 1948. С. 179–225.

505

См. об этом: Честертон Г. Диккенс. С. 155; Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. XIX — начало XX в. Зимние праздники. М., 1973. С. 86–91.

506

См., например: Успенский Н. Декалов // Успенский Н. Издалека и вблизи: Избранные повести и рассказы. М., 1986. С. 196; Позняков Н. И. Опять на родину!.. Из воспоминаний детства // Позняков Н. И. Святочные рассказы. СПб., 1902. С. 98–150; Соколов-Микитов И. На святки // Соколов-Микитов И. Собр. соч. Л., 1987. Т. 4. С. 63–69.

507

См.: Рунеберг. Вечер на Рождество в лоцманской избе: Рассказ // Современник. 1844. Т. 34. № 4. С. 154–163; то, что этот текст воспринимался как рождественский, подтверждает его публикация в «Святочной хрестоматии» Е. Швидченко (С. 34–36).

508

См., например: Жаворонок в неволе. Из Виктора Гюго // Рождественская звезда / Сост. И. Горбунов-Посадов. М., 1914. С. 3–41.

509

См., например: Серебровский. <Токарев Н. С.?> Блудный сын: Рождественский рассказ // Чтение для народа. 1887. Кн. 12. С. 86–99; Базен Рене. Вернулся: Рождественский рассказ // Нива. 1887. № 12. С. 1211–1216; Стерн А. В. Забытый: Рождественский рассказ // Нива. 1909. № 52. С. 909–911; N. Ольга. <Энгельгардт С. В.> Вечер на святках: Святочный рассказ // Газета Гатцука. 1882. № 1. С. 6–11; № 2. С. 26–30; № 3. С. 46–51; № 4. С. 67–71; № 5. С. 87–91; № 6. С. 106–108; № 7. С. 122–123.

510

Диккенс Ч. Собр. соч. Т. 12. С. 11.

511

Показательно, что «рождественские» фрагменты «Записок» были впервые напечатаны в предновогоднем номере газеты «Русский мир»; см.: Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Русский мир. 1861. № 102. 31 декабря. С. 1703–1704.

512

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972. Т. 4. С. 104. Далее ссылки на это издание даются в тексте в скобках; первое число — том, второе — страница.

513

Темы детства и Рождества в сознании людей часто переплетаются. З. Г. Минц пишет об этом в связи с Блоком: «Рождество — радостный праздник, уводящий в детство, несущий мифологическое чувство „вечного возврата“ и (т. к. возврат цикличен) — вечной неизменности основ бытия» (Минц З. Г. «Поэтика даты» и ранняя лирика Ал. Блока. С. 155).

514

См.: Салтыков-Щедрин М. Е. Святочный рассказ. Из путевых заметок чиновника (Из цикла «Невинные рассказы») // Салтыков (Щедрин) М. Е. Собр. соч. М., 1951. Т. 2. С. 124–142.

515

См.: Л. А. <Полонский Л. А.> Любушка: Святочный рассказ // Вестник Европы. 1878. Март. С. 201–229.

516

Анализируя растительные символы русского народного праздничного обряда, В. Я. Пропп делает попытку объяснить причину равнодушия русских к хвойным деревьям, и в том числе к елке: «Темная буроватая ель и сосна в русском фольклоре не пользуются особым почетом, может быть, и потому, что огромные пространства наших степей и лесостепей их не знают. Любимое дерево русских песен и русских обрядов — березка» (Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 56). Характерно в этой связи пушкинское определение елки как «печального тавро северной природы». Однако В. Иофе, рассматривая в недавней работе вопрос о «нестабильности ботанического инвентаря» в русской литературе, пишет: «<…> ель и сосна, аутсайдеры XIX века, нынче становятся все более и более популярными» (Иофе В. Благая весть лесов // Вестник новой литературы. 1990. № 2. С. 247).

517

Терещенко А. Быт русского народа. Т. 7. С. 87.

518

Панченко А. М. Церковная реформа и культура Петровской эпохи // XVIII век. СПб., 1991. Сб. 17. С. 11. Подробное разъяснение в указе Петра, касающееся новогодних украшений из хвои, позже неоднократно вспоминалось в печати; см., например: Полевой Н. Новый год в Москве, в 1663 и 1700 // Библиотека для чтения. 1836. Т. 14. С. 36–37; Мысли русского вслух на Новый год / Издано Н. Расторгуевой. СПб., 1843. С. 5.

519

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1858. Т. 3. С. 496.

520

Бестужев (Марлинский) А. А. Ночь на корабле: Повести и рассказы. М., 1988. С. 33.

521

См., например, отчет о московских святочных маскарадах 1835 года: Б. п. 1835 год // Молва. 1835. Ч. 9. № 1. С. 17–18.

522

О роли рождественских праздников и елки в «Повелителе блох» и «Щелкунчике» см.: Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976. С. 288.

523

См., например: Подарок на Новый год: Две сказки Гофмана для больших и маленьких детей. СПб., 1840, где известный нам «Щелкунчик» дан под заголовком «Грызун орехов и царек мышей»; книжка иллюстрирована рисунком, на котором елка с горящими на ней свечами представлена стоящей на столе, покрытой белой скатертью; см. рецензию Белинского на это издание: Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1978. Т. 3. С. 38–47.

524

См., например: Северная пчела. 1841. № 289. 24 дек.

525

См., например: А. Л. Елка // Звездочка. СПб., 1847. Ч. 9. С. 22–33; в этом рассказе мать состоятельного семейства сделала своим детям маленькую елочку для кукол, которую они подарили дочке охтинской молочницы; в награду за милосердие родители устроили детям большую елку. См. также: Б. п. Праздник Рождества // Звездочка. 1847. Ч. 9. С. 1–7, где в популярной форме дается разъяснение обычая рождественской елки.

526

См., например: Терещенко А. Быт русского народа. Т. 7. С. 86, который пишет: «…в местах, где живут иностранцы, особенно в столице, вошла в обыкновение елка». Отстраненность, с которой дается здесь описание праздника елки, свидетельствует о новизне обычая: «Для празднования елки избирают преимущественно дерево елку, от коей детское празднество получило наименование; ее обвешивают детскими игрушками, которые раздают им после забав. Богатые празднуют с изысканной прихотью» (С. 86).

527

Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1990. Т. 11. Кн. 2. С. 30.

528

Именно такую детскую елку изобразил Достоевский в фельетоне 1848 года «Елка и свадьба»; см. также: Макарова С. Повести из русского быта. СПб., 1873, где описывается елка на рождественских праздниках 1845 года.

529

См.: Швидченко Е. Рождественская елка. Ее происхождение, смысл, значение и программа. СПб., 1898. С. 23.

530

«Дети одного моего приятеля, — пишет И. Панаев, — <…> разревелись оттого, что их елка была беднее, нежели у их двоюродных сестриц и братьев…» (Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать лет спустя и теперь) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991. С. 91; впервые: Заметки Нового поэта о петербургской жизни // Современник. 1856. № 1–2. С. 74–117). Терещенко подробно описал елку некоего богача, которая стоила пятьдесят тысяч рублей: «Один из петербургских богачей заказал искусственную елку вышиною в 3 ½ аршина, которая была обвита дорогой материею и лентами; верхние ветки ее были увешаны дорогими игрушками и украшениями: серьгами, перстнями и кольцами, нижние ветви цветами, конфетами и разнообразными плодами» (Терещенко А. Быт русского народа. Т. 7. С. 87). Это первое указание об использовании искусственных елок. Пластиковым елкам нашего времени предшествовали искусственные елки XIX века, которые иногда, по причине своей дороговизны, считались особым шиком.

531

Панаев И. И. Прошедшее и настоящее (Святки двадцать пять лет назад и теперь). С. 91.

532

Полонский Я. П. Школьные годы // Полонский Я. П. Проза. М., 1988. С. 331.

533

Щедрин Н. (Салтыков). Собр. соч. М., 1951. Т. 1. С. 250.

534

Панаев И. И. Святки: Рассказ для детей // Панаев И. И. Полн. собр. соч. М., 1912. Т. 5. С. 223.

535

Салтыков-Щедрин М. Е. Для детского возраста. Из цикла «Невинные рассказы» // Современник. 1863. № 1–2. С. 184.

536

Савельева-Ростиславич Л. А. Зимние вечера. СПб., 1853. С. 117.

537

Приведу только один пример: «В первую минуту мы стоим в оцепенении перед огромной елкой. Она доходит почти до самого потолка, и вся залита огнями от множества восковых свечей, и сверкает бесчисленным количеством всяких висящих на ней ярких безделушек» (Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980. С. 92). См. также: Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 1987. С. 35, 65–67; Толстой С. Л. Очерки былого. М., 1956. С. 42, 54; Кузьминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. М., 1986. С. 405.

538

Помимо многочисленных текстов о елке в рождественских номерах газет и журналов, к Рождеству выпускались сборники стихов и рассказов для детей, посвященные елочному торжеству, как, например: Елка на праздник Рождества Христова. СПб., 1858; Елка: Поздравительные стихотворения на торжественные случаи для детей. М., 1872; Елка. Книжка-игрушка. М., 1879; Подарок детям на елку. Смешное и полезное. СПб., 1879; Деркачев И. Елка: Мелкие стихотворения, рассказы, побасенки и загадки. М., 1882. См. библиографию таких изданий: Соболев М. К елке: Указатель книг, одобренных педагогической критикой для детского чтения. СПб., 1889.

539

См., например: Нольде А. Перед елкой // Детский отдых. 1884. Декабрь. С. 403–432.

540

В «Святочной хрестоматии» Швидченко помещен рассказ Д. Кайгородова о судьбе елки, но с ходом, обратным андерсеновскому: красивая елка счастлива, что ее не срубили к Рождеству (Швидченко Е. Святочная хрестоматия. СПб., 1902. С. 294–299); см. также: С. В. Елочка // Минский листок. 1892. № 101. 25 декабря. С. 2–3.

541

См.: Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. СПб., 1901. С. 88–94. В России рождественская елка обладала только эстетической функцией и, в отличие, например, от обычаев восточной Словакии (см.: Богатырев П. Г. Рождественская елка в восточной Словакии // Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 387–392), не использовалась с магическими целями, а просто выбрасывалась или сжигалась. См., например, в рассказе Н. И. Мердер: «Елку выставили на лестницу, чтоб дворники ее убрали, но им был недосуг, и она целую неделю продолжала торчать все на том же месте, между дверью и стеной…» (Северин Н. <Мердер Н. И.> Из жизни петербургских детей (Нищенки) // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991. С. 112; впервые: Русское богатство. 1885. № 5–6. С. 217–227).

542

См., например: Засодимский П. В. История двух елей: Святочный рассказ // Засодимский П. В. Задушевные рассказы. СПб., <1884> С. 172–209; Бекетова Е. А. Елка и птичка // Новое время. 1888. № 4408. 25 декабря. С. 2; Тютчев Ф. Горе старой елки // Новое время. 1888. № 4254. 2 января. С. 1–2; Сальников А. Сказка о двух елях. СПб., 1888; Лаврентьева С. Добрые души. М., 1901; Позняков Н. И. Счастливая и кичливая: Сказка // Позняков Н. И. Святочные рассказы. СПб., 1902.

543

См., например: Пазухин А. Елки: Картинки и сценки // Московский листок. 1894. № 358. Рождественский номер. С. 2–3.

544

См., например: Давыдов И. Подкидыш. Смирнов А. Дорогая елочка. СПб., 1889.

545

См., например: Савельева-Ростиславич Л. А. Святки // Савельева-Ростиславич Л. А. Зимние вечера. С. 115–156; ****въ. Елка // Развлечение. 1867. № 1. С. 3–10; Бекетова Е. А. Елка под Новый год // Огонек. 1882. № 52. С. 1031–1033; Атава С. Аленка // Новое время. 1883. № 2812. 25 декабря. С. 4; Куприн А. И. Тапер // Одесские новости. 1900. № 5167. 25 декабря. См. также рассказ М. М. Зощенко «Елка» из цикла «Леля и Минька», который, конечно же, пародирует данный сюжет.

546

См.: Достоевский Ф. М. Елка и свадьба. Из записок неизвестного // Отечественные записки. 1848. № 9. Отд. 8. С. 44–49.

547

См.: Полонский Я. П. Дорогая елка: Святочный рассказ не для детей // Полонский Я. П. Повести и рассказы. СПб., 1895. Т. 1. С. 113–177. См. также: К. На елке в доме сумасшедших. Фантастическая елка // Новое время. 1877. № 661. 31 декабря. С. 2; Щукин. Праздник // Сибирский вестник. 1888. № 98. С. 2–3.

548

См.: Каразин Н. Н. Кровавая елка // Каразин Н. Н. Полн. собр. соч. СПб., 1905. Т. 4. С. 158–168; см. также: Белозор А. Барышнин каприз // Новое время. 1892. № 5690. 1 января. С. 5–6; Амфитеатров А. Тоже елочка // Новое время. 1892. № 6045. 25 декабря. С. 2.

549

Сказка Андерсена «Девочка с серными спичками» рано стала известна русскому читателю и неоднократно использовалась в качестве рождественского текста; см.: Маленькая продавщица спичек // Звездочка. 1847. Ч. 9. С. 115–126; Дьяченко Г. В подарок детям. Искра Божия. М., 1903. С. 66–68.

