Владимир Максимов

Бусы из плодов шиповника

© Максимов В. П., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Бусы из плодов шиповника

Они были, на мой взгляд, необычайно красивыми – эти бусы из плодов шиповника, нанизанных на прочную, нетонкую черную нить. Большие, ярко-красные, со слегка продолговатыми весьма крупными ягодами этого колючего растения…

И девушка, которая их носила, была тоже очень красива. Какой-то необычайной, дикой, словно Олеся – девушка выросшая в лесу, из чудесной одноименной повести Куприна, красотой. Только, в отличие от белокурой Олеси, жительницы Полесья, волосы этой девушки были черны, как самая непроглядная ночь, длинны и отливали каким-то таинственным блеском, словно вороново крыло. И с цветом ее волос так контрастировала ее чистая белая кожа лица, и белые ровные зубы, когда она как-то всегда внезапно и загадочно, будто что-то обещая тебе, вдруг улыбалась. Добавьте к этому зеленые – рысьи, со слегка восточным разрезом глаза и, казалось, такие сочные, яркие, пухлые, цвета спелой малины, губы. К этим губам так и хотелось приникнуть своими обветренными всеми байкальскими ветрами за это подходящее уже, увы, к концу лето губами…

Иногда, проходя мимо, или остановившись и не то задумчиво, не то загадочно улыбаясь неясным своим мыслям, девушка рассеяно срывала со слегка поблескивающей нити бус спелую ягоду шиповника и, положив в рот, неспешно начинала ее жевать.

Однако на следующий день бусы девушки, издалека напоминающие рубины и так явно контрастирующие и с ее черными волосами, свободно спадающими на спину, и с тонким шерстяным черным свитерком – «водолазкой», плотно облегающей ее стан, снова оказывались целы. И, если продолжить разговор о бусах, то надо сказать, что они не висели на шее девушки, а, скорее, лежали на ее высокой груди, словно просящейся наружу из плена одежд. И их равномерное покачивание на этом желанном ложе, когда девушка проходила мимо, невероятно волновало меня. И так самому хотелось стать этими бусами, которые девушка, всякий раз после нанесенного им ущерба – съеденных ягод, восполняла новыми спелыми плодами шиповника. Благо что шиповник рядом с моим стационаром – одиноким балком (почти на самом берегу Байкала), привезенном сюда по льду озера еще зимой, в конце февраля, и располагающимся на довольно большом расстоянии от красивой деревеньки Большие Коты, где находилась биостанция Иркутского госуниверситета, рос тут повсюду. Особенно много его было на не таком уж высоком берегу безымянного говорливого ручейка, впадающему в Байкал, недалеко от моего стационара. Правда, эти большие, почти непроходимые, заросли шиповника были особенно густы ближе к старинному, совсем малюсенькому кладбищу. Оно как раз и находилось на сухом возвышенном берегу ручья, совсем недалеко от моего походного вагончика, через поляну. Всегда отчего-то ровно выкошенную, изумрудную.

Кладбище не имело ограды. Оно было такое старинное, что распознать его можно было лишь по покосившимся, наполовину трухлявым уже деревянным крестам и заросшим изумрудной травой, почти невидимым бугоркам могил, на которых и рядом с которыми, на просторной поляне, разделяющей мой стационар с сим скорбным местом, росла еще и душистая, крупная, дикая и очень вкусная земляника.

На кладбище, находящемся, как и мой стационар, километрах в трех-четырех от деревни, похоже, лет тридцать уже никого не хоронили. И порою мне, двадцатисемилетнему аспиранту Ленинградского зоологического института, работавшему летом здесь, по договору, с Лимнологическим институтом, даже начинало казаться, что в этом счастливом, таком красивом месте живут бессмертные люди…

Вот, написал эту фразу и подумал, какое же это великое – двойное удовольствие – писать. Рассказывать некую историю другим и… себе. Поскольку ни начала, ни конца описываемой истории ты, как правило, не знаешь, угадывая лишь некоторые туманные контуры повествования. Ибо писательский труд – это нечто таинственное, непознанное до конца. И порою, что бывает нередко, ты чувствуешь, что это занятие дает тебе иногда возможность даже заблуждаться. Но заблуждаться осознанно. Тем более что правда жизни всегда куда сложнее и богаче любой фантазии. О чем говорил, кстати, еще и Федор Михайлович Достоевский, утверждая что: «Самое фантастичное – это действительность». Но все эти невероятно волнующие ощущения, сопутствующие творческому процессу, возможны лишь тогда, когда ты воспринимаешь время не как «стрелу летящую», а как вечный (именно вечный) подарок.

Что же касается сюжетов, то у настоящих писателей сюжет всегда один – это то, что происходит в головах и сердцах людей. Все остальное – так, пошлые старые анекдоты. А анекдоты большинству нормальных людей все-таки мало интересны.

И еще. Когда сам веришь в то, что пишешь, это состояние становится просто неописуемым наслаждением. Тем более что настоящий писатель никогда не копирует жизнь, он ее преображает, создавая нечто новое, никогда до него не существовавшее. Хотя фантазия и жизнь – это далеко не одно и то же. И именно поэтому любое художественное произведение – будь то новелла, эссе, рассказ, повесть, роман – это всегда все-таки немного миф. Греза, мечта, необязательно имеющая отношение к жизни. О чем говорил Иван Алексеевич Бунин, проговорившись однажды о том, что «Темные аллеи» – это не то, что со мною было, а то, о чем я мечтал». А ведь «Темные аллеи» были одним из любимейших его произведений о любви. И написаны они были во время Второй мировой войны, когда мир как бы обезумел от кровопролития. И в этом обезумевшем мире спасением могла стать только любовь, в самом широком ее понимании. Вот еще, отчего, будто ты бросаешь тонущим людям спасательный круг, так приятно писать о любви, о своих чувствах. Погружаясь в вымышленную, хотя и реальную, действительность – в ту, в которой ты бы хотел жить, а не в той, в которой живешь или жил до того. Отчего и читатель, бывает, потом говорит. Да, в этой книге все, как было. Но только… интереснее, чем было. Как-то увлекательнее, что ли. Вроде что-то немного другое. В этом и есть эффект литературы. А от этого и у пишущего человека нередко появляется некая безграничная, странная свобода, не связанная ни с конкретным материалом, ни с оглядкой на прошлое… Поскольку писатель все-таки творит будущее. И все у него идет в дело! Все, что он знает. Все, оказывается, можно переплавить, – как говорил с некоторой иронией о себе Александр Чудаков, автор прекрасного романа «Ложиться мгла на старые ступени», – «в чеканную маловысокохудожественную прозу».

Однако надо иметь в виду, что культура, к которой в первую очередь относится литература – на которой, как на основательном фундаменте, в общем-то, и строятся все остальные жанры искусства (театральные спектакли, кино, даже балет – все это имеет, прежде всего, литературную основу) – это система табу. И, пожалуй, никогда еще не существовало такого времени, когда бы отменили все табу. За исключением, по-видимому, только нашего времени, когда по образному определению философа Панарина: «Наша эпоха стала временем предельной порчи человечества». Оттого, наверное, за культуру сейчас выдают все что ни попадя. Рок-музыку, попсу и прочую дрянь, к искусству никакого отношения не имеющему. Я не против всего этого. Раз есть любители – пусть слушают, смотрят, наслаждаются. Но необходимо, чтобы хоть иногда всем этим любителям и участникам так называемых современных шоу кто-то говорил, что все это к искусству никакого отношения не имеет. Это нечто другое. Да, мир становится абсурднее и хаотичнее. Или, по выражению Карамзина: «Все думают теперь не об истине, а исключительно о пользе своей…» Но писатель не должен это рабски отражать. Он должен держать в душе своей идею сдерживающей гармонии, чтобы все не рассыпалось уж совсем на мелкие, не собираемые, кусочки. Ибо дилер киллеру, если переделать старую пословицу («Ворон ворону…») на новый лад, глаз не выклюет. И еще надо знать, как это сказано у Томаса Манна, что: «Кто не против зла резко и до конца, тот в какой-то степени за него». И помнить надо, что в конечном-то итоге не писатель служит эпохе, а эпоха служит ему. И хотя всякая литература условна, тем не менее настоящий литературный шедевр редко бывает бесстыдным. Несмотря на то, что писательство – это занятие, в какой-то мере все-таки весьма интимное…

Извини уж, дорогой мой, впрочем, как всегда, лишь гипотетический – предполагаемый читатель, что я отвлекся от основного сюжета на столь пространное размышление о творческом процессе в целом и о писательском труде, в частности…

Итак, в начале нашего рассказа мы заговорили о том, что очень красивая девушка по имени Галина Соболевская носила в виде осеннего украшения (а была уже почти осень – конец августа) весьма оригинальные – красные бусы из плодов шиповника, которые так гармонично сочетались и в то же время контрастировали с ее черными волосами и тонким черным шерстяным свитерком – водолазкой. Получалось почти классическое, по Стендалю, с его одноименным романом «Красное и черное», сочетание.

С Галиной и ее подругой – естественной блондинкой (еще один контраст) Светланой Николаевой, очень веселой, легко воспринимающей жизнь со всеми ее крупными и мелкими невзгодами девушкой я познакомился около месяца назад. В начале августа.

К тому времени небольшая, но очень опрятная, даже можно сказать красивая, деревенька Большие Коты, расположенная в основном вдоль широкой пади, некогда золотоносной речки Котинки, впадающей, как и множество других рек, речушек, ручьев, в Байкал, в одночасье пустела. Из нее в город выезжали, чуть ли не последним пароходом студенты – биологи первого и второго курсов Иркутского госуниверситета, проходившие здесь ежегодную летнюю, почти двухмесячную, практику.

И когда этот веселый, кажется, никогда не унывающий народец вдруг покидал деревню, в ней самой и на биостанции становилось непривычно пусто, без звонкого смеха и постоянного веселого гомона. И создавалось впечатление, что с побережья будто бы исчез цветной цыганский табор. Все затаивалось до следующего безумного лета, когда орды новых беззаботных молодых людей вновь высадятся с кораблей на этот берег.

А если учитывать, что примерно 80 процентов студентов биолого-почвенного факультета госуниверситета составляют девушки – беззаботные и красивые, то сразу станет ясно, какой великолепный «цветник» бывает здесь летом. И вся деревенька и ее окрестности наполняются не только любознательными биологинями, которых так и хочется за их красоту и свежесть назвать биобогинями (подобно очаровательным древнегреческим богиням), но еще и песнями под гитару у костерка на берегу Байкала по вечерам, смехом, шутками, безудержным весельем молодости, когда жизнь еще кажется им всем бесконечной.

В первой декаде августа, как я уже сказал, весь этот карнавал мгновенно затихал и в деревне становилось непривычно тихо, пустынно, словно по ней прошел мор, а на душе отчего-то делалось настороженно, словно в предчувствии близкой беды.

Немногочисленные сотрудники биостанции по-прежнему занимались своими обычными привычными делами. И их почти не было видно. Местные жители тоже не особо мелькают перед глазами – у каждого из них тоже свои житейские дела. Да и совсем немного их тут – местных жителей, где центром всего является все-таки биостанция госуниверситета. Со своим административным корпусом и, наверное, десятком лабораторных разного размера изб и избушек.

Административный корпус биостанции – добротное, старинное, бревенчатое одноэтажное, сработанное не без определенного изящества, здание, построенное еще в тридцатых годах прошлого века, стоит на пологом подъеме. Как раз напротив биостанцевского – сделанного буквой «Г», причала, с каркасом из бревен, заполненным камнями. Внутри этого причала, в тихой заводи, после научных многодневных и многонедельных рейсов отдыхают суда биостанции «Профессор М. М. Кожов», «Натуралист» и «Космос». Зимуют они тоже здесь…

Для студентов в некотором отдалении от основных лабораторных корпусов биостанции, разбросанных по этому же пологому склону, выстроено два больших бревенчатых, почерневших от солнца и времени общежития – со множеством комнат и комнатках в них. В которых могут размещаться от четырех – шести до пятнадцати – двадцати человек неугомонной студенческой братии. И рядом с этими вытянутыми вдоль склона корпусами-общежитиями, построена еще и столовая, с соответствующей надписью, придуманной и прикрепленной над высоким двускатным – царским прямо-таки крыльцом (с чудесным видом с него на Байкал), оцинкованным светлым листом железа, на котором черной краской готическим шрифтом выведено: «Корчма прожорливый гаммарус».

Но все это – и корпуса общежитий, и «Корчма прожорливый гаммарус» – оживает и заполняется только летом, примерно, с середины июня до начала августа.

Сейчас же иногда лишь прожужжит где-то вдали шмелем моторка. И это значит, что кто-то из местных жителей отправился «в море», как называют Байкал аборигены, на рыбалку – ставить или снимать сети.

Стихнет в сини небес и воды мотор. И снова все окружающее тебя пространство наполнится полусонной тишиной. И в этой тиши, продолжая делать свое дело, остается только вспоминать свои летние короткие романы с молоденькими студентками, слетающимися (как мотыльки на свет) вечерами на костерок, разведенный на поляне у моего балка. Да еще всех этих девушек манит сюда не только огонь, но и грустный перебор гитарных струн…

А теперь, проходя мимо (если тебе нужно сходить на биостанцию или в деревенский магазин) закрытых, законсервированны, на зиму длинных домов общежития и «Корчмы прожорливый гаммарус», тебе вдруг сделается так грустно и одиноко. И ты понимаешь, что все это безлюдье здесь будет всю осень и зиму…

Именно в такое время – «мертвого сезона», в одну из лабораторий биостанции, где я, по согласованию с руководством университета, тогда работал на пламенном фотометре (которого у меня на стационаре не было), ко мне, в небольшой бревенчатый домик из трех комнат и прибежал мой однофамилец – штатный водолаз биостанции Саня Ветров. Возбужденно он сообщил мне радостную новость о том, что к Ольге Сокольниковой (недавней выпускнице университета, ныне работающей на биостанции лаборантом) приехали две совершенно очаровательные (Саня аж причмокнул от восторга, сообщая мне это) девушки – блондинка и брюнетка!

– Дело в том, что они обе учатся на вечернем отделении биофака, и летней практики у вечерников здесь, в Котах, не бывает. А на природу-то хочется, – продолжал информировать меня Александр. – Ну, вот они и прикатили к своей подруге Ольге. Тем более что ей на биостанции свое жилье выделили. Она меня, кстати, и послала к тебе. Приглашает нас вечером на ужин. С меня – вино. С тебя – песни. Помнишь, какие ты летом у костра возле своего стационара концерты устраивал?! Скольких глупеньких девчонок охмурил, – довольно захихикал Саня, тоже мой частый летний вечерний гость. – Одним словом, давай, встречаемся к шести у меня в водолазке. И оттуда – в путь. На покорение сияющих вершин! Успеешь до этого времени освободиться? – спросил он, уже собираясь уходить.

– Успею, тем более что ужин сегодня, как я понял, мне готовить не придется, – ответил я. – За гитарой только в балок после дел моих скорбных сбегаю и – к тебе. И еще давай сразу договоримся. Блондинка, чур, моя. Я, знаешь ли, со школы всегда отдавал предпочтение голубоглазым светловолосым девушкам скандинавского типа. Нравится мне их холодная красота, в отличие от восточных, черноволосых пылких красавиц. У меня даже Серега, не поверишь, с боку на толстой светлой рифленой подошве ботинка, с внешней его стороны, из пижонства, конечно, в старших классах шариковой ручкой было выведено: «Блондинки – моя стихия».

– Договорились, – легко согласился Саня. – Вам – яйцеголовым научникам, что посветлее. А нам – черной косточке, и чернавки сойдут…

Когда мы вечером пришли к Ольге Сокольниковой – ужин в ее просторной, светлой комнате, с единственным, но весьма широким окном на Байкал был уже готов.

В большой металлической миске на круглом столе парила, сваренная целиком, крупная картошка.

Омуль был почищен, освобожден от костей и нарезан солидными аппетитными кусками.

Кроме того, на столе красовался тонко нарезанный сыр, салат из свежих овощей и черный хлеб.

Войдя из полутемных маленьких сеней, где мы сняли куртки и обувь, в чистенькую, опрятную комнату Ольги, мы с Саней со всеми поздоровались, и он галантно выставил на стол три бутылки сухого белого вина, сказав при этом:

– Угадал я, что белое, а не красное взял. К рыбе надо белое.

Продемонстрировав, таким образом, свое незаурядное знание в гастрономических тонкостях этикета, он тут же предложил Ольге свою помощь.

– Да ничего вроде уже не надо. Хлеб только порежь и бутылки открой. Штопор в ящичке стола на кухне, – кивнула Ольга за печку, где у нее находилась небольшая кухонька.

Приезжие девушки – подруги Ольги, казалось, никого и ничего не замечая, сидели на лавочке у белой, словно лебедь, беленой стены печи и о чем-то вполголоса говорили.

Пристроив гитару на старое, с потертой на подлокотниках тканью, кресло в углу комнаты, я еще раз уже более внимательно, стараясь, впрочем, чтобы это было незаметно, оценивающим взором оглядел приезжих девушек. И понял, что я бесповоротно, притом нешуточно, что говорится, с первого взгляда влюбился… в брюнетку.

– Все к столу! – скомандовала высокая энергичная, худощавая и отчего-то всегда с минорными, как печальная театральная маска, чертами лица, хозяйка дома.

Мы дружно, с веселыми репликами и шутками, расселись за круглым, тоже старым и старинным столом, стоящим посреди комнаты, доставшимся Ольге, как и вся прочая мебель, от прошлых хозяев, года два назад, перебравшихся куда-то из Больших Котов и продавших свой дом биостанции.

Я оказался между Ольгой и веселушкой Светланой, а Саня, галантно поинтересовавшись: «Вы не возражаете?» (на что девушка только неопределенно пожала плечами), подсел, к сидящей чуть в стороне ото всех, напротив нас, Галине.

Неспешный ужин, наверное, не только из-за хорошего вина и отменной, вкусной еды, а по большей части из-за нашей молодости, энергии, бьющей через край, как открытое шампанское из бутылки, получился непринужденным и веселым. Причем на наши с Саней импровизированные шуточные реплики по ходу общего разговора Светлана с Ольгой (если нам удавалось попасть в точку) смеялись прямо-таки враскачку, от всей души. А Галина – сдержанно, словно боясь расплескать свою радость.

После ужина, убрав с помощью девушек со стола лишнюю посуду в свою кухоньку за печкой, Ольга попросила меня что-нибудь спеть.

– А то я уж все уши девчонкам прожужжала, нахваливая тебя и твой репертуар, – дополнила она свою просьбу лестными для меня, может быть, и не вполне заслуженными, комплиментами. Хотя, если говорить объективно, я и сам понимал, что пел и аккомпанировал на гитаре я весьма неплохо. Да и репертуар у меня был действительно стоящий. Безо всякой пошлятины и блатоты. – Так что ты уж порадуй нас, – продолжила Ольга, усаживаясь на стул за прибранный стол, – бедных одиноких девушек своим сладкозвучным песнопением, – картинно вздохнула она, явно намекая мне на наши несостоявшиеся летом отношения, несмотря на нешуточное с ее стороны упорство в этом вопросе.

Усевшись на лавочке у теплой (видимо, днем Ольга топила печь) белой печной стены, я, пожалуй, не менее часа исполнял свои любимые, в основном бардовские, песни, авторов многих из которых не знал. «Под музыку Вивальди», «Диалог у новогодней елки» на стихи очень хорошего поэта, жившего некогда в Иркутске – Юрия Левитанского, «Я вас люблю мои дожди…», «Капли Датского короля» Булата Окуджавы и многие другие…

Ольга, как всегда, слушала меня очень внимательно, с мечтательным взором, подперев подбородок руками, упирающимися локтями в стол.

Галина тоже, казалось, не пропускала ни одного моего слова и аккорда, но слушала как-то рассеянно, сидя в кресле в теневом углу комнаты, на котором до этого покоилась моя гитара. Казалось, она погружена больше в свой внутренний, а не внешний мир.

А мне так хотелось от нее сочувственного или даже влюбленного взгляда, поскольку, видя ее только краем глаза, я пел в основном для нее: «Там, где клен шумит над речной водой, говорили мы о любви с тобой. Облетел тот клен, в поле бродит мгла. И любовь, как сон, стороной прошла…»

Александр со Светой сидели почти напротив меня, на лавочке у окна. И за их спинами, через стекло с длинным перекрестием, я мог видеть, как над Байкалом в тускнеющем небе повисла грустная луна, освещая своим бледным, таинственным светом серебристые воды предночного Байкала и песчаную, тонкую, как серп, косу перед ним при впадении в озеро реки Котинки.

И этот какой-то почти нереальный, безмолвный свет луны и белая кожа Галины неведомым образом представлялись мне отчего-то некой идеальной гармонией. Словно эта загадочная для меня девушка и сама была соткана из лунного света. И чем-то она напоминала мне белолицых панночек, так чудесно описываемых в своих волшебных произведениях Николаем Васильевичем Гоголем.

Спев очередную (неведомо уже какую по счету) песню и не начиная новую, я спросил Ольгу, как хозяйку:

– Может быть, достаточно? Или, как говорится: «Хозяева, не надоели ли вам гости?» Да и время уже нераннее.

Спрашивая все это, я, конечно же, в какой-то степени кокетничал, поскольку чувствовал, как внимательно все слушали меня. Но, ожидая ответа, все же волновался. Мне так хотелось, чтобы Галина попросила меня попеть еще.

Ольга, ничего не отвечая и будто слушая ритмичный перебор гитарных струн, вопросительно посмотрела на Галину, обернулась к Александру и Светлане…

– А можно еще, хоть немножко? – просительно проговорила Света. – Такие славные у вас песни. И так вы хорошо поете их. И вдруг решительно встав с лавки, она быстро подошла ко мне и нежно приложилась губами к моей, увы, дня три уже небритой щеке, усевшись затем рядом со мой на лавке, чуть поодаль с правой стороны, так, чтобы не мешать моей руке перебирать гитарные струны.

– Да, пожалуйста, если вы не устали, конечно, спойте что-нибудь еще, – подала из своего угла голос и Галина…

Я пел еще минут сорок. Посылая, как мне казалось, некие невидимые импульсы этой очаровательной девушке, задумчиво сидящей в кресле в углу комнаты. Словно выстраивая невидимый прозрачный, но такой хрупкий, стеклянный мост, соединяющий разные берега, разделяющей нас с ней реки. И, самое главное, я чувствовал, что движение по этому невидимому прозрачному мосту уже не одностороннее, а двустороннее – навстречу друг другу. И мне казалось, что Галина понимает и меня, и мои чувства к ней, внимательно слушая слова, слегка опустив глаза…

– Все, девчонки, хватит! – наконец сказал я. – У меня уже пальцы левой руки одеревенели, не слушаются и не хотят держать на грифе нужные аккорды. Так что на сегодня, думаю, достаточно. А то начну фальшивить…

– А фальшь – это ведь всегда так неприлично и неприятно, не правда ли? – вдруг спросила Галина, устремив на меня внимательный взгляд своих зеленых, как омуты, глаз.

– Мне кажется, что вы сами и ответили на свой вопрос, – сказал я, пряча гитару в чехол.

– Может быть, еще чайку на посошок, как говорится? – спросила Ольга.

– Давайте лучше на посошок выпьем по бокалу вина, – предложил Саня. – Там у нас еще осталось.

Все с удовольствием выпили. Захрустели сочными дольками яблока, разрезанного и оставленного Ольгой на деревянной разделочной доске на столе. И было видно, что расставаться никому не хочется. Но надо. Ибо все имеет свой предел…

Взяв зачехленную гитару и стоя уже у двери, я попрощался:

– Всем спасибо за внимание и, как говорится, до свидания.

– А вы к нам еще придете? – спросила Галина, переведя взгляд на Ольгу.

– Если пригласите, обязательно приду, – улыбнулся я ей.

– А можно вас, маэстро, до калитки проводить? – неожиданно предложила Света, при этом загадочно и многообещающе улыбнувшись мне.

– Можно! – вместо меня энергично ответил гаденыш Саня. – Он любит, когда его девушки провожают, причем, не только до калитки, но и далее. До его берлоги у кладбища.

Света по-прежнему вопросительно смотрела на меня, и я решил отделаться шуткой:

– Вообще-то, в быту я прост и доступен, так что провожать меня никому не возбраняется.

Зря я это сказал, сто раз потом об этом пожалел.

– И на сколько же вы в быту доступны? – презрительно, как мне показалось, скривив губы, спросила Галина.

Я ничего не успел ей ответить, поскольку снова встрял Саня:

– А давайте, Галина, выпьем с вами на брудершафт, чтобы перейти на «ты» и быть более доступными.

– Я с малознакомыми людьми на брудершафт не пью, – сдержанно, но с чувством собственного достоинства ответила она.

– А я бы с вами, маэстро, на брудершафт выпила, – подхватила Санину мысль Светлана.

Положение было неловкое, и я не знал, как из него выпутаться, чувствуя себя так, словно попал в тонкую, почти не видимую глазом, но прочную сетку паутины.

– Как-нибудь в другой раз непременно выпьем, – ответил я славной девушке, решительно толкнув дверь в сени, за которыми уже была свобода.

Но, не дойдя до недалекой от крыльца дома калитки, услышал за спиной поспешные шаги.

– Что же вы меня не подождали, маэстро? – капризно произнесла Светлана, догнав меня и взяв под руку. – Пока я курточку одевала, вы исчезли. Вы так со всеми девушками поступаете или только со мной? – уже кокетливо, спросила она.

Через калитку в Ольгином палисаднике, пропустив Светлану вперед, мы вышли уже, можно сказать, как неразлучная пара.

Молча, прошагав метров триста, дошли до пристани биостанции, бревна и доски которой были будто подсвечены изнутри лунным светом. И, судя по всему, Света совсем не собиралась, шагая со мною под руку, прекращать наше совместное движение. Хотя калитка, до которой она собиралась меня проводить, осталась уже далеко позади. К тому же она довольно плотно прижалась к моему боку своим горячим боком (мы были с ней почти одного роста, поскольку я далеко не гигант), что ощущалось даже через ее и мою легкие курточки.

Положение, во всяком случае для меня, было явно двусмысленное.

С одной стороны, я чувствовал, что вроде бы по уши влюбился в Галину. Но там все было еще так зыбко, непредсказуемо, неопределенно, проблематично…

А здесь симпатичная девушка, готовая, кажется, продлить нашу встречу хоть до утра. Будто Жар-птица сама просится тебе в руки.