550

См.: Фридлендер Г. М. Святочный рассказ Достоевского и баллада Рюккерта // Международные связи русской литературы. М.; Л., 1963. С. 370–390.

551

Щедрин Н. (Салтыков). Собр. соч. Т. 1. С. 256.

552

См., например, сборник «Отрада и мечты бедных детей» (СПб., 1892), в который, наряду с другими рождественскими текстами, включен и «Мальчик у Христа на елке».

553

См., например: Чернч. Зимняя сказка: Рождественский рассказ // Сибирский вестник. 1893. № 150. 24 декабря. С. 3. Б. В. Томашевский писал о подобных сюжетах: «„А в небе блистали звезды“ или „Мороз крепчал“ (это — шаблонная концовка святочного рассказа о замерзающем мальчике)» (Томашевский Б. Теория литературы. Поэтика. М.; Л., 1928. С. 193). «„Мальчик у Христа на елке“ вызвал устную пародию Бунина, которому гуманный пафос Достоевского казался <…> фальшивой сентиментальностью» (см.: Лотман Ю. М. Два устных рассказа Бунина (К проблеме Бунин и Достоевский) // Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т. 1987. Вып. 781. С. 34–52).

554

См. еще один «елочный» сюжет Достоевского «Елка в клубе художников», где автор делится впечатлениями о детском празднике елки (22, 9–12).

555

См.: Северин Н. <Мердер Н. И.> Из жизни петербургских детей (Нищенки) // Русское богатство. 1885. № 5–6. С. 217–227.

556

С-ня. Чужая елка // Новое время. 1896. № 7483. С. 4.

557

См.: Станюкович К. М. Рождественская ночь // Станюкович К. М. Две елки. СПб., 1894. С. 5–14.

558

Станюкович К. М. Елка // Станюкович К. М. Две елки. С. 17–32.

559

См. например: Тихонова Е. Рождественская елка // Родина. 1884. № 51. С. 1808–1827; Дубровина Е. О. К вечному свету // Родина. 1884. № 51. С. 1832–1837; ср. оптимистический вариант этого сюжета: Табурин В. Елка на небе: Рождественский рассказ. СПб., 1889.

560

Русская сказка о рождественской елке. СПб.; М., см. также две легенды о елке, изложенные Е. Тихоновой (Тихонова Е. Рождественская елка // Родина. 1884. № 51. С. 1808–1817).

561

Бекетова Е. Рождественская легенда // Мой журнал. Журнал для девочек. 1886. № 12. С. 367–368. См. также: X. Легенда о рождественской елке // Полтавские епархиальные ведомости. 1900. № 36.

562

Швидченко Е. Рождественская елка, ее происхождение, смысл и программа. СПб., 1898. С. 3.

563

Розанов В. В. Около церковных стен. СПб., 1906. Т. 1. С. 152.

564

Герой повести Григоровича «Зимний вечер», безработный уличный артист, мучается оттого, что из‐за отсутствия денег не в состоянии устроить елку для своих детей; см.: Григорович Д. В. Зимний вечер: Повесть на Новый год // Петербургский святочный рассказ. С. 324; см. также: Э. Э. Елка для бедных // Звездочка. 1855. № 1. С. 5–32.

565

Иногда, правда, господа устраивали елку специально для крестьянских детей, но это, разумеется, было скорее исключением, чем правилом. Такой эпизод представлен в очерке А. Путятина «Зима в деревне» (М., 1881).

566

Д. Кайгородов в ряде очерков, критикуя писателей-«экологов», выступает в защиту «прекрасного и высокопоэтического обычая рождественской елки», полагая, что «в лесу всегда можно вырубить сотню-другую молодых елок без особенного вреда для леса, а нередко даже и с пользой» (Кайгородов Д. О рождественских елках // Новое время. 1888. № 4608. 25 декабря. С. 1). См. также: Кайгородов Д. Обычай рождественской елки // Новое время. 1889. № 4967. 25 декабря. С. 3.

567

Гончаров И. А. <Рождественская елка> // Литературный архив. М.; Л., 1953. С. 102.

568

См.: Розанов В. В. Около церковных стен. СПб., 1906. Т. 1. С. 152.

569

См., например: Саянов В. Елка в Горках // Правда. 1954. № 21. 21 января; Хелемский Я. Елка зажигается в Кремле // Правда. 1954. № 2. 2 января; Макрушенко П. Елка в Горках // Литературный Киргизстан. 1960. № 6. С. 57–62.

570

См., например: Смирнов С. Елка // Огонек. 1953. № 1. С. 23; Ященко М. Елочка: Рассказ // Смена. 1958. № 126. 31 мая; Долматовский Е. Елка для взрослых: Стихи // Юность. 1961. № 4. С. 6.

571

Н. Н. Сон // Русская мысль. 1902. № 12. С. 66–96.

572

Кроме «Звездочки», Ишимова издавала еще один детский журнал — «Лучи» (1850–1860).

573

Белинский В. Г. Собр. соч. Т. 2. С. 479.

574

См. об этом: Чудаков А. П. О характере текста учебника // Проблемы школьного учебника. Вып. 3 (Структура учебника). М., 1975. С. 87; Душечкина Е. В. Опыт анализа стихотворения Ф. И. Тютчева «Есть в осени первоначальной…» // Преподавание литературного чтения в эстонской школе: Методические разработки. Таллин, 1980. С. 37–38.

575

См.: Б. п. Праздник Рождества // Звездочка. 1842. Ч. 1. С. 1–7.

576

См.: Звездочка. 1843. Ч. 5. № 1. С. 65.

577

Б. п. Трусливая Соня // Звездочка. 1847. Ч. 12. С. 718–722.

578

Дьяченко Г. В подарок детям. Искра Божия. М., 1903. С. 174.

579

Савельева-Ростиславич Л. А. Святки // Савельева-Ростиславич Л. А. Зимние вечера. С. 117.

580

См., например: Бороздина Е. Мел // Рождественские рассказы для детей. Вып. 2. СПб., 1871. С. 37–51.

581

См., например: Б. п. Прекрасная кукла автора // Звездочка. 1844. Ч. 9. № 1. Январь. С. 12–17; А. Л. Елка // Звездочка. 1847. Ч. 9. С. 22–33; Э. Э. Новый год // Звездочка. 1847. Ч. 12. С. 723–729; Б. п. Мария или три елки // Звездочка. 1851. № 1. С. 1–24; Э. Э. Елка для бедных детей // Звездочка. 1855. № 1. С. 5–32; Воронова А. Две елки // Звездочка. 1857. Ч. 17. № 1. С. 5–41.

582

Б. п. Приятнее давать, чем получать // Собеседник: Журнал для детей обоего пола. 1859. № 1. С. 20–27.

583

См. серию рождественских рассказов Макаровой («Подарок сестрице», «Перед елкой», «До праздника») в рождественском номере «Задушевного слова» за 1880 год (Т. 5. Вып. 1. С. 3–10, 16–18, 32–34); см. также ее детскую повесть «Канун Рождества» (М., 1903), где действие происходит на рождественских праздниках в «очень хорошем и добром» семействе. Кстати сказать, перу этой писательницы принадлежит ряд неплохих, написанных в занимательной форме «календарных» повестей, знакомивших детей с народными праздничными обычаями и поверьями; см., например: Макарова С. М. Ночь на Иванов день. М., 1904; Макарова С. М. Семик и Троицын день (Из записок пятнадцатилетней девочки). М., 1904.

584

Б. п. Елка // Звездочка. 1844. № 1.

585

Преображенская С. Елка // Детский отдых. 1880. Т. 6. Вып. 12. С. 367–387.

586

См.: Повести и сказки для детей. «Подарок к празднику». СПб., 1845.

587

См., например: Коцебу <А. Ф. Ф.> Подарок моим сыновьям в Новый год / Пер. с фр. М., 1820.

588

См., например: Крещенский вечерок: Детские сказки / Пер. М. Бахруниной. СПб., 1838; Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. СПб., 1845; Ишимова А. Каникулы 1844 года, или Поездка в Москву. СПб., 1846.

589

Белинский В. Г. Собр. соч. 1982. Т. 8. С. 477.

590

См., например: Зонтаг А. Сочельник перед Рождеством Христовым, или Собрание повестей и рассказов для старшего возраста / Пер. с нем. В. Казначеевой. М., 1864. Ч. 1–2; Рождественские рассказы для детей, с рисунками. Издание И. Белова и редакции «Детского сада». Вып. 2. СПб., 1871.

591

См.: Соболев М. К елке: Указатель книг, одобренных педагогической критикой для детского чтения. СПб., 1889; некоторое, хотя и неполное, представление об обилии всякого рода «святочных» книг дает справочное пособие о детских книгах: Критико-библиографический указатель книг, вышедших до 1 января 1907 года, рекомендуемых для чтения детям в возрасте от 7 до 16 лет. М.; СПб., 1908; здесь называются сборники святочных рассказов Ч. Диккенса, В. П. Желиховской, П. В. Засодимского, Н. П. Вагнера, К. М. Станюковича, И. Н. Потапенко и др.

592

См., например: Вьюгов С. <Казмин Н. В.> Праздник: Сцена в одном действии // Солнышко. 1905. № 12; Вьюгов С. <Казмин Н. В.> На святках: Сцена в одном действии // Солнышко. 1908. № 12.

593

См.: Ярцова Л. Новый год, масленица и Рождество Христово: Рассказы для детей. СПб., 1861.

594

См., например: Михайлова В. В. К праздникам: Рассказы двенадцатилетнему человеку. СПб., 1884.

595

Позняков Н. И. Святочные рассказы. СПб., 1902. Многие рассказы этого сборника посвящены и адресованы детям.

596

См., например: Круглов А. В. Святочные вечера: Из путевых очерков Малороссии // Детское чтение. 1874. № 1; Круглов А. В. Елка в царстве детей. М., 1896.

597

Мамин-Сибиряк Д. Н. Зимовье на Студеной // Мир Божий. 1892. Январь. Отд. 1. С. 3–18; Мамин-Сибиряк Д. Н. Серая шейка // Детское чтение. 1893. № 12.

598

См.: Юрьева М. <Еллинская М. Е.> Накануне Рождества // Детский отдых. 1883. № 12. С. 433–462; Бачманова А. Рождественская ночь // Мой журнал: Журнал для девочек. 1885. № 12. С. 313–322. Подборка святочных и рождественских рассказов для детей и юношества дана в кн.: Святочные рассказы / Сост., примеч. и послесл. Е. В. Душечкиной. М., 1991. (Эта подборка рассказов полностью приводится в приложении к настоящей книге. — Примеч. ред.)

599

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1977. С. 253.

600

См.: Рейтблат А. От Бовы к Бальмонту: Очерки истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991; для моих целей особенно оказались полезными главы «„Толстый“ журнал и его публика», «Иллюстрированный еженедельник и его подписчик» и «Газета в низовой читательской среде». См. также: Brooks J. When Russia Learned to Read. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1985.

601

См., например, рассказы святочного и рождественского содержания, опубликованные не в праздничных номерах «толстых» журналов: Веселые святки (Из посмертного сочинения Э. Сувестра) // Сын отечества. 1856. № 39. С. 273–278; Северин Н. <Мердер Н. И.> Из жизни петербургских детей (Нищенки) // Русское богатство. 1885. № 5–6. С. 217–227.

602

См. также подходящую к святкам статью: Б. п. Приметы, предрассудки и вера в чудесное у англичан // Современник. 1860. Т. 79. № 1–2. С. 117–156.

603

См.: Жуковский В. А. Нечто о привидениях // Русская беседа. 1856. № 1. С. 28–43.

604

См.: Л. А. <Полонский Л. А.> Любушка: Святочный рассказ // Вестник Европы. 1878. Март. С. 201–229.

605

Рейтблат А. От Бовы к Бальмонту. С. 97.

606

См., например: стихотворения — Бирюков А. Тост на Новый 1866 год // Развлечение. 1866. № 1. С. 1–2; Ком… въ А. <Комаров А. М.> Новый год // Развлечение. 1867. № 1. С. 10; Незаметный <Нефедов Ф. Д.> С Новым годом! // Развлечение. 1868. № 1. С. 9–10; Пальмин Л. Новый год // Развлечение. 1871. № 1. С. 9; рассказы — Пьер де Сипунов <Бабиков К. И.> Фея: Святочный рассказ // Развлечение. 1863. № 3. С. 34–39; Андреев Я. Накануне сочельника // Развлечение. 1877. № 3. С. 33–38; Шапка-Невидимка <Вашков И. А.> Рассказ о том, как его степенство Спиридон Петрович рядился на святках // Развлечение. 1878. № 2. С. 21–24; Крюков М. <Козырев М. А.> Васильев вечер: Святочный рассказ // Развлечение. 1878. № 1. С. 5–8.

607

Почти за полвека своего существования «Нива» опубликовала сотни святочных рассказов, которые начали появляться с первых лет ее издания; см., например: Иза Г. <Ласкос И. Л.> Первая белая роза: Святочный рассказ // Нива. 1870. № 2. С. 17–21.

608

Приведу лишь несколько из многочисленных святочных рассказов, опубликованных в иллюстрированных еженедельниках в первые годы их существования: Курский И. <Купчинский И. А.> Маскарад: Святочный рассказ // Газета Гатцука. 1878. № 51. 21 декабря. С. 827–829; № 52. 24 декабря. С. 843–845; Полонский Я. П. Дорогая елка: Святочный рассказ не для детей // Огонек. 1879. № 4. С. 86–92; № 5. С. 105–115; Вакулова М. Елка в Бель-этаже // Родина. 1889. № 51. С. 1636–1640.

609

Библиографию и обзор литературных газет первой половины XIX века см.: Станько А. И. Русские газеты первой половины XIX века. Ростов, 1969.

610

Так, например, в «Рождественском» номере «Московского листка» за 1895 год были опубликованы следующие праздничные материалы: рассказ А. М. Пазухина «Деткам на елку», его же «очерки и картинки» «Святки», сценка И. И. Мясницкого «Визитеры», «быль» «Под Новый год» А. А. С-ва, рассказ А. А. Соколова «У всенощной» и ряд других.

611

О процессах, происходивших во второй половине XIX века в области издательского дела, см.: Летенков Э. В. «Литературная промышленность» в России: Конец XIX — начало XX века. Л., 1988; McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991. P. 30–167.

612

«Новое время» дает, пожалуй, самый изысканный и искусный корпус святочных текстов; см., например: Смирнов С. Святочный рассказ // Новое время. 1877. № 307. 5 января. С. 1–2; № 308. 6 января. С. 1; № 311. 9 января. С. 2–3; Бочаров И. Фаина // Новое время. 1880. № 1735. 25 декабря. С. 2–4. В праздничных номерах газеты Суворин иногда публиковал и свои рассказы святочного характера с таинственными и мистическими сюжетами; см.: Незнакомец. <Суворин А. С.> Святая дева: Монастырская легенда // Новое время. 1884. № 3172. 25 декабря. С. 1–2; Суворин А. Странный случай // Новое время. 1890. № 5326. С. 2; см. также выпущенный отдельным изданием и мизерным тиражом к Рождеству 1895 года рождественский рассказ Суворина «Тень Достоевского» (СПб., 1895); перепечатан в кн.: Петербургский святочный рассказ. С. 139–144. Особое пристрастие Суворин проявлял к рассказам с криминальным и детективным сюжетом, которые он также публиковал в святочных номерах; см.: Незнакомец. <Суворин А. С.> Воскресла ли? Истинный случай // Новое время. 1883. № 2812. 25 декабря. С. 3; Суворин А. С. Трагедия из‐за пустяков // Новое время. 1886. № 3531. 25 декабря. С. 1–2; последний рассказ является довольно искусной переработкой фольклорного сюжета о девушке-убийце и слуге-вымогателе (см.: Виноградов В. В. Сюжет и стиль. М., 1963. С. 159–183).

613

Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1958. Т. 7. С. 433; далее ссылки на это издание даются в тексте в скобках; первое число — том, второе — страница.

614

См.: Лесков Н. С. Святочные рассказы. СПб., 1886; вопрос о календарном времени публикации святочных рассказов Лескова подробно рассмотрен в кн.: McLean Hugh. Nikolai Leskov: The Man and His Art. Cambridge, Massachusetts; London, England: Harvard University Press, 1977. P. 373–391.

615

См.: Сементковский P. Николай Семенович Лесков // Лесков Н. С. Полн. собр. соч. СПб., 1902. Т. 1. С. 11.

616

См.: Пульхритудова Е. Творчество Н. С. Лескова и русская массовая беллетристика // В мире Лескова. М., 1983. С. 149–185.

617

Дмитренко С. Художественное сознание Лескова: Постигнутое и постигаемое // Вопросы литературы. 1985. № 11. С. 239.

618

Лесков Н. С. Святочные рассказы. С. 11.

619

См. недавнюю работу о «Белом орле»: Пигин А. В. Миф и легенда в творчестве Н. С. Лескова (рассказ «Белый орел») // Проблемы исторической поэтики. Вып. 2. Художественные и научные категории. Петрозаводск, 1992. С. 128–136.

620

Гебель В. Н. С. Лесков. В творческой лаборатории. М., 1945. С. 177–178.

621

Борхсениус Е. И. Мои воспоминания о Николае Семеновиче Лескове // В мире Лескова. М., 1983. С. 343.

622

Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова. М., 1954. С. 656.

623

См.: Лесков Н. С. Случаи из русской демономании // Новое время. 1880. № 1529, 1533, 1536, 1542; перепечатано в сб.: Лесков Н. С. Русская рознь. СПб., 1881.

624

См. об этом: McLean H. Nikolai Leskov. P. 383–389.

625

PO ИРЛИ. Колл. 168. П. 2. № 33. Л. 13 об.

626

Там же. № 2. Л. 3–3 об.

627

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 149. Л. 79.

628

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 407. Л. 75.

629

Мей Л. На паперти (Из дневника ***) // Русский мир. 1859. № 2. 9 января. С. 37–40; № 3. 16 января. С. 67–68; № 4. 23 января. С. 85–91.

630

См.: Тютчев Ф. Ф. Гаданье в зеркало: Святочный рассказ // Родина. 1885. № 1. 6 января. С. 13–15.

631

Чаушанский В. Ночь под Новый год: Святочный рассказ // Родина. 1885. № 52. 29 декабря. С. 1591–1600.

632

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 100.

633

К. Как материна рубашка девку спасла // Живая старина. 1907. Вып. 2. Отд. 5. С. 16.

634

РО ИРЛИ. Колл. 66. П. 1. № 14. Л. 30.

635

См., например: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 4. Л. З об.; <Чулков М. Д.> И то и сио. 49-я неделя.

636

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 298.

637

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 141. Л. 3.

638

Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова. С. 45.

639

Эйхенбаум Б. М. Лесков и современная проза // Эйхенбаум Б. М. О литературе. М., 1987. С. 424.

640

См. также: Сухачев Н. Л., Туниманов В. А. Развитие легенды у Лескова // Миф. Фольклор. Литература. Л., 1978. С. 124.

641

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 46. Л. 8.

642

Там же. Д. 497. Л. 74–75.

643

См., например: Вебер М. Железнодорожные рассказы // Родина. 1881. Кн. 12. Декабрь. С. 665–694.

644

См., например: Седой А. <Чехов Ал. П.> Сочельник в снежном заносе // Новое время. 1892. № 6045. 25 декабря. С. 3–4.

645

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 407. Л. 78.

646

Там же. Л. 75.

647

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 98, 100.

648

РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 159. Л. 21–22; см. также: Новожилов А. Деревенские «биседы». С. 68.

649

О рассказе «Грабеж» («Родственная услуга») см. в письме Лескова В. М. Лаврову от 24 ноября 1887 г. (11, 358–359).

650

См.: Топоров В. Н. Заметки по похоронной обрядности // Балто-славянские исследования. 1985. М., 1987. С. 10–53.

651

Селиванов. Вор могильный: Народное предание // Литературное прибавление к «Русскому инвалиду». 1832. № 2. 6 января. С. 11–14.

652

Перетц В. Н. Деревня Будагоща и ее предания // Живая старина. 1894. Вып. 1. С. 18; см. также: Васильев А. Шесть сказок, слышанных от крестьянина Ф. Н. Календарева // Живая старина. 1911. Вып. 1. С. 119.

653

Б. п. И мертвая, а отомстила // Родина. 1884. № 52. С. 119–181; см. также: М-ин <Мамин Д. Н.?> Роковая шутка // Новое время. 1883. № 2812. 25 декабря. С. 4.

654

П<ономарев> И. Н. Случай гаданья // Родина. 1886. № 52. С. 1610–1614.

655

См., например: Соловьев Вс. Двойное привидение // Нива. 1881. № 52; Стахеев Д. Ужасная ночь // Новое время. 1882. № 2453. 25 декабря. С. 2–3; Гнедич П. П. Призрак секунд-майора Кунце // Нива. 1895. № 51. С. 1210–1215 (см. перепечатку этого рассказа: Дружба народов. 1992. № 1. С. 231–244; публикация М. А. Кучерской); Седой А. <Чехов Ал. П.> Тришкина душа // Седой А. Святочные рассказы. СПб., 1895. С. 1–24; Шиманский С. Тайна старого дома // Рождественская, святочная и новогодняя сваха: Святочное приложение к журналу «Почта Амура». 1906.

656

См.: П<ыляев> М. И. Таинственные видения по историческим преданиям // Новое время. 1887. № 4248. 25 декабря. С. 4; П<ыляев> М. И. Дома, посещаемые привидениями // Новое время. 1889. № 4967. 25 декабря. С. 3.

657

Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ. М., 1984. С. 100–103.

658

См.: Лесков Н. Скрытая теплота: Быль без вымысла // Новое время. 1889. № 4614. 2 января. С. 2; этот очерк формально не является святочным, но, будучи помещенным в святочном номере газеты, приобретает черты рождественского рассказа о нравственном поступке человека.

659

См., например: Б. п. Сто лет назад. 1781 год // Новое время. 1881. № 1740. 1 января. С. 2.

660

Б. п. Из заграничной жизни // Неделя. 1888. № 52. С. 1614.

661

См., например: Б. п. «Политический год» // Новое время. 1881. № 1740. 1 января. С. 1–2; Б. п. СПб., 24‐го декабря // Новое время. 1890. № 5326. 25 декабря. С. 1.

662

См., например: Домбровский Ф. Рождественский праздник у некоторых народов // Родина. 1886. № 52. 28 декабря. С. 1; Б. п. Святки // Русь. 1895. № 333. 25 декабря. С. 1–2; Мирославский К. Святая ночь // Енисей. 1896. № 154. С. 1–2.

663

См., например: К***. Рождественские праздники в Европе // Новое время. 1875. № 337. 25 декабря. С. 1–2; A. П. Z. За океаном // Неделя. 1880. № 2. С. 61–61.

664

См., например: Б. п. Святки // Газета Гатцука. 1885. № 1. 7 января. С. 9–10.

665

См., например: Руслан <Баталин И. А.> Петербургские письма // Русский листок. 1899. № 1. 1 января. С. 5, где подробно описываются представленные в петербургских клубах «апофеозы или живые картины, изображающие проводы Старого и встречу Нового года».

666

См., например: Орлов М. Святочные гаданья // Всемирная иллюстрация. 1896. Т. 56. № 1456. Рождественский номер. 24 декабря. С. 683; с середины века издается масса специальных сборников, посвященных описанию технологии святочных гаданий, как, например, «Гадательная книжка» (М., 1843), «Святочный гадатель, или Как увидеть своего суженого, своего ряженого» (М., 1844), «Искусство гадать» (СПб., 1846); к концу века количество таких изданий возросло.

667

«Самарская газета», например, сообщает о купце Кириллове, который в качестве рождественского подарка передал своему городу роскошный ночлежный дом, построенный им специально для бездомных (см.: Самарская газета. 1899. № 277. 25 декабря. С. 4).

668

См., например, пояснение к рисунку: Н. Н. Каразин. Легенда о купце, его жене и ребенке // Всемирная иллюстрация. Рождественский номер. 1896. № 1456. 24 декабря. С. 684.

669

См., например: Додэ А. Тени минувшего: Рождественская сказка в октавах / Пер. О. Чюминой <О. Н. Михайловой> // Нива. 1893. № 52. С. 1200–1202.

670

См., например: Вебер М. Железнодорожные рассказы. На одну пуговицу // Родина. 1881. Кн. 12. Декабрь. С. 665–669; Вебер М. Зимняя ночь на паровозе // Мир Божий. 1892. № 3. С. 76–84.

671

См., например: Червинский Ф. Старый холостяк (Из Андерсена) // Нива. 1895. № 12. С. 11.

672

См., например: Гюи де Мопассан. Чудо: Святочный рассказ // Новое время. 1882. № 2453. 25 декабря. С. 2.

673

См., например: Ераков М. Угрюмый уголок: Святочный рассказ // Чтение для народа. 1887. № 12. С. 72–86; Оленин. Ямщик-чёрт // Чтение для народа. 1887. Кн. 12. С. 44–55; Шахова Е. Загадочное посещение: Рождественская сценка // Чтение для народа. 1887. № 12. С. 64–72; А. Н. Ч. Под Рождество // Чтение для народа. 1886. Кн. 12. С. 84–94; как уже говорилось, издание для народа особенно строго следует принципу календарного и сезонного распределения материала, что, по мнению издателей, соответствуя народным жизненным ритмам, помогало правильному усвоению нравоучительного материала; см. соответствие содержания публикаций времени их выхода в свет: Загорин. Ильин день (20 июля) // Чтение для народа. 1887. Кн. 7. С. 42–51; Владиев В. К. Приближение Великого поста // Чтение для народа. 1887. Кн. 2. С. 23–25; Поспелов А. Блаженный Павел // Чтение для народа. 1887. Кн. 9. С. 21–24; Харитонов И. Осенний вечер в деревне // Чтение для народа. 1887. Кн. 10. С. 77–78.

674

Б. п. Как следует проводить святые дни праздников // Чтение для народа. 1887. Кн. 2. С. 11.

675

См., например: М. Сказка о Старом и Новом годе // Развлечение. 1870. № 1. С. 5–6, где изображается мужик, подслушивающий в лесу разговор Старого и Нового года.

676

См., например: Ворок Н. И. Визитная карточка: Рассказ в четырех картинах // Развлечение. 1883. № 52. С. 827–832.

677

Это чувство неудовлетворенных праздничных ожиданий выразил в рассказе «Святой вечер» А. М. Ремизов, писатель, обладавший исключительно острым «календарным» чутьем и создавший множество «календарных» текстов. Рассказ «Святой вечер» впервые был опубликован в 1908 году в газете «Слово» (№ 532) под названием «По воле».