И все же, преодолевая уже накатывающее на меня, как легкое опьянение, безудержное желание молодости, когда хочется жить счастливым моментом – здесь и сейчас, ничего не загадывая на потом, я, хоть и не без труда и внутреннего колебания, высвободив свою руку, произнес:

– Света, спасибо, что проводили меня. Дальше я уж сам как-нибудь доберусь. А то, если вы дойдете со мною до кладбища, мне потом придется вас до дому провожать, поскольку вы можете сказать, что вам страшно возвращаться по темноте одной.

– Но можно ведь не возвращаться по темноте вообще? – откровенно глядя мне в глаза, игриво и заманчиво улыбнулась Света. – Мы ведь уже достаточно взрослые люди. Кстати, а почему мы не выпили с вами на брудершафт? – снова спросила она. – Были бы сейчас на «ты». – И тут же предложила: – Может быть, выпьем для этого байкальской воды из ладоней друг друга?

– А разве для того, чтобы перейти на «ты» или поцеловаться, надо обязательно что-то пить? – поддержал я ее, как мне казалось, только игру.

– Необязательно, – ответила Света, вдруг крепко и порывисто обняв меня.

Нелепый этот и необязательный поцелуй, когда я даже ничего толком сообразить не успел, был тем не менее довольно продолжительным. И упоительным и сладостным настолько, что чувства, а точнее, инстинкты, казалось, уже стали преобладать над разумом. Может быть, еще и оттого, что на Светином месте я представил себе в сей миг Галину.

А потом почти без ауз, один поцелуй последовал за другим…

«Прямо пулеметная лента какая-то, – мелькнуло у меня в голове. И девушка, как будто чапаевская Анка-пулеметчица, всаживает и всаживает в цель одну пулю за другой длинной очередью»…

«К счастью, вместе с разумом самоирония все же не покинула меня», – успел подумать я. И уже некими остатками разума я обнаружил, что мои руки вольно блуждают под неведомо когда и кем расстегнутой кофточкой Светланы, чувствуя атласную гладкость ее кожи и упругость грудей. И сдерживаться нам обоим становилось все сложнее. Да еще на этом ночном, таком таинственном причале, облитом лунным загадочным светом, о который тихо ударялись байкальские волны и где мы были совсем одни. И нас никто, скорее всего, не мог видеть. Однако и я чувствовал это с какой-то горчинкой, чувства мои были раздвоены, точно змеиное жало. С одной стороны, я ощущал себя почти предателем, по отношению к Галине. А с другой стороны, чувствовал опьяняющий молодой восторг. Свой и Светланы…

Наверное, то же самое чувствовал в глубине души и молодой Санин из повести Тургенева «Вешние воды» в подобной ситуации по отношению в Джемме, которую любил, но тем не менее не сумел устоять перед натиском и порочным очарованием опытной в любовных делах светской львицы…

– Пойдем к тебе, – прерывисто дыша, проговорила Светлана.

– Нет, не сегодня, – едва не согласившись, ответил я, тоже переведя дыхание и будто бы слегка трезвея от этого охватившего нас обоюдного безумия.

– Почему не сегодня? – спросила Светлана, непонимающе взглянув на меня.

– Не хочу подвергать твою репутацию всеобщему осуждению. Ведь мы же почти не знакомы, – не нашелся я что ответить.

Хотя и понимал, что настоящая причина в ином. В Галине, по отношению к которой я чувствовал себя сейчас словно нашкодивший кот. А мы со Светланой и так уже провожались неоправданно долго. За это время можно было уже сто раз дойти до калитки, до которой Светлана намеревалась меня проводить, постоять возле нее и вернуться домой.

– Хорошо, – тоже успокаивая дыхание, как-то даже до обидного для меня равнодушно, проговорила Света. – Если дело только в этом, я завтра после твоей работы (во сколько, кстати, она у тебя заканчивается?) приду к тебе, и мы как следует пошалим. Ты не против, надеюсь, такого плана? И репутации моей это никак не повредит, поскольку ночевать я вернусь домой. Хотя о репутации своей я и сама вполне могу позаботиться.

Я ответил, что заканчиваю работу в шесть. И мы даже как-то поспешно, будто боясь натворить новых глупостей, расстались, зашагав от причала в разные стороны…

На следующий день я старался как можно дольше задержаться в лаборатории биостанции, надеясь на то, что наша встреча со Светланой, может быть, не состоится. А вспыхнувшая внезапно страсть уляжется сама собой. Одним словом, «все как-то рассосется».

Но, придя часам к шести вечера в свой балок (закрывающийся у меня снаружи на щепку, когда деревню покидали студенты и на моем краю крайне редко появлялись посторонние люди, да и местные тоже), я обнаружил его идеально прибранным. С полевыми цветами на столе у окна, стоящими в стеклянной трехлитровой банке, наполненной прозрачной водой.

В «кухоньке», за перегородкой, напротив входной двери, в проеме которой я невольно остановился, пораженный столь идеальной чистотой моего жилища, на газовой плите что-то шипело, и вкусно пахло едой. Судя по всему, на моей немалых размеров сковороде готовилась фасоль с тушенкой и луком. А еще пахло гренками.

– Привет! – выглянула из-за перегородки на звук открывшейся двери Светлана и снова скрылась за ней.

Через минуту, вынеся и поставив на стол в жилом отсеке на специальную деревянную подставку сковороду с едой и тарелку с гренками.

– У тебя есть что-нибудь выпить? – спросила она, обернувшись ко мне, все еще стоящему у входной двери, словно я пришел не к себе. – Не догадалась, перед тем как отправиться сюда, забежать в магазин и купить какого-нибудь вина. Кстати, раз уж ты… – Света безо всякого брудершафта легко перешла на «ты». Хотя, еще вчера мы были с ней на «вы». И мне, в связи с этим, припомнилась какая-то полузабытая песенка. В которой были, в том числе и такие слова: «Зачем мы перешли на «ты»? – так заботишься о моей репутации, – продолжила Света, – для всех прочих я отправилась на прогулку в падь Сенную. Поскольку мне внезапно захотелось побыть одной. А до этой пади, как ты знаешь, путь неблизкий. Так что часа три, как минимум, у нас с тобой в запасе есть.

– У меня только спирт, – запоздало ответил я Светлане, наконец-то сняв и повесив на вешалку у входной двери свою куртку и тоже пройдя в жилой отсек, подумывая при этом – не разуться ли мне, сняв кроссовки. Настолько чисто было кругом, с двумя нижними рундуками вдоль противоположных стен и двумя висячими над ними, как в вагоне дальнего следования полками, за ненадобностью откинутыми и закрепленными, и длинным столом между рундуками.

– Ну, что ж, буду как Маргарита из романа Булгакова «Мастер и Маргарита», – блеснула Света своей начитанностью, поскольку в то время, в семидесятых годах прошлого, XX века, этот роман было трудно достать, – пить спирт. Может быть, это даже лучше. Крепкие напитки быстро отключают разум, лишая нас ложной стыдливости. А вы, кстати, сударь, – снова вдруг перешла она на «вы», – случайно не Мастер? Не пописываете на досуге роман?

– Я, Светочка, романы не пишу – я их делаю, – ответил я, стараясь попасть ей в тон.

Светины предположения насчет спирта, в чем мы вскоре убедились, оказались верными. И помнится, что, расслабленный после вкусной еды и выпивки, я уже не противился ни настойчивым поцелуям Светланы, ни чему-то иному, успокаивая свою совесть фразой: «А, однова живем!»

И все, затем случившееся (тем более что изнутри на входной двери у меня все же имелась прочная задвижка, которую я запирал на ночь и о которой вспомнил, защелкнув ее, перед тем как мы со Светой расположились горизонтально на моем рундуке) было, действительно, необычайно, как-то невесомо, словно в волшебном сне. Где все возможно, безо всяких ограничений и законов физики, например, о всемирном тяготении. Да, тяготение было, но совсем другого рода. Друг к другу. И все было так прекрасно, легко, свободно. И даже запах керосина от задутой мною в последний момент лампы, висящей над столом, не раздражал.

А нагота Светы сама, казалось, излучала свет. Необъяснимый, нереальный, похожий на лунный, проникающий в балок из квадратного окна над столом и освещающий на нем только цветы в трехлитровой банке с водой, в которой играли лунные блики. (Посуду и сковороду с остатками еды и гренки Света после ужина успела поспешно убрать на кухню). А ее ненасытные, непредсказуемые, все новые изыски изнуряли и радовали нас обоих. И полный покой потом, и полная, казалось, опустошенность, когда мы молча лежали рядом, взявшись за руки и прильнув друг к другу. На таком, в общем-то, совсем нешироком пространстве рундука, что даже и не верилось в то, что на нем можно было производить такие немыслимые кульбиты, которые совсем недавно исполняли мы, не боясь свалиться с него на пол. И каждый, вглядываясь в полутьму, думал, наверное, о чем-то своем, сокровенном. И молчание было нетягостным. И раскаяния, во всяком случае, у меня тоже в тот момент не было. Хотя порой мне так хотелось, чтобы ничего того, что было с нами, на самом деле не произошло. И в то же время ощущение выигранного сказочного приза, подаренного непредсказуемой, капризной судьбою, у меня тоже было.

И я уже как-то лениво, полусонно размышлял о том, что «Неужели страсть – сильнее любви?» И если это так, то человек, в первую очередь, животное, а уж потом только – разумное существо. Прав, прав был Федор Михайлович Достоевский: «Широк человек. Слишком даже широк. Я бы сузил…» И с какой-то невосполнимой печальной горечью и запоздавшим покаянием думалось о том, что Галина вряд ли простит мне все это. Это предательство, эту фальшь. И выходит, что я сам, своими руками, задушил только что зарождавшееся, такое неясное еще, но такое желанное чувство. Поддавшись всесокрушающей, словно цунами, безудержной страсти…

– Тебе было хорошо? – негромко, устало и удовлетворенно спросила Света.

– Да, – не стал я лукавить, не сказав, впрочем, всей правды о своих сомнениях в правильности того, что с нами произошло. – А тебе?

– Мне было просто волшебно! В иные моменты мне даже казалось, что я сейчас умру, что душа моя покинет тело. И, знаешь, я не боялась этого, а даже как будто желала.

Мы снова замолчали. Слыша за стенами вагончика негромкий, неугомонный шелест ритмично накатывающих на берег волн.

– Может быть, мне остаться? – через какое-то время спросила Света.

– Нет, не надо, – твердо ответил я, смягчив свой ответ тут же придуманным предлогом. – У меня завтра очень трудный день. Много срочной работы. Мне надо, как следует, выспаться. А с тобой мне это вряд ли удастся, не так ли? – повернулся я к Светлане.

– Пожалуй, – ответила она и попросила: – Только проводи меня до пристани. Я боюсь идти мимо кладбища.

– Конечно, провожу, – ответил я, и, словно выполняя какой-то обряд, поцеловал ее в щеку, совсем не понимая, зачем это делаю. Ведь закреплять наши сегодняшние отношения я не собирался. Более того, я собирался их решительно прервать. И что это за сила инерции такая? Эта постоянная полуправда, полуложь?

– Ну что, тогда в путь? – покорно согласилась Света. – Или еще полежим?

– В путь, – снова решительно ответил я…

Уже в темноте мы дошли до причала биостанции. Поцеловались. Но не страстно, как это было, здесь же вчера, а спокойно, будто даже устало. По-видимому, всю нашу страсть мы успели исчерпать за те несколько часов, что были вместе, почти единым целым в моем балке, на отшибе поляны под горой.

– Пока, – сказал я Светлане, стараясь придать своему голосу мягкости.

– Прощай, – ответила она. И, после короткой паузы добавила: – Я завтра уезжаю в город. С дачи возвращаются родители – их надо встретить. И я рада тому, что все у нас случилось так стремительно и так, как я хотела. В городе бы так не получилось…

– Ты уезжаешь одна или с Галиной? – все-таки не удержавшись, спросил я.

– Одна, – ответила Светлана спокойно, видимо, не заметив моей заинтересованности. – Она еще планирует недельки полторы побыть здесь. Тем более что вроде бы собирается научиться погружаться с аквалангом. И я случайно слышала вчера, как Александр приглашал ее для этого к себе в водолазку.

Я с каким-то холодком в груди вспомнил этот нехитрый, но столько раз безотказно срабатывающий летом прием Александра. Пригласить девушку в водолазку. Показать ей компрессор для закачки баллонов акваланга, прочее водолазное оборудование. Костюмы – мокрого и сухого типа, сами акваланги. После чего предложить приглашенной… раздеться в соседней маленькой комнатке, где он поможет ей затем облачиться в водолазный костюм. Лучше – мокрого типа, поскольку в нем под водой гораздо удобнее, но который надевается на голое тело. А потом… Одним словом, до погружений доходило не всегда. А точнее, почти всегда не доходило. Причем никакого насилия. Все по обоюдному согласию. Только немного напора, обаяния и умения в подобных делах, чего Александру было не занимать. И даже если при одевании костюма, где без посторонней помощи обойтись все-таки можно, и ему не сразу удавалось достичь желанной цели, то при стягивании мокрого, будто прилипшего к телу, костюма после погружения, когда сначала «для сугреву» предлагалась рюмочка коньяка, все, как правило, заканчивалось тем, чего, по большому-то счету, желали обе стороны. И очень немало наивных студенток, побывавших летом в его владениях на берегу Байкала, невдалеке от причала, провели там немало счастливых и безумных часов. Особенно тогда, когда им предлагалось наиболее романтичное ночное погружение. С подводным фонарем, высвечивающим сонных обитателей озера и заросли зеленых разлапистых губок на склоне, уходящем в неимоверную глубину. И когда ты через толщу прозрачной воды можешь видеть ночное бархатное небо, усеянное синими, огромными здесь, над Байкалом, звездами.

Впрочем, у большинства приглашенных дело до ночных погружений тоже обычно не доходило, оставляемое на: «Как-нибудь потом, в следующий раз…» Зато иных, не менее захватывающих, ощущений было через край. В столь уютной, по-армейски чистенькой Саниной водолазке с широким топчаном в углу одной из трех небольших комнаток. Ко всему прочему Саня был хлебосолен и нескуп. Нескуп, в первую очередь, на комплименты девушкам, предлагая при этом: «Чай? Кофе? Рюмочку коньяка?» Умел быть нежным. К тому же от природы он был остроумен и ловко пользовался всеми этими своими качествами, склоняя неопытных девушек, неосознанно жаждущих чего-то необычного и романтичного в этой своей нынешней – только что начавшейся, самостоятельной жизни. Да еще в таком чудесном, сказочном месте, если уж не к ответным чувствам, то к ответным действиям точно…

«А может быть, так даже лучше, – с какой-то неизъяснимой тоской и даже почти безысходным отчаянием подумал я, представив не совсем одетую (мягко говоря) Галину в объятьях Александра. – Все встало на свои места. И мне поделом. Не надо гнаться за двумя зайцами сразу. И даже хорошо, что Света уезжает. Ничего уже не хочу. Ни любви, ни ненависти. Ни-че-го…»

Отчаяние все-таки преобладало.

– Будешь в городе, звони, – вернула меня Светлана к действительности, сунув в карман моей куртки сложенную бумажку с номером домашнего телефона…

На следующий день, прямо с утра, по дороге в лабораторию я завернул к Сане в водолазку, часть которой стояла на круто сбегающем к Байкалу берегу (где и была входная дверь), а вторая часть нависала над водой, держась на бетонных сваях. И из нее можно было выйти на небольшую деревянную площадку, с которой прямо в воду была опущена металлическая лесенка с блестящими на солнце перилами и круглыми ступенями. С этой лесенки обычно и совершались погружения. Тем более что глубина под последними двумя ступенями, находившимися уже в воде, была метра четыре, не менее. Хотя и дно, и все камушки на нем из-за идеальной прозрачности воды были отчетливо видны. И казалось, что глубина здесь не больше метра.

Саня пил кофе, сгоношив его в алюминиевой кружке на спиртовой горелке.

– Привет! – сказал я, стараясь говорить как можно беззаботнее.

– Привет, – не очень приветливо, впрочем, отозвался он, спросив затем: – Кофе будешь?

– Можно, – ответил я, усаживаясь на табурет у небольшого, откидного столика под окном и стараясь на Санином лице обнаружить приметы минувших страстей. Например, темные круги под глазами от бессонной ночи. Однако ничего такого, кроме, пожалуй, скуки, его лицо не выражало.

– Тогда бери вон в том бумажном пакетике, – кивнул он на полку над столом, продолжая сидеть на краю лежака, за тем же маленьким столом у окна, – кофе. Я только что его намолол на ручной мельнице. Чувствуешь, какой аромат?

– Чувствую, – ответил я, вставая и делая шаг к хозяйственной полочке, висящей на стене, на которой кроме бумажного пакета с кофе стояло еще две зеленых эмалированных кружки, несколько стеклянных рюмок и лежали две маленькие ложки. Все это было отгорожено на полке от падения невысоким барьерчиком из деревянной рейки.

– Вода в ведре, у двери. Я утром из Байкала свеженькой зачерпнул, – продолжил Саня.

Дав мне все эти указания, он положил в спиртовую горелку, стоящую на столе на керамической плитке, большую белую таблетку сухого спирта и поджег его.

Спирт под моей кружкой с водой, стоящей на металлических опорах из толстой проволоки, горел синим пламенем. И вскоре вода в ней закипела. Приподняв ее, я всыпал в кружку две ложечки молотого кофе и снова дал воде закипеть, опустив кружку на стойки буквально на какие-то мгновения.

Ароматный, приятный запах кофе быстро распространился по небольшой комнатке. А я все подносил и подносил нос к своей кружке, наслаждаясь этим чудесным, бодрящим запахом.

– А сахар у тебя есть? – спросил я, зная, что Саня пьет черный кофе без сахара.

– А ананасов тебе не надо? – наконец-то улыбнулся Саня и продолжил неуверенно: – Кажется, есть. Открой вон тот шкафчик в углу. Там должен быть рафинад.

Рафинада на полочках узенького шкафа, увы, не оказалось. Но зато там обнаружилась, видимо, давно уже початая и лишь наполовину полная, застывшая сверху толстой пленкой сгущенка. Что для меня было даже предпочтительнее. Ибо я люблю кофе сладкий и с молоком, а еще лучше – со сливками.

Размешав в своей кружке еще и две ложечки сгущенки, я стал с удовольствием маленькими глотками пить этот прекрасный, особенно с утреца, напиток, поглядывая, как и Саня, в окно, на Байкал и часть берега с причалом, вспоминая при этом наши со Светланой вчерашние безумства, которые бы я, как это ни странно (несмотря на все мои мысленные обещания), уже сегодня вечером, пожалуй, не прочь был бы и повторить.

Вопреки своему обыкновению, Саня, всегда такой веселый и разговорчивый, сегодня был тих и почти печален. Чувствовалось, что он чем-то не на шутку озабочен. И на счастливого любовника, к моей радости, он совсем не походил. И хотя прерывать его молчание мне не хотелось, я все же не удержался и спросил:

– А ты че такой кислый сегодня? Как у тебя дела с Галиной, кстати?

Второй вопрос, естественно, интересовал меня больше первого, заданного Сане, так, для приличия.

– Да никак, – ответил он апатично и по-прежнему глядя в окно. Что на него, с его итальянским темпераментом (он, кстати, и похож был на итальянца – черные, слегка вьющиеся волосы, точеный римский профиль), было совсем не похоже. – Айсберг какой-то, а не девушка, – продолжил он, повернувшись ко мне. Никакими коврижками ее в койку, похоже, не заманишь. Полный облом. А у тебя как со Светой, есть успехи? – после короткой паузы поинтересовался он.

– Да так же, как у тебя, – ответил я, не желая вдаваться в подробности и еще больше расстраивать приятеля. Да и не привык я распространяться о своих амурных делах, даже с очень близкими людьми.

– Да, пролетели мы с тобой, дружище, как фанера над Парижем, – невесело зафиксировал наши «успехи» Саня. Летом-то все как-то по-другому, гораздо проще было. Быстрее, непринужденнее. А лето кончается – и чувства, похоже, кончаются или стареют, что ли, в преддверии осени… Кстати, твоя-то сегодня утренним катером в Листвянку отбыла. Я видел из водолазки, как ее на причале Галина с Ольгой провожали…

– Успокоенный, стараясь все же особо не выпячивать свою радость, просящуюся наружу, я поблагодарил Саню за кофе и отправился в лабораторный корпус – вотчину микробиологов Максимовых – мужа и жены, у которых в одной комнатке как раз и стоял нужный мне пламенный фотометр и которым они мне в определенные часы позволяли пользоваться.

Поднимаясь от водолазки по тропинке вверх к небольшому бревенчатому и весьма замысловатому в плане архитектуры домику, мне хотелось неизвестно отчего (вернее, известно, отчего) не просто быстро идти, а бежать вприпрыжку, напевая при этом какую-нибудь веселую песенку!..

К вечеру, по прошествии, действительно, нелегкого, но плодотворного трудового дня, прыти у меня, конечно, поубавилось. И скакать козленочком, как это было утром, уже не хотелось.

Не спешно, чуть устало, бредя по лесной дороге к себе на стационар, до которого от лаборатории Максимовых было чуть больше километра, я отчего-то не без удовольствия повторял про себя утреннее Санино определение Галины: «Айсберг… Айсберг… Айсберг…»

И жаль, что этой песни: «А ты такой холодный, как айсберг в океане. И все твои печали под темною водой…» еще не было написано, а то я бы ее непременно спел. Может быть, и хуже Пугачевой, исполняющей ее. Но не хуже Николаева, автора музыки и тоже «певца».

Дорога, по которой я шел, плавно петляла по высокому берегу над Байкалом, видимым, там, внизу, слева. И была с двух сторон, словно в парке, окружена высокими соснами и лиственницами, некоторые из которых из-за подмыва берега сухими вершинами уткнулись в берег у воды. А их вывороченные корни, словно клубок змей, покоились на высоком берегу. Хвоя почти всех не упавших деревьев уже побурела, а осыпавшиеся иглы мягким ковром устилали эту красивую лесную дорогу, идти по которой было приятно, словно ты шагал по мягкому ковру.

И уж совсем было бы здорово, продолжил я свои размышления, если бы все повторилось, как вчера. Приходишь домой, а там все прибрано, ужин готов и красивая девушка с нетерпением ждет твоего возвращения. Хотелось бы, правда, чтобы этой девушкой оказалась Галина, внес я в предполагаемые, желанные мною события свои фантастические коррективы…

Перешагнув ручеек, после которого в небольшом отдалении, на более высоком его, правом, берегу, уже начиналось сельское кладбище, я увидел на поляне, отделяющей погост от моего балка, Галину. Не фантастическую, а действительную. Она совсем недалеко от заросших могил собирала землянику. И так была увлечена этим своим вкусным занятием, что не заметила, как я почти бесшумно приблизился к ней на расстояние нескольких шагов.

– Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет? – громко продекламировал я не в утвердительной, как у автора стихов Марины Цветаевой, а в вопросительной интонации, остановившись возле девушки.

– Не предполагала, – распрямившись и обернувшись ко мне лицом, тыльной стороны руки при этом поправив растрепавшиеся волосы, произнесла Галина, – что вы любите Марину Цветаеву. Мне казалось, она не в вашем вкусе. Слишком уж серьезна. А вам, как я поняла, нравятся женщины доступные, – иронично улыбнулась она. И в голосе ее кроме иронии и даже легкого презрения, как мне показалось, послышалось, все-таки и некоторое сожаление. Впрочем, умело скрытое.

«Значит, я ей все-таки небезразличен», – подумалось мне. И, вдохновленный этой мыслью, я продолжил:

– Галина, я приглашаю вас в гости, раз уж вы оказались в непосредственной близости от моей берлоги. Тем более что у меня есть клубничное варенье и можно заварить чай с чабрецом. Вы любите чаи с целебными травами?

– Я, как вы видите, клубничку предпочитаю. Впрочем, как и вы. – Она намеренно подчеркнула интонационно слово «клубничка», явно имея в виду – для себя первое значение этого слова, а для меня – второе, переносное, обозначающее любовь к чему-то сладострастному.

– Значит, у нас с вами схожие вкусы, – будто не заметив ее иронии, ответил я. Чувствуя, как все мое существо наполняется любовью к этой необыкновенной девушке, от которой мне, в сущности, ничего и не надо, кроме того, чтобы она не ушла. И мы могли бы с ней говорить о разных разностях и пить чай с чабрецом и клубничным вареньем.

– Пожалуй, я приму ваше предложение, сударь. Хотя стараюсь от малознакомых людей предложения в гости не принимать. Но от чая с чабрецом, да еще с моим любимым клубничным вареньем, не откажусь. Ибо надеюсь, что это вся культурная программа, которую вы намерены мне предложить, и никаких неожиданностей не предвидится? – с хитринкой, взглянула она на меня.

Меня задело это ее – «малознакомые люди», и я сказал:

– А мне казалось, что мы с вами уже довольно хорошо знакомы. И познакомились, не далее как три дня назад у Ольги.

«Боже мой, – мелькнула у меня быстротечная мысль. – Прошло всего три дня со дня нашего знакомства, а кажется, будто прошло уже много дней. Столько разнородных событий и чувств сумели вместить в себя эти три дня в конце лета».

– Мне тоже так казалось, что мы довольно хорошо знакомы, – как-то казенно, словно на официальной встрече, ответила Галина. – Однако мои предчувствия на деле оказались ложными. А фальши я, впрочем, как и вы, сударь, если, конечно, верить вашим словам, не люблю.

– Кажется, я о фальши вроде бы ничего не говорил? – усомнился я.

– Да, напрямую не говорили. Но вы, во всяком случае мне так показалось, в этом вопросе были согласны со мной, не так ли?

– Честно говоря, не помню, – ответил я. Очень уж не хотелось мне углубляться в эту тему.

– Жаль. А я вот помню, – по-моему, даже с каким-то укором проговорила Галина.

Когда мы вошли в балок начинало уже смеркаться, и я зажег керосиновую лампу, желтый теплый мерцающий шар света от которой, в самом просторном отсеке, как бы погрузил во мрак все отдаленные уголки вагончика.

– А у вас тут довольно уютно, чистенько, аккуратно. И даже цветы на столе! Чувствуется заботливая, а может быть, даже любящая, женская рука, – не преминула съязвить Галина, иронично взглянув на меня и усаживаясь на свободный, противоположный от моего спального места, рундук, пока я за перегородкой, в крохотной кухоньке, заваривал вскипяченной на газовой плите водой чай в довольно просторном заварнике.

– Может быть, вы хотите есть? – спросил я Галину, подходя к столу с заваренным, чудесно пахнущим богородской травой чаем. – У меня есть фасоль с тушенкой. – Об обилии лука в этом блюде я умолчал.