678

См., например: Беньковский И. На «Ивана Купала»: Из малороссийской народной жизни // Родина. 1889. № 8. С. 777–782; Б. п. «Верба-хлест-бей до слез» // Нива. 1893. № 12. С. 286; N. Пасхальные обряды, обычаи и поверья // Нива. 1893. № 13. С. 307–308; Б. п. Розговенье // Нива. 1894. № 16. С. 375; Б. п. Масленица и карнавал // Нива. 1895. № 5. С. 119–120; Б. п. Крещенские сказанья и поверья русского народа // Олонецкие губернские ведомости. 1901. № 3, 4.

679

См., например: Дмитриев Д. На блинах (Сценки) // Развлечение. 1882. № 5. С. 76–78; Знакомец <Архангельский С. М.> Ведь Масляная: Сценка // Развлечение. 1882. № 5. С. 83–85; Знакомец <Архангельский С. М.> Чистый понедельник // Развлечение. № 6. 1882. С. 96–97.

680

Хомяков А. С. Светлое воскресенье: Повесть, заимствованная у Диккенса / Публ., вступ. и примеч. В. А. Кошелева // Москва. 1991. № 4. С. 83.

681

Гоголь Н. В. Соч. СПб., 1894. Т. 5. С. 234–235.

682

См. недавно вышедший сборник пасхальных текстов: Светлое Воскресение: Произведения русских писателей / Сост. и примеч. С. Ф. Дмитренко. М., 1994.

683

См., например, народный пасхальный рассказ («пасхальную быличку») о домовом, записанную во Владимирской губернии в 1899 году: РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 31. Л. 18–20.

684

См., например: Потапенко И. Поэзия: Пасхальный рассказ // Нива. 1895. № 13; Писанецкий К. И. <Ванченко К. И.> Вор: Пасхальный рассказ // Нива. 1898. № 13. С. 274–275; Ромер Ф. Э. Финал: Пасхальный рассказ // Всемирная иллюстрация. 1898. Апрель. С. 356; Марченко В. Как правда дорогу нашла: Пасхальная легенда // Всемирная иллюстрация. 1898. Апрель. С. 341; Потапенко И. Н. Тетя Саша: Пасхальный очерк // Нива. 1899. № 16; Тихонов В. Письмо: Пасхальный рассказ // Нива. 1908. № 15. С. 276–281; Потапенко И. Н. Чукчин замок: Пасхальный рассказ // Нива. 1908. № 15. С. 270–275.

685

См. рассказы «Земля не принимает», «Рай красный», «Страшные дни» в кн.: Мамин-Сибиряк Д. Н. Святочные рассказы. СПб., 1898.

686

См.: Бежецкий А. <Маслов А. Н.> Часовой и черт // Новое время. 1894. № 6763. 25 декабря. С. 3.

687

См.: Данилевский Г. П. Бес на вечерницах // Данилевский Г. П. Сочинения. СПб., 1901. Т. 17. С. 3–24.

688

См.: Носилов Н. Цинга: Святочный рассказ // Новое время. 1899. № 8560. 25 декабря. С. 6.

689

См., например: Будищев А. Ведьма: Святочный рассказ // Осколки. 1894. № 52. С. 5; Гнедич П. П. Пудель: Святочный рассказ // Нива. 1894. № 52. С. 1266–1271; Седой А. <Чехов Ал. П.> Художник и черт // Седой А. Святочные рассказы. СПб., 1895. С. 118–145; N. Нечистая сила: Святочный рассказ // Русский листок. 1895. 27 декабря. № 358.

690

См., например: Севастьянов А. Завело: Святочный рассказ // Родина. 1883. № 51. С. 1629–1636; Ал-в Арк. Слесарь и поросенок: Святочный рассказ // Осколки. 1900. № 52. С. 4–5; Баранцевич К. Буран: Святочный рассказ // Русский листок. 1901. № 354. 25 декабря. С. 5–10; Горький А. Метель: Святочный рассказ // Московский листок. 1894. Прибавление к № 2. 2 января. С. 2–6.

691

См.: Д-р Голдсмит. Бои с волками: Святочный рассказ // Свет в картинах. 1878. № 1. С. 34–37; № 2. С. 6–7; Оленин. Ямщик-черт: Святочный рассказ // Чтение для народа. 1887. № 12. С. 44–55; Каразин Н. Н. Последний мир: Святочный рассказ // Нива. 1897. № 51. С. 1202–1203; Будищев А. Волчья елка: Святочный рассказ // Осколки. 1898. № 52. С. 3–4; Максимов А. Я. Жертва волкам // Нива. 1900. № 52. С. 1030–1034.

692

«Шестого января стреляют в воздух из ружей для разгона волчьих стай» (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1965. Т. 1. С. 746); см. также: Свешникова Т. Н. Волки-оборотни у румын // Balcanica. Лингвистические исследования. М., 1979. С. 208–221; Иванов В. В. Волк // Мифы народов мира. Т. 1. С. 242.

693

В качестве примера приведу не публиковавшиеся до сих пор святочные былички, записанные в 1988 году в деревне Ермолове Пустошинского района Псковской области; первая от Ф. К. Каменкова, вторая — от К. И. Каменковой. Пользуюсь случаем выразить искреннюю благодарность Белле Улановской, предоставившей мне этот материал.

1. Про волка отец рассказывал. Он пошел в Новый год в Мутовозово в гости. Не доходя до санютинских могилок встречаются волки. Четырнадцать волков. Впереди, вокруг сели и сидят. Он встал, стоит. И они, севши, сидят вокруг. Он пять минут, десять минут стоит. Шаганул шага два, и они встают ближе ко мне. Я раза два попробовал. Думаю, попробую проситься у них, чтобы отпустили. Батя думал, думал, кого делать. Он, правда, не робливый был.

— Ну, друзья, довольно меня держать, пустите, мне некогда, надо идти. Дайте дорогу.

Раз, говорит, один с дороги в сторону, дорогу дали, хоть бы один встрял.

2. И вот тетушка шла. И шла тоже в Новый год. Она шла к матке в деревню Дворец. Четырнадцать штук ей стретилось. Окружили. Ну, кого, говорит, мне делать. Она стояла, стояла, взяла пальто, надела и легла на дорогу. А у них как раз свадьба была, гуляли они. Пальтом закрылась с головой. Первый пришел, ногу поднял, поссал на пальто. И один за одним все пошли, а задний взял тронул ее зубами за пальто, и задние оны все разорвали, волка того, затем тронул. А первые не тронули, а заднего оны разорвали, зачем тронул.

Б. Улановская использовала эти былички в своей книге «Осенний поход лягушек» (СПб., 1992. С. 90).

694

См., например: Кое-кто <Суворин М. А.> Ночная смена // Новое время. 1886. № 3886. 25 декабря. С. 3.

695

См., например: Гайда. Бешеная собака: Святочный фельетон // Биржевые ведомости. 1880. № 99. 31 декабря. С. 3.

696

См., например: Седой А. <Чехов Ал. П.> Сочельник в снежном заносе // Новое время. 1892. № 6045. 25 декабря. С. 3–4; Лямбда. Разбитая ваза: Святочный рассказ // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 1; Б. п. Ты знаешь ли тот край?: Новогодняя новелла Тайоты (с польского) // Волынь. 1896. № 3. 4 января. С. 2–3; более сложные варианты с этим мотивом см: Богучаров Н. <Костомаров Н. И.> Фаина: Святочный рассказ // Новое время. 1880. № 1735. 25 декабря. С. 2–3; Кот-Мурлыка <Вагнер Н. П.> Не выдержал: Святочный рассказ // Книжки «Недели». Январь. 1895. С. 43–68.

697

См.: Бобровский А. На жизнь и смерть: Рождественская загадка // Новое время. 1880. № 1735. 25 декабря. С. 4; Бежецкий А <Маслов А. Н.> Таинственный свет: Святочный рассказ // Новое время. 1886. № 3889. 25 декабря. С. 2; Вячеслав <Гайдебуров В. А.?> Проказы живых душ // Новое время. 1888. № 4608. 25 декабря. С. 3; Никонов Б. И. Страшная книга: Святочный рассказ // Нива. 1906. № 1. С. 9–12.

698

См.: Гайда. Святочный фельетон // Биржевые ведомости. 1880. № 99. 31 декабря. С. 1–2; N. N. Под Новый год // Родина. 1888. № 1. С. 8–10; Орлицкий С. С. Необъяснимое, но истинное // Приложение к газете «Русский листок». 1901. 6 января. С. 3.

699

Мамонтова Г. И. Культурно-исторические и психологические основы жанра страшилок // Сибирский фольклор. Новосибирск, 1981. С. 55–62.

700

Гайда. Святочный фельетон // Биржевые ведомости. 1880. № 99. 31 декабря.

701

См., например: Ежов Н. Лунатик: Святочный рассказ // Новое время. 1892. № 6045. 25 декабря. С. 2–3.

702

Незнакомец. <Суворин А. С.> Воскресла ли? Истинный случай // Новое время. 1883. № 2812. 25 декабря. С. 2812; Д<омбров>ский Ф. Достоверный факт: Святочный рассказ // Родина. 1888. № 52. С. 1479–1480; Николадзе Е. С того света: Святочный рассказ // Тифлисский листок. 1900. № 302. 25 декабря. С. 1–2.

703

См., например: Некто. Кой о чем: Святочный рассказ // Биржевые ведомости. 1883. № 205. 25 декабря. С. 2–3; Ивдельский Н. Ужаснейшее происшествие // Новое время. 1893. № 6404. 25 декабря. С. 3; Бежецкий А. Н. <Маслов А. Н.> Галлюцинат // Бежецкий А. Н. Святочные рассказы. СПб., 1885. С. 241–341; А. С. Святочный рассказ // «Почин»: Сборник Общества любителей Российской словесности на 1896 год. М., 1895. С. 596–625; Ежов Н. Голоса из могилы: Святочный рассказ // Новое время. 1898. № 8201. 25 декабря. С. 4.

704

См.: М<ам>ин <Д. Н.?> Роковая шутка // Новое время. 1883. № 2812. 25 декабря. С. 4; Б. п. И мертвая, а отомстила: Святочный рассказ // Родина. 1884. № 51. С. 779–781. Связь темы покойников/мертвецов со святками ощущалась всегда очень остро; так, например, В. Антипов рассказывает историю о реальном убийстве на святках, в совершении которого преступники сознались только потому, что побоялись мести мертвеца (Антипов В. Суеверные средства, употребляемые крестьянами для открытия преступлений // Живая старина. 1905. Вып. 3–4. С. 552–555).

705

См., например: Данилевский Г. П. Прогулка домового // Данилевский Г. П. Сочинения. Т. 19. С. 50–54; Страшное катанье (с английского) // Рождественское приложение к «Газете Гатцука» за 1883 год. С. 15–22.

706

См., например: Белорус Ф. <Домбровский Ф. В.> Гадание на погосте: Святочный рассказ // Родина. 1889. № 52. С. 1646–1654.

707

См.: Шиманский С. Тайна старого дома // Рождественская, святочная и новогодняя сваха. 1906; Соловьев В. Двойное привидение: Святочный рассказ // Нива. 1881. № 52.

708

См., например: Л-в В. Зелененький сюртучок: Святочный рассказ // Родина. 1885. № 52. 29 декабря. С. 1600–1605.

709

См., например: М. Поцелуй мертвеца // Газета Гатцука. 1883. № 1. 8 января. С. 8–11; Бежецкий А. Н. <Маслов А. Н.> После смерти // Бежецкий А. Н. Военные на войне: Святочные рассказы. С. 297–318; Б. п. Маленькие святочные рассказы // Новое время. 1888. № 4253. 1 января. С. 2; Круглов А. Загробная вестница: Святочный рассказ // Русский листок. 1895. № 357. 25 декабря; Данилевский Г. П. Призраки // Данилевский Г. П. Собр. соч. Т. 19. С. 39–42; Орлицкий С. С. Необъяснимое, но истинное // Приложение к газете «Русский листок» 1901. № 5. 6 января. С. 2–3.

710

См., например: Стахеев Д. Ужасная ночь // Новое время. 1882. 25 декабря. С. 2–3; Седой А. <Чехов Ал. П.> Тришкина душа // Седой А. Святочные рассказы. С. 1–24; Гнедич П. П. Призрак секунд-майора Кунца: Святочный рассказ // Нива. 1895. № 51. С. 1210–1215; Михайлов К. Необыкновенное привидение // Осколки. 1897. № 52. С. 4–5; Данилевский Г. П. Таинственная свеча // Данилевский Г. П. Собр. соч. Т. 19. С. 43–49.

711

См., например: Жуковский В. А. Нечто о привидениях // Русская беседа. 1856. № 1. С. 28–43; П<ыляев> М. И. Таинственные видения по историческим преданиям // Новое время. 1887. № 4248. 25 декабря. С. 4.

712

См., например: Хлопов Н. На хуторе: Святочный рассказ // Развлечение. 1887. № 49. С. 8–9; Юша <Кони Е. Ф.> Упустил: Святочный рассказ // Осколки. 1891. № 1. С. 2; Потапенко И. Н. Мельница: Святочный рассказ // Всемирная иллюстрация. Рождественский номер. 1896. № 1456. 24 декабря. С. 664–669; Будищев А. Волчья елка: Святочный рассказ // Осколки. 1898. № 52. С. 3–4.