– Спасибо, я неголодна. Только чаю. И, если можно, с молоком.

– Молока, к сожалению, нет. Но есть сгущенка.

– Жаль, – ответила гостья. – Я люблю пить горячий, крепкий, но несладкий чай, с молоком. Тем более если он еще и с целебными травами. А у вас, кстати, сударь, нет настоя трав, излечивающих от любви? – после небольшой паузы, полушутливо спросила Галина. – А то любовь – это такая морока, такая мука и зависимость, и боль, особенно если любовь не взаимная. Вы со мной согласны? – не то актерствуя, не то всерьез договорила моя гостья.

– А вам разве нужен такой настой? – не отвечая на ее последний вопрос, поинтересовался я.

– А почему вы решили, что речь идет обо мне? – дерзко вскинула голову Галина. И я поспешил перевести разговор в другую плоскость. Очень уж не хотелось мне сердить мою нечаянную гостью.

– Извините, сударыня, – подделываясь под ее тон, продолжил я. – Семейного фарфора нэма, – указал я глазами, на принесенные из кухни зеленые снаружи и белые внутри эмалированные кружки.

– И так сойдет. Мы же в походных условиях, – беспечно махнула рукой Галина. – А где, кстати, обещанная клубничка? – снова двусмысленно произнесла она это слово, будто искушая или подталкивая меня к чему-то…

Я принес из «кухни» пол-литровую банку клубничного варенья, подаренную мне четой Максимовых. Две маленькие ложечки, два блюдца и сухарики с изюмом в бумажном пакете.

– Да вы, я гляжу, сударь, сладкоежка, – с улыбкой произнесла Галина, когда я все это выставил на стол…

Потом мы долго (неведомо, поскольку кружек) пили чай. И говорили, говорили, словно истосковавшись по обычной, простой беседе о разных пустяках…

В какой-то момент я вдруг почувствовал потребность рассказать Галине о себе, своих близких, о своих планах на жизнь. И порою мне начинало казаться, что и Галине хочется того же самого.

– А вы когда намерены отсюда отбыть? – уже каким-то другим, более теплым и душевным, голосом спросила Галина, задумчиво глядя на меня своими рысьими, чарующими глазами. – Или всю зиму пробудете здесь, на биостанции?

– Нет, зиму я, увы, проведу на другой биостанции, на Белом море. Я ведь аспирант Ленинградского зоологического института, – представилась мне наконец возможность рассказать о себе. – И в тему моей будущей кандидатской диссертации входит, в том числе, и сравнительный анализ интенсивности газообмена пресноводных – байкальских и морских – беломорских амфипод в естественных условиях их обитания.

– А почему тогда вы сказали: «увы». Мне кажется, это все очень интересно.

– Да, интересно. Но на той широте, на мысе Картеш, где расположена биостанция Зоологического института, солнце зимой появляется только в двенадцать часов дня, а в два часа оно уже заходит. Не полярная ночь, конечно. Но тем не менее в этой почти постоянной дневной черноте чувствуешь порою такое одиночество, такое уныние, словно ты остался один на всем белом свете.

– А любимая девушка, что же, писем не пишет? Чтобы хоть как-то скрасить это ваше одиночество?

– Нет таковой, – искренне ответил я, поспешно добавив: – Вернее, до недавнего времени не было.

– Бывает, – задумчиво произнесла Галина, глядя в темное, стекло окна в торце балка. И, словно не заметив этого моего важного уточнения: «До недавнего времени», предназначенного именно ей, о чем, по-моему, совсем нетрудно было догадаться.

Но, оказывается, мое замечание все-таки не осталось незамеченным ею. Поскольку через какое-то время она, слегка улыбнувшись, спросила:

– А сейчас такая девушка, стало быть, появилась? И теперь уже есть кому писать вам письма? – явно намекая на Светлану, проговорила она.

– Да, – серьезно ответил я. – Если только вы мне в самом деле напишете.

Галина будто бы совсем не удивилась моему ответу и снова задумчиво (удивительно быстро у нее менялось настроение: от иронии до глубокой задумчивости, а потом внезапной веселости) произнесла: – Не знаю. Не уверена. Нужно ли это нам обоим. И почему именно я? – негромко спросила она. А потом совсем уж грустно продолжила: – Я вот порою думаю, что наша человеческая жизнь – это ведь не такая веселая, в общем-то, штука. Поскольку даже рождение человека – это что? Великий дар или великая печаль? Ведь, получая жизнь, мы вместе с нею автоматически получаем и смерть. Пусть и потенциальную, неизвестную, будущую. Но реальную тем не менее. А ведь для любого человека смерть – даже если неизвестно, когда она случиться, это все равно катастрофа вселенского масштаба. Потому что с тобой – для тебя умирает и весь этот видимый мир.

– Знаете, Галина, как о подобных вещах написал один наш сибирский поэт Петр Реутский: «Умереть не страшно – страшно не родиться…»

– Возможно, он прав. И, наверное, основная трагедия жизни любого человека даже не в том, что она когда-то прервется. Как нить судьбы, которую ткут для нас Мойры – эти древнегреческие богини. А в том, что мы все в ней одинаково одиноки. И единственным лекарством от одиночества является любовь. Но можно ведь и не встретить за свою единственную, такую короткую, жизнь, того человека, которого полюбишь всей душою, всем сердцем. И который – полюбит тебя. А без этого жизнь твоя будет разменяна на пустяки, на интрижки, на пятаки…

Конечно, мы оба были еще невероятно молоды (хотя тогда нам так не казалось). И юношеский максимализм жил в нас. И, не смотря на то что жизнь конечна, нам верилось в бесконечность единственной, неповторимой, дарованной небом любви…

Какое-то время мы сидели молча. А потом Галина спросила меня:

– А сколько вы еще здесь, в Котах, пробудете?

– Дня три, наверное, – ответил я. – Ну, может быть, неделю. В начале сентября из Лимнологического института, где я до этого работал, за мной должны прислать моторку. Я кое-что вывезу отсюда. Закрою балок. Съезжу на недельку, как только освобожусь, к родителям в Ангарск. А затем из Иркутска полечу в Питер. А оттуда в конце октября уже поездом, отправлюсь в Карелию, на Беломорскую биостанцию. Где планирую пробыть до нового года. А может быть, придется захватить еще и начало следующего года, если все будет идти не так гладко, как я наметил. Так что и Новый год тогда я буду встречать не дома, как планирую, – с родителями, сестрой, а потом с друзьями, а на биостанции. В обществе сильно пьющего сторожа – финна, его лаек, нескольких научных сотрудников да поварихи столовой.

– Интересно, – рассеяно проговорила Галина, будто думая при этом о чем-то другом, и так же рассеянно продолжив. – Я тоже планирую уехать отсюда в Иркутск к первому сентября, к началу учебного года. То есть через три дня.

– Значит, у нас обоих осталось только три дня до осени, – проговорил я, не ведая еще, что много лет спустя так будет называться один из моих рассказов, написанный почти через двадцать лет, после этого лета, в счастливое для меня время. И создан будет этот рассказ почти на пустой турбазе «Большой Калей», расположенной на берегу одного из заливов Ангары. Где мы с женой, нашим десятилетним сыном и тещей – добрейшей души человеком, готовящим для всех нас три раза в день еду (в основном из выловленной мной и сыном рыбы – щук, карасей), отдыхали в конце лета. Как говорится, не в сезон. Радуясь тому, что попали туда именно в это время, когда на турбазе почти никого уже не был…

– Да, – вновь как-то неопределенно, проговорила Галина. – Я бы тоже хотела встретить Новый год с родителями и сестрой. Правда, теперь это придется делать уже не в Иркутске, а в Серпухове. Отец у меня военный, – пояснила она, уловив мой удивленный взгляд, – и его недавно перевели служить в Подмосковье.

– А адрес ваш в Серпухове вы уже, конечно, знаете? – спросил я Галину.

– Да, – ответила она. – Он легко запоминается. Улица Пушкина, 37 (столько лет поэт прожил на свете), квартира 31. Это уже последний день года – 31-е декабря. – Она немного помолчала и, поднявшись с рундука, проговорила, как мне показалось (или так хотелось услышать?), с некоторым сожалением: – Однако уже поздно. Пора и честь знать. Спасибо за чай.

– Давайте я вас провожу, – предложил я.

– Не стоит. Я дойду сама. Вон луна-то за окном какая полная. Да и хочется, знаете ли, порою побыть наедине со своими мыслями.

– Галя, а можно я вам напишу с Белого моря? – спросил я с надеждой.

– Пишите, – ответила она, не выразив, впрочем, что меня слегка задело, никаких эмоций. – Я буду жить еще какое-то время, пока все определится с моим переводом в Москву, в другой вуз, скорее всего, у моей тетушки в микрорайоне Солнечном по адресу: улица Маршала Жукова, 3, квартира 18. Адрес запомните или записать? – вдруг спросила она, и мне стало так хорошо от этого ее вопроса, потому что я понял, что она будет ждать моего письма. И, может быть, не все еще с ней для меня потеряно.

– Запомню, – уверил я ее, проводив до двери.

– До свидания. Всего вам доброго, – приоткрыв дверь, проговорила она.

– До свидания, – с грустью ответил я, поторопившись спросить: – Может быть, мы еще встретимся в эти оставшиеся летние дни?

– Может быть, – снова сказала она без каких-либо эмоций. И, вдруг сняв с шеи бусы из плодов шиповника, протянула их мне. – Это вам от меня на память. Надеюсь, что пока они окончательно не завянут, вы будете помнить обо мне.

– Давайте я вас все-таки провожу. Уже темно, – настойчиво предложил я вновь, взяв бусы.

– Не надо. Я доберусь сама, – снова отказалась Галина. – Еще не так поздно, – добавила она, широко открыв дверь наружу и ступив на верхнюю площадку моего из трех широких ступеней, крыльца.

Не оглядываясь, она пошла через залитую белым лунным светом поляну. А я, не закрывая дверь, глядел ей вослед (надеясь, что она обернется) до тех пор, пока девушка не скрылась в полутьме почти уже осеннего прохладного вечера, спустившись к ручью.

Закрыв дверь на защелку, я вернулся в жилой отсек, решая, что мне делать дальше? Вымыть посуду, а потом почитать? Или унести посуду в кухню и вымыть ее завтра?

В конце концов, положив бусы на стол, я достал из ящика с инструментами молоток, маленький гвоздик. Вбил его под окном над столом, повесив на него бусы Галины.

Еще немного постояв в раздумье, достал свой блокнот и записал (пока точно помнил) оба адреса Галины. Потом взял со стола банку с Светиными цветами, загораживающими бусы, и вышел с ней на улицу. Вылив из банки воду, я выбросил цветы в небольшое углубление рядом с водоотводной, прорытой мною вначале лета, канавкой, сделанной за глухой северной стеной балка, где окон не было и где мой вагончик почти вплотную примыкал к подножию тянущейся резко вверх горушки, прикрывающей его от северных ветров.

Вернувшись с улицы, я оставшейся в большом эмалированном чайнике горячей водой вымыл банку из-под цветов, потом посуду над раковиной в кухне, слив из которой шел в обычное ведро за дверкой тумбочки, на которой крепилась раковина. Затем, снова пройдя в жилой отсек, я с радостью отметил, что теперь цветы не загораживают мне бусы из плодов шиповника, висящие под окном в торце стола, примыкающего к этой стенке, и чем-то напоминающие то ли красные крупные рубины, то ли большие капли крови…

Впрочем, очень скоро в тепле вагончика эти яркие краски поблекли, а красные крупные ягоды шиповника скукожились, будто покрывшись преждевременными морщинами, и не выглядели уже такими яркими, свежими, радостными. А впоследствии и вообще засохли, увяли…

Как увяла в конце концов, правда, очень долго сопротивляясь этому процессу увядания-забвения, и моя любовь к Галине. Впрочем, это медленное забвение любви растянулось на многие годы, даже десятилетия… Да, и до сих пор порою эта ранка иногда кровоточит…

Работа на Белом море у меня шла хорошо, и я понял, что успеваю воплотить все свои немалые планы уже к середине декабря.

Именно поэтому я еще в середине ноября, подгадав к одному из почтовых дней (раз в неделю с биостанции в Чупу – небольшой беломорский поселок, где имелась почта, отправлялся биостанцевский катер), написал Галине, на ее иркутский адрес, письмо. Интересуясь в том числе и тем, где она намерена встречать Новый год. И высказав в этом своем письме все свои чувства к ней. Признавшись в том, что я полюбил ее с первой нашей встречи в Котах и что дальнейшую свою судьбу без нее я себе не представляю…

Мне уже подходило время отъезда с биостанции, а ответа на мое сумбурное, переполненное чувствами к Галине письмо («Может быть, этот вулкан чувств напугал ее?», – порою думалось мне долгими черными вечерами под равномерное гудение топящейся в доме, где я жил один, печи) все не было. И лишь за два дня до моего отплытия на катере с биостанции все на ту же станцию Чупа, расположенную у железной дороги, по которой ежедневно курсировал скорый поезд из Петрозаводска в Ленинград, мне наконец-то пришло долгожданное письмо от Галины, но не из Иркутска, куда я его адресовал, а из Серпухова:

«Игорь, твое письмо мне переслала тетя – Ольга Ивановна, оттого и ответ мой запоздал и я не знаю, успеешь ли ты получить это мое письмо, находясь еще на Белом море? Но буду надеяться, что ты его все-аки, получишь.

Не стану скрывать, что твое бестолковое, в общем-то, письмо меня растрогало. Потому что в нем столько нескрываемой тоски и такая искренность (во всяком случае, я на это очень надеюсь) чувств, что мне ото всего этого становится одновременно и хорошо и страшновато. Можно ли выдержать долго такой накал?

Кстати, я перевелась из ИГУ в МГУ, правда, на курс ниже. Так что доучиваться буду не в Иркутском, а Московском университете еще полтора года.

А осенью, пока для перевода оформлялись все необходимые бумаги, мы с отцом и сестрой (она на несколько лет младше меня) успели съездить в ГДР – к бывшим сослуживцам отца. Мне в Германии очень понравилось. Чистенько. Уютно. И пиво везде – отличное!..»

И вдруг в самом конце такая неожиданная, но такая желанная для меня приписка:

«Ну, где ты пропадаешь? И зачем? Мне так хотелось бы увидеться с тобой. Поговорить. Помнишь, как нам хорошо говорилось в твоем балке в конце нынешнего, кажется уже такого далекого, лета?..

Приезжай, если сможешь, на Новый год в Серпухов.

Встретим Новый год вместе. Целую.

Галина».

Ночным экспрессом «Красная стрела» с Московского вокзала Питера я прибыл на Ленинградский вокзал Москвы ранним зимним, сонным каким-то утром 26 декабря.

И сразу же, ни минуты не задерживаясь на вокзале, спустившись в метро (благо оно уже работало), отправился на другой, Курский, вокзал столицы. Без проблем, купив там (в столь ранний час народу на вокзале почти не было) билет до Серпухова, на ближайшую электричку, следующую по маршруту: «Москва – Тула».

В светлом и каком-то показавшемся мне радостном вагоне народу было совсем немного, и я занял удобное место у окна.

Электричка, иногда будто будя бодрыми гудками округу, неслась среди белых полей, уже освещаемых большим красным утренним солнцем, невысоко еще висящим над далеко видимой линией горизонта. И, несмотря на то что поезд наш из нескольких вагонов, и без того ехал быстро, почти без остановок, мне все равно хотелось еще ускорить его движение, поторопить. Так не терпелось мне поскорее увидеть Галину.

Пробыть в Серпухове я планировал чуть больше двух дней. Поскольку на 29 декабря у меня уже был заранее, еще в Ленинграде, куплен билет на самолет из Москвы до Иркутска.

Мой рейс из Домодедово должен был вылететь в восемь часов вечера и, направляясь встречь солнцу, прибыть в Иркутск рано утром (уже по иркутскому времени) 30 декабря. Так что в любом случае к Новому году я домой всяко-разно успевал.

Часа через полтора, уже ближе к обеду, я прибыл в Серпухов, показавшийся мне каким-то совершенно белым, занесенным свежим, пушистым снежком.

Доехав до центра города на автобусе (предварительно спросив у какой-то попутчицы – немолодой женщины с тусклым лицом и усталым взглядом, так не соответствующим моему тогдашнему настроению, где мне выйти, чтобы попасть на улицу Пушкина), легко нашел нужный мне адрес.

По улице Пушкина, 37 находился обычный панельный серый пятиэтажный дом, который до этого, в воображении, отчего-то, представлялся мне старинным двухэтажным особняком с белыми колоннами.

Взбежав, кажется, на второй этаж, я остановился перед дверью с цифрой 31, обитой черным дерматином с белыми блестящими шляпками мебельных гвоздей, чтобы перевести дыхание, сбившееся у меня явно не только от быстрого подъема по широкой лестнице.

Немного придя в себя, я с нетерпением нажал на кнопку звонка у двери.

Отдаленно услышал, как мой посыл приглушенно звенит в квартире. Однако никакого движения за дверью не обнаруживалось.

«А может быть, дома вообще никого нет? – с ужасом подумал я. – Надо было все-таки предупредить о своем приезде телеграммой, а не являться сюрпризом», – продолжил я свои невеселые размышления…

И тут дверь резко отворилась.

На пороге стояла Галина!

– Ты?! – искренне изумилась она, сделав отчего-то не шаг вперед, навстречу мне, а шаг назад, словно испугавшись чего-то. А в самом деле просто давая мне войти.

Чувствовалось, что она немного растеряна, скорее всего, еще и от того, что предстала передо мной в простеньком домашнем халатике, которой не мешал ей тем не менее, во всяком случае для меня, по-прежнему быть неотразимой.

Переступив порог, опустив свою спортивную дорожную сумку на чистый паркетный пол просторной прихожей и пользуясь замешательством хозяйки, я решил, не упуская момента (кто знает, представится ли еще такая возможность), обнять, а может быть, даже и поцеловать Галину. Ведь написала же она в конце своего письма мне: «Целую».

Однако Галина, даже в крепких моих объятиях, умудрилась, чуть отклонив лицо, вместо губ подставить щеку, проговорив затем, когда я разомкнул объятья:

– Я думала – это сестра вернулась из магазина. Ты почему не предупредил о своем приезде?

– Хотел сделать тебе сюрприз. Ты же приглашала меня в гости, – честно ответил я.

– Приглашала. И очень рада, что ты приехал. И сюрприз тебе удался. Снимай куртку и пойдем, я покажу тебе твою комнату. А потом, если захочешь, сможешь принять ванну.

Квартира была просторная, четырехкомнатная.

Галина провела меня в дальнюю небольшую комнату с окном, за которым видны были белые полуразвалившиеся стены какого-то древнего храма. В самой же комнате места хватило только для кровати и неширокого шкафа, почти закрытого сейчас открытой дверью комнаты.

– Это бывшая комната моей младшей сестры Ларисы, располагайся, – пояснила мне Галина.

– Почему бывшая? – поинтересовался я.

– Потому что нынешней осенью она выскочила замуж за своего одноклассника и живет теперь в квартире – тоже четырехкомнатной – своего мужа и его родителей в нашем же доме.

– Непорядок, – строго констатировал я. – Где же субординация? Разве можно выходить замуж раньше старшей сестры?!

– Так вот, никто меня, бедную чернавку замуж не берет, – улыбнулась Галина и продолжила: – А если бы Лариса не вышла замуж, пришлось бы тебе в моей комнате, правда, она побольше этой будет, устраиваться. Или в гостиной на диване. А через нее бы все ходили, в том числе и ночью, пробираясь к туалету по своим надобностям. – И уже строже добавила: – Так что о своем приезде надо все-таки извещать заранее. – И, совсем уж перейдя на деловой тон, спросила: – Ты пойдешь в ванную?

Я утвердительно кивнул в ответ.

– Тогда я дам тебе отцовский банный халат. Можешь после ванной в него облачиться. Отец с мамой вернутся с работы только к вечеру. А мы с тобой и с Ларисой отобедаем. Голоден небось?

Вволю нанежившись в горячей ванной в обильной мыльной пене и чуть не уснув при этом от приятного расслабления, минут через сорок я вышел на кухню в полосатом махровом халате отца Галины, Петра Ефимовича. Халат, кстати, вернее, совсем некстати, был мне велик. Отчего я сделал вывод, что Петр Ефимович человек довольно высокий и крупный. Каковым, скорее всего, и надлежит быть настоящему полковнику.

Галина с сестрой, вернувшейся к тому времени из магазина, оказались совсем не похожими друг на друга. Как будто и не были родными сестрами.

Они, слегка посмеиваясь над чем-то, колдовали над сервировкой стола в не очень большой кухне. А, увидав меня в халате отца, с подвернутыми рукавами и чуть ли не волочащимися по полу его полами, и вовсе весело рассмеялись.

– Я не думала, что халат тебе будет настолько велик, – удивилась Галина.

– Лариса, – протянув мне руку, сказала круглолицая, с приятными ямочками на щеках и озорными глазами девушка. – Младшая сестра этой вот мымры, которую вы, как я понимаю, знаете. Хотя никто ее не знает так, как я, – хитровато улыбнулась Лариса. – И это хорошо, потому что из-за ее максимализма: «Или все, или ничего» она ни с кем не могла бы ладить, – совсем по-взрослому высказала свои доводы столь юная особа.

– Лариска, ну, перестань паясничать, – одернула ее Галина. – Дай человеку хоть слово сказать.

– Игорь, – успел я втиснуть слово в образовавшуюся паузу. Пожав протянутую в мою сторону мягкую, даже, я бы сказал, какую-то сдобную, ладонь Ларисы.

– У нас солянка, – объявила Галина. – А к солянке предпочтительнее коньяк, чем другие крепкие напитки. Ты как, Игорь, относишься к коньяку? – спросила она, взглянув на меня.

– Весьма положительно, – честно признался я.

– Значит, водку из холодильника не достаем, – подытожила Галина и, еще раз взглянув на меня, словно изучая или вспоминая что-то уже забытое, сказала: – Можешь пойти в свою комнату, переодеться в привычную тебе одежду. А то тебе неудобно будет в таком наряде есть. И возвращайся поскорее – отметим нашу встречу. Надеюсь, и Новый год ты тоже с нами встретишь? – уже мимоходом спросила она, делая шаг к электрической плите с одной из тарелок, чтобы налить в нее горячую солянку, которая из открытой Галиной большой кастрюли, стоящей на плите, распространяла такой аппетитный аромат, что просто слюнки текли.

– К сожалению, – и в этот момент я уже действительно сожалел об этом, – не получится, – ответил я на вопрос Галины, задержавшись в двери. – У меня на 29 декабря уже куплен билет на самолет до Иркутска.

– Жаль, – похоже, искренне расстроилась Галина. И тут же, чтобы не показывать этого, перестроилась на более беззаботный тон: – Иди переодевайся, а то солянка в тарелках остынет. Да и выпить уже охота, – будто переборов сожаление от моих слов, улыбнулась она. И, как о чем-то решенном, ни к кому уже конкретно не обращаясь, добавила: – Значит, билет придется сдать…

Обед прошел, на удивление, весело и непринужденно.

Солянка была отменная! Да и дагестанский коньяк был хорош.

Мы отчего-то почти все время весело смеялись над различными репликами и веселыми шутками друг друга. И иногда начинало казаться, что так будет всегда. Хорошо, тепло, чуть хмельно, уютно, сытно, спокойно, беззаботно.

И я уже в который раз успел пожалеть о том, что через два дня мне улетать.

– А вы, Игорь, любите мою сестру? – судя по всему, опьянев чуть больше нас, серьезно спросила Лариса.

– Лариска! Перестань болтать всякую ерунду! – одернула сестру Галина.

Хотя по ее беглому взгляду, брошенному в мою сторону, было видно, что и ей хотелось бы знать ответ на этот вопрос, как говорится, из первых уст, и не письменно, а вживую.

– А это не ерунда, – серьезно и важно проговорила Лариса, отвечая сестре и, словно неразумному ребенку, втолковывая прописные истины. – Это, можно сказать, самое главное в любых человеческих отношениях. Итак, – обернулась она теперь уже ко мне, ваш ответ, сэр?

– Да, Лариса, – негромко ответил я. – Я очень люблю твою сестру. Но не знаю точно, как она ко мне, и ко всему этому относится.

Я увидел, как щеки у Галины после моих слов порозовели.

– За это надо выпить! – предложила Лариса и потянулась к бутылке с коньяком.

– Тебе уже хватит, пьянь малолетняя! – строго одернула ее Галина. – Иди лучше домой готовить ужин к приходу с работы твоего любимого Сереженьки и его родителей. Тем более, – продолжила она уже с некоторой хитрецой, – что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, не так ли? – перевела она взгляд с сестры на меня.

– Не знаю. Не уверен, – ответил я. – Скорее всего, настоящее чувство – это все-таки нечто большее, чем то, которое является как бы благодарностью за хорошую еду. Хотя и еда, конечно, тоже имеет значение…

Я не успел закончить свою мысль, дальнейшего развития которой, впрочем, не знал, как услышал строгий окрик Галины, снова обращенный к сестре:

– Я тебе сказала, хватит!

Она изъяла из рук Ларисы бутылку с коньяком, поставив ее на столе рядом с собой.

– Такой тост хороший, за любовь! А ты, вредина, не даешь за это выпить.

– Дома с мужем пей или не пей, сколько тебе вздумается. А здесь все – баста! А то тот же твой Сереженька упрекнет меня потом, что я из-за неприязни к нему намеренно споила его юную жену. Иди домой, Лариска.

– И пойду, – капризно надула губки Лариса, и было немного странно, что с трех малюсеньких рюмочек коньяка она так опьянела. – А вы тут, – мстительно продолжила она, – оставайтесь вдвоем, как вам этого хочется. – И вдруг, озорно подмигнув мне совсем не хмельным глазом, пока этого не видела Галина, сказала: – А проверить, кто как к кому относится, кстати, очень легко. Мы вот в сентябре с отцом ездили в Германию, так там есть такой обычай. Молодой человек (Вы же, надеюсь, еще считаете себя молодым, – уточнила она, – хотя вам уже, кажется, лет двадцать семь? Такой возраст ей, наверное, представлялся уже очень солидным.) дарит своей любимой девушке цветущий кактус. И это означает, что он делает ей официальное предложение, на которое та обязана ответить конкретно: «Да» или «Нет».

– Иди уж, знаток германских обычаев, – миролюбиво произнесла Галина, чуть подтолкнув сестру в спину, и выходя вместе с ней в прихожую.

– Я вам, Игорь, потом покажу, – продолжила Лариса, обернувшись ко мне, тоже вставшему из-за стола, чтобы выйти проводить ее, – где у нас тут такие кактусы продаются.

– Спасибо, Лариса, – ответил я ей.

– Пока! – надев цигейковую шубку, весело сказала Лариса нам обоим и чмокнула в щеку, сначала Галину, а потом, секунду помедлив, и меня. И снова хитро подмигнула мне: дескать, не журись, все будет хорошо! И по ее трезвому взгляду я окончательно понял, что она совсем не пьяна, а просто дурачится.

– Совсем пить не умеет, – осуждающе проговорила Галина, когда мы, проводив Ларису, вернулись к столу. – И выпила-то всего ничего.

– А мне кажется, что она просто дурачилась, – вступился я за младшую сестру Галины.

– И туда же, советы дает, – продолжила Галина, будто не заметив моей примирительной реплики по поводу своей младшей сестры, – как взрослая. А вот в институты ни она, ни муженек ейный, – проговорила она на сибирский манер не поступили, тем не менее при всем своем уме. Зато свадьбу какую справили! Три дня весь Серпухов качало. А тут еще, того гляди, детки пойдут. И уж не до институтов обоим будет. Так и останется «Сереженька» (чувствовалось, что Галина недолюбливала за что-то Ларисиного мужа, которого та именно так и называла) электриком, а Лариска – секретаршей. Впрочем, – уже более лояльно произнесла Галина, – она ходит на подготовительные курсы. Собирается на следующий год еще раз попытаться поступить в мединститут. Может, и поступит, – без какой-либо уверенности, впрочем, произнесла Галина. – Да и в армию ее муженька могут вот-вот забрать, – закончила она.

– Ладно, что мы все о пустом говорим, – внезапно прервала свой монолог Галина. – Сами уже взросленькие. Пусть сами в своих делах и разбираются. Правда ведь? – улыбнулась она.

– Правда, – согласился я, согретый теплом ее улыбки. – Но ведь и ты не так уж намного старше Ларисы? Года на три, наверное? – уточнил я.

– На четыре! – с вызовом ответила Галина. И я тоже не сразу в университет, на биофак, поступила. Мы же все по разным гарнизонам с отцом мотались, по Забайкалью. Не до институтов было. Но замуж я пока не собираюсь, – все в том же тоне продолжила она.

– Совсем не собираешься? Или все-таки пока? – вновь уточнил я.

– Давай не будем обо мне, – как-то вдруг устало попросила Галина. – Расскажи лучше о себе, как твои дела?

– Да все вроде бы нормально, – ответил я. – Как в стихотворении «солдатские письма» одного моего знакомого поэта, из его сборника «Два года», тем более что ты только что упомянула об армии: «Служба идет нормально. Иногда я так устаю, что забываю увидеть тебя во сне…»

– Красиво сказано, – задумчиво проговорила Галина. – Чьи это стихи?

– Анатолия Кобенкова, моего доброго приятеля, – решил подмазаться я к чужой славе.

– Он из Иркутска?

– Нет, из Ангарска. Мы с ним живем недалеко друг от друга. И эту свою книжку «Два года» он мне подписал и подарил совсем недавно.

– А ты, Игорь, случаем, стихи не пишешь? – поинтересовалась Галина.

– Пишу, – не стал я врать, – но так хорошо, как у Толи, у меня не получается.

– Жаль, – грустно произнесла Галина. – Красивые слова для женщины много значат… – Она ненадолго замолчала, а затем продолжила: – Еще по рюмочке, – кивнув на бутылку с коньяком, спросила она, – или хватит?

– Давай выпьем. Знаешь, для меня с самого детства этот близкий период предновогодья, когда наступает последний понедельник, вторник, среда и так далее, всегда являлся и является до сих пор чем-то таким таинственным, волшебным, что ли. Может быть, и даже, скорее всего, именно от этого – от предчувствия чудес, которых непременно каждый ожидает от Нового года. И эту последнюю неделю перед Новым годом я всегда любил и люблю до сих пор гораздо больше, чем сам Новый год. Который обычно ни чьи ожидания, как правило, не оправдывает. Да и солянка у тебя такая отменная, что грех не выпить под такую закуску.

– Мое фирменное блюдо, – не без гордости ответила Галина, разливая нам коньяк в маленькие хрустальные рюмочки. – Правда, остыла уже, наверное, но подогревать не буду, неохота. Да и коньяк хорош сам по себе, – добавили она. – Мой отец всегда берет именно этот, дагестанский. Он и там успел послужить. И с мамой нашей там познакомился. Это от нее у меня такие густые черные волосы. Так вот, – снова переключилась она на коньяк, – отец говорит, что его еще не научились подделывать, как, скажем, армянский или грузинский. А пять звездочек ему напоминают, опять же с его слов, о службе в Дагестане, где он был еще молодым, свободным, беззаботным капитаном. Ему друзья его оттуда и присылают каждый раз к Новому году.

– А это ничего, что мы его коньяк пьем? – поинтересовался я.

– Ничего. У него еще есть, – спокойно ответила Галина, и спросила: – Так за что выпьем?

– Давай за нас с тобой, – предложил я. – Чтобы все у нас было хорошо. И так, как нам этого хочется.

– А разве так бывает? – усомнилась она.

– Не знаю. Но попытаться-то можно, – ответил я.

– Ну, давай, – поддержала Галина, чокнувшись со мной.

И мы с удовольствием выпили по нескольку небольших глотков этого прекрасного солнечного напитка, рождающего в душе радость, тепло и стремление жить, закусив дольками лимона, посыпанного сахаром, а потом уж вкуснейшей солянкой…

– Чай, кофе? – через какое-то время спросила Галина. И весело улыбнувшись, добавила: – Или потанцуем?

– Давай лучше прогуляемся, – предложил я. – А то мы и так, по-моему, нагрузились едой до ватерлинии. А за окном, смотри, какой идет пушистый, сказочный снежок. И как тихо-тихо опускаются на землю мохнатые снежинки.

– Давай погуляем, – согласилась Галина. – Посуду только помою. А ты пока иди одевайся…

По белому, тихому, почти уже предвечернему городу, с нечасто встречаемыми прохожими, мы сначала прошли мимо какого-то холма, с остатками на нем бывшего, с белыми стенами, храма, видимого из окон Галининой квартиры, больше похожего отчего-то на крепость на холме. А вскоре, миновав эти белые и темные меж них глазницы бывших окон, дошли до торговых одноэтажных рядов, вытянувшихся небольшим квадратом на не очень большой площади, вокруг которой, окольцевав торговые ряды, по влажной черноте асфальта на небольшой скорости, будто не проезжали, а медленно проплывали в свете фар и разноцветных фонарей, блестящие машины. И в свете их фар сказочно и быстро, в отличие от медленно спадающего, словно штора в замедленной киносъемке, снега, кружились, словно обезумев от собственного веселья и беззаботности, крупные, с мохнатыми «ресницами» снежинки. И отчего-то казавшийся мне разноцветным свет фар проплывающих мимо машин напоминал новогодние конфетти.

И так было спокойно, тихо на душе, И совсем не тяготило молчание, изредка прерываемое отдельными фразами.

– Вон, кстати, тот самый магазинчик, о котором тебе делала намеки Лариса, – нарушив наше созерцательное, какое-то глубокое и, как мне показалось, полное тайного смысла молчание, проговорила Галина, указывая глазами на ярко светящиеся окна небольшого павильончика, над дверью которого красовалась большая, с яркой подсветкой, вывеска: «Цветы».

– Давай заскочим, – предложил я.

– Давай, – без особого, впрочем, энтузиазма, согласилась Галина.

Зайдя в небольшой магазинчик, находящийся в одном ряду с остальными торговыми павильонами, мы сразу же как будто попали в некую зеленую оранжерею. Здесь было тепло, влажновато, пахло прелой землей и цветами. И создавалось впечатление, что из метельного вечера мы вдруг угодили прямиком в уже минувшее лето. Может быть даже, в то – наше, лето на Байкале, где мы познакомились. Хотя там таких обильных запахов зеленой растительности, окружающих нас почти со всех сторон, все-таки не было. Одним словом, этот зеленый оазис, пусть и отдаленно, мог напоминать Эдем – райский сад.

– А у вас есть цветущие кактусы? – подойдя к прилавку (Галина осталась стоять у окна, сбоку от входной двери), с интересом разглядывая причудливые морозные узоры на окне, спросил я миловидную девушку, стоящую с другой его стороны.

– Есть один, только очень маленький, – серьезно ответила она. – Вчера только распустился. Вам показать?

– Да, пожалуйста, – попросил я ее, – и, улыбнувшись, добавил: – Если он только не совсем распустился, а просто расцвел.

Впрочем, моего замысловатого каламбура девушка, похоже, не поняла, но из-за прилавка вышла, направившись куда-то в угол павильона.

Галина, не подходя к нам, продолжала стоять у окна, задумчиво глядя на метель за окном, словно все происходящее не имело к ней никакого отношения.

Девушка-продавец вскоре принесла маленький шарообразный кактус, на макушке которого распустился яркий красный цветок, похожий на бантик на голове девочки, только очень маленького размера.

– Вот посмотрите, только осторожно, – поставила она на прилавок сей необычный экземпляр. Вновь через откидную дверку сверху прилавка, пройдя на свое место напротив меня.

Иголочки на кактусе, растущем в крохотном глиняном горшочке, были тоненькие, будто прозрачные. И отчего-то напомнили волосики младенца на его голове.

– Сколько он стоит? – спросил я.

Девушка назвала довольно приличную для такого крохотного растения цену.

– Я его возьму, – сказал я.

– Вам его упаковать? – заботливо, спросила девушка.

– Чуть позже. Сначала я хочу показать его своей девушке. – Не без гордости ответил я милой продавщице, кивнув в сторону Галины, по-прежнему безмолвно стоящей у большого – почти от пола до потолка – разделенного на небольшие квадраты тонкими деревянными перегородками темно-коричневого цвета, окна, за которым, не переставая, шел снег. Причем вся нижняя часть окна почти до его середины была «разрисована» сказочными морозными, причудливыми, как древний непроходимый лес, узорами. А в верхней части освещенные снаружи желтым светом фонаря, в ритме вальса, вернее, метели, продолжали кружиться бесприютные и беззаботные снежинки, на которые с неослабевающим интересом продолжала смотреть Галина.

Я подошел к ней сзади с кактусом, который очень бережно держал на раскрытой ладони, и спросил:

– Галя, тебе нравится этот цветок?

– Да, очень славный, – ответила она рассеяно, будто с трудом отведя свой взор от окна.

– Я хочу тебе его подарить. Тем более что именно так, если я все правильно понял со слов Ларисы, в Германии делают предложение любимой девушке.

Я говорил тихо, чтобы не было слышно продавщице. И Галя тоже ответила мне тихо, но по-прежнему как-то отстраненно:

– Да, вроде бы так.

– И что ты на это скажешь? – спросил я, чувствуя, как гулко в моей груди бьется сердце, словно желающее выскочить из грудной клетки наружу. Мне даже показалось, что этот гул может услышать не только Галина, но и продавец, находящаяся от нас на расстоянии трех-четырех шагов.

– Скажу, что подарок мне нравиться, – спокойно ответила Галина. – А еще скажу – давай не будем спешить. Ведь, по большому-то счету, мы еще так мало знаем друг друга. Так, несколько встреч, несколько писем, звонков… Думаю, что всего этого пока еще слишком мало для столь серьезных, судьбоносных решений. А в любовь с первого взгляда я, честно говоря, не верю. К тому же чудеса, как это общепринято, происходят с боем курантов в двенадцать часов ночи, после чего наступает краткий миг безвременья. Ноль часов ноль минут. Ты же в это время будешь уже очень далеко отсюда. От этого города и от меня, – совсем не скрывая уже своей горечи, грустно произнесла Галина.

– Если ты хочешь, я сдам билет, и не полечу на Новый год домой? – решительно проговорил я.

– Очень хочу, – слегка улыбнулась Галина. – Я мечтала, чтобы мы встретили Новый год вместе.

Она наклонилась ко мне и легонько, словно бабочка своим крылом, коснулась моей кожи, поцеловала меня в щеку, наверное, такую же колючую, как кактус, который я держал на раскрытой ладони, поскольку побриться я сегодня еще не успел.

В этот самый миг, совсем не обращая на нас, стоящих у окна, никакого внимания, в магазин влетел, словно горящий метеорит, довольно растрепанный мужчина лет сорока.

– Три красных розы, пожалуйста. И побыстрее! – почти прокричал он.

«Куда он так спешил? Кому он хотел вручить эти розы? Что решалось сейчас в его судьбе?» – для нас всех так и осталось неразгаданной тайной.

Через малое время, вновь никого и ничего не замечая, расплатившись с девушкой-продавцом, держа в руках завернутые ею в плотную серую бумагу розы, он почти подбежал к входной двери, резко дернув ее на себя, снова издав мелодичный, протяжный звон колокольчика, приделанного на верхнем косяке двери так, чтобы при входе и выходе он мог звонить.

Я тоже подошел к продавщице, и она, отсчитав мне сдачу, аккуратно упаковала кактус, поставив его в небольшую цветистую коробочку.

– Всего вам хорошего, – улыбнувшись, проговорила она, протягивая коробочку с кактусом Галине, тоже подошедшей к прилавку. И даже, как мне показалось, с легкой завистью поглядела на нее.

Мы вышли в темноту ранних декабрьских сумерек.

Метель, устав вальсировать, почти угомонилась. И в желтом свете фонарей, в их таких четких на фоне черного неба конусах света, порхали теперь лишь редкие, будто уставшие от долгого бала, снежинки…

– О, вы как раз к ужину! – открыв на наш звонок входную дверь, приветствовал нас высокий, красивый мужчина, в махровом полосатом халате, который я уже нынче примерял на себя. Но эта «шапка Мономаха» мне оказалась велика. А вот отцу Галины сие одеяние было, похоже, даже чуть маловато.

«Вот, оказывается, в кого Галина», – подумал я, с интересом глядя на этого импозантного, улыбающегося мужчину.

– А ты что ключ от дома не взяла? – спросил Галину отец. И продолжил, обращаясь уже к нам обоим: – Ничего, что я в халате? По-домашнему.

– Поступай, как считаешь нужным, – отчего-то раздраженно, на мой взгляд, не ответив на его первый вопрос о ключах, ответила отцу Галина. И, сняв в прихожей шубку, сразу же проследовала в глубь квартиры, держа в руках коробочку с кактусом.

– Мойте руки, – командным тоном произнес отец Галины, – и к столу! Опоздавших кормить не будем! – крикнул он вслед дочери, идущей через гостиную в свою комнату.

Сняв в прихожей куртку и вымыв в ванной руки, я прошел в кухню, где у плиты что-то разогревала круглолицая, среднего роста, чуть полноватая женщина, с приятными ямочками на щеках, на которую так была похожа Лариса.

– Здравствуйте, Игорь, – обернулась она ко мне, улыбнувшись. – Меня зовут Евгения Ивановна, – представилась она и продолжила: – Лариса нам с Петром Ефимовичем уже сообщила по телефону, что у нас гость из Сибири. Мы ведь там с Петром и девочками почти двадцать лет прожили в Сибири. Сначала в Читинской, а потом в Иркутской области, – будто о чем-то сожалея, глубоко вздохнула она. – Галина с Ларисой у нас обе в Иркутске родились, так что мы с вами, можно сказать, земляки, – закончила Евгения Ивановна, поспешно обернувшись к плите, на которой что-то зловеще зашипело.

– Ну, давай, земляк, по рюмочке коньяка хлопнем за знакомство да закусим чем бог послал, – предложил Петр Ефимович, садясь на угловой диванчик к столу, спиной к окну, задернутому теперь красивыми, яркими шторами.

Мы выпили, закусив коньяк дольками лимона с сахаром и маслинко и такими же тонко нарезанными, почти прозрачными, дольками балыка. Так что бог послал Петру Ефимовичу, на мой взгляд, весьма отменную закуску.

– Сейчас уже жаркое будет готово, – предупредила от плиты Евгения Ивановна и спросила: – А где Галина-то?

– Пошла в свою комнату пристроить подарок, – ответил я.

– А что за подарок, если не секрет? – снова наполняя наши рюмки, из початой нами с Галиной и Ларисой в обед бутылки, спросил Петр Ефимович, озорно подмигнув мне, как это делала Лариса.

– Кактус, – ответил я.

– О-оо-о! – со значением, улыбнулся отец Галины, подняв свою рюмку и жестом предлагая выпить. – Цветущий небось? – добавил он. И, выпив рюмку, закончил: – Не думал что все так серьезно у вас…

Вскоре в кухню вошла Галина. Она была в красивом (уже другом, не том, что днем) домашнем халате.

Галина помогла матери разложить по тарелкам жаркое, и они тоже подсели к столу. Галя – рядом с Петром Ефимовичем на диванчик, а мы на табуретки, стоящие ближе к плите.

– Женушка, ты там рядом с выключателем сидишь. Погаси, пожалуйста, верхний свет. В глаза бьет, – попросил Евгению Ивановну супруг. – Пусть только боковушки светят. Так как-то уютнее, – продолжил он, когда верхний, действительно очень яркий, свет был погашен. – Помнишь, как мы с тобой в Чехословакии, в каком-то старинном средневековом замке в горах, при таком же вот интимном освещении обедали? – спросил он Евгению Ивановну, со значением посмотрев на нее.

– Помню, Петя. Как не помнить, – ласково отозвалась жена.

– По рюмочке коньяка выпьете? – спросил Петр Ефимович женщин.

– Я не буду, – отказалась Евгения Ивановна.

– А я выпью вина, – ответила Галина. – Есть у нас сухое красное вино? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– У нас все есть, кроме денег и счастья, дорогая доченька, – шутливо ответил Петр Ефимович, протягивая руку куда-то вниз, и доставая из шкафчика под окном бутылку красного вина «Каберне». – А ты чего такая хмурая? – поинтересовался он. – Что-то не так?

– Все так, – не очень любезно, ответила Галина, подставляя свой фужер отцу, успевшему уже вытащить пробку из бутылки с вином.

Мы втроем выпили, и мне снова, как и сегодня днем, стало так хорошо, тепло, уютно в этой небольшой, но очень уютной кухоньке, среди этих прекрасных людей, будто я прожил вместе с ними много счастливых лет…

На следующий день я сдал в агентстве «Аэрофлота» свой билет на 29 декабря от Москвы до Иркутска, заплатив при этом 25 % неустойки и купив билет на 3 января уже следующего, 1977 года. Поскольку мне хотелось хоть пару дней пробыть, все же дома. Да и с друзьями встретиться хотелось. Хотя от всех этих манипуляций мои совсем невеликие, аспирантские доходы трещали по всем швам. Но я знал, что на обратную дорогу из Иркутска до Ленинграда родители меня деньгами наверняка снабдят, довольные тем, что я, хоть ненадолго, навестил их. Ободренный этой мыслью, я заказал тут же в почтовом отделении агентства междугородние переговоры и позвонил домой, предупредив маму, которая подошла к телефону, что приеду сразу после Нового года.

«А в Питер улечу из Иркутска, – размышлял я на обратной дороге к дому Галины, – числа 5–6 января. Тем более что, с учетом разницы во времени в пять часов, дома я должен быть уже 3 января рано утром. Так что все успею. А здесь, в Серпухове, в новогоднюю ночь, как намекнула Галина, могут произойти решительные для нас обоих изменения. Тем более что, судя по всему, родителям Галины и ее сестре я, кажется, понравился. Теперь дело только за ней самой…»

В веселой, порою бестолковой, но радостной предновогодней суете мы с Галиной были почти все время вместе. То ходили на рынок, то в магазин за какими-то еще недостающими продуктами и приправами к новогоднему столу. То обедали вдвоем в их гулкой, безлюдной квартире, всякий раз выпивая по нескольку малюсеньких рюмочек коньяка. «Для настроения», как говорила Галина. И много говорили потом обо всем на свете, вспоминая и Байкал. И наши короткие, как в одноименном фильме Киры Муратовой, встречи. Там, на биостанции Больших Котов, в конце лета. И все эти совместные действия так сближали нас, что порою мне начинало казаться, что мы с Галиной уже женаты.

Я даже как-то раз насмелился и сказал ей об этом.

– Да, немного похоже, – задумчиво ответила она. – Скорее всего, из-за общих бытовых забот. Только не стоит это состояние идеализировать. Я думаю, что, если бы мы в самом деле поженились, пред нами тут же встал бы целый ряд неотложных, но необходимых и не всегда приятных вопросов. Например: «Где жить?» В том числе и географически. Здесь, в Ангарске, в Питере? И еще раз – где жить? У твоих, моих родителей или снимать жилье, поскольку своей квартиры у нас нет и в ближайшие сто лет, – грустно пошутила Галина, – как я понимаю, не предвидится. Существенный вопрос и на что жить? Или на какие шиши снимать жилье? Ты, как я понимаю, не миллионер с причудами, и живешь на аспирантскую стипендию. А предварительно не решив все эти вопросы, все бы могло закончиться, как в стихотворении Маяковского: «Семейная лодка разбилась о быт…» Кстати, – перевела Галина разговор со столь действительно печальных и очень трудно разрешимых в те времена для нас обоих проблем, на другую тему: – Я попросила Ларису, чтобы ее муж 31 декабря (они будут справлять Новый год с нами) принес гитару и настроил ее на семиструнный лад. Ты ведь, насколько я помню, играешь на семиструнке?

– Да, – ответил я, совсем невесело, будто придавленный справедливыми доводами Галины, которые я решить, при всем моем желании, тем более быстро, увы, не мог. Ни где жить, ни на что жить. А жить в аспирантском общежитии – это был не выход. Ни для меня, ни, главным образом, для Галины, привыкшей все-таки к определенному комфорту.

– Вот и хорошо, – проговорила Галина. – А то муж Лариски начнет бренчать одними и теми же аккордами безо всякой мелодики свои бодрые «пионерские песни». А так, перестроит гитару и не будет нам мешать послушать тебя. А я намерена перед своими близкими тобой хвастануть. Думаю, что им тоже понравятся твои песни. И это же ничего, что на гитаре только шесть струн? – уточнила она.

– Ничего. Главное – настрой, – ответил я.

– А что это мы загрустили? – улыбнувшись, участливо спросила Галина, рукой вдруг взъерошив мои волосы, и внимательно глядя на меня. – Грустить не надо. Главное ведь – настрой, как ты говоришь. Так что давай проведем эти несколько дней, отпущенных нам судьбой, весело. Ибо не весть когда еще доведется вновь встретиться. И уж ты порадуй нас, а в первую очередь меня, в новогоднюю ночь своими песнями. Порадуешь? – не то попросила, не то спросила она.

– Разве я могу вам, сударыня, в чем-то отказать? – ответил я посреди площади заснеженного рынка, на который мы пришли купить мяса. И даже сделал галантный полупоклон, взмахнув правой рукой, в которой предполагалась широкополая, никем, впрочем, кроме меня, не видимая мушкетерская шляпа с перьями.

– Не знаю, – кокетливо улыбнулась Галина. – Надо будет как-нибудь проверить.

Новогоднее торжество в семейном кругу Соболевских (Петр Ефимович, Евгения Ивановна, Галина), судя по всему, любящих и умеющих отлично попировать, а также Игнатьевых (Лариса и ее супруг), вышло довольно веселым! Несмотря на то, что муж Ларисы – высокий бледноватый юноша со светлыми, слегка вьющимися волосами все время имел такой вид, будто был чем-то недоволен. Видимо, ему недоставало всеобщего внимания, к которому он привык в школе, исполняя на школьных вечерах свои, как определила их Галина, «пионерские песни», поскольку свою шестиструнную гитару он перестроил на семиструнный лад, поставив на сиденье кресла, стоящего возле торшера, в углу просторной гостиной.

Стол был не просто обильным, а изобильным. Пилось и елось, пока еще за старый год и его достижения, с удовольствием. А когда при бое курантов на Спасской башне Кремля пробило двенадцать и в бокалах веселыми пузырьками заискрилось шампанское, даже очень серьезный Сергей Игнатьев сдержанно улыбнулся. А нам с Галиной, правда, уже некоторое время спустя после полуночи, удалось даже уединиться в ее комнате под предлогом, что она мне что-то собирается показать. Кажется, летние фотографии на Байкале, где она сфотографирована в бусах из плодов шиповника, так шедших ей.

И действительно, она показала мне несколько таких фотографий из своего альбома. На одной из них – светловолосый молодой человек, на палубе судна «Натуралист», готового уже вот-вот отойти от причала биостанции, и увезти из Котов черноволосую девушку, обнимает ее. А она, в плену его сомкнутых за ее спиною рук, отвернув голову, избегает поцелуя и весело смеется при этом прямо в камеру фотоаппарата. А ее длинные черные волосы от резкого движения головой будто застывают в воздухе, подобно крылу птицы. И этот светловолосый молодой человек и красивая темноволосая девушка не кто иные, как я и Галина.

Под воздействием изрядно выпитого я решил, правда, надеясь теперь на больший успех, повторить свою летнюю попытку. Обняв Галину, приблизил ее к себе, столкнувшись с ее внимательным, будто изучающим меня, взглядом. И мне в этой теплой, полутемной из-за одного только бра, висящего над диваном, сидя на котором мы рассматривали фотографии, взгляда стало вдруг будто прохладно. А Галина, освободившись от моей руки, попросила:

– Не надо этого делать. Мы ведь в квартире не одни. Кто-то может войти, и всем будет неловко – и нам, и тем, кто застанет нас врасплох.

– Галя, – раздосадованный ее холодностью и взглянув на широкий белый подоконник, где стоял, с красным бантом на макушке, маленький кактус, подаренный мною, – проговорил я. – А ведь ты мне так и не дала прямого ответа, в связи с моим подарком, – кивнул я на подоконник с одиноко стоящим на нем цветком.

– Я не могу, Игорь, сказать тебе нет, поскольку ты мне не безразличен. Но я не могу тебе сейчас сказать и да, поскольку существует множество нерешенных насущных для такого ответа проблем. А я не могу и не хочу попусту обнадеживать тебя. Для начала мне надо закончить университет. Тебе – аспирантуру… А там видно будет. Так что давай не будем торопить события…

Она обняла меня. И так нежно, так невесомо коснулась своими сочными губами моих пересохших от волнения губ, что я от радости и переполнявшей меня нежности к этой девушке, кажется, на некоторое время просто выбыл из этого мира, переместившись мгновенно куда-то туда, где все так прекрасно, так радостно, так безмятежно.