713

См., например: Северцев Г. Т. <Полилов Г. Т.> В рождественскую ночь. Сон цветочницы // Нива. 1895. № 52. С. 1215–1216; Нефедов Ф. Д. На Новый год // Нефедов Ф. Д. Святочные рассказы. С. 53–136; Суворин М. Рассказ скелета: Святочный рассказ // Новое время. 1896. № 8560. 25 декабря. С. 5–6.

714

См., например: Каразин Н. Н. Последний мир // Нива. 1897. № 51. С. 1202–1203.

715

См., например: Ровин К. <Коровин В. Д.> Туманные картины: Грезы // Развлечение. 1883. № 1. С. 2–4; Пальмин Л. Сон под Рождество // Осколки. 1883. № 52. С. 3; О-в М. Жизнь и грезы // Сибирский вестник. 1888. № 98. 24 декабря. С. 3.

716

См.: М-ъ Ив. Еремей // Новое время. 1883. № 2814. 29 декабря. С. 2; Бежецкий А. <Маслов А. Н.> Морозная ночь: Святочный рассказ // Новое время. 1890. № 5326. 25 декабря. С. 3.

717

Короленко В. Г. Сон Макара: Святочный рассказ // Русская мысль. 1885. № 3; Засодимский П. В. Терехин сон: Святочный рассказ // Засодимский П. В. Собр. соч. СПб., 1895. Т. 1. С. 460–470.

718

См., например: Кот-Мурлыка <Вагнер Н. П.> Любка: Рождественский рассказ // Новое время. 1882. № 2454. 28 декабря. С. 2; Северцев-Полилов Г. Т. <Полилов Г. Т.> Видение в Эрмитажном дворце // Нива 1909. № 51. С. 900–903.

719

См., например: Веди-рцы. <Рюмин В. В.> Тонул — топор сулил // Развлечение. 1883. № 52. С. 832–836; Левицкая-Пащенко Ю. «Бабушкина внучка» // Минский листок. 1892. № 103. 25 декабря. С. 1–2.

720

См., например: Данилевский Г. П. Жизнь через сто лет // Данилевский Г. П. Соч. Т. 19. С. 12–34; Б. п. Маленькие святочные рассказы // Новое время. 1888. № 4253. 1 января. С. 2.

721

См., например: Чаушанский В. Ночь под Новый год: Святочный рассказ // Родина. 1885. № 52. 29 декабря. С. 1591–1600; Тютчев Ф. Ф. Гаданье в зеркале. Святочный рассказ // Родина. 1885. № 1. С. 13–15; Бежецкий А. Н. <Маслов А. Н.> Мщение Ганзели // Бежецкий А. Н. Военные на войне: Святочные рассказы. С. 270–296; Баранцевич К. Гусарская сабля: Святочный рассказ // Всемирная иллюстрация. 1896. Рождественский номер. № 1456. С. 671–676.

722

См., например: Жениховская В. П. Омут: Святочный рассказ // Астраханский вестник. 1895. № 1. 1 января. С. 2.

723

См., например: Цеханович А. <Агарев А. А.> Гаданье // Родина. 1889. № 52. С. 1666–1670.

724

См., например: Мей Л. На паперти (Из дневника ***) // Русский мир. 1859. № 2. 9 января. С. 37–40; № 3. 16 января. С. 67–68; № 4. 23 января. С. 85–91.

725

См.: Жениховская В. П. Видение в кристалле // Новое время. 1893. № 6404. 25 декабря. С. 5.

726

См., например: Полевой П. Н. «Смелым Бог владеет» // Нива. 1888. № 52. С. 1330–1338; Чюмина О. <Михайлова О. Н.> Чудный гость: Святочный рассказ // Нива. 1884. № 52. С. 1271–1278.

727

См., например: Чарская Л. А. На всю жизнь. Юность Лиды Воронской. М., 1913. С. 234–241; ср. у Мандельштама: «Как беличья распластанная шкурка, / Склонясь над воском, девушка глядит».

728

См., например: Дядя Митяй. <Тогольский Д. Д.> На святках // Осколки. 1882. № 1. С. 5–6.

729

См., например: Пазухин А. «Так было суждено» // Московский листок. 1881. № 137. 31 декабря. С. 2–3; Чаушанский В. Ночь под Новый год: Святочный рассказ // Родина. 1885. № 52. 29 декабря. С. 1591–1600; Пазухин А. Ряженые: Святочный рассказ // Московский листок. 1895. Прибавление к № 2. № 2. С. 8; Кострицкий М. Роковой сочельник // Природа и люди. 1910. № 8. С. 118–121; № 9. С. 138–141.

730

См., например: Шапка-Невидимка <Вашков И. А.> Фауст наизнанку // Развлечение. 1882. № 1. С. 7–11; Некто. Замаскированный: Святочный рассказ // Биржевые ведомости. 1886. № 362. 25 декабря. С. 1; Оленин. Ямщик-черт: Святочный рассказ // Чтение для народа. 1887. Кн. 12. С. 44–45; Пазухин А. Ряженые // Московский листок. 1895. Прибавление к № 2. № 2. С. 8; Дядя Митяй <Тогольский Д. Д.> Черт // Осколки. 1896. № 52. С. 6; Тихонов В. «Они пришли!..»: Святочный рассказ // Новое время. 1900. № 8990. 25 декабря. С. 6.

731

См., например: Брут Иван <Волховский Ф. В.> Маскарад // Сибирская газета. 1888. № 1. 3 января. С. 3–4; Авсеенко В. Г. Красная гвоздика // Новое время. 1893. № 6560. 25 декабря. С. 3–4; Таиров В. «Не пейте, сэр!..» // Всемирная иллюстрация. 1896. № 1456. 24 декабря. С. 684.

732

См., например: М-р-о <Марченко А. Я.> Маскарадные интриги: Святочный рассказ // Развлечение. 1874. № 1. С. 3–6; Курский И. <Купчинский И. А.> Маскарад // Газета Гатцука. 1878. № 51. 21 декабря. С. 827–829; № 52. 24 декабря. С. 843–845; Нелидов Н. В маскараде // Родина. 1883. № 8. С. 252–260; Дан В. На балу под Новый год // Московский листок. 1894. Прибавление к № 2. № 1. 2 января. С. 7–8.

733

См., например: Тхоржевский К. Налетел: Святочный рассказ // Русь. 1895. № 1. 1 января. С. 3; Sub Rosa. Рождественский рассказ // Сибирский вестник. 1895. № 186. 25 декабря. С. 3–4; Коваль. Счастливый сочельник // Енисей. 1896. № 3. 5 января. С. 2–3; Пазухин А. Дядюшкины подарки: Святочный рассказ // Московский листок. 1897. Прибавление к № 1. № 1. С. 5–7; К<уп>рин А. Путаница. Недоразумение // Жизнь и искусство. 1897. № 356. 25 декабря; Баранцевич К. Волшебная бумага // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 декабря. С. 5.

734

См., например: Б. п. Вальс после бала под Новый год (Действительное происшествие) // Свет в картинах. 1878. № 15. С. 3113–3118; Ведека <Коровин В. Д.> Под снегом: Эпизод из одного романа // Развлечение. 1883. № 51. С. 807–812; Иванов Ф. Рождественский подарок // Московский листок. 1894. Рождественский номер. № 358. 25 декабря. С. 7–8; Дядя Митяй <Тогольский Д. Д.> Рождественский рассказ // Осколки. 1894. № 52. С. 4–5; Клинский Н. <Позняков Н. И.> Судьба: Новогодняя быль // Московский листок. 1897. Прибавление к № 1. № 1. С. 3–5; Седой А. <Чехов Ал. П.> Тришкина душа // Седой А. Святочные рассказы. С. 1–24; Реймони В. Счастливые // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 декабря. С. 6; Бобровский А. <Суворин А. С.> Декадентское происшествие // Новое время. 1899. № 8560. 25 декабря. С. 4–5.

735

См., например: Дядя Гоша. Чудо св. Тихона Задонского: Святочное народное предание // Родина. 1889. № 52. С. 1662–1665; Ф. З. Цветущие розы // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 2–3.

736

См., например: Засодимский П. В. Бедный Христос // Засодимский П. В. Задушевные рассказы. СПб., <1884>. С. 59–82; Шахова Е. Загадочное посещение: Рождественская сценка // Чтение для народа. 1887. № 12. С. 64–72; Сафонов С. А. Егорка-богомаз // Русский листок. 1901. № 3. 4 января. С. 1; № 4. 5 января. С. 1.

737

См., например: Софист Л. Новогоднее счастье // Родина. 1886. № 52. 28 декабря. С. 1668–1670; Домбровский Ф. Канун Рождества // Родина. 1886. № 51. 21 декабря. С. 162–1631; Попов В. Накануне праздника // Родина. 1888. № 51. С. 1425–1428; Вакулова М. Елка в Бель-этаже // Родина. 1889. № 51. С. 1636–1640; Седой А. <Чехов Ал. П.> Нарушитель закона // Седой А. Святочные рассказы. С. 25–49.

738

См., например: Бачманова А. Рождественская ночь // Мой журнал. 1885. № 12. С. 313–322; Нефедов Ф. В лесу // Русские ведомости. 1898. № 298. 30 декабря. С. 3.

739

См., например: Макарова С. Подарок сестрицы // Задушевное слово: Чтение для младшего возраста. 1880. Т. 5. Вып. 1. С. 32–34; Житель <Дьяков А. А.> Новогодний подарок // Новое время. 1886. № 3537. 2 января. С. 2; Волконская М. Солидный подарок: Святочный рассказ // Нива. 1897. № 52. С. 1225–1232; Курциус С. Рождество у стрелочника / Перевод с немецкого Г. А-кого // Самарская газета. 1899. № 277. 25 декабря. С. 3–4.

740

См., например: Куприн А. И. Чудесный доктор: Истинное происшествие // Киевское слово. 1897. № 3578. 25 декабря.

741

См., например: Желиховская В. П. Красный шар // Желиховская В. П. Звездочка: Рождественские рассказы. СПб., <1902>. С. 50–71; Кот-Мурлыка <Вагнер Н. П.> Новый год // Кот-Мурлыка. Без света. Новый год. СПб., 1906. С. 38–57.

742

См., например: Ге Г. На Севере // Север. 1888. № 52. С. 7–8, 10; Чермный А. Подарок на Рождество // Новое время. 1891. № 5685. 25 декабря. С. 3; Чермный А. Случай на море: Рождественский очерк // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 4.

743

См., например: Ермоленко М. Трудная минута // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 2.

744

См., например: Маслова Е. Часовня // Север. 1888. № 52. С. 11, 14–15; Носилов К. Рождество в снегу // Новое время. 1897. 25 декабря. С. 3; Седой А. <Чехов Ал. П.> Ночной трезвон // Седой А. Святочные рассказы. С. 100–117; Барнаульский В. Памятный сочельник // Енисей. 1899. № 3. 6 января. С. 3; Потапенко И. Н. Бурная ночь // Нива. 1903. № 51. С. 1009–1014.

745

См., например: Черниговцев Ф. В. «Бог помог»: Святочный случай // Новое время. 1882. № 2453. 25 декабря. С. 1–2; Нефедов Ф. На берегу моря // Нефедов Ф. Святочные рассказы. С. 9–30; Городецкий Д. В снегу: Зимние воспоминания // Русский листок. 1901. № 354. 25 декабря. С. 30–32; Геккер П. О. «Бонжур» // Нива. 1902. № 51. С. 1017–1020; № 52. С. 1040.

746

См., например: Ваксель Я. Надя: Рождественский рассказ // Сибирский вестник. 1888. № 149. 25 декабря. С. 2–3; Назарова К. В. Потухшая елка: Святочный рассказ // Родина. 1894. № 1. С. 27–30; Лухманова Н. А. Чудо рождественской ночи // Новое время. 1894. № 6763. 25 декабря. С. 4; Г-н В. Ночь под Рождество / Пер. с фр. // Русь. 1895. № 334. 29 декабря. С. 1–2; Соколов А. А. У всенощной // Московский листок. 1896. Прибавление к № 1. № 1. С. 2–5; Р-н Н. Встреча // Черноморский вестник. 1896. № 252. 25 декабря. С. 3; Павлов А. Детский праздник // Русский листок. 1898. № 357. 25 декабря; Евстафиева В. Ваня // Нива. 1905. № 51. С. 977–979; Никонов Б. Под Новый год // Нива. 1907. № 1. С. 9–12.

747

См., например: N. Ольга. <Энгельгардт С. В.> Вечер на святках: Святочный рассказ // Газета Гатцука. 1882. № 1. С. 6–11; № 2. С. 26–30; № 3. С. 46–51; № 4. С. 67–71; № 5. С. 87–91; № 6. С. 105–108; № 7. С. 122–123; Серебровский. Блудный сын // Чтение для народа. 1887. Кн. 12. С. 86–99; Немирович-Данченко Вас. Ив. Ирод // Немирович-Данченко Вас. Ив. Святочные рассказы. Пб., <1890>. С. 159–229; Рене Б. Вернулся: Рождественский рассказ // Нива. 1897. № 12. С. 1211–1216.

748

См., например: Ераков М. Угрюмый уголок: Святочный рассказ // Чтение для народа. 1887. № 12. С. 72–86; Б. п. Под Новый год: Святочный рассказ // Минский листок. 1892. № 104. 29 декабря. С. 1–2; Пчела. Рождественская сирень // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 9; Стерн А. В. <Векстерн А. А.> Забытый: Рождественский рассказ // Нива. 1909. № 52. С. 99–111.

749

См., например: В. П. <Прокофьев В. А.?> Подкидыш: Фантастический рассказ // Новое время. 1878. № 665. 4 января. С. 2–3; Кое-кто <Суворин М. А.> Скряга: Рождественский рассказ // Новое время. 1893. № 6404. 25 декабря. С. 3–4; В. М. Компаньон // Одесский листок. 1898. № 308. 25 декабря; Дубровина Е. О. У костра: Рождественский рассказ // Родина. 1900. № 52. С. 2003–2014; Позняков Н. И. Лесник // Позняков Н. И. Святочные рассказы. СПб., 1902. С. 185–206.

750

См., например: Галь Мих. Святочный сон: Сказка для взрослых и детей // Русь. 1895. 25 декабря. С. 3; Гиляк. Из потемок жизни: Рождественский рассказ // Енисей. 1895. № 154. 27 декабря. С. 2–3; Семенов С. Т. В рождественскую ночь // Русское обозрение. 1897. С. 229–352; Жалудский А. А. Заколдованная хижина // Енисей. 1898. № 152. 25 декабря. С. 1–2; Данилевский Г. П. Божьи дети // Данилевский Г. П. Собр. соч. Т. 19. С. 59–67; Волков Е. П. «Из-под топора»: Святочный рассказ // Русская мысль. 1903. № 12. С. 177–200.

751

См., например: Эртель А. И. Ночь под Рождество // Вестник Европы. 1880. Январь. С. 187–215; Бунин И. Нефедка: Святочный рассказ // Родина. 1887. № 51. 20 декабря. С. 1613–1615; Сий. В снежном заносе // Астраханский вестник: Рождественское прибавление на 1895 год; Г. М. Ионыч: Из святочных воспоминаний // Новое время. 1899. № 8560. 25 декабря. С. 5–6; Бунин И. А. Преступник // Современник. 1913. № 1. Январь.

752

См., например: Кузнецов Е. В. Старый пикетчик // Сибирский вестник. 1890. № 3. 5 января. С. 2–3.

753

См., например: К<оро>вин В. Свет во тьме: Святочный рассказ // Развлечение. 1883. № 1. С. 3–7; Арсеньев А. В. Одинокий конвоир: Рождественская быль старого времени // Новое время. 1889. № 4967. 25 декабря. С. 3–4; Потапенко И. Н. На «крыге» // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 3; Петерс М. К. Подвиг: Рождественский рассказ // Нива. 1898. № 52. С. 1022–1030; Светлов В. Я. Волшебная скрипка // Нива. 1902. № 51. С. 1006–1012.

754

См., например: Вс-ев. За других: Святочный рассказ // Енисей. 1896. № 154. 25 декабря. С. 2–3.

755

См., например: Смирнова А. В моих скитаниях (Вечер под Рождество) // Родина. 1886. № 52. 28 декабря. С. 1674–1675; Желиховская В. П. Пережитые сочельники. СПб., 1889; Засодимский П. Перед потухшим камельком: Святочный рассказ // Засодимский П. Собр. соч. СПб., 1895. Т. 2; Круглов А. В рождественскую ночь // Нива. 1896. № 52. С. 1281; Барон Ondit <Барятинский В. В.> Безвозвратное: Рождественский рассказ // Новое время. 1896. № 7483. 25 декабря. С. 4; Нефедов Ф. Д. В старой усадьбе // Русские ведомости. 1898. № 2. 2 января. С. 3; Клюге А. Затравленный волк: Святочный рассказ // Енисей. 1900. № 152. С. 2.

756

См., например: Б. п. В моих скитаниях (Вечер под Рождество) // Родина. 1886. № 52. 28 декабря. С. 1674–1677; С. Всеволод <Соловьев В. С.> Один: Из сибирских рождественских рассказов // Сибирский вестник. 1887. № 151. 24 декабря. С. 3; Мошин А. Одинокий // Московский листок. 1894. Рождественский номер. № 358. С. 5–6; Баранцевич К. Четыре кружки пива: Рождественский рассказ // Звезда. 1896. № 1. С. 3–8; Вербицкая А. Одна: Рождественский рассказ // Вербицкая А. Сны жизни. М., 1910. С. 89–133.

757

См., например: Овсянников М. Елка // Сибирский вестник. 1887. № 151. 24 декабря. С. 1; Басанин М. <Леман Л. А.> Бабушкина елка: Рождественский рассказ // Новое время. 1888. № 4612. 31 декабря. С. 2; Кладбинский. Бродяга // Сибирский вестник. 1889. № 149. 25 декабря. С. 3–4; И. Л. Первый день Рождества: Картинка // Сибирский вестник. 1894. № 1. 1 января. С. 3; Г. О. <Говоруха-Отрок Ю. Н.> Федор Павлович: Святочный рассказ // Русское обозрение. 1895. Январь. С. 287–197; Рейбан. Кукла: Святочный рассказ // Нива. 1895. № 51. С. 1223–1227; Чехов А. П. Хачадур: Святочный рассказ из жизни закавказского городка // Всемирная иллюстрация. 1896. Рождественский номер. Т. 56. № 1456. 24 декабря. С. 680–681; Лямда. Последний акт: Рассказ // Енисей. 1897. № 152. 26 декабря. С. 2–3.

758

См., например: Попов В. Анна Сальминская: Святочный рассказ // Родина. 1888. № 52. С. 1457–1460; Станиславский А. Рождество в тайге: Рассказ // Сибирский вестник. 1889. № 150. 29 декабря. С. 2–3; Бунин И. А. Праздник: Сказка // Русская жизнь. 1891. № 351. 25 декабря; Тхоржевский А. Под Рождество: Святочные очерки из солдатской жизни на окраинах // Нива. 1893. № 52. С. 1195–1200; Кузнецов-Тобольский <Е. В.>. Роковая коврига: Святочная быль // Сибирский вестник. 1895. № 189. 30 декабря. С. 27; Рудниковский М. <Былов М. Н.> Былое: Очерк // Московский листок. 1898. Прибавление к № 1. № 2. 11 января. С. 4–7; Антропов Р. Больная ночь: Этюд // Русский листок. 1901. № 354. 25 декабря. С. 23–27.

759

См., например: Полонский Я. П. Дорогая елка: Святочный рассказ не для детей // Огонек. 1879. № 4. С. 86–92; № 5. С. 105–115; Левицкая-Пащенко Ю. Гадание: Святочный рассказ // Минский листок. 1892. № 1. 1 января. С. 3–4; Ардов Е. <Апрелева Е. И.> Давно ли то было?: Рождественская греза // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 декабря. С. 5.

760

См., например: Григорович Д. В. Рождественская ночь // Григорович Д. В. Полн. собр. соч. СПб., 1896. Т. 12. С. 5–32.

761

См., например: Не — я <Пастухов Н. И.> Горькое разочарование: Сценка с натуры // Московский листок. 1881. № 136. 30 декабря. С. 3; Щукин. Праздник: Рассказ // Сибирский вестник. 1888. № 98. 24 декабря. С. 2–3; Риваль В. <Прохоров В. А.> В сочельник: Эскиз // Русский листок. 1895. № 357. 25 декабря; Кермар И. Чемодан: Рождественский рассказ // Астраханский вестник: Рождественское прибавление на 1895 год. 1895. № 1975. 25 декабря. С. 3.

762

См., например: Иза Г. <Ласкос И. Л.> Первая белая роза: Святочный рассказ // Нива. 1870. № 2. С. 17–21; Дубровина Е. Бабушкина невеста: Рождественский рассказ // Родина. 1888. № 52. С. 1429–1434; Боборыкин П. Отслужила: Святочный рассказ // Русские ведомости. 1898. № 295. 25 декабря. С. 4–5; Дубровина Е. Опоздал: Святочный рассказ // Русский листок. 1899. № 3. 4 января. С. 1; Ст. — н В. <Стечкин В. Н.> Прогулка: Праздничный очерк // Самарская газета. 1898. № 277. 25 декабря. С. 2–3; Бухгольц Р. В бельэтажах и на задворках: Набросок // Самарская газета. 1899. № 277. 25 декабря. С. 3; Засодимский П. В. На большой дороге: Святочный рассказ // Засодимский П. В. Задушевные рассказы. С. 127–160; Стерн А. В. <Венкстерн А. А.> В ореховой скорлупе: Святочная идиллия // Нива. 1906. № 52. С. 833–835.

763

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 6. С. 271.

764

См.: Дорошевич В. Рождественские рассказы // Россия. 1899. № 241. 25 декабря. С. 2–3; Дорошевич В. В аду // Одесский листок. 1898. № 308. 25 декабря. С. 7–8.

765

См., например: Потапенко И. Рыбальский сон // Новое время. 1898. № 8201. 25 декабря. С. 4.

766

Сафонов С. А. Что надо сделать // Русский листок. 1901. № 354. 25 декабря. С. 28.

767

Яблоновский С. <Потресов С. В.> Рождественский рассказ // Приднепровский край. 1898. № 707. 25 декабря. С. 2.

768

Spe. Писатели святочных рассказов // Осколки. 1899. № 50. С. 5.

769

Свифт <Михайлов К. А.> Из-за рождественских рассказов // Осколки. 1896. № 52. С. 4–5; см. также: Дон Базилио <Клепацкий Г. И.> Праздничный рассказик // Осколки. 1895. № 52. С. 6; Каэм <Михайлов К. А.> Святочная панорама // Осколки. 1899. № 52. С. 5.

770

См., например, рисунок Н. Н. Амалатбекова «Святочные рассказы» на обложке рождественского выпуска «Осколков» (1895. № 52).

771

См., например: Безобидный. Рождественский номер: Шутка // Самарская газета. 1899. № 277. 25 декабря. С. 4.

772

Таковы напечатанные в «Новом времени» к Рождеству рассказы Лескова «О художном муже Никите и о совоспитанных ему» (Новое время. 1886. № 3889. 25 декабря. С. 1–2) и «Скрытая теплота» (Новое время. 1889. № 4614. 2 января. С. 2).

773

В конце XIX — начале XX века «вечерние» сборники встречаются очень часто: «Зимние вечера», «Осенние вечера», «Вечерние рассказы», «Вечерние беседы», «Вечера на кладбище», «Вечера моей бабушки» и т. д. и т. п.

774

Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. С. 38.

775

См.: Данилевский Г. П. Святочные вечера // Данилевский Г. П. Соч. СПб., 1901. Т. 19.

776

См.: Данилевский Г. П. Святочные вечера. С. 5.

777

См.: Мамин-Сибиряк Д. Зимовье на Студеной // Мир Божий. 1892. Январь. Отд. 1. С. 3–18; Мамин-Сибиряк Д. Н. Серая шейка // Детское чтение. 1893. № 12.

778

Катаев В. Б. Николай Алексеевич Лейкин // Спутники Чехова. М., 1982. С. 447.

779

Чудаков А. П. Мир Чехова: Возникновение и утверждение. М., 1986. С. 106.

780

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1974–1983. Письма. Т. 1. С. 63; далее ссылки на это издание даются в тексте в скобках; первое число — том, второе — страница.

781

О поэтике заглавий сценок Лейкина см.: Чудаков А. П. Мир Чехова. С. 106.

782

См., например: Лейкин Н. Елки покупают // Осколки. 1894. № 52. С. 3–4; Лейкин Н. Около окороков // Осколки. 1899. № 52. С. 3–4.

783

Лейкин Н. А. Святочная вечеринка // Осколки. 1893. № 52. С. 3–4.

784

Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. СПб., 1901. С. 78.

785

Лейкин Н. А. Святочная вечеринка // Осколки. 1899. № 2. С. 3–4.

786

Лейкин Н. А. Костюмированный вечер // Петербургская газета. 1880. № 259. 30 декабря. С. 2.

787

Лейкин Н. А. Рождество // Осколки. 1892. № 52. С. 3–4; аналогичная сценка напечатана четыре года спустя: Лейкин Н. В Рождество // Осколки. 1896. № 52. С. 3–5.

788

Лейкин Н. А. В Рождество // Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. С. 64–71.

789

Лейкин Н. А. Канун Рождества // Осколки. 1891. № 51. С. 3–4.

790

См., например: Лейкин Н. В Новый год // Осколки. 1894. № 1. С. 3–4; Лейкин Н. Визитная карточка // Осколки. 1897. № 1. С. 3–5; Лейкин Н. Новогодняя ошибка // Осколки. 1898. № 1. С. 3–5; Лейкин Н. Визитные карточки // Осколки. 1899. № 1. С. 3–4.

791

Лейкин Н. А. Кое-что рождественское // Петербургская газета. 1881. № 305. 27 декабря. С. 1.

792

Лейкин Н. А. На елке // Осколки. 1889. № 52. С. 2.

793

Лейкин Н. А. Христа славят // Петербургская газета. 1880. № 256. 25 декабря. С. 3.

794

В сборнике рождественских рассказов Лейкина диапазон рождественских тем более широк — от известных уже нам купеческих святок до сентиментальных рассказов о детях, которые на праздник вместо радости испытали разочарование и горе («Настино горе», «Разбитые мечты», «Коньки»); см: Лейкин Н. А. Рождественские рассказы. СПб., 1901.