– Одним словом, – отстранившись от меня, закончила Галина тоном учителя младших классов, втолковывающая что-то неразумному ученику, – не будем отключать мозги. И не сердись на меня, пожалуйста. И не грусти. Ты мне очень дорог и очень нравишься. Но это пока все, что я могу тебе сказать. И еще, так сказать, для полного прояснения обстановки я хочу сказать тебе, что скудной жизнью я жить не хочу. Да и не смогу уже, пожалуй. Скудной жизни нашей семье, кочуя по разным отцовским гарнизонам, с лихвой хватило. И повторения подобного я не желаю. А снимать квартиру, думать о хозяйстве на скудные гроши – это меня не устраивает. Как видишь, я честна с тобой, ибо фальши, как ты, надеюсь, помнишь, не терплю… Пойдем в гостиную, а то нас потеряют, – после долгой паузы, проговорила Галина, – да и подумать могут невесть что. И желание мое ты так пока и не исполнил, не попел нам.

Мы вошли с Галиной в гостиную, где нашего отсутствия, похоже, никто и не заметил. Отец Галины, весело посмеиваясь, разговаривал с Сергеем – мужем Ларисы, а сама она и Евгения Ивановна носили из кухни на стол еще какие-то недостающие, по их мнению, закуски и приправы. Хрен, горчицу, заливное.

Я взял с кресла гитару. Аккуратно расчехлил ее, истосковавшуюся в своем заточении. Попробовал настрой. Он был верен. Да и звук у гитары был очень хорошим, сочным.

Галина уселась в кресло (в тени, куда уже не доставал свет торшера), на котором до того стояла гитара. Я сел на табуретку, недалеко от нее, спиной к окну. И еще раз прошелся по струнам, уже давая им прозвучать в полную силу.

Петр Ефимович прекратил разговаривать с Сергеем и, постучав по своему бокалу вилкой, громко произнес:

– Тишина в зале! Музыкальная пауза…

Лариса с матерью уселись на диван, и дочь опустила голову на сдобное и, наверное, мягкое плечо Евгении Ивановны. А Сергей с нескрываемым интересом бегло взглянул на меня. Дескать, чем это Галин друг сможет нас удивить?

– Маэстро, ваш выход! – артистично произнес Петр Ефимович, кивнув мне головой. И я заметил краем глаза, что Галина слегка поморщилась от этих его слов, воспринимая их, по-видимому, как шутовство. «Да, не совсем простые у нее отношения с отцом. Хотя, судя по всему, она его очень любит. И он для нее во многом пример…», – прежде чем начать играть успел подумать я и взял первые аккорды первой же пришедшей мне на память, но получилось что такой пророческой, песни «Есть «да» и «нет» Булата Окуджавы:

– Есть «да и «нет». И не шутя, веками длится спор. Но только время им судья, хоть суд его не скор…

Закончив первую песню и еще перебирая струны, я почувствовал такую напряженную тишину, такое внимание, будто я был всемирно известным артистом, заглянувшим на новогоднее торжество к малознакомым людям.

Петр Ефимович с явным интересом глядел на меня. Лариса, прикрыв глаза, будто дремала на плече матери, взор которой был задумчив. Сергей смотрел на Ларису. А куда смотрела Галина, сидящая сбоку от меня, я не видел, не хотел на нее оборачиваться. Да и вряд ли увидел бы, ведь она сидела в тени, в углу гостиной, не попадая в свет торшера, стоящего недалеко от кресла на полу.

И вторая песня – «Музыкант», полилась уже сама собой, под нежный перебор гитарных струн, навеянная моими мимолетными мыслями:

– Музыкант в лесу, под деревом, наигрывает вальс. Он наигрывает вальс, то медленно, то страстно. А что касается меня, то я опять гляжу на вас. А вы глядите на него. А он глядит в пространство…

И много еще было потом песен, в основном новогодних, по случаю. Это и «Диалог у новогодней елки» Юрия Левитанского, с такими чудесными, оптимистичными словами: «Месяц серебряный – шар со свечою внутри. И карнавальные маски по кругу, по кругу. Вальс начинается, дайте ж, сударыня, руку. И раз, два, три, раз, два, три…»

Я пел минут тридцать, не меньше. В конце, исполнив песню Булата Окуджавы «Прощание с новогодней елкой» с такими заключительными словами:

– Ель моя, Ель – уходящий олень, зря ты, наверно, старалась: женщины той осторожная тень в хвое твоей затерялась! Ель моя, Ель, словно Спас на крови твой силуэт отдаленный, будто бы след удивленной любви, вспыхнувшей, неутоленной.

И слова эти были тогда так созвучны моему, увы, печальному настроению.

Гитарные переборы стихли. Но в гостиной все еще стояла та внимательная, даже будто вязкая, удивительная тишина, когда каждый будто погружен в самого себя, в свои сокровенные мысли, разбуженные музыкой и верными словами.

И вновь инициативу взял на себя Петр Ефимович, правда, уже не актерствуя:

– Ну, что ж, знатно, надо сказать, ты, Игорь, нас усладил. Талантливо. Предлагаю выпить за талант, – закончил он, разливая по бокалам шампанское, уже не так охотно играющее за прозрачным стеклом веселыми пузырьками.

Все снова собрались у стола, каждый на своем месте, и молча выпили. И только по взгляду Галины, обращенному ненадолго ко мне, я понял, что она довольна и тем, что я попел, и тем особенно, что сказал Петр Ефимович. Его оценки, по-видимому, имели для нее немаловажное, а может быть, даже и решающее значение.

Я тоже выпил свой бокал с большой охотой, словно томимый жаждой, и тоже молча, как и все остальные. Причем у меня было такое ощущение, словно я уже прощаюсь навсегда со всеми, а не только со старым Новым годом и новогодней елкой, о чем пелось в последней песне…

Первый день нового года выдался тусклым, подслеповатым каким-то.

Было такое ощущение, что он, как и большинство обитателей притихшей квартиры, никак не может проснуться, разгуляться после бесшабашной, веселой ночи.

Я лежал в своей, вернее, Ларисиной комнате и прислушивался к тишине. И мне было грустно и очень одиноко. И от того – что завтра мне уезжать. И от того, в первую очередь, что мне сказала в своей комнате после полуночи, значит, уже сегодня, Галина. И мне почему-то казалась, что она вот-вот тихонько войдет в мою комнату в домашнем халате, а не во вчерашнем красивом платье и скажет уже совсем другие слова, не о том, что нам мешает быть вместе, а о том, как она меня любит…

Дверь в мою комнату тихонько приоткрылась.

– Не спишь? – чуть хрипловатым голосом спросил Петр Ефимович, просовывая голову в образовавшееся пространство – уже умытый и причесанный. – Подходи на кухню, посидим маленько. А то женщины и до вечера могут проспать. А пить в одиночку – последнее дело.

На кухне, после того как я тоже умылся и причесался, мы с Петром Ефимовичем (а было уже двенадцать часов дня, почти обед, и, значит, с полуночи прошла половина суток первого дня года) мы слегка, по его словам, взбодрились, выпив по нескольку рюмок холодной водочки. Закусывая селедочкой с луком, очень вкусным домашним холодцом и прочими разносолами – рыжиками, солеными огурчиками, квашеной капустой – извлеченными отцом Галины из холодильника.

Петр Ефимович ни о чем не спрашивал, а просто, иногда, внимательно глядел на меня, будто изучая или находя что-то новое. И, видимо, угадывая мое не очень веселое настроение, он, время от времени наполняя рюмки водкой, произносил один и тот же тост: «Ну, будем…»

Хмель, впрочем, не брал. И забыться оттого никак не получалось. А от рюмки к рюмке становилось только еще хуже и тоскливее…

На кухне, тоже уже умытые и прибранные, одна за другой, вскоре появились Евгения Ивановна и Галина.

Застолье продолжилось, но уже с бефстрогановом и поджаристой, хрустящей картошечкой-фри. Все это Евгения Ивановна успела разогреть в большой сковороде на электроплите. Однако прежнего вчерашнего веселья, несмотря на все ухищрения Петра Ефимовича и на его витиеватые бодрые тосты, все-таки не получалось, будто все еще не до конца проснулись. А ближе к вечеру все и вовсе разбрелись по своим комнатам, не став даже смотреть по телевизору в гостиной новости, как это было по вечерам все предыдущие дни.

Я в своей комнате стал укладывать мою дорожную спортивную сумку и вдруг совсем неожиданно для себя улыбнулся, радуясь завтрашнему отъезду, который как будто мог решить все мои здешние проблемы. И, мысленно сказав себе: «Ну, вот и пришла пора уезжать», я с какой-то необычайной теплотой подумал о скорой встрече с родителями и сестрой, которых очень любил и которые любили меня. Подумал и о встрече со своими старинными, еще со школьной скамьи, друзьями, которых в Питере у меня еще не завелось. А, подумав обо всем этом и о своем предстоящем скором отъезде, мне отчего-то припомнились строки из стихотворения Иосифа Бродского: «Чем безнадежнее, тем даже как-то лучше…» А потом на ум пришли слова из песенки, которые я непроизвольно стал прокручивать в своей голове, укладывая вещи: «Все нас из дому гонят дела, дела, дела… Все нас из дому гонят дела, дела, дела… Понадежнее было бы рук твоих кольцо – покороче дорога бы мне назад была…» Однако ни кольца из рук Галины, ни надежды вернуться сюда опять у меня, увы, не было…

На следующий день некий бравый, правда, отнюдь не такой упитанный, как бравый солдат Швейк, а, напротив, худенький, несмотря на объемный бушлат на нем, солдатик, на военном газике, на котором он же рано утром отвез на службу Петра Ефимовича, по его распоряжению прибыл за мной, чтобы доставить на вокзал. Он даже попытался взять у меня мою дорожную сумку, чтобы донести до машины. Но я ему этого сделать не позволил.

В прихожей, когда из нее не получивший разрешения «помочь с вещами», исчез водитель газика, отправившийся к своей машине во дворе, Галина поцеловала меня в щеку. Причем так, как будто она целовала своего брата, притом не очень любимого.

– Ты меня извини, – сказала она, отстранившись. – Я с тобой на вокзал не поеду. Не люблю долгих проводов. («И снова все, как у режиссера Киры Муратовой…» – мелькнула у меня в голове мысль, с ее одноименными и такими хорошими фильмами. – Только теперь уже не «Короткие встречи» – они прошли, а «Долгие проводы».) Вот возьми. Это мама тебе собрала в дорогу. – И она почти насильно сунула мне в руку большой бумажный пакет с различной снедью. Пирожками с печенкой, бутербродами и бутылкой вина. – Это чтобы тебе не было грустно, – закончила она, указав глазами на бутылку отличного красного вина, когда я раскрыл пакет, чтобы посмотреть, что там. – В пакете есть и бумажные стаканчики, – отчего-то поспешно добавила Галина, словно спешила поскорее выпроводить меня из квартиры и остаться одной. – Ну, пока, – еще раз приложилась она к моей щеке, совсем уже холодным, протокольным, словно спешила поскорее выпроводить меня из квартиры и остаться одна, поцелуем…

Высадив меня у здания вокзала, газик, взвихривая за собой снежную пыль, лихо развернувшись на привокзальной площади, помчался в обратную сторону, в город.

А я вошел в гулкие и почти пустынные (мало было охотников куда-то ехать на второй день нового года) залы вокзала. И, несмотря на напутственные слова Галины не грустить, не то что грустил, но даже ощущал в себе какую-то стонущую во всем моем существе тоску. И во время обратной дороги, среди тех же белых полей, в мчащейся в Москву электричке, вздымающей по бокам вагона снежные вихри, состояние это не оставляло меня. И я все размышлял о том, что чего-то не успел, не сумел, сделать во время этой поездки в Серпухов. Что-то важное упустил…

И еще отчего-то мне то и дело припоминались то отдельные строки, то целые куплеты из песни Булата Окуджавы, «Прощание с новогодней елкой», которую я с таким вдохновением и такой безысходной грустью пел еще вчера. Особенно часто в моей голове крутились вот эти строки, которые я время от времени напевал себе под нос:

Синяя крона, малиновый ствол,

звяканье шишек зеленых.

Где-то по комнатам ветер прошел:

(И я с такой очевидной ясностью вспоминал большую, уютную квартиру Галины.)

Там поздравляли влюбленных.

(И влюбленными этими были, конечно же, я и она.)

Где-то он старые струны задел —

Тянется их перекличка…

Вот и январь накатил-налетел,

Бешеный, как электричка.

«Да, именно так. Бешенный, как электричка, январь, подминающий под себя прошлое. Все, что уже минуло. И плохое и хорошее. И даже ту надежду, на новогоднее чудо», – нянчил я в голове подобные мысли, стараясь усыпить свою боль. И не предполагая даже прежде, что такое, эта вот безнадега, может настичь и меня. Всегда такого веселого и оптимистичного. Всегда гордившегося в глубине души своей, казалось, своей непоколебимой волей. Как будто скукожившейся теперь до малых размеров, почти испарившейся, ставшей неощутимой так же, как и тот стержень во мне, позволяющий прежде всегда держать спину прямо. В независимости от самых трудных и, казалось порою, безвыходных ситуаций.

Подобные мысли сопровождали меня всю дорогу до Москвы. И приободриться мне никак не удавалось. Но и раскисать совсем тоже не хотелось…

Прибыв в столицу и собрав остатки воли в кулак, я отправился на метро к своему приятелю Андрею Данилову, у которого собирался провести остаток дня и переночевать, не очень надеясь, впрочем, без предварительного звонка застать его дома.

С Андреем мы познакомились и подружились на Белом море, на биостанции Зоологического института, куда он приезжал как-то года три назад в командировку от журнала «Наука и жизнь» сделать серию репортажей «о молодых советских ученых и их открытиях». Открытий особых Андрею, конечно же, обнаружить на беломорской станции не удалось, а вот молодые ученые, в разряд которых он включил и меня, наличествовали в достаточном количестве.

Мне и на сей раз тоже повезло, как и в Серпухове, куда я тоже явился без предупреждения. Андрей оказался дома, как раз готовясь отобедать.

Мы с ним, чтобы не заморачиваться насчет еды и выпивки, растормошили пакет Галины.

Съев очень вкусные пирожки с печенкой, разогретые Андреем на сковороде, и запив их прекрасным португальским сухим вином, достали из пакета и прочие припасы – бутерброды с бужениной, сыром и зеленью. Присовокупив к ним теперь уже семисотграммовую бутылку водки «Столичная», извлеченную хозяином из домашнего холодильника.

– По возрастающей – в смысле градусов, можно, – успокоил меня Андрей, ставя на стол чуть запотевшую бутылку.

Впрочем, с моей стороны никаких возражений и не было. Поскольку мне тупо хотелось напиться, вернее, опьянеть, чтобы хоть ненадолго избавиться от этой своей прилипчивой тоски о Галине.

Однако напиться, как и накануне в Серпухове с Петром Ефимовичем, у меня не получалось. Хмель не брал, и забытье не наступало.

– Ну, что? Еще одну отоварим, – указал Андрей глазами на опустевшую часа через два бутыль, кивнув головой в сторону холодильника. – Или баиньки? Можно и яишенку еще раз сгоношить, – похоже, решил не останавливаться на достигнутом мой приятель.

– Баиньки, – твердо ответил я ему, поняв, что хочу остаться один.

– То-то, я гляжу на тебя, не в коня тебе нынче овес, – сделал свои выводы Андрей. – Смурной ты какой-то. На себя не похожий. Что не так?

– Да все вроде бы так, Андрюха. А на душе тем не менее паршиво. Ведь все мы, каждый человек, непременно ждем от Нового года каких-то чудес. А их у него в загашнике, как выясняется в последний момент, и не оказывается. И все остается таким же серым, будничным, обыденным, тоскливым. Словно саму жизнь до конца дней своих ты вынужден волочить за собой, будто по песку, как неподъемную гирю, пристегнутую к ноге…

– Ну, баиньки, так баиньки, – согласился мой приятель, – и глубокомысленно добавил, начиная убирать со стола в раковину грязную посуду. – Тут уж, действительно, водочка, похоже, не поможет. Она, брат, против любви, особенно неразделенной, бессильна. Одно могу тебе сказать для утешения. Строками стихотворными неведомого мне поэта, которые я, однако же, запомнил отчего-то: «Не создавай себе кумира. Не называй брильянтом медь. Пойми несовершенство мира, чтобы потом не пожалеть…» Да, вот еще что. Завтра у меня предстоит довольно трудный день, так что отвезти тебя в аэропорт я не смогу, уж извини.

– Да я сам доберусь, – ответил я Андрею. – На метро доеду до центрального Аэровокзала. Там зарегистрируюсь. А оттуда меня до Домодедово уже аэрофлотским автобусом, прямо к рейсу, доставят. Так что не беспокойся.

– Но кофе мы с тобой утром, я надеюсь, выпить успеем, – продолжил Андрей, зажурчав струей воды над раковиной, чтобы вымыть посуду. – А если уйду из дома раньше тебя, закроешь квартиру, ключ я тебе оставлю, и отдашь потом соседке – пенсионерке. Она всегда дома. Но я ее еще предупрежу, на всякий случай.

На следующий день, во второй половине дня по московскому времени, я без задержек улетел в Сибирь.

Приземлившись рано утром, уже по местному времени, в аэропорту Иркутска и шагая от трапа самолета до близкого аэровокзала, с неприязнью отметил для себя, что и здесь, в Сибири, все как-то серо, хмуро, настороженно вроде.

«Тоскливый какой-то год начинается, – подумалось мне. – Где наше обычное сибирское солнце, по которому я так тосковал и в Питере, и на Белом море. Хотя какое солнце в шесть часов утра, в начале января…»

Дома же, напротив, все было очень хорошо, все были искренне рады мне. И мое тоскливо-тревожное чувство как бы померкло, выцвело будто на действительно ярком сибирском солнце…

Через пару дней, возвратившись из Сибири в Ленинград, я убедился, что моя тоска, оказывается, просто раньше меня перекочевала в сей град Петра. Ожидая меня в казенной комнате аспирантского общежития, в котором на площади Мужества (да, видно мужества-то мне как раз не доставало) я жил со многими другими аспирантами со всего Советского Союза с его шестнадцатью национальными республиками. Причем живущие со мною по соседству, на нашем втором этаже, казахи обычно приглашали меня по воскресеньям на очень вкусный, сочный плов. Готовили они его на общей кухне, которые были на всех четырех этажах аспирантского общежития, в специальном казане, привезенном с собою из дома. И плов, и зеленый чай, который они пили с финиками и ядрами грецких орехов, приучив к этому и меня, все было очень вкусно. Но от тоски все равно не спасало, а лишь на время притупляло ее.

А еще одна моя соседка по этажу – рыжеволосая, с белыми ресницами, как у телушки и синими, словно сибирское небо зимой, глазами финка Айну Юкка, ни с того ни с сего на Рождество вдруг, заглянув накануне вечерком – в сочельник в мою комнату, подарила мне цветастый, модный, с очень необычным рисунком, галстук, объяснив, что на нем изображена яйцеклетка под электронным микроскопом. И поскольку мне отдариться было нечем, я пригласил ее в ближайший выходной (благо что только что получил стипендию) в кафе «Три ступени» на Невском проспекте. Правда, когда мы через пару дней пришли в это кафе, девушка заявила, что платить мы будем каждый за себя или разделим общую сумму поровну. Я, конечно же, собрался возразить, но, взглянув на цены в меню, не стал этого делать, предложив для начала выпить по коктейлю «Белый медведь» – водку с шампанским. Что мы незамедлительно и сделали. После чего уже Айну предложила выпить коктейль – «Бурый медведь», что, по ее мнению, больше подходило для сибиряка, где бурые медведи, в чем она была почти уверена, спят прямо в подъездах жилых домов, под лестницей, не строя себе берлог. Коктейль теперь (прежде я такой никогда не пил и о коварстве его, естественно, не догадывался) состоял все из того же шампанского, но вместо водки в него добавлялся коньяк. Причем чуть ли не в равных пропорциях. И зелье это, надо сказать, было более убойное, чем предыдущее, то есть «Белый медведь».

Надрались мы с Айну, что с самого Нового года мне никак не удавалось, надо сказать, довольно скоро, решив выйти на Невский проспект прогуляться, а заодно и проветриться. Не имея перед собой пока никакой определенной цели нашего движения.

Выйдя на Невский проспект, мы, не сговариваясь, двинулись в сторону Адмиралтейства. И я, помнится, решил моей попутчице, весьма посредственно, кстати, говорившей по-русски, прочесть наизусть стихотворение Блока (так любившего этот призрачный город) «Незнакомка». И это было, как мне тогда казалось, очень уместно. Ибо Айно, или Айну, в переводе с финского означало «единственная». Единственной для меня, конечно же, не являлась, а вот незнакомкой, вернее, не совсем знакомкой, вполне могла быть. Поскольку мы с нею встречались или на этаже, или в общей кухне, или столовой, в другом корпусе на первом этаже, не так уж часто. И знакомство наше было просто шапочным, то есть весьма поверхностным.

Причем читал я стих не с выражением, а, как мне казалось, выразительно, с искренним чувством, на которое только был в тот миг способен. И хотя я знал, что Блок написал это стихотворение в Озерках – на даче 24 апреля 1906 года, я представлял себе, что оно было написано где-то тут, на Невском проспекте. И чуть ли не в кафе «Три ступени», расположенном в цокольном этаже дома, где из окон его видны лишь ноги людей, идущих по тротуару Невского проспекта.

Итак:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Мне казалось, что Айну не совсем точно, а вернее, совсем не понимала о чем говорится в стихотворении, написанном семьдесят лет назад, но я все же с упорством графомана продолжал декламацию стиха, для пущей убедительности варьируя звуки и широко размахивая руками.

И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

– Стан, где косари? – спрашивала Айну, не понимая всех слов. – Или это девичий стон?

И поскольку стан самой Айну был не шелками, а дубленкой (редкостным дефицитом в те времена) схваченный. Точнее, наоборот, не схваченный, поскольку она была распахнута на все пуговицы снизу доверху, я вынужден был наглядно объяснять ей, что такое стан, пытаясь обхватить ладонями ее так называемую, а точнее, отсутствующую талию.

Айну была дочерью финского фермера и, приезжая домой на каникулы, помогала отцу и матери ухаживать за скотиной и косить сено, о чем с гордостью говорила мне в кафе. И фигура ее от всех этих сельских работ была крепенькая, монументальная. Оттого и стан косарей она знала лучше, чем стан девичий, особенно на русском языке, который еще не знала как следует.

Показав все наглядно, что было воспринято Айну как ухаживание, отчего она даже потянулась ко мне, я продолжил декламацию, закончив стих на высокой ноте:

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты, право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Честно говоря, в данный момент я сильно усомнился в том, что: «Истина в вине», поскольку мне стало плохо и я почувствовал почти неотвратимый приступ тошноты.

Мы с Айну скоренько свернули с Невского проспекта под арку Генерального штаба, на Дворцовую площадь. И здесь вольный ветер слегка притупил мое тошнотворное чувство. И мне даже стало будто бы немного легче. И даже хватило сил поднять очи к небу, точнее, к ангелу, стоящему на вершине Александрийского столпа, который безуспешно пытался разогнать своим крестом свинцовые тучи, низко проплывающие по небу и то и дело цепляющиеся за верхнюю часть креста.

Здесь мне и пришла в голову мысль дойти до Зоологического института. От нашей лаборатории у меня был ключ, и дежурный сторож наверняка пропустит меня внутрь, поскольку сотрудников института сторожа знали в лицо. А там мы сможем выпить с Айну крепкого кофе, и в случае повторного приступа тошноты, я смогу воспользоваться туалетом.

Повернувшись к Айну, я предложил ей выпить по чашечке крепкого кофе в нашей лаборатории, на что она с готовностью согласилась, по-видимому, снова восприняв это как мой коварный план по ее неминуемому соблазнению…

На Дворцовом мосту мне внезапно стало совсем плохо. Причем настолько, что удержать тошноту я в себе уже не мог. Поспешно опершись о перила моста и почти перевесившись через них, я не удержался и «хвастанул харчом». Туда, вниз, прямо в далекую текущую Неву. Заметив при этом краем глаза – и некую досаду и удивление на лице Айну, и то, как легкой и стремительной, пружинящей походкой, в идеально начищенных хромовых сапогах и ладно сидящей на нем шинели к нам спешит милиционер. И в этот самый миг я понял, что твердость носка его сапога я, скорее всего, скоро смогу ощутить своим копчиком.

– Что здесь происходит? – строго спросил старший лейтенант (на погонах у него было три звездочки), оглядывая нас обоих. Девушку в длинной – значительно ниже колен, расстегнутой дубленке и зеленоватого вида ее друга в спортивной куртке.

Айну что-то быстро начала объяснять молодому лейтенанту, причем по-фински. Иногда лишь с большим акцентом, видимо, специально делая это, показывая на меня, произнося что: «Мой друг, страшно устал. Ему плехо…»

– Идите отсюда, – уже миролюбивее сказал милиционер, указывая рукой на другую сторону моста, и значит, на другой берег Невы. На Стрелку Васильевского острова, где и располагался Зоологический институт, куда мы с Айну, собственно говоря, и направлялись.

Она взяла меня под руку, как больного, и мы с ней тронулись в путь, а милиционер, резко развернувшись, чуть ли не строевым шагом устремился к Эрмитажу. А дующий с его стороны резкими порывами ветер успел донести до нас его возмущенные слова, хоть и негромко, себе под нос, произнесенные:

– И когда это в Финляндии закончится сухой закон? А то эти финны в Питер приезжают только, чтобы надраться…

Перейдя мост, мы отчего-то пошли не налево, к дверям института, а свернули направо, к Ростральным колоннам…

Айну достала из своей сумочки влажные салфетки и тщательно вытерла мне губы и лицо. Потом протянула мне еще какой-то бутылек с зеленоватой жидкостью, чтобы я прополоскал рот. То же сделала и сама. А потом, будто теряя сознание, почти упала не меня, опирающегося спиной о парапет, всей своей сбитой, и отнюдь не пушиночной, фигурой, прильнув к моим влажным, чем-то приятно пахнущим после влажных салфеток и полоскания рта губам. И мы, словно обезумев, стали целоваться. Причем она весьма настойчиво то и дело старалась запахнуть меня длинными полами своей расстегнутой дубленки, отчего я всякий раз убеждался, что она довольно сильная девушка, с очень крепкими руками, которые так и старались вжать мое тело в ее. Сотворив из нас двоих нечто единое, неразделимое, как: «Народ и партия», о чем почти на всех углах тогда нас извещали столь бодрые лозунги…

Несколько раз потом, после этого нашего похода в кафе, встречаясь в общежитии, Айну приглашала меня на чай в свою комнату, расположенную в самом конце длинного коридора, с двумя противоположными друг другу рядами одинаковых дверей вдоль него. Но я всякий раз под тем или иным благовидным предлогом отказывался. И в конце концов она прекратила свои приглашения. И в дальнейшем, – при наших неизбежных, хоть и случайных, встречах на этаже или в холле общежития, или в столовой, – на мое бодрое: «Айну, привет!» только холодно кивала мне в ответ. А вскоре я заметил как, весело смеясь чему-то, в комнату Айну вместе с ней проследовал аспирант из Кутаиси – грузин Владимир Мдивани, который занимал комнату с еще одним математиком из Саратова напротив моей…

Отчего-то именно после этого случая в кафе «Три ступени», к входным дверям которого с Невского проспекта действительно вели лишь три широких ступени, я стал все чаще задумываться над тем, правильный ли я избрал путь, занимаясь наукой? Мое ли это призвание? И не пора ли мне снова из этого мрачноватого Петербурга вернуться домой? К идеально белому снегу, янтарным соснам, яркому солнцу, морозу, невероятно голубому бездонному небу.