795

О периодической печати конца XIX века в связи с творчеством Чехова см.: Чудаков А. Мир Чехова. См. также: Толстогузов П. Н. Рождественские рассказы в творчестве Чехова // Изучение поэтики реализма. Вологда, 1990. С. 48–59.

796

См.: Чудаков А. П. Антон Павлович Чехов. М., 1987. С. 39. Об отношении Чехова к календарю см. также: Катаев В. Б. Чехов и мифология нового времени // Филологические науки. 1976. № 5. С. 72.

797

Эта особенность этикетного поведения Чехова обыгрывается в опубликованном несколько лет тому назад шуточном рассказе: «Антон Палыч, как ты знаешь, перед Рождеством всем посылал поздравительные открытки. Напишет, а жена по дороге на работу сдает на почту. Он писал много, штук пятьдесят посылал. Друзья, родные, деловые знакомства, то, се» (Андраша М. Ошибка доктора Чехова // Вопросы литературы. 1988. № 7. С. 269–272).

798

Чехонте А. То была она: Святочный рассказ // Осколки. 1886. № 52. 27 декабря. С. 4. В. Б. Шкловский пишет об этом рассказе: «Эта новелла опять работает на инерции святочного рассказа» (Шкловский В. О теории прозы. М., 1929. С. 77).

799

Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 11. С. 472.

800

Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 11. С. 473.

801

В моей коллекции святочных рассказов первая разработка этого сюжета фиксируется 1884 годом (см.: Дубровина Е. О. К вечному свету: Рождественский рассказ // Родина. 1884. № 51. С. 1792–1799; № 52. С. 1832–1837); после чеховского «Ваньки» он начинает встречаться чаще (см., например: Стеценко. Степкина елка // Звезда. 1888. № 51–52. 25 декабря. С. 1099–1107; Лейкин Н. Накануне Рождества // Осколки. 1895. № 52. С. 3–5).

802

См.: Лотман Ю. М. Каноническое искусство как информационный парадокс // Проблема канона в древнем и средневековом искусстве Азии и Африки. М., 1973. С. 16–22.

803

Оптимист <Михайлова О. Н.?> Рождественские рассказы // Русский листок. 1898. № 359. 28 декабря. С. 2.

804

Следующий далее обзор истории русского святочного рассказа первых двух десятилетий XX века, а также эмигрантской и советской «святочной» традиций написан мною совместно с Хенриком Бараном. Подробнее об этом см.: Baran Н. Religious Holiday Literature and Russian Modernism: A Preliminary Approach // Christianity and the Eastern Slavs. Vol. 2. Russian Culture in Modem Times / Ed. R. P. Hughes, I. Paperno. Berkley; Los Angeles: University of California Press, 1994. P. 201–244; Баран X. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993. С. 284–328.

805

См., например, рассказ А. И. Астафьева, напечатанный в «Рождественском номере» официозных «Московских новостей» за 1905 год, сюжет которого, использующий излюбленный мотив рождественской традиции о смерти ребенка на Рождество, отражает крайне правую позицию газеты (Астафьев А. И. Крошка Бобик: Рождественский этюд // Московские ведомости. 1905. № 332. 25 декабря. С. 3.

806

См., например, рассказ Е. И. Власовой «Часы», фантастический сюжет которого, связанный с семейным преданием о бьющих перед несчастьем часах, является реакцией на волну так называемых аграрных беспорядков 1905 года (Е. И. Ф. <Власова Е. И.> Часы: Рождественский рассказ // Петербургский листок. 1905. № 326. 25 декабря. С. 2).

807

См., например: Гуревич Л. Я. Живые цветы: Святочный рассказ // Товарищ. 1907. № 461. 30 декабря. С. 3.

808

См.: Брюсов В. Я. Дитя и безумец: Святочный рассказ // Русский листок. 1901. № 354. 25 декабря. С. 4–5.

809

См.: Ауслендер С. А. Святки в старом Петербурге // Речь. 1912. № 354. 25 декабря. С. 4.

810

См.: Аркадский Л. <Бухов А. С.> Елка в окопах // Новый Сатирикон. 1918. № 1. С. 2–3.

811

См., например: Вержанский П. Голубое пятно: Рождественский рассказ // Одесская почта. 1919. № 3508. 7 января. С. 5–6.

812

См., например, новогодние номера журналов «Бегемот» и «Крокодил» 1920‐х годов, а также святочные пародии М. М. Зощенко: Чудакова М. Литературные пародии Михаила Зощенко // Вопросы литературы. 1968. № 11. С. 233–239.

813

См.: Сирин В. <Набоков В. В.> Нежить // Руль. 1921. № 43. 7 января. С. 3; Сирин В. <Набоков В. В.> Слово // Руль. 1923. № 640. 7 января. С. 9–19.

814

См., например: Берберова Н. Н. Рождественский рассказ // Последние новости. 1926. № 2103. 25 декабря. С. 2–3; Парчевский К. К. Рождественский рассказ // Последние новости. 1936. № 5754. 25 декабря. С. 6.

815

См., например: Ренников А. Сочельник в будущем // Возрождение. 1931. № 2045. 7 января. С. 2, где обыгрывается тема воспоминаний о прошлых сочельниках, оборачивающаяся здесь шутливым изображением будущих сочельников, во время которых герои, вспоминая свое эмигрантское прошлое, героизируют его.

816

См., например: Струве М. А. Парижское письмо // Последние новости. 1935. № 5389. 25 декабря. С. 3.

817

Некоторые тексты подобного рода представляли собою современный вариант рождественских благопожелательных стишков и песен, как, например, стихотворение С. Я. Маршака «Пожелание друзьям» (Комсомольская правда. 1958. № 1. 1 января. С. 7); см. интересную статью М. Л. Гаспарова «Маршак и время» (Даугава. 1987. № 11. С. 101–106), который пишет о Маршаке 1940–1960‐х годов: «Пожалуй, за двадцать лет не было такого Первомая или Нового года, чтобы в „Правде“ или хотя бы в „Пионерской правде“ не появилось стихотворения Маршака» (С. 104).

818

См.: Бонч-Бруевич В. Д. Три покушения на В. И. Ленина. М., 1930.

819

О советских праздниках и их традициях см.: Будина О. Р., Шмелева М. Н. Город и народные традиции русских. М., 1989.

820

Приведу несколько примеров. В. Я. Лакшин, рассказав трогательную историю об Ольге Берггольц, услышанную им из уст таксиста, дает пояснение к ней: «Этот святочный рассказ я пересказываю со слов Лидии Ивановны Соколовой-Микитовой» (Лакшин В. Стихи и судьба // Знамя. 1987. № 3. С. 191. В одной из статей газеты «Правда», обсуждающей ход событий на Первом съезде народных депутатов СССР, говорится: «Не станем лукавить: нас ждут непростые времена и, можно сказать, пока не до радужных святочных историй» (Бужкевич М., Хатунцев В. Мужество обновления // Правда. 1989. № 359. 25 декабря). А. Д. Сахаров в своих «Воспоминаниях» так характеризует данную ему для прочтения рукопись, принадлежавшую перу Ф. Шахмагонова, секретаря Шолохова и, по слухам, генерала КГБ: «рассказ был „новогодний“ — об одиноком, отставном старом гебисте, к которому в новогоднюю ночь неожиданно являются гости на „Чайках“ и „ЗИМах“, ставят на стол шампанское (которое было ему не по карману) и вместе встречают Новый год» (Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк, 1990. С. 386). А вот пример отсылки к святочной традиции в художественном тексте: «В заключение исторического дивертисмента мы преподносим читателю приз — святочную историю, за достоверность которой ручается сам автор…» (Аксенов В. Золотая наша железка // Юность. 1989. № 6. С. 35).

821

Воронцов Н. Экология — не рождественские рассказы // Известия. 1990. № 1. 1 января.

822

Тиновицкий К. Отнюдь не святочный рассказ // Советский спорт. 1989. № 298. 29 декабря. Ср.: «Я ожидаю сильных ответных реакций, когда письмо Н. Андреевой может показаться милой рождественской шуткой» (Захаров М. Без программы // Огонек. 1989. № 16. С. 4).

823

См., например: Соломко Р. Святочный рассказ // Литературная газета. 1984. № 1. 11 января; Двинский И. Театр теней: Святочный рассказ // Огонек. 1990. № 4. С. 30–32. Время от времени святочные тексты начали попадаться и в сборниках рассказов некоторых писателей; см., например: Кантор В. К. Святочный рассказ // Кантор В. К. Историческая справка. М., 1990; характерно, что и у Соломко, и у Кантора сам термин как жанровое определение превращается в название текста.

824

См., например: Хаев Е. С. О стиле поэмы «Домик в Коломне» // Болдинские чтения. Горький, 1977. С. 24–15; История русской литературы X–XVII веков. М., 1980. С. 405–407; История русской литературы. Л., 1980. Т. 1. С. 380–384 (в последних двух книгах имеются в виду разделы, посвященные «Повести о Фроле Скобееве», написанные А. М. Панченко); см. также приведенный во второй главе настоящего исследования список работ о святочном сне Татьяны.

825

О рождественских и святочных мотивах в творчестве А. А. Блока см.: Гаспаров Б. М., Лотман Ю. М. Игровые мотивы в поэме «Двенадцать» (К вопросу о святочных мотивах в творчестве Блока) // Тезисы 1 Всесоюзной (3) конференции «Творчество А. А. Блока и русская культура XX века». Тарту, 1975. С. 53–63; Мерлин В. В. «Снежная маска» и «Двенадцать» (К вопросу о святочных мотивах в творчестве Блока) // Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т. 1985. Вып. 680. С. 19–28; Лотман Ю. М. Блок и народная культура города // Блоковский сборник. Вып. 4. Тарту. 1981; Минц З. Г., Юлова А. П. Из комментария к циклу «Снежная маска» // Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т. 1983. Вып. 620. С. 99–108.

826

Напомню также о «святочной» функции главы «Елка у Свентицких» в романе Пастернака «Доктор Живаго».

827

См., например: Зайцев Б. Улица св. Николая // Огонек. 1987. № 51. С. 13–15; Аверченко А. Снежный ком: Страшный рождественский рассказ // Огонек. 1989. № 1. С. 32; Аверченко А. История одного рассказа // Вопросы литературы. 1989. № 1. С. 267–269; Лесков Н. С. Христос в гостях у мужика // Литература в школе. 1992. № 5–6. С. 24–36. См. большую подборку святочных и рождественских материалов, в том числе и рассказов, подготовленную к печати М. А. Кучерской: Дружба народов. 1992. № 1. С. 223–270.

828

См.: Петербургский святочный рассказ / Сост., вступит. статья, примеч. Е. В. Душечкиной. Л., 1991; Святочные рассказы / Сост., примеч., послесл. Е. В. Душечкиной. М., 1991; Святочные рассказы / Сост. И. Н. Чугуновой. СПб., 1992; Святочные истории: Рассказы и стихотворения русских писателей / Сост., примеч. С. Ф. Дмитренко. М., 1992; Чудо рождественской ночи: Святочные рассказы / Сост., вступит. статья, примеч. Е. В. Душечкиной и Х. Барана. СПб., 1993.

829

Впервые: Вечера на святках: Собрание русских повестей. Ч. I. М., 1833. С. 5–30. Без подписи. Печатается по тексту первой публикации. Сборник, напечатанный в типографии Московского университета, анонимен. Имя автора установить не удалось. Повесть демонстрирует средний уровень прозы начала 1830‐х гг., образующей тот фон, на котором были восприняты «Повести Белкина» А. С. Пушкина (1830). В повести используется излюбленный сюжетный ход «святочных» повестей 1820–1830‐х гг. — обретение героиней суженого в результате гадания на зеркале (Н. А. Полевой «Святочные рассказы», М. П. Погодин «Суженый», А. А. Шаховской «Нечаянная свадьба» и др.).

830

Впервые: Современник. 1844. Т. 34. № 4. С. 154–163. Подпись: Рунеберг. Печатается по тексту первой публикации. Иоганн-Людвиг Рунеберг (1804–1877) — знаменитый финно-шведский поэт. В идиллии «Julqvällen» («Рождественский вечер», 1841), написанной гекзаметром в форме длинной поэмы, обыгрывается весьма популярный для рождественской литературы мотив неожиданной и чудесной встречи родных в рождественский сочельник, которая происходит после долгой разлуки. В «Современнике» идиллия напечатана в прозаическом переводе, принадлежащем Я. К. Гроту, поклоннику Рунеберга и пропагандисту его творчества в России (см.: Грот Я. Знакомство с Рунебергом // Современник. 1839. Т. 13. С. 5–57; Грот Я. Некролог Рунеберга. СПб., 1877).

831

Впервые: Дневник писателя за 1876 г. Январь. СПб., 1876. С. 9–12. Печатается по изданию: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1981. Т. 22. С. 14–17. Этот рассказ Федора Михайловича Достоевского (1821–1881) многократно включался в святочные сборники и хрестоматии, приобретая тем самым репутацию образцового святочного рассказа. Сюжеты о бедном мальчике-сироте, наблюдающем через оконное стекло рождественскую елку, и о замерзающем в рождественскую ночь ребенке к концу XIX века стали избитыми сюжетами как в западноевропейской, так и в русской литературе. В качестве литературного источника рассказа Достоевского Г. М. Фридлендер называет стихотворение Ф. Рюккерта «Елка сироты» (Фридлендер Г. М. Святочный рассказ Достоевского и баллада Рюккерта // Международные связи русской литературы. М.; Л., 1963. С. 370–390).