Где-то в конце января я написал Галине длинное письмо, главным образом, о своей любви к ней, поскольку свое неопределенное положение мне было все тяжелее переносить. Хотелось ясности.

Однако ответа на это письмо я не получил.

Через какое-то время, скорее всего, уже в середине февраля, я написал ей еще одно письмо, уже довольно сухое, почти деловое, ироничное. (Отчего-то я не решался пойти на почту и заказать там междугородние переговоры, чтобы просто поговорить с ней.) В письме этом я уже не писал о своих чувствах, а как бы советовался с ней, словно с добрым товарищем. Высказав, в частности, свои сомнения по поводу аспирантуры и свое намерение бросить ее и заняться тем, к чему лежит душа. Писанием рассказов…

На это письмо ответ пришел быстро. Галина писала, что, по ее мнению, бросать аспирантуру, будучи успешно переаттестованным, уже на третий – заключительный, учебный год просто глупо. Надо, наоборот, поднатужиться и защитить диссертацию на соискание степени кандидата биологических наук. Тем более в таком солидном научном учреждении, как Зоологический институт.

«А к тому же ты уверен, Игорь, что именно литература – твое истинное призвание? А главное, что ты сможешь стать писателем?» – разумно спрашивала она в конце письма. И я понимал, что ответов на эти ее вопросы у меня нет. В тот период моей жизни я не был уверен ни в чем. А сухой, деловой, в лучшем случае дружеский тон ее письма – не более того – и вовсе привел меня в какое-то отупляющее уныние. Ведь письмо-то пришло, как я считал, ни от кого-нибудь, а от любимой девушки, которой я, похоже, в общем-то, не нужен и не интересен. И в котором я ожидал прочесть совсем другие строки.

Перечитав письмо еще раз и надеясь все же найти в нем хоть какие-то отголоски скрытой любви или нежности и не найдя ничего, я твердо решил – не набиваться больше Галине в женихи. Любовь, как милостыню, не выпрашивают. Это недостойно мужчины. Более того, я дал себе слово не думать о ней, а еще лучше – постараться забыть ее.

И еще я решил, вопреки любым, может быть, и неблагоприятным обстоятельствам, стать писателем. Причем не просто писателем, а известным писателем. Прежде, женившись на какой-нибудь порядочной девушке, которая полюбит меня и которую я постараюсь тоже полюбить. И назло всему и всем буду жить с ней счастливо.

И, как ни удивительно, вместе с моей решимостью ко мне как бы начала возвращаться и моя воля, которой я всегда так гордился и дорожил. Поскольку твердо был уверен в том, что воля – это кратчайший путь к достижению любой цели…

Примерно через неделю после прохладно-делового письма Галины я написал в секретариат Академии наук заявление с просьбой об отчислении меня из аспирантуры по собственному желанию. Без добавления каких-либо иных обстоятельством, кроме собственного хотения, что, собственно говоря, и было основным фактором, подтолкнувшим меня к столь серьезному и, я бы даже сказал, судьбоносному, хотя и безрассудному, конечно, шагу. Ведь фактически я вступал в некую зону неизвестности.

Заявление мое, мягко говоря, вызвало недоумение и у моего шефа, и у моих коллег по Зоологическому институту. Многие из которых при встрече со мной просто крутили пальцем у виска, стараясь показать мне, что я совершаю невероятную глупость.

Однако решение было принято, и я его менять не хотел…

Теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что многие мои коллеги по Зоологическому институту были правы. И мне, конечно же, надо было закончить аспирантуру и защитить диссертацию. Но в то время я считал единственно верным для себя решением решение наконец-то всерьез заняться литературным творчеством.

Впрочем, если бы я знал, что ждет меня впереди, сколько невероятных, казалось порою, непреодолимых препятствий возникнет на моем пути, думаю, что я бы изменил свое решение. Но, как известно, жизнь, как и история, сослагательного наклонения не имеет.

К тому же я отчаянно верил в то, что жизнь любит меня, поскольку я люблю ее. И, несмотря на все временные трудности и напасти, мне все удастся преодолеть.

И только вернувшись назад, в Сибирь, я в полной мере, причем очень быстро, осознал произошедший со мной катастрофический факт, который я, благодаря своему упрямству и, что уж греха таить, просто глупости, совершил собственными руками, фактически сломав свою судьбу. Поскольку времена для меня начались не просто трудные, а в какой-то мере почти безвыходные.

В Лимнологический институт, из которого я был направлен в аспирантуру и куда должен был вернуться уже остепененным специалистом, мне на приличную должность устроиться не удалось. Ибо свободных вакансий, кроме лаборанта для мытья пробирок, у них на тот момент просто не было. Но работать лаборантом, да еще за мизерную зарплату, мне не позволяла гордость. Ведь я почти закончил аспирантуру! И через какое-то время, не найдя ничего лучшего в научных учреждениях Иркутска, я устроился работать грузчиком на продовольственную базу Ангарска. Где, пожалуй, единственным плюсом было то, что огромная эта база, снабжающая весь город продуктами, находилась недалеко от родительского дома, вернее, нашего 219-го квартала, где у родителей (а значит, и у меня) была трехкомнатная квартира.

Конечно, после мраморных ступеней Зоологического института, по которым я, в белом халате, неспешно вышагивал, направляясь в ту или другую лабораторию или библиотеку и где, встречая меня, коллеги и даже доктора наук и академики здоровались со мной за руку и называли на «вы», реалии продовольственной базы разительно отличались от того, с чем я, притом по собственной дурости, расстался. И еще эти реалии разительно отличались от моих мечт о какой-то чистой, высокооплачиваемой работе, с наличием при этом достаточного свободного времени, для того чтобы писать рассказы.

Впрочем, постепенно втянувшись в работу грузчика, благо что бригада из четырех человек – вместе со мной – подобралась хорошая. Мужики оказались не подавальщиками и старались зашибить деньгу, а не пропить ее, как это делали представители многих других бригад, я впоследствии обнаружил в ней и некие плюсы. Во-первых, хороший заработок. Поскольку платили на базе сдельно и ежедневно. И заработок твой зависел только от тебя. Чем больше разгрузил вагонов в складские помещения или загрузил из них же машин, развозящих продукцию по магазинам города, тем больше и получишь. И иногда после дня трудов, перетаскав на своих руках тонны продукции, я мог получить в кассе базы по окончании трудового дня аж 25 рублей! По тем временам сумма весьма значительная, тем более если учесть, что средняя зарплата в стране колебалась тогда от 120 до 140 рублей, а моя аспирантская стипендия составляла 87 рублей.

И еще мне нравилось, что, втянувшись в этот отнюдь нелегкий труд, я очень скоро перестал уже испытывать ту безмерную усталость, которая просто валила меня с ног в конце дня первую неделю работы на базе. Мышцы у меня заметно окрепли. И это очень нравилось мне. Я чувствовал себя сильным, неподвластным никаким обстоятельствам. Только вот времени свободного, как мне мечталось, для моего основного дела у меня, увы, почти не было.

И после дневных трудов я обычно дома успевал только принять душ, съесть приготовленный мне мамой ужин и еще немного почитать. Добравшись же до постели, падал в нее, как в бездонную пропасть, засыпая, кажется, на ходу крепким сном здорового, хорошо поработавшего и изрядно уставшего человека. И только изредка, обычно в выходные или поздно вечером, если я не очень уставал на базе, мне удавалось, немного поупражняться в писании определенных текстов. А ведь текст, особенно художественный, это почти всегда некая попытка размышления по поводу того, что тебе неизвестно, чего ты еще не знаешь. Именно поэтому и серьезные тексты, скажем, рассказы, не писались. Я все никак не мог и даже в какой-то мере боялся к ним приступить. Может быть из-за этой боязни из-под моего пера (точнее – авторучки, заправленной черной тушью), да и то не часто, на бумагу просились в основном стихи. Весьма несовершенные, как я теперь понимаю. Но искренние. И в этом был, пожалуй, их единственный плюс.

И я все больше начинал понимать, что перспектив для написания чего-то серьезного на моей нынешней работе грузчиком у меня почти нет.

Мои же стихи и первые робкие рассказы – даже рассказики, отчего-то нигде не спешили печатать. Отовсюду, почти изо всех журналов, куда я их упорно посылал, мне приходили вежливые отказы. А чаще и вообще ничего не приходило, будто я выбросил свои, дорогие для меня, пусть и несовершенные, творенья в мусорное ведро. И я все чаще стал задумываться над тем, что вряд ли из меня получится писатель. Да еще знаменитый. В связи с чем, все чаще вспоминалась Галина и ее справедливые вопросы ко мне в последнем письме. И от этого забыть ее совсем мне тоже не удавалось. Хотя уже и той сквозящей во мне тоски по несостоявшейся любви тоже, надо сказать, не было.

Так что из моих данных самому себе в Ленинграде за шаг до ухода из аспирантуры обещаний оставалось только одно, в котором можно было попытаться преуспеть. Это жениться на хорошей, порядочной девушке и назло всем быть с ней счастливым. И тут вопрос состоял лишь в том, где такую девушку найти. На базе их точно не было. Да и квартиры своей у меня не было. И в ближайшем, и даже более отдаленном будущем – получение собственного жилья явно не предвиделось. И я, частенько размышляя об этом, с отрезвляющей горечью думал, что Галина почти во всем оказалась права. Действительно, как можно жениться, если новой семье негде жить? Вернее, конечно, есть где – у родителей жены или своих. Но этот вариант казался мне неприемлемым, неестественным и неправильным. Ибо даже птицы имеют свое гнездо, а звери – свою нору…

И тут вдруг, так неожиданно, как многое бывает в нашей жизни, через своих знакомых, отец моего приятеля – начальник «СМУ-Водстрой» Задумов, предложил мне устроиться в их контору, выучившись предварительно за счет предприятия на бурового мастера, чтобы не работать простым буровиком – фактически чернорабочим. Тем более что именно буровых мастеров, а не обычных рабочих в СМУ катастрофически не хватало.

– Образование у тебя высшее. Нашу специальность, я думаю, ты сможешь освоить без особого труда, – убеждал меня при встрече начальник СМУ, с сыном которого, Юрием, мы вместе когда-то (и казалось, что уже очень давно) работали в Лимнологическом институте. – Зарпалты у нас хорошие. Если три семидесятиметровые скважины в месяц выдавать, что вполне реально по нашим не очень твердым грунтам, то рублей семьсот будешь получать. Да и свои дома мы силами нашего СМУ строим. Вот недавно новый дом заложили в Кооперативном переулке Иркутска, в самом, можно сказать, центре. Года через два его уже сдадим. Ну и распределим жилье, естественно, между своими работниками. Будешь хорошо работать и ты квартиру получишь. Тебе ведь уже тридцать скоро – надо и семьей обзаводиться, – улыбнулся понимающей улыбкой начальник, будто прочитав мои сокровенные мысли.

На эту сладкую приманку я и купился.

И, быстренько уволившись с базы, устроился в «СМУ-Водстрой», почти сразу укатив на полгода на учебу в Ростов-на-Дону, где в очень хорошо оснащенном комбинате как раз и готовили буровых мастеров для всего тогдашнего Советского союза.

И уже на следующий год, в конце октября 1979-го, вернувшись из Ростова в мае того же года и работая буровым мастером, я женился, хотя квартиры в Кооперативном переулке, на что мне намекал начальник СМУ, при моем устройстве на работу, так и не получил. Впрочем, СМУ заложило еще один дом. И, как заверил меня начальник, после одной из планерок по понедельникам: «В следующем доме, Игорь, ты квартиру точно получишь. Показатели производственные у твоей бригады за полугодие хорошие. Да и старожилы СМУ не будут ворчать, что, дескать, квартиру новичку по блату сразу выдали, ибо до сдачи дома уже пройдет какое-то время».

На следующий, 1980 год – год шестисотлетия Куликовской битвы, 21 декабря, в Ангарске, где мы жили с моей женой Наташей (кандидатом биологических наук, с которой познакомились, кстати, тоже на биостанции Больших Котов) в квартире моих родителей, у нас родился сын. В честь князя Дмитрия Донского, победителя битвы на поле Куликовом, мы и сынишку своего назвали Дмитрием, надеясь в скором времени обзавестись наконец-то и своим жильем.

Однако в небольшом двухэтажном доме из двух подъездов, достроенном «СМУ-Водстрой» в следующем, 1981 году, квартиры мне тоже не досталось. По той простой причине, как объяснил мне начальник, что ни однокомнатных, ни даже двухкомнатных квартир в нем просто не было. А были только трех-четырехкомнатные (будто он не знал об этом прежде), в которые быстренько вселились всевозможные начальники и начальнички СМУ. В том числе и руководивший нашей конторой отец моего приятеля Эрнест Григорьевич Задумов с семьей, переехав тоже из очень хорошей, просторной квартиры, с относительной окраины в центр города.

И хотя это меня сильно обидело, я все же вновь поверил очередным уверениям руководителя СМУ, что года через два они планируют заложить еще один дом для своих работников, где будут уже в основном, одно-двухкомнатные и несколько трехкомнатных квартир. А время между тем, бежало, не зная остановок, и теперь мы с Наташей и сыном, когда она вышла из декретного годового отпуска, жили уже в Иркутске, в трехкомнатной квартире моей тещи Марии Ивановны. Где кроме нас обитала еще семья ее сына Александра с женой Светланой и дочерью Машей.

И как-то, вернувшись из одной из командировок на север области, я задержался после планерки по понедельникам у начальника СМУ, решив наконец-то выяснить этот болезненный для меня вопрос с жильем.

– Игорь, тебе ведь однушка нужна? – на голубом глазу осведомился босс, когда я затронул этот вопрос. – Если я тебе дам двушку, коллектив этого не поймет. Ты ведь у нас работаешь всего несколько лет. А люди десятилетиями ждут квартир. Вот как однушки будут – сразу и получишь. Годика через два-три, – уточнил начальник, полагая, по-видимому, что утешил меня.

Что мне оставалось делать? Только снова ждать и надеться. Поскольку надежда, как известно, умирает последней.

А к тому же я так был рад рождению сына, которого, как и жену, к сожалению, из-за своих постоянных и частых командировок видел довольно редко, что эту радость трудно было, казалось, омрачить подобными житейскими неурядицами. Да и жена мне досталась, к огромному моему счастью, хорошая, понимающая. И чем больше я узнавал многие ее прекрасные черты характера, тем больше чувствовал себя счастливым и даже почти влюбленным в нее.

Ко всему прочему Наташа оказалась не только любящей, заботливой женой, но еще и отличной матерью для нашего сынишки, которого я всякий раз будто бы заново узнавал, вернувшись из очередной командировки (иногда длящейся недели три, а то и месяц), так быстро он рос. И я частенько с грустью думал, что проглядел уже многие вещи, происходящие в мое отсутствие, которые видела Наташа. Первые его шаги, первые слова такого любимого нами крохи…

И, задумываясь над своей судьбой, купаясь в том счастье, которое испытывал рядом с Наташей и Димой, я порою даже с каким-то недоумением и страхом, что эта идиллия спокойствия и гармонии в семье может когда-нибудь закончиться, размышлял о том, как это мне – такому, в общем-то, неудачнику, достался такой бесценный бриллиант, как моя жена, и рожденный ею сынишка. Более того, я с каждым днем все больше и больше восхищался ее внутренней красотой, во много раз превосходящей ее внешнюю неброскую привлекательность. Утверждаясь в мысли, что, пожалуй, именно такими женами и матерями всегда становятся добрые от природы, порядочные люди. А именно такой Наташа и была.

И живя вместе с ней, я все чаще задумывался над тем, что, хоть одно обещание, данное самому себе, мне осуществить все же удалось. И во всем моем тогдашнем состоянии, в той бочке меда нашей совместной жизни, была только одна ложка дегтя, портящая все. Это то, что я никак не мог насмелиться заняться литературным трудом основательно. С одной стороны, этому мешала боязнь, неуверенность в себе, в своих силах при достижении тех литературных вершин, которых бы я хотел достичь. А с другой стороны этому мешало элементарное отсутствие свободного, спокойного времени, когда можно сосредоточиться на писании рассказов.

А потом как-то незаметно – сначала в основном в сибирских, а потом и во всесоюзных журналах, хотя и крайне редко и в очень небольших объемах, стали появляться мои стихи и рассказики. А затем появились и первые, совсем тоненькие еще, книжки…

А еще наша семья: Я, Наташа, Дима и ее мама Мария Ивановна, стали наконец-то жить (с 1983 года, поскольку в «СМУ-Водстрой» квартиру я так и не получил) в своем собственном двухэтажном коттедже, в небольшом городе Байкальске. (В этот городок с обещанием, что нам непременно будет предоставлено собственное жилье, мы переехали по просьбе Наташиного руководителя – профессора Ольги Михайловны Кожовой, дочери знаменитого ученого Михаила Михайловича Кожова), раньше нас переехавшей в Байкальск, во вновь организованный там институт со странным названием: «Экологической токсикологии».

А еще за два года до переезда в Байкальск, менее чем через год после рождения сына мне удалось осуществить свою давнишнюю мечту и поступить (где творческий конкурс, в том 1981 году был 40 человек на место) в Литературный институт имени Горького, на заочное отделение. С обязательными приездами на месячные сессии в Москву два раза в год.

Надо сказать, что Наташа, всегда верившая в меня и очень переживающая за меня, была, пожалуй, единственным человеком, по мере сил и возможностей поддерживающим почти все мои творческие начинания. Она перепечатывала на моей машинке «Уникс де Люкс», приобретенной мною в Москве на первый приличный гонорар, полученный за семь стихотворений в журнале «Юность», выходившем тогда миллионными тиражами. Исправляла ошибки в тексте. Поэтому после моего поступления в Литинститут она, пожалуй, радовалась не меньше меня. И с некоторым уже облегчением не раз говорила: «Вот видишь, если к чему-то стремиться, непременно добьешься своей цели. Надо только верить в себя и упорно трудиться».

И она точно знала, о чем говорит, поскольку была самым молодым кандидатом биологических наук в институте биологии, которым до переезда в Байкальск руководила ее учитель Ольга Михайловна Кожова. И диссертацию свою Наташа после окончания аспирантуры успешно защитила не абы где, а в МГУ!

И чем дольше мы с ней жили, тем больше мне казалось, что наша счастливая жизнь никогда не кончится. Может быть, именно поэтому на двенадцатый год после нашего возвращения из Байкальска в Иркутск (мы по целому ряду обстоятельств вынуждены были обменять наш прекрасный деревянный коттедж, о котором я до сих пор жалею, на отнюдь не прекрасную, запущенную, правда, в центре города, квартиру) и прожив вместе со дня регистрации брака в общей сложности двадцать два года, мы с Наташей решили обвенчаться. Чтобы перевести наши отношения из сферы временной уже в иную сферу – Вечную. Полагая не расставаться и после смерти.

Венчание наше при единственном свидетеле – брате Наташи, Александре, состоялось 22 июля 2001 года (в первый год наступившего третьего тысячелетия) в соборе Богоявления, расположенном почти на берегу Ангары. Венчал нас рыжебородый веселый батюшка, отец Олег, с которым я был немного знаком и который, весело улыбаясь, пожелал нам обоим после официальной и очень торжественной церемонии: «Многая лета…»

Увы, пожеланиям его, на что мы оба так надеялись, не суждено было сбыться.

Восемнадцатого апреля (этот черный теперь для меня день) 2009 года из-за нелепой врачебной ошибки и невнимательности врачей Наташи не стало. И наше с сыном (которому к тому времени было уже 28 лет) счастье, казалось, закончилось навсегда. И лишь надежда на то, что я с Наташей непременно встречусь в иной реальности, да еще поддержка сына, давали мне силы, особенно первое время, после ее ухода в мир иной продолжать жить дальше…

Однако жизнь, судьба ли все же благосклонны ко мне. И я к настоящему времени (а на дворе уже 2017 год) стал дважды дедом. Имея двух очаровательных (сын, как и я, женился после тридцати) внуков – Костика и Сашуню. Таких разных. Но таких одинаково любимых мною. И я жалею только о том, что Наташа их не увидела, не дождалась. Впрочем, может быть, она их видит?..

Младшенького мы вчера, сразу же после Покрова, в возрасте полутора лет окрестили в том же соборе Богоявления, где крестили и старшего, года два назад в том же возрасте, и где мы с Наташей когда-то венчались…

О крестинах младшего внука я сообщил Галине, с которой мы теперь общаемся не при помощи эпистолярного жанра, а при помощи электронных писем, доходящих до адресата почти мгновенно, отвечая заодно ей на все вопросы, заданные мне в ее электронном письме, пришедшем накануне крестин. В послании этом она, в частности, спрашивала меня: «Как там твои дела? Вернулся ли ты с дачи? Вышли ли у тебя где-то новые книги?..»

Я с нескрываемой гордостью ответил ей, что в московском издательстве «Вече», в классической серии «Сибириада» у меня вышло уже две книги. Роман «Не оглядывайся назад…», ставший, кстати, «бестселлером года» в Германии в 2015 году, и книга повестей и рассказов «Снег, уходящий вверх…» И что купить их можно в том числе и в Москве. И что в повести «Мы никогда уже не будем молодыми», есть строки и о ней самой…

«Кстати, повесть эта получилась, по-моему, очень неплохой. Если купишь книгу – прочти» – так закончил я свое электронное письмо. Получив через какое-то недолгое время от Галины такой ответ: «Она очень даже неплохая! Сколько чувств меня переполняло, когда я читала ее. И смех, и слезы. Как жаль, что мы никогда уже не будем молодыми. Опять плачу. 12 декабря 2017 г. 20.32».

А вот еще одно, тоже очень приятное и тоже распечатанное мною на бумагу электронное письмо, но уже от сына: «Папа, я подумал о том, как хорошо, что мы можем не только часто встречаться друг с другом, но еще и писать друг другу электронные письма. Тем более что они доходят до адресата почти мгновенно. Решил написать тебе, потому что перечитываю сейчас из книги «Снег, уходящий вверх…» повесть «Пристань души» (эта повесть о нашем с Наташей путешествии на моторной лодке нашего друга по осеннему Байкалу в ноябре 1982 года, с нашим двадцатимесячным сыном Димой). Хотел много всего написать, но никак не могу подобрать слов. Просто скажу, что мне очень нравится».

Ну, что ж, если судить по этим и многим другим отзывам на мои книги, поставленную пред собой задачу – стать писателем, я, кажется, выполнил. Не дотянув, правда, до планки – стать знаменитым писателем. Ибо я сейчас, в наше нечитающее время, если быть объективным, являюсь, пожалуй, широко известным в узких кругах своих единичных читателей литератором. Мнением своих читателей я тем не менее чрезвычайно дорожу, и понимаю, что, пока люди не разучатся читать – они не разучатся мыслить. А следовательно, и не превратятся в дикарей…

Подводя итог сего повествования, так много событий вместившего в себя, можно ли сказать, что жизнь удалась?..

Да, пожалуй, можно.

А вот сказать, так же естественно, как это было десять лет назад, когда в главной газете области «Восточно-Сибирской правде» – на целую полосу, по случаю моего шестидесятилетнего юбилея, появилась статья с моими словами в заголовке: «Я счастливый человек!..», я уже, скорее всего, вряд ли смогу. Слишком много до моего нынешнего, уже семидесятилетнего, юбилея (хотя юбилей это слово еврейское, означающее раз в сто лет) за эти десять лет случилось тягостных потерь. Нет уже ни моих родителей, ни моей жены, ни моей сестры – самых близких, дорогих мне людей. А терять близких людей, друзей (становящихся вдруг бывшими) – это, ох как болезненно – уходят ли они в мир иной или все еще продолжают жить.

А потерь в моей порою совсем не складной жизни было, увы, немало.

Правда, и чудесных приобретений тоже хватало.

И если считать, что счастье – это состояние человека, у которого ничего не болит – ни душа, ни совесть, ни тело, то есть, когда он находится в состоянии некой гармонии, в первую очередь с самим собой, и с окружающим миром, то я, пожалуй, все-таки счастливый человек.

У меня издано уже более 15 книг стихов и прозы. Мои рассказы переведены на семь европейских языков. Я был довольно близко знаком и даже дружил с такими выдающимися писателями современности, можно сказать, классиками литературы еще при их жизни, как Валентин Григорьевич Распутин и Виктор Петрович Астафьев, которые очень благожелательно отзывались о моих литературных опытах.

По моему рассказу «Загон» бывшей моей приятельницей Дзидрой Крикис на Рижской киностудии был снят короткометражный игровой фильм.

Мне посчастливилось как журналисту брать интервью у знаменитейших людей нашего времени – французского актера Алена Делона и там же, в Париже, у нашего знаменитого писателя, выдворенного в свое время из Советского Союза за вольнолюбивые высказывания, Владимира Емельяновича Максимова и режиссера Станислава Говорухина.

У меня была прекрасная жена, с которой мы счастливо прожили почти 29 лет.

У меня хороший сын, относящийся к своим двум сыновьям и ко мн, так же, как я когда-то относился (и отношусь до сих пор) к нему, с неиссякаемой любовью.

Я часто влюблялся. И был любим. И был нелюбим. В жизни не бывает только белого цвета.

Одним словом, все вроде бы совсем неплохо. Но отчего же порою так нестерпимо щемит сердце при воспоминании о ком-то или о чем-то, печалясь, что нет в этом мире идеальной гармонии? О чем так, бывает, тоскует душа?

О несостоявшейся ли любви, увядшей некогда, как увяли те красивые красные бусы из плодов шиповника, которые носила на черной водолазке черноволосая девушка с рысьими глазами? Или о том, что все в этом мире проходит и вянет, как и сама наша жизнь. Притом так стремительно, так быстро. Как сказал поэт: «Жизнь прошла, а я и не заметил…»

Когда я писал эти строки 19 октября 2017 года, в день Пушкинского лицея, мне вдруг припомнились печальные слова из его гениального стихотворного романа «Евгений Онегин»: «Несносно думать, что напрасно была нам молодость дана. Что изменяли ей всечастно. Что обманула нас она. Что наши дерзкие мечтанья, что наши лучшие желанья – истлели быстрой чередой, как листья осенью гнилой…»

Да нет же, у меня вроде бы такого не случилось…

А чтобы привыкнуть к леденящему дыханию времени, надо просто усвоить для себя одну простую вещь:

Во Вселенной нет ничего случайного.

Случайным явление может выглядеть только в нашем физическом мире – в мире следствий. В глобальной взаимосвязи миров Вселенной любое явление строго закономерно.

И эта закономерность даже в том, что в жизни все бывает впервые.

И все бывает в единственном числе.

Каждый новый день. Каждый миг, прожитый нами.

Поэтому-то в жизни никогда и ничего не может повториться. А потому и надо научиться ценить каждое ее неповторимое мгновение, воспринимая это, как и саму жизнь, во всех ее проявлениях, как некий щедрый дар неведомого нам Творца, который любит нас уже только за то, что мы есть. Что мы появились (из миллионов невероятных случайностей) на этой земле, на этом свете…

Праздник, который всегда…

Не ищите факты, люди видят их по-разному, лучше ищите дух. Дух важнее, чем факты.

Гилберт Честертон

Умные люди очень редко бывают счастливы…

Эрнест Хемингуэй

С изречением Гилберта Кита Честертона, приведенным мною в первом эпиграфе, предшествующем сему еще не рожденному пока повествованию, я вполне согласен. Поскольку и сам, причем неоднократно, когда писал какую-нибудь вещь, убеждался в том, что дух некоего события, порою очень далекого и почти уже забытого в деталях, бывает значительно точнее и важнее фактов, хронологии – ее формальных деталей. И если ты почувствовал, поймал, вспомнил этот дух во всех его хранящихся где-то глубоко в твоей памяти ощущениях и переживаниях, то рассказ у тебя непременно получится. Даже в том случае, если ты не помнишь точно – ни в каком году произошли те или иные события, ни точные имена и фамилии так называемых «действующих лиц и исполнителей»…

Но и это самое существенное в данном процессе, что и читатель тоже сумеет почувствовать то, что чувствуешь ты. Этот аромат времени, пусть и не привязанный, в общем-то, ни к какой конкретике.

Что же касается второго изречения, вычитанного мною совсем недавно у моего любимого и, как казалось, не единожды прочитанного полностью Эрнеста Хемингуэя, оно меня не то чтобы расстроило, но, в общем-то, обескуражило, насторожило, озадачило, что ли. Заставило призадуматься, словом: «А не дурак ли я?» Поскольку считаю себя, не смотря ни на какие жизненные перипетии, порою весьма трагические, человеком все-таки счастливым. Хотя бы оттого, что могу заниматься своим любимым делом, приносящим мне неизъяснимую радость. Писать рассказы, останавливая тем самым, по собственному желанию и усмотрению, само время, запечатлевая его, будто консервируя, в некой неизменности. Как бы фотографируя моменты жизни (своей или чужой) то на цветную, а то, увы, и на черно-белую пленку…

Но ведь и Хемингуэй имел ту же счастливую возможность – писать рассказы, то есть творить. Создавая как бы иные, новые, параллельные миры, ранее никогда и нигде не существовавшие…

Более того, он даже написал об этом чудесную книгу – «Праздник, который всегда с тобой», над которой начал работать в 1956 году и вышедшую в 1964-м, после его смерти. Книга эта о Париже, о молодости самого автора и его жизни в этом прекрасном городе в начале двадцатых годов двадцатого века. Но основные действующие лица в данной книге – это все-таки не Париж, о котором Хемингуэй написал с такой любовью, и не художники-импрессионисты, только еще начинающие заявлять о себе в полный голос (Эдгар Мане и Клод Моне; Писсарро; Ренуар; Гоген, Сезанн; Сислей; Ван Гог и другие…), со многими из которых Хемингуэй был, кстати, знаком. Это и не сам автор книги, и не его первая жена Хэдли, с которой они жили в Париже в небольшой квартирке на улице Кардинала Лемуана, 74, около площади Контрэскарп. Об этом их жилище Хемингуэй потом напишет: «Здесь не было горячей воды и канализации. Зато из окна открывался хороший вид. На полу лежал удобный пружинный матрац, служивший нам удобной постелью. На стене висели картины, которые нам нравились. Квартира казалась светлой и уютной». Но, несмотря на то что жили они тогда весьма скудно (об этом периоде жизни, в Париже, особенно, когда Хемингуэй бросил журналистику и занялся только писательством, он впоследствии напишет чудесную вещь: «На выучке у голода»), они были счастливы. И к почти ежедневному их основному блюду – луковому супу (что было молодой чете по средствам), тем не менее непременно покупали бутыль красного дешевого вина, особо не озабочиваясь скудостью своего питания. Ибо их обоих грела мысль о том, что Эрнест непременно станет настоящим писателем. И не просто писателем, а чемпионом в области литературы, как он сам о себе говорил.

Этой уверенности способствовало еще и то, что рассказы Хемингуэя, которые он продолжал теперь писать, не в Америке – дома – в Оук-Парке, недалеко от Чикаго; или на озере Валлун, где у семьи Хемингуэев был коттедж, а в Европе. В полупустых и полусонных после вчерашнего веселья парижских кафе. И, надо сказать, что рассказы его выгодно отличались от тогдашнего общего литературного потока своей искренностью, правдой жизни, яркостью образов и какой-то необычайной свежестью. Что, пожалуй, одним из первых еще в Америке заметил Шервуд Андерсен, по сути, считавшийся в то время почти уже классиком американской литературы. В своем рекомендательном письме в Париж к известной уже писательнице Гертруде Стайн (двадцатидвухлетний Хемингуэй, успев уже побывать на Первой мировой войне, в Италии в 1922 году как раз отправлялся в Европу, став собственным корреспондентом канадской газеты «Торонто дейли стар»), он писал, что молодой писатель «инстинктивно связан со всем настоящим, что есть в этом мире». За первые двадцать месяцев жизни в Париже он отослал в газету, в которой работал, 88 (!) рассказов. Он был молод, здоров, у него была прекрасная жена, любимое дело. Они жили с Хэдли, которая была старше его на восемь лет, в прекрасном городе. И, самое главное, они любили жизнь и друг друга, получая и от того и от другого немалое удовольствие…

Книги для чтения (в основном русских классиков – Толстого, Достоевского, Тургенева) Хемингуэй брал целыми пачками, причем бесплатно, в книжной лавке «Шекспир и компания», на улице Одеон,12 у своей приятельницы Сильвии Бич – американской писательницы и издателя. Которая не только предоставляла Хемингуэю литературу, но и нередко ссужала его деньгами, частенько утешая, когда он сетовал на то, что его рассказы покупают только в Германии и почти совсем не покупают в Америке.

– Слушайте, Хемингуэй, – говорила она начинающему писателю, – не думайте о том, сколько вам сейчас платят за рассказы. Важно то, что вы можете их писать…

И она оказалась абсолютно права, поскольку в свое время, уже в Америке, за рассказ «Один рейс» Хемингуэю заплатили пять с половиной тысяч долларов. То есть по доллару за слово.

И это о ней, о Сильвии Бич, всегда поддерживающей его, Хемингуэй впоследствии напишет: «…И лучше нее ко мне никто никогда не относился».

Собственно, об этом – о любимом занятии, создании рассказов, и написана была потом книга «Праздник, который всегда с тобой». И ключевой фразой в ней, открывающей двери счастья, кроме всего прочего, была такая: «Этот блокнот и карандаш принадлежат мне. А я принадлежу им…» Тем более что, и довольно часто, кстати, в действительности происходит именно так. С какого-то момента ты начинаешь ощущать, что не ты выстраиваешь рассказ, а сам рассказ, уже начавший жить по своим неведомым порою и для самого автора законам, начинает выстраивать тебя. И ты чувствуешь, что начинаешь принадлежать пишущемуся тобой произведению. Поскольку настоящий рассказ – это не какой-то четкий, продуманный до мелочей план, а некие неясные, тревожащие душу ощущения. И порою получается, что только еще зарождающееся произведение будто бы своей собственной волей отметает в сторону то, что намеревался сказать автор, унося и самого автора в неведомом, невидимом потоке на некий необитаемый, сказочный, чудесный остров в океане, о существовании которого создатель рассказа даже не подозревал…

И все пунктирно намеченное, еще невысказанное и, как тебе кажется, сокровенное, ты вынужден оставлять на потом. Чтобы перенести это все уже в другой рассказ, который в конечном итоге тоже, как правило, оказывается незавершенным, недописанным, невысказанным до конца, как предыдущие твои рассказы. И так до бесконечности. То есть до конца жизни. Поскольку полностью законченных произведений попросту не бывает. Как не бывает и полностью законченной жизни. В них – рассказах, всегда должна быть перспектива на будущее. Или, как говорил святой Августин: «Настоящее прошедшего – память. Настоящее настоящего – созерцание. Настоящее будущего – ожидание. А все это вместе – отсутствие времени или нашего представления о нем».

Именно вневременность, где есть и прошлое, и настоящее, и будущее и есть, по-моему, признак настоящего рассказа. Такого, например, как рассказ Хемингуэя «Что-то кончилось…»

Этот рассказ из раннего сборника писателя «В наше время», вышедшего в 1925 году, по моему мнению, будет современен всегда как раз потому, что в нем время будто отсутствует. А чувства героев – Ника и Марджори, подлинны и трогают читателя, будь то 20-е годы двадцатого века (когда был написан рассказ) или 20-е годы века нынешнего, уже двадцать первого…

Что и говорить, писалось «старине Хэму» в начале его творческого пути в Париже очень хорошо и почти легко. И это был действительно праздник, прежде всего духа…

А вот на Кубе, где уже всемирно известный писатель жил в пятидесятых годах прошлого века со своей четвертой, и, кажется, не столь уже горячо любимой, как первая жена Хэдли, женой Мери Уэлш, в своем поместье «Финка-Вихия», под Гаваной, особенно в последние годы, Хемингуэю писалось уже не так легко и просто. И проза из-под его пера (точнее, карандаша – поскольку он любил писать именно хорошо заточенным карандашом) выходила порою уже не такая свежая, как прежде. Хотя и очень хорошие книги: «По ком звонит колокол», «Праздник, который всегда с тобой» были тоже написаны на Кубе, где Хемингуэй в общей сложности прожил более двадцати лет. Но и «Острова в океане» – книга средненькая, тоже была написана в то время. А середнячком в чем угодно, будь то борьба на руках или ловля большой рыбы, Хемингуэй быть не хотел. Это его не устраивало. Однако ощущение, что дар твой, как песок или вода между пальцев, куда-то уходит, все чаще занимало его, делая мрачным…

Впрочем, повесть-притча «Старик и море», написанная в 1952 году, за которую писатель в 1954 году получил Нобелевскую премию в области литературы, тоже была написана на Кубе. Но даже эта повесть, на мой взгляд, главным в которой, по словам самого автора, было то, что «земля пребывает вовеки» и где важен стоицизм человека перед лицом Судьбы, когда он должен сохранять мужество и достоинство в любых обстоятельствах, гораздо слабее его ранних рассказов. Таких ярких. Таких кристально чистых, свежих, словно большие капли утренней росы на ровно подстриженных газонах парижских скверов, освещаемых первыми лучами восходящего солнца, играющими в этих каплях всеми семью цветами радуги. И сам Хемингуэй, конечно же, по-видимому, это понимал. А после пятидесяти пяти лет его начали донимать не только сомнения в своем таланте, но и болезни. Ухудшилось зрение. И Хемингуэй порою не только не мог писать, но даже и читать ему было трудно. А ведь он всегда говорил, что: «Каждый человек рождается для какого-то дела». И вот этого любимого дела у него, по сути, не стало. Не оттого ли он и выстрелил себе в голову из одного из своих охотничьих ружей? Будто бы подтвердив свое же высказывание: «Мужчина не должен умирать в собственной постели. Или в бою. Или пуля в лоб…»

Да, несомненно, что лучшее успокоительное средство от всех проблем – это смерть.

Но лишь в том случае, если ты атеист и в бессмертие не веришь.

Впрочем, вообще неверующих людей не бывает. Просто вера у всех разная. Кто-то верит в себя. Кто-то верит в Творца. Кто-то верит в Судьбу, в Рок. Хотя все-таки даже плывя на корабле под названием «Судьба», хочется быть на нем капитаном. Атеист верит в некую идею и в то, что весь этот прекрасный мир сотворился как-то сам собой и его можно, не испортив (хотя практика показывает как раз обратное), преобразить…

Был ли Хемингуэй атеистом?

Скорее всего – да. Хотя и принял католичество (скорее всего, формально, по требованию своей будущей жены, ревностной католички), перед своей второй женитьбой с Паулиной Пфайфер. Тем не менее это именно ему принадлежит высказывание: «Все мыслящие люди – атеисты». Но и другое изречение, вызывающее сомнение в приведенном выше высказывании, также принадлежит Хемингуэю. «Не судите о человеке по его друзьям, не забудьте, что у Иуды друзья были безупречны»…

Впрочем, не будем заострять наше внимание на сложных богословских темах, ибо, по моему мнению, каждый мыслящий человек непременно придет к мысли о Творце, и перейдем к темам житейским, хотя порою и не более легким.

Например, Хемингуэй довольно рано и правильно осознал многие вещи, до которых иные люди добираются уже лишь на закате жизни.

Непрестанное стремление богатых людей (к которым так тяготел друг и соперник по литературному творчеству Хемингуэя Скот Фицджеральд, о дружбе с которым Хемингуэй говорил: «У нас дружба с восторгом и враждебностью», не раз восклицавший, что: «Богатые – это совсем другие люди, они непохожи на нас с вами!» Соглашаясь с ним, Хемингуэй только добавлял: «Да, у них денег больше») к тому, чтобы каждый день превратить в беззаботное веселье, в праздник! В некий наркоз, забытье, где нет места мыслям о смерти, а есть только постоянно бурлящее веселье. Жизнь без забот Хемингуэй воспринимал весьма критически. Хотя на какое-то недолгое время и сам увлекся подобными веяниями. Очень скоро осознав, что подобное бесцельное времяпрепровождение – это не жизнь, а иллюзия жизни, и что это не праздник, а лишь суррогат праздника. Вовремя понял он и то, что деньги – большие деньги – это не тождество счастья. Или, как сказала об этом же уже другая писательница, Франсуаза Саган, это груз, мешающий набрать высоту. Они хороший слуга, но очень плохой хозяин.

А еще она не раз повторяла: «Я недостаточно себе интересна, чтобы выносить себя больной или в унынии…»

Испытывал ли уныние, безысходную тоску Хемингуэй, когда 2 июля 1961 года в американском городке Кетчум, штат Айдахо, где у него тоже был дом, подведя дуло своего любимого итальянского охотничьего ружья к подбородку, перед тем как пальцем ноги нажать на спусковой крючок, я не знаю…

Никакой предсмертной записки он не оставил.

Но если верить словам его последней, четвертой, жены Мери, предотвратившей уже однажды попытку самоубийства мужа и настоявшую после этого, чтобы он лег в клинику, Хемингуэй не просто испытывал тоску, но был в постоянной депрессии.

Вот как Мери писала о том периоде жизни своего мужа: «Хемингуэй стал полной противоположностью тому, кем он был раньше – из общительного, полного жизни человека с бьющей через край энергией он превратился в замкнутого и молчаливого…»

От депрессии его пытались лечить в «клинике широкого профиля», в городке Рочестер, электрошоком.

И вот как сам Хемингуэй оценил результаты подобного лечения: «Эти врачи, что делали мне электрошок, писателей не понимают… Какой смысл был в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать мою память, которая представляет собой мой капитал, и выбросить меня на обочину жизни?»

Таким образом, праздник, который всегда был с тобой, закончился. А быть на обочине жизни Хемингуэй не хотел. И…

Впрочем, то, что должно было последовать за «И…» – это какое-то проклятие семьи Хемингуэев. Поскольку точно так же закончил жизнь в 1928 году и его отец – врач, выстрелив в себя из ружья. И этот поступок своего отца писатель всегда осуждал. Самоубийством закончил свою жизнь более чем через тридцать лет после кончины самого Эрнеста и младший брат писателя Лестер. Тоже писатель, во всем при жизни пытающийся подражать своему старшему брату. Самоубийством, приняв смертельную дозу снотворного, закончила и внучка Хемингуэя от его первенца, Марго…

Что же касается нашего героя, то в его судьбе очевидным является тот факт, что до своей кончины он успел убить очень много всякого зверья. Особенно на сафари в Африке, куда так любил ездить. Его добычей были слоны, львы, антилопы…

И не исключено, что уже в самом себе он хотел убить какого-то последнего, ведомого только ему самому зверя…

Недаром же упоминаемая мною не раз французская писательница Франсуаза Саган тоже, как и Хемингуэй, начавшая свое литературное творчество очень рано и написавшая свой первый – такой чудесный роман «Здравствуй, грусть» в восемнадцатилетнем возрасте в одном из интервью в книге «Не отрекаюсь» говорила о писательском труде так:

«Писатель – дикий зверь, запертый в клетке наедине с собой. Он выглядывает – или не выглядывает наружу – в зависимости от того, находится ли у него на это время».

То есть писатель, и не только по ее мнению, почти всегда, живет в неком им же выдуманном, иллюзорном мире, хотя и очень похожем на мир реальный. Правда, не на тот, какой он есть. А на тот, каким он должен быть. И, лишившись этого своего мира, он непомерно страдает. Поскольку именно об этом, о преобразовании мира, и думает постоянно настоящий литератор. Не имея ни выходных, ни отпусков – в обычном понимании этих слов, как отдыха от работы. Ибо он работает всегда фактически круглосуточно (иногда даже во сне), прокручивая в голове те или иные детали будущего рассказа, оттачивая и шлифуя мысленно отдельные фразы, запоминая всевозможные детали, черты людей, их поступки, необычные или обычные явления природы. Как бы говоря себе: «Это надо обязательно запомнить. Это может мне пригодиться…»

Не удержусь и еще раз приведу довольно обширную цитату Франсуазы Саган из книги «Не отрекаюсь», вышедшей совсем недавно, в 2018 году, увы, уже после смерти самой Саган. В книге этой собраны все ее интервью, данные ею при жизни различным изданиям. В одном из них она как раз и затрагивает ту же тему, которой я коснулся лишь вскользь. Тему иллюзорности, фантастичности писательского мира. Вот что она говорит по этому поводу:

«В поисках утраченного времени» моя любимая книга (Я об этой книге Марселя Пруста, кстати, могу сказать то же самое. Как, впрочем, и некоторых романах самой Франсуазы Саган. Таких, например, как уже упомянутая мною книга «Здравствуй, грусть» и роман «Немного солнца в холодной воде». В последней книге особенно чувствуется, что от свободы романа, всеохватности его и самому автору становится порою как-то страшновато. – В.М.), написанная совершенным лжецом. Все изменено, преображено. Это одно из самых прекрасных произведений – и самых правдивых, потому что Пруст глубоко сжился со своей ложью… (Я бы сказал – фантазией. Может быть, это не совсем точный перевод? – В.М.) Когда установится равновесие между ним истинным и им написанным, писатель перестанет писать. Писатель – вдохновенный лжец, фантазер, безумец; уравновешенных писателей не бывает».

И «старина Хэм», с его энергией и темпераментом, конечно же, не был человеком уравновешенным. Как, скажем, и наш великий писатель Михаил Александрович Шолохов, не раз говоривший о том, что, когда он писал роман «Тихий Дон», его рука не раз сжималась в кулак до такой степени, что костяшки на нем становились белыми. А сжималась она до хруста в костях от горя и горечи, от безысходности. От осознания бессмысленности любой гражданской войны, когда разведенные опытными кукловодами – так называемыми революционерами, граждане одной страны воюют друг с другом. Брат убивает брата, отец – сына, сын – отца и так далее, и так далее. И нет в такой войне, и не может быть победителей. Или, как писал Хемингуэй: «Победитель не получает ничего…»

Но вернемся все же к нашей теме – праздника, который всегда с тобой.

Беря за основу, прежде всего, то, что такой праздник может подарить тебе любимое занятие. И когда оно по каким-то причинам исчезает, в душе образуется вакуум, безмерная, сосущая душу, словно леденец, пустота, порождающая, в свою очередь, безмерную тоску…

Недаром же Хемингуэй говорил о себе: «День, в который я не пишу, я сам себе отвратителен». А писал он обычно часов с шести утра до часу дня. Примерно по 10 страниц.

А если пишешь и чувствуешь, что это не то?

А Хемингуэй всегда очень точно мог почувствовать подобное. Недаром же концовку своего романа «Прощай, оружие!» он переписывал 39 (!) раз. И когда кто-то из коллег спросил его, что в этом процессе было самое трудное, он отвечал: «Самое сложное было подобрать нужные слова». Или, как говорил английский поэт Китс о любом художественном произведении, что: «В нем должны быть единственно верные слова, расставленные в единственно верном порядке». А сколько разных комбинаций этих слов? Неисчислимое множество. И что может быть хуже для творческого человека, как не найти эту единственно верную комбинацию, единственно правильную ноту, чувствуя изъяны в тексте?..

От такого состояния обычно и возникают бессилие и усталость. А еще приходит ощущение, будто сквозной ветер выхолаживает твою душу, свистит в ней. И нет ей покоя и удовлетворения от проделанного никчемного труда. Потому что нет гармонии не только в твоем тексте, но и между тобой и окружающим тебя миром.

Только ветер. Бесприютный ветер повсюду и внутри тебя…

И ничего ты уже не можешь предложить читателю, чего бы он сам о себе не знал.

А потчевать его кисельком, к тому же жиденьким, каковыми нередко бывают произведения многих авторов, пишущих скорее по инерции, не от души, совсем не хочется.

И именно в такие минуты ты понимаешь, что уже не в состоянии создать своего мифа, а можешь констатировать лишь некие факты. Но факт – это временное создание – то, что бывает: «Когда?» А миф – это то, что: «Всегда». То есть при удаче некая самая правдивая реальность. Тем более что настоящее произведение – это, несомненно, победа автора, прежде всего, над самим собой. Недаром же утверждал великий философ Платон, что: «Самые блистательные победы – те, которые одержаны над собой».

Итак, мы вроде бы определили, что первым непременным условием праздника, который всегда с тобой и в тебе, является наличие любимого занятия. Об этом, впрочем, говорил и Конфуций: «Найди себе дело по душе – и ты ни одного дня не будешь работать». Другими словами, принуждать себя к деланию того, к чему душа твоя не лежит. И, напротив, заниматься только тем от чего ты, прежде всего сам, получаешь удовольствие.

Правда, одним только делом, пусть даже очень любимым, нельзя исчерпать тему – душевного комфорта и равновесия, затронутую нами. И, несмотря на то что писатель в жизни своей почти всегда одинок, он не может полностью отгородиться от общества. Ибо жить в обществе (некоем социуме) и быть свободным от общества невозможно, как бы ни хотелось этого творческому человеку.

Человек, хотим мы того или не хотим, – это все-таки общественное «животное». Как, скажем, те же пчелы, муравьи, термиты. Правда, в отличие от братьев наших меньших, наделенное интеллектом, позволяющим оценивать поступки и действия не только себе подобных но и свои собственные. И если человек честен перед самим собой, то, пожалуй, самые нелицеприятные оценки он чаще всего дает самому себе. Ибо никто, даже самые близкие нам люди, не знает, каковы мы есть на самом деле. Знает только Творец, перед которым мы за все свои прегрешения в свое время и ответим. Недаром же в Ветхом Завете царство Божие названо «Гмар Тиккун», что означает – конечное исправление…

Впрочем, если говорить о вере, к которой я снова ненароком вернулся, то она для каждого, на мой взгляд, индивидуальна.

Апостол Павел считал, что: «Вера – это осуществление ожидаемого…»

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл говорил, что: «Вера – это уверенность в существовании чего-то, что нельзя проверить опытом».

Для меня вера – это верность самым светлым своим идеалам или некоторым моментам собственной жизни, когда ты был на высоте в некотором духовном смысле этого слова. И какими, почти без исключения, бывают до какого-то времени дети, еще не принимающие всерьез так называемые законы нашей жизни и способные безо всякого давления и принуждения, с полным доверием, уразуметь такую всеобъемлющую заповедь Христа: «Поступайте с другими так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами». И ведь разве не об этом же мечтал Достоевский, убежденный в том, что если все люди станут жить по заповедям Христовым, то мир сразу же, в одночасье, изменится к лучшему. Безо всяких потрясений и революций.

А рай, опять же, по-моему, – это просто гармония человека с окружающим его миром. О чем я уже, впрочем, говорил. Но именно такой гармонии в современном обществе и мире как раз и нет. И по отношению к природе, когда чистоган правит бал. И по отношению к вековым, в первую очередь нравственным, законам и табу, повсеместно нарушаемым ныне. Особенно в так называемом западном «цивилизованном» мире, где мораль и нравственность являются уже понятиями почти анекдотичными, повсеместно высмеиваемыми, как пережитки прошлого.