832

Впервые: Газета Гатцука. 1880. № 1. 5 января. С. 10–15. Подзаголовок: Недавний случай. Печатается по тексту первой публикации. В рассказе писателя и драматурга Ивана Александровича Купчинского (1844–1917) используется широко распространенный в устной святочной традиции мотив смерти гадающей на своего жениха девушки, потрясенной явлением его образа в зеркале. Как и устные истории (былички), рассказ, судя по его подзаголовку, претендует на описание события, имевшего место в действительности.

833

Здесь, видимо, ошибочно названа баллада В. А. Жуковского «Людмила» вместо «Светланы», в которой изображена сцена святочного гадания героини на зеркале.

834

Впервые: Огонек. 1882. № 52. Рождественский номер. С. 1026–1031. Подзаголовок: Святочный рассказ. Неоднократно переиздавался в сборниках святочных рассказов и в святочных номерах журналов конца XIX — начала XX века. Печатается по тексту первой публикации. Екатерина Андреевна Бекетова (1855–1892) — псевдоним Е. А. Красновой, детской писательницы, поэтессы, переводчицы. Дочь знаменитого русского ученого ботанико-географа А. Н. Бекетова, бабушка А. А. Блока. В публикуемом рассказе обыгрывается мотив привидения, являющегося в старом доме; этот мотив прочно связался с традицией святочного рассказа.

835

Впервые: Детский отдых. 1883. № 12. С. 433–462. Подпись: М. Юрьева. Печатается по тексту первой публикации. Мария Ефимовна Еллинская (1837–1910) — детская писательница, писавшая под псевдонимом М. Юрьева. Ее рассказы и очерки часто публиковались в детских периодических изданиях конца XIX — начала XX века. «Рождественский» элемент публикуемого рассказа состоит в описании тех перипетий, которые пришлось пережить маленькому бедному герою накануне Рождества, и в том благополучном финале, к которому он приходит благодаря свойственной ему добродетели.

836

Впервые: Мой журнал. Журнал для девочек. 1885. № 12. С. 313–322. Печатается по тексту первой публикации. Биографических данных об авторе установить не удалось. В рассказе используются мотивы неожиданной находки на Рождество и рождественской звезды-путеводительницы, которая приводит маленького героя к добродетельному поступку, что, в свою очередь, способствует благополучному финалу.

837

Впервые: Родина. 1886. № 52. С. 1670–1674. Подпись: И. П. Печатается по тексту первой публикации. Иван Николаевич Пономарев (1844–1904) — автор рассказов, очерков и многочисленных «уголовных» романов («Атаман-мститель», «Любовь злодея», «Миллионер-преступник» и др.). С 1884 по 1894 г. — редактор журнала «Родина». В рассказе используется популярнейший мотив устных святочных историй о сбывшемся предсказании святочного гадания. Кроме того, ввиду тяготения святочных рассказов к «покойницким» и «привиденческим» мотивам, автор использует сюжет «ночь наедине с мертвецом», широко известный в мировой литературе (Н. В. Гоголь «Вий», Н. С. Лесков «Привидение в Инженерном замке», А. Бирс «Страж мертвеца» и др.).

838

Впервые: Новое время. 1888. № 4608. 25 декабря. Рождественский номер. С. 1–2. Подзаголовок: Рождественская картинка. Печатается по изданию: Повести и сказки Кота-Мурлыки. Т. 3. СПб., 1888. С. 98–114. Николай Петрович Вагнер (1829–1907) — русский зоолог и весьма продуктивный писатель. Печатался под псевдонимом Кот-Мурлыка. Его «Повести и сказки Кота-Мурлыки» и другие сборники рассказов, в том числе и святочных, пользовались известной популярностью. В публикуемом рассказе используется рождественский мотив проявленного детьми в рождественский сочельник милосердия. Мотив подкинутого ребенка стал тривиальным мотивом святочной литературы.

839

Впервые: Сибирский вестник. 1889. № 149. 25 декабря. С. 5. Подзаголовок: Картинка бурсацких нравов. Подпись: Ал. Кр-в. Печатается по тексту первой публикации. Александр Александрович Крылов — сибирский журналист 1880–90‐х гг. Печатался в «Енисейском листке», «Сибирском вестнике». В детских святочных рассказах часто разрабатывается сюжет поездки на рождественские каникулы учащихся учебных заведений (гимназистов, семинаристов) — их нетерпеливое ожидание праздника и их радость по прибытии домой. А. А. Крылов использует сюжет с обратным ходом — о неслучившейся поездке и об обиде, нанесенной перед Рождеством.

840

Впервые: Родина. 1889. № 52. С. 1646–1654. Подпись: Ф. Белорус. Печатается по тексту первой публикации. Франц Викентьевич Домбровский (1857–1903) — писатель, переводчик с польского, в 1880–90‐х гг. — регулярный автор журнала «Родина». В публикуемом рассказе приводятся многие этнографические подробности празднования Рождества в Белоруссии; используются святочные мотивы сбывшегося предсказания и привидения на кладбище.

841

Впервые: Родина. 1889. № 51. С. 1629–1636. Подпись: А. Севастьянов. Печатается по тексту первой публикации. Подзаголовок: Святочный рассказ. Александр Николаевич Севастьянов (1870–1919) — автор книги «Любовь и деньги» (СПб., 1895); печатал рассказы в периодических изданиях. Мотив метели, причиной которой является коварство бесов, — частый мотив святочной литературы.

842

Впервые: Нива. 1897. № 52. С. 1225–1227, 1230–1231. Подзаголовок: Святочный рассказ. Печатается по тексту первой публикации. Мария Васильевна Волконская (рожд. Кондрашова; 1860–1887) — дочь писательницы Е. Н. Кондрашевой, автора известного романа «Дети Солнцевых». В 1890–1900‐х гг. часто печаталась в журналах «Нива», «Светоч» и др. Писала также под псевдонимом К. Маривэ. Рождественский элемент публикуемого рассказа содержится в описании того взаимопонимания и духовного слияния, которое возникает между маленькой героиней и старым учителем-французом.

843

Под артиста (фр.).

844

Сейчас (фр.).

845

Итак, Долли, что сыграть? (фр.).

846

Ах, дитя мое, дитя мое (фр.).

847

Итак, мы начинаем играть (фр.).

848

Кариллон, не так ли, — то, что надо играть? (фр.)

849

Я был уверен (фр.).

850

Очень тихо (ит.).

851

О, сейчас! (фр.)

852

Итак, дитя мое, до свидания! (фр.)

853

Нет, я слишком стар для рождественской елки, слишком стар (фр.).

854

А чай (фр.).

855

Мисс Харрисон (англ.).

856

О, дитя мое, я вас благодарю (фр.).

857

Нет, а ты улыбаешься… (фр.)

858

Это действительно невозможно!.. (фр.)

859

Сорт красных мелких яблок.

860

Умиления и радости (фр.).

861

Итак, итак, дитя мое! (фр.).

862

Но что вас заставляет так плакать?.. Ну? Полноте, полноте (фр.).

863

Давайте, скажите мне — разве вы не любите музыку? Нет?.. (фр.)

864

Полноте, полноте… (фр.)

865

Давайте, скажите мне: что-нибудь другое? Да? (фр.).

866

Да (фр.).

867

Моя маленькая Долли (фр.).

868

Итак, хорошо, ладно, я им это сыграю, моя душечка… (фр.)

869

Это память, которую вы будете иметь обо мне (фр.).

870

Сейчас, дитя мое… сейчас (фр.).

871

Вот… Это моя мать, когда я покидал Францию (фр.)

872

О, дитя мое! (фр.)

873

Впервые: Одесские новости. 1900. № 5167. 25 декабря. Печатается по изданию: Куприн А. И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1971. Т. 3. С. 73–85. Александр Иванович Куприн (1870–1938) неоднократно печатал в периодике конца XIX — начала XX в. святочные рассказы. Публикуемый рассказ, выдаваемый автором за действительный случай, использует мотив чудесной встречи на Рождество, повлекший за собой счастливую перемену в судьбе героя.

874

Дамы (фр.).

875

«Мескинно» и «брютально» — плохо и грубо.

876

Рассказ наш относится к 1885 году. Кстати заметим, что основная фабула его покоится на действительном факте, сообщенном автору в Москве М. А. З-вой, близко знавшей семью, названную в рассказе вымышленной фамилией Рудневых. (Примеч. автора.)

877

Перестаньте же, Лидия, вы невозможны (фр.).

878

«Венгерская рапсодия» (фр.).

879

Впервые: Нива. 1902. № 51. С. 1017–1020. № 52. С. 1938, 1040. Подзаголовок: Рождественский рассказ. Печатается по тексту первой публикации. Пауль Оскар Геккер (1865–1944) известен как автор сборника «Принцесса-фея» (СПб., 1906) и нескольких рассказов в «Ниве». В публикуемом рассказе своеобразно обыгрывается известный рождественский мотив «блудного сына».

880

Впервые: Русская мысль. 1902. № 12. С. 66–96. Подзаголовок: Новогодний рассказ. Печатается по тексту первого издания. Имя автора установить не удалось. Рассказ написан в форме воспоминаний о детских рождественских праздниках и отражает характерную особенность мемуарной литературы: праздничные дни особенно отчетливо запечатлеваются в памяти и сливаются с общим ощущением счастья детских лет.

881

До свидания (фр.).

882

Немного… Играйте (нем.).

883

Старая любовь!.. старая любовь не ржавеет (нем.).

884

глаза (фр.).

885

Я доволен, а быть довольным — самое лучшее (нем.).

886

«Показывайся изредка, чтобы тебя любили» (фр.).

887

«Не знаю, что стало со мною — душа моя грустью полна» (нем.). Первые две строчки стихотворения Г. Гейне из цикла «Опять на родине» даны в переводе В. В. Левика.

888

«Старинная сказка! Но вечно останется новой она…» (нем.) Строки стихотворения Г. Гейне из цикла «Лирическое интермеццо» (сборник «Книга песен») даны в переводе А. Н. Плещеева.

889

Фройляйн Элоиза (нем.).

890

еще раз! (нем.). Еще раз! (фр.).

891

Очень-очень тихо, очень-очень громко (ит.).

892

Цитата из стихотворения М. В. Ломоносова «Вечернее размышление при случае великого северного сияния» (1743), здесь ошибочно приписанная Державину.

893

Общая (фр.).

894

Ищите ваших дам, пожалуйста! (фр.)

895

Вперед! (фр.).

896

Поблагодарите ваших дам! (фр.)

897

Я вас поздравляю, мадемуазель! (фр.)

898

Я доволен, а быть довольным — самое лучшее (нем.).

899

вперед… обратно (фр.).

900

Впервые: Нива. 1905. № 51. С. 977–979. Подзаголовок: Рождественский рассказ. Печатается по тексту первой публикации. Сведений об авторе, Валентине Евстафиевой, установить не удалось. В рассказе используется рождественский мотив примирения на Рождество.

Content

Елена Душечкина
Русский святочный рассказ. Становление жанра
(2-е издание)

Проблема календарной словесности

Глава 1 Устные истории и литературный святочный рассказ

Глава 2 Святочная словесность XVIII века

Святки в XVIII веке

«Повесть о Фроле Скобееве»

«Святочные истории» в журнале М. Д. Чулкова «И то и сио»

Святочная драматургия XVIII века

Заключение

Глава 3 Святочная словесность первой трети XIX века

Баллада В. А. Жуковского «Светлана» в общественном и литературном обиходе

Этнография, фольклористика и «святочная» словесность 1820–1830‐х годов

«Святочные» повести М. П. Погодина

«Святочная» фантастика 1820–1830‐х годов (Н. А. Полевой, Н. И. Билевич, Н. В. Гоголь)

Маскарадная повесть

Новогодние тексты

Заключение

Глава 4 Святочный рассказ середины XIX века

Литература и этнография

Christmas stories Чарльза Диккенса и русский рождественский рассказ

Рождественская елка в жизни и в литературе

Детская рождественская литература

Заключение

Глава 5 Святочный рассказ последней трети XIX века

Календарная словесность и периодическая печать в пореформенное время (1860–1870‐е годы)

Н. С. Лесков и традиция русского святочного рассказа

«Святочный бум» конца XIX века

Сборники святочных рассказов

Святочная «продукция» Н. А. Лейкина

А. П. Чехов и проблема календарной словесности

Заключение

Судьба святочного рассказа в ХX веке. Итоги и перспективы

Приложение Святочные рассказы

Неизвестный автор Обручальное кольцо, или суженый

И.-Л. Рунеберг Вечер на рождество в лоцманской избе

Ф. М. Достоевский Мальчик у Христа на елке

И. А. Купчинский Гаданье

Е. А. Бекетова В старом доме

М. Е. Еллинская Накануне Рождества

А. Бачманова Рождественская ночь

И. Н. Пономарев Случай гаданья

Н. П. Вагнер «Христова детка»

А. А. Крылов Перед роспуском

Ф. В. Домбровский Гадание на погосте

А. Н. Севастьянов Завело

М. В. Волконская Солидный подарок

А. И. Куприн Тапер

П. О. Геккер Бонжур

Н. Н Сон

В. Евстафиева Ваня

Об авторе

Примечания