Что и говорить, если даже знаменитое изречение Деция Юния Ювенала – римского поэта, сатирика (60–127 по Р. Х.), в угоду себялюбию, было перевернуто с ног на голову и провозглашено так: «В здоровом теле – здоровый дух!» Где на первое место, таким образом, было поставлено тело, а не дух. У Ювенала же сказано иначе: «Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом». А в книге Х «Сатир» он, развивая ту же тему, пишет: «Пусть физические упражнения сопутствуют (только сопутствуют, а не превалируют. – В.М.) духовному развитию, которое должно быть приоритетно. Бодрого духа проси, что не знает страха перед смертью, чтобы почитать за дар природы предел своей жизни…»

Современный же, среднестатистический, человек ныне повсеместно не за праздник духа, а за праздник комфорта, плоти и живота, причем любой ценой. И продемонстрировать сии приметы нашего времени, увы, не составит никакого труда. Это и безжалостная вырубка лесов, дающих нам кислород. И безжалостное загрязнение рек и озер, призванных питать нас чистой водой. Это и однополые браки. И чрезмерно толстые человекоподобные существа, едва передвигающиеся самостоятельно под действием собственного избыточного веса, но продолжающие тем не менее жрать всевозможные гамбургеры и прочую дрянь, подобно «желудочно неудовлетворенному кадавру» из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

И все эти современные реалии и прелести, в большей степени присущие пока все-таки так называемому цивилизованному миру, можно, с точки зрения нормального человека, охарактеризовать словами Андрея Платонова: «Заскорбев душой от недоброкачественности жизни». От которой неизбежно наступает преждевременная смерть, поскольку законы природы, данные нам свыше, нарушаются. И нормальный человек, от многих подобных вещей испытывает, словами Евгения Николаевича Трубецкого – религиозного философа, правоведа, общественного деятеля, еще в девятнадцатом веке поставившего точный диагноз жизни западного – потребительского общества, «нравственную тошноту». Словно от созерцания разлагающегося трупа. Поскольку смерть отдельного индивида, общества или целой империи – это, прежде всего, состояние, не совместимое с жизнью, проистекающей, как известно, по своим незыблемым природным и нравственным законам.

Всякая же смерть, даже самого простого человека, – это, по сути, и есть Апокалипсис. Частный или всеобщий. Конец истории. Победа зла над добром. Темных сил над светлыми. То есть отказ от Бога, от Христа, единственного пока, кому удалось победить смерть. Тем более что «Апокалипсис, – по словам нашего знаменитого режиссера Андрея Тарковского, – это не внезапный акт. Он уже давно наступил…»

Стоит только уточнить, что подобное действие, к счастью, пока еще не повсеместно. И произошло оно в большей степени в некоторых наиболее обезбоженных странах, где пороки (не прямо, конечно, а косвенно, прикрываясь так называемой толерантностью и правами человека), возводятся в ранг государственной политики…

Однако я отвлекся. А потому, в который уже, впрочем, раз, постараюсь вернуться на круги своя, к основной нашей теме – праздника, которого не бывает еще и без доброго отношения людей друг к другу – близких ли, далеких, знакомых или не знакомых вовсе. И без некоего радостного ощущения от такого доброго общения внутри себя.

Я, например, всегда считал себя оптимистом. Порою немного грустным, но неисправимым. То есть человеком со светлым, праздничным, позитивным мировосприятием и мироощущением. Может быть, потому и искренняя (не приклеенная, как у иностранцев) улыбка при встрече со знакомыми людьми, сразу же непроизвольно и почти всегда возникала на моем лице?..

Впрочем, так бывало не всегда.

Года на два, после смерти моей жены Наташи, она, улыбка, надолго исчезла с моего лица и появилась после не сразу и весьма неохотно. Мне вообще в тот трагический период своей жизни, о котором Хемингуэй сказал: «Нет человека более одинокого, чем тот, кто пережил любимую», казалось, что не то чтобы искренне рассмеяться, но даже просто улыбнутся в ответ на приветствие доброго знакомого, я уже никогда не смогу…

Поэтому и люди, не знающие о моей трагедии, не совсем близкие мне – просто знакомые, нередко говорили при встрече: «Ты стал какой-то не такой. Словно лицо у тебя чужое. Не человек-праздник, каким был всегда»…

И здесь, на мой взгляд, уместна еще одна цитата, из Анри де Ренье, который в своем романе «Титанические усилия Тито Басси», 1916 год, писал: «… от всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь…»

Вот и из меня в тот период времени жизнь как бы уходила, поскольку смысла в ее продолжении (кроме сына, конечно, которого я не мог оставить совсем одного в этом жестоком мире) я, собственно говоря, и не видел. И помню, что долгое время у меня было такое почти реальное ощущение того, что у меня безо всякого обезболивания грубо и бесцеремонно ампутировали половину души, которая была до того чем-то целостным и не разделимым с душой Наташи. И вот это разлучение душ произошло. И процесс этот, скажу я вам, весьма болезненный, с долго незаживающими, кровоточащими рубцами и ранами.

И только наш извечный лекарь – время да работа постепенно сумели залечить эти раны. И все неторопко, постепенно вернулось на круги своя. В том числе и всегдашняя моя улыбка и даже порою радостный смех.

А через пять лет, после кончины Наташи, у меня появился первый внук – Костик. А еще через два года и второй – Сашуня. И оба они настоящие мальчишки. Этакие веселые сорванцы, каким и я был в своем таком теперь уже далеком и почти нищенском детстве. Но с постоянной радостью от ощущения этого чудесного мира, несмотря на вечно содранные коленки и синяки…

И очень жаль, что Наташа не дожила (о чем мы оба с ней мечтали) до появления внуков…

Но о них – этих славных, вечно веселых сорванцах я расскажу чуть позже, поскольку это такая огромная составляющая праздника, который всегда с тобой, то есть со мной в данном, конкретном случае.

Пока же продолжим о том, почему я оптимист, но с грустинкой. Бывает ли такое?

Оказывается, бывает. И даже человек с позитивным, радостным мироощущением может видеть порою серые и даже темные тона, которыми в основном и окрашены будни большинства наших сограждан.

Я же стараюсь в этих тонах отыскать (и порою нахожу, как ни странно) что-то светлое. И к самой безвыходной ситуации стараюсь относиться по принципу: «Живи как можешь. Если не можешь, как хочешь». Это во-первых.

А во-вторых, как говорил один из любимых мною писателей Честертон: «Нельзя быть в полной мере пессимистом или оптимистом, ибо и пессимизм и оптимизм в равной мере противоположны надежде». А я все-таки надеюсь на человека, на его разумность. Хотя по действиям современных людей, по их порою дикарским поступкам это становится с каждым годом, увы, все труднее – сохранять надежду и веру в человека. Хотя бы потому, что нынешнему миру стремятся привить единую «культуру» – культуру «Макдональдса», не требующую никакого понимания и умственных усилий. Ведь именно такая потребительская культура, где важен лидер, а не герой – не требующая понимания, быстро приносит доход. А для большей части современного мира это главное. Однако бизнес, по словам выдающегося ученого Сергея Сергеевича Аверинцева, всю жизнь занимающегося Античностью, – это не та кафедра, когда можно не беспокоиться за молодежь. Бизнес оглупляет людей, а карьера всегда перекашивает в одну сторону. И люди, занимающиеся подобными делами, как правило, наделены каким-то невеселым умом.

И в третьих. На любые, даже самые неприглядные порою вещи, я пытаюсь (не всегда мне это, правда, удается) смотреть с юмором и самоиронией. Руководствуясь самурайским принципом: «Если ты не потерял жизнь – ты ничего не потерял». И, значит, можешь начать все сначала.

Одним словом, я оптимист, но не настолько…

И грусть моя по большей части проистекает из-за того, что я не в силах не то чтобы победить, но даже и приостановить реальное время. Хотя порою мне так этого хочется…

Но время сильнее меня. И тех мест и дней в их неизменном виде, а вернее – в том состоянии, в каком мне их удалось застать, в большинстве своем уже не существует. Подобно блистательной Атлантиде, погрузившейся в воды Мирового океана, они скрыты теперь в глубинах моей памяти. Где я все еще маленький, любознательный, любящий весь мир, озорной мальчишка. Почти такой же, как мой старший внук Костя, родившийся в 2014 году, через шестьдесят шесть лет после моего рождения и которому нынешним летом, когда мой сын со всем своим семейством (он сам, его жена Света и оба их детеныша) приезжали на целый месяц ко мне на дачу, было чуть больше четырех лет…

И порою глядя на своих внуков, таких веселых и счастливых, находящихся еще в стадии бессмертия, поскольку они, как и другие дети, лет до пяти обычно не задают себе и нам вопросов о времени, становится жаль только одного, что мы не можем все вместить и все любить…

Кстати, совсем недавно еще, в связи с моим надвигающимся, как скорый, сметающий все на своем пути локомотив, семидесятилетием, довольно юная журналистка одной из областных газет брала у меня интервью. И я ненароком обидел ее, заметив, что мне как человеку, более тридцати лет профессионально занимавшемуся журналистикой, ее вопросы кажутся довольно примитивными. Ведь у писателя можно спросить что-нибудь более существенное, сакраментальное, а не банальное. Хотя на банальностях и держится мир.

Мгновенно надувшись на мое, может быть, и неуместное, замечание, девушка, видимо, решила меня проучить, и, демонстративно поджав губки, спросила: «А вы не боитесь, – она назвала меня по имени-отчеству, – впасть в детство? Возраст-то у вас уже немаленький?»

– Нет, деточка, не боюсь, – ответил я ей вполне миролюбиво и искренне, – поскольку я из него никогда не выпадал. Более того, Пикассо – это знаменитый испанский художник, живший, впрочем, в основном в Париже, – на всякий случай уточнил я для своей юной собеседницы, поскольку, судя по ее предыдущим вопросам, она очень поверхностно разбиралась в искусстве вообще, и в литературе, в частности, – утверждал, что: «Нужно очень много времени, чтобы стать молодым». А для настоящего писателя это состояние молодости, а еще лучше – не замутненного последующей пошлостью детского восприятия мира и вообще очень ценно. Ибо он – писатель, будто двуликий Янус, смотрит одновременно и в прошлое и в будущее. Точнее, он из прошлого выуживает будущее. О чем еще в XVII веке говорил английский писатель и политик Джордж Сэвил (1633–1695), писавший под псевдонимом «Маркиз Галифакс»: «Лучший способ увидеть, что будет, припомнить, что было…» Надеюсь, я вполне исчерпывающе ответил на ваш вопрос? – уточнил я, непроизвольно улыбнувшись своей собеседнице и снова жалея о том, что ненароком обидел эту симпатичную девчушку.

Она тоже, правда, чуть виновато, улыбнулась в ответ, и задала следующий, очень хороший, на мой взгляд, вопрос:

– Похоже, вы человек светлый и веселый. А вам никогда не бывает тоскливо от реалий нашей такой неустроенной, в общем-то, жизни?

– Бывает. И грустно, и печально, и тоскливо даже. Грустно бывает, когда я умом понимаю, что единственное, что мешает нам жить – это наша собственная лень. Частенько, кстати, одерживающая верх над нашими благими намерениями. Правда, утешает то, что она преодолима, но тем не менее когда она побеждает какие-то мои хорошие порывы. Скажем, каждое утро непременно делать зарядку, мне становится грустно от собственного слабоволия. Печально же бывает, например, от постоянно текущего на кухне крана, который я не могу починить, поскольку являюсь человеком абсолютно не практичным в житейских делах. Так же печально мне бывает и от постоянно утекающего куда-то по своим, а не нашим делам времени. Которое я не могу остановить даже в самые прекрасные минуты своей жизни. Разве что в своих рассказах. А тоскливое чувство посещает меня тогда, когда я вижу людей никчемных, постоянно ноющих, жалующихся на жизнь, судьбу, на обстоятельства. Но ничего не делающих для того, чтобы это все как-то изменить. Тем более что сказано уже: «Времена не выбирают. В них живут и умирают». Или вот еще одна поэтическая цитата, которая мне тоже нравится: «Счастье любит смелых и отчаянных. К ним оно стремится всей душой. А боится мрачных, опечаленных. Их оно обходит стороной». А можно еще припомнить и слова Твардовского: «Смерть, она всегда в запасе. Жизнь, она всегда в обрез». Именно поэтому и надо в полной мере использовать каждый миг своего не такого уж долгого в этом мире бытия, не растрачивая время, отпущенное нам попусту. Помните, как об этом хорошо сказано у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Мы рождены, – сказал Сенека, – для пользы ближних и своей. Нельзя быть проще и ясней. Но тяжело, прожив полвека, в минувшем видеть только след, растраченных напрасно лет…» То есть надо делать все, что можешь и что должно, для пользы своей и других, не превращаясь раньше времени в старичков. Ибо старость, по словам Бориса Александровича Покровского, народного артиста СССР, лауреата шести Сталинских премий, – это не что иное, чем возраст, о котором вы, в частности, у меня недавно спрашивали. Он говорил так: «Человек (если он человек, конечно) всегда сильнее, чем окружающая его жизнь; старости нет, старость приходит только тогда, когда у человека опускаются руки. А это может случиться в любом возрасте…» И это он говорил со знанием дела, когда ему самому было уже за восемьдесят. Одним словом, если ты любишь жизнь, то и она тебя будет любить. Формула счастья, как видите, очень проста. А то посмотришь на выражения лиц иных людей, порою совсем молодых, но потухших уже каких-то, словно с протухшими глазами, послушаешь их ахи, охи, вздохи порою уже с утра, когда весь мир вновь пробуждается к новой жизни, как бы преображаясь снова, даря нам самого себя, еще непознанного нами. То есть даря нам что-то новое, неведомое, интересное, и подумаешь, что жизнь для таких людей – это не великое счастье, а великое несчастье. Некая скучная, тоскливая обязанность, на невзгоды которой они постоянно ворчат и сетуют. И такие люди, по моему убеждению, даже не пессимисты, а просто тоскливые, унылые, будто еще не проснувшиеся для истинной жизни, неведомые мне существа. Скучно и тоскливо жить с такими и в кругу таких. Правда, и для счастливой жизни, как сказал один очень видный ученый, к сожалению, не помню, кто именно, надо меньше думать о счастье, воздерживаясь от вопроса: «Счастлив ли я?» Чтобы не накликать этим вопросом скорых отрицательных ответов и не коллекционировать потом эти ответы. Одним словом, надо просто жить полной жизнью. Хотя жить полной жизнью, я понимаю, бывает совсем не просто в различных обстоятельствах, порою от тебя не зависящих…

Что же касается безысходности, почти отчаяния, то я, если продолжить эту тему, уже с самим собой, помнится, испытал это чувство в полной мере нынешним летом. В небольшом поселке на берегу Байкала, где у меня дача.

Причем от испытанных мною чувств на какое-то время возникло даже стойкое ощущение, что это некое дежавю. Что я все это уже когда-то видел. Может быть, и очень давно, но видел. Хотя и понимал, что такого прежде со мной вроде бы не было…

А произошло следующее.

Поднимаясь по расхристанной каменистой дороге из магазина, расположенного в широкой пади, к себе на гору, я встретил своего знакомого молодого человека, которого знаю с его подростковых лет и в поведении которого я и прежде замечал порою, мягко говоря, некоторые странности. Неадекватность реакции, в общепринятом значении этого слова, на некоторые обычные, в общем-то, вещи. Что свидетельствовало о некоторых, правда, незначительных, психических отклонениях от нормы, или нормальности. Из-за этого его в свое время даже не призвали после врачебной комиссии в армию, куда он, кстати, очень стремился.

Так вот, он откуда-то спускался к своему дому, точнее – однокомнатной квартире с кухней, в одном из длинных – семей на восемь, бараков, построенных при сооружении Кругобайкальской железной дороги для ее строителей еще в самом начале XX века при царе-батюшке.

В квартире этой до недавнего времени проживало все их семейство: отец, мать, старший брат, сестра и сам Александр. Потом отца убили (была какая-то мутная, так и не раскрытая история); сестра вышла замуж и переехала в город. Старший брат выше по дороге построил дом, именуемый дачей, и жил там почти постоянно со своими охотничьими лайками. А младший брат Александр, окончивший лет десять назад семь классов в местной школе, дальше учиться не захотел и жил теперь в квартире в бараке с матерью. По ее словам, ничем другим, кроме «глядения телевизора», не занимаясь.

А ведь только глядение телевизора, если здраво рассудить, может иметь весьма негативные последствия даже для крепкой психики. Ибо что там можно теперь увидеть – глупые бесконечные сериалы? Сплетни разного рода о так называемых представителях московской тусовки из шоу-бизнеса? Всевозможный негатив? Постоянную настырную рекламу?..

Правда, справедливости ради надо сказать, что иногда Александр от экрана телевизора все же отрывался, заготавливая сено для коровы, которую они продолжали держать с матерью, выкашивая каждое лето их же старые покосы, огороженные проволокой, натянутой на столбы в несколько рядов. Эти огороженные таким образом от коров покосы располагались недалеко от моей дачи – на пологом склоне горы.

С отцом Александра, Иннокентием, мы в поселке считались приятелями, отчего и детей его я знал почти с детства. И он даже помогал мне одно время при строительстве дачи, не стесняясь при этом воровать у меня с участка стройматериалы и даже инструменты, оставляемые мною на зиму в бане, в которой я жил, пока строил дом. Тем более что замочек на двери бани у меня был скорее для показу – хлипенький. И моему «приятелю» не составляло большого труда просто сломать его и взять то, что ему было в данный момент нужно: краску, топор, гвозди ли… Не покупать же все это, в самом деле, самому. А один раз Иннокентий даже начал сдирать железо с крыши бани, поскольку ему оно срочно понадобилось – не хватало нескольких листов для крыши своего сарая…

Причем, проделывая все эти бесхитростные процедуры, он чувствовал полную свою безнаказанность, поскольку остановить его от подобных действий было просто некому. Поздней осенью и зимой гора, на которой летом жили в основном только дачники, пустела. И он был на ней полноправным хозяином…

Так вот, встретив на дороге Александра, которого я не видел уже довольно долго – года три, наверное, я не сразу и узнал его.

Передо мною стоял симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, крепкий, со свежим лицом, застенчивой улыбкой и окладистой русой, ухоженной и очень идущей ему бородой.

Остановив свой быстрый, легкий шаг, он поздоровался со мной кивком головы и как-то даже строго спросил:

– Вы молитесь? Надо молиться, – не дожидаясь ответа, продолжил он. – Сейчас пост…

По-видимому, он имел в виду Петровский пост, который, впрочем, уже больше недели как закончился. И это его высказывание говорило о великой путанице в его голове, будто на старом чердаке, где много есть всего, в том числе и ненужного хлама.

Высказав свою мысль и будто куда-то спеша, он продолжил свой путь вниз. А я – вверх.

Пройдя еще немного по дороге, с разноразмерными на ней – от очень больших до не очень – камнями, за ее поворотом я встретил еще одного своего местного знакомца – Андрея Дерябина, некогда добротный дом которого тоже находился на нашей улице Горной.

Андрей сидел на лавочке у дороги, сбоку от калитки, ведущей в его «поместье», огороженное старым почерневшим, разнокалиберным штакетником.

Его отец – в прошлом единственный из местных жителей в поселке тракторист. Лет десять назад по пьянке попал под гусеницы своего же трактора. И ему, чтобы спасти жизнь, по пах ампутировали обе ноги.

Андрей в то время как раз вернулся из армии, отслужив положенных два года в строительных войсках.

Я хорошо помнил его тогдашнего. В ладной шинели, подтянутого, молодого, улыбчивого, со здоровым румянцем во всю щеку. Было это, помнится, золотой теплой осенью, какого-то не такого уж давнишнего от нынешнего года.

Зимой, через несколько месяцев после возвращения Андрея из армии, отец его умер. Поговаривали, оттого, что ему нечем было опохмелиться…

В наследство он оставил Андрею и его младшему брату-подростку, получающему государственную пенсию по инвалидности – добротный дом, сарай с живностью – двумя курами и петухом, и большое огороженное поле для картошки и прочей овощи.

И как-то удивительно быстро потом вся эта добротность строений начала ветшать.

С каждым моим очередным приездом в Порт на лето, разор усадьбы становился все заметнее. А тут еще Андрей, как он сам говорил, «подженился» на одной местной «профурсетке» – сильно и не в меру пьющей, от которой ее прежний муж-сварщик сбежал в город…

А некогда приглядная усадьба, с новой хозяйкой, стала выглядеть еще более запущенной. Забор покосился и вот-вот готов был рухнуть на дорогу. Стекла окон в доме были давно немытые и, пожалуй, едва пропускали свет. Хотя на них тем не менее продолжали висеть тюлевые шторы, которые (и это угадывалось даже через немытые окна) были еще грязнее и, казалось, стояли колом. Видимо, о них и их стирке, так же как о мытье окон, в доме просто никто не думал.

Андрей сидел на лавке, согнувшись, будто старик, обхватив голову руками.

Невольно создавалось впечатление, что перед тобой смертельно уставший человек, проживший очень долгую и нескладную жизнь.

Лицо его почернело. От румянца не осталось и следа. А некогда озорные, веселые глаза будто потухли. И это было совсем не удивительно, поскольку все эти годы, вернувшись из армии и не найдя себе работы в поселке, он только тем и занимался, что пил всякую дрянь, когда ему удавалось раздобыть на выпивку денег. Причем добывал он их в основном из копеечной пенсии брата, которому почтальон раз в месяц приносила деньги домой.

Младший брат, пока Андрей был в армии, тратил свою пенсию в основном на карамельки, которые очень любил. А кормились они с отцом, по сути дела, со своего огорода. Вот и теперь младший брат пытался припрятать куда-нибудь, хотя бы часть пенсии, но это ему удавалось редко. Поскольку именно в день прихода почтальона и старший брат и его сожительница старались быть дома. И, дождавшись, когда почтальонша удалится, просто забирали деньги себе, пообещав подростку, что они сами купят ему карамелек.

И если раньше Андрей на эти деньги пил один, то теперь они пили на них вдвоем, что было значительно веселее. Но и деньги кончались в два раза быстрее. А если младший брат начинал хныкать, что ему не купили обещанных конфет, его быстро ставили на место, указывая на то, что он иждивенец, сидящий на шее старшего брата.

Удивительно было еще и то, что не только усадьба стремительно ветшала, превращаясь в халупу, но и то, как быстро, в общем-то, из молодой и даже красивой женщины сожительница Андрея превратилась в нечто совершенно неприглядное, с одутловатым лицом, выбитыми кое-где зубами и тонкими ногами, став особой неопределенного возраста, лицо которой нередко теперь к тому же украшали свежие синяки то под одним, то под другим, а то и под обоими глазами сразу.

Что и на что теперь пила эта «сладкая парочка», было абсолютно неясно, поскольку несколько лет назад младший брат Андрея повесился в недалеком от их дома березняке на толстой нижней ветке раскидистого дерева…

– Привет, Андрей! – поздоровался я, поравнявшись с этим, кажется, уже вконец опустившимся субъектом, которого я помнил еще человеком.

– Здорово, – хриплым, скрипучим, как ржавые петли на его калитке, раскачиваемой туда-сюда легким ветерком, голосом отозвался он, с трудом поднимая голову и глядя на меня какими-то остекленевшими, будто ничего не видящими и не выражающими никаких эмоций мутными глазами.

– Есть закурить? – спросил он с трудом.

– Я же не курю – ты знаешь, – ответил я, решив немного передохнуть на середине пути.

– А-аа, забыл, – выдавил он из себя. И с надеждой, будто простонав, добавил: – У тебя случайно ничего там, – он кивнул на мой рюкзак, который я снял, поставив на траву у края дороги, – нет, похмелиться? Трубы горят нестерпимо, – закончил он безнадежно.

Я хотел ответить, что ничего спиртного у меня нет. Но, отчего-то передумал, пожалев этого еще молодого парня. Хотя и понимал, что эта жалость – потакания чужим порокам – плохого толка. А еще я подумал о том, что не стоит наживать себе соседа-врага. Не угости я его сейчас, он зимой начнет по дачам шарить. Напакостит. А то и подожжет ненароком дом…

– Банка пива тебя устроит? – спросил я.

В магазине «Бережок», стоящем внизу, почти у самого Байкала, я кроме необходимых мне продуктов взял еще три банки пива. На завтрашнюю баню. Точнее, ужин после бани, да еще с вяленой рыбкой. Решив теперь, что и двух банок пива мне, тем более что вяленого омуля у меня осталось совсем немного, хватит.

– Конечно! – заметно оживился Андрей, радостно потирая от такой удачи руки.

И даже в его, казалось, напрочь потухших глазах, засветились искорки, какого-то далекого света.

Я достал из рюкзака, с которым всегда хожу за продуктами, банку пива «Балтика № 3» и протянул ему.

Он быстро, с характерным звуком, откупорил ее, жадно припав к образовавшемуся отверстию губами. Время от времени, скашивая глаз, он непроизвольно смотрел на тропинку, ведущую от крыльца дома к калитке. Боялся, видимо, что за столь приятным занятием его может обнаружить сожительница Тоська, или Тоска, как называл ее Андрей, потребовав и свою долю выпивки.

Кстати, местные жители звали ее отчего-то то Дуськой, а то и Дульцинеей, прямо как из романа Сервантеса «Дон Кихот» – «о Рыцаре печального образа», который все готов был отдать для «дамы своего сердца» Дульцинеи.

Нынешний же «рыцарь печального образа» Андрюша с дамой своего сердца, ибо, кроме бутылки, их ничего, похоже, не связывало, с ней своим счастьем делиться явно не хотел.

Быстро, взахлеб, с поросячьим причмокиванием, выпив пиво, он глубоко и облегченно вздохнул, словно сбросил с плеч непомерно тяжкий груз. Легко, словно фантик от конфетки, смял в кулаке банку и уже веселее спросил:

– Закурить не найдется?

– Ты уже спрашивал, – не очень любезно ответил я.

– А-аа, забыл, – беспечно махнул он рукой, явно довольный теперь своей, по сути, рабской (ибо не он теперь царствовал над алкоголем, а алкоголь всецело царствовал над ним) жизнью. И почти весело продолжил: – Сигаретку бы сейчас – и ва-аа-аще полный кайф! Праздник, как в Новый год в детстве, – закончил он уже не так весело, а, скорее, задумчиво.

И я, вдевая руки в лямки рюкзака, готовясь уже идти дальше наверх, подумал с неизъяснимой печалью о том, что этот человек тоже ведь был когда-то маленьким мальчиком. И наверняка верил в новогодние чудеса. И наверняка его мать и отец, глядя на него, стоящего на табурете, чтобы водрузить на макушку (так приятно пахнущую хвоей) елки звезду, загадывали, кем он станет, когда вырастет? Какую профессию себе изберет? А может быть, будет, как и его отец, трактористом – уважаемым и нужным в поселке человеком.

«Профессия» же, приобретенная Андреем, стала, увы, весьма обыденной и, увы, весьма распространенной в наших палестинах – «алкаш».

– Куда торопишься? – глядя уже более-менее глазами, а не пустыми глазницами на мои приготовления, спросил Андрей. – Садись, поговорим, – хлопнул он крепкой, сильной ладонью по лавочке рядом с собой. И осторожно, с затаенной надеждой, словно боясь спугнуть удачу, продолжил: – У тебя там, – он снова кивнул на рюкзак, – может быть, еще баночка пива найдется?

– Нет, не найдется, – почти грубо ответил я. Да и некогда мне, Андрей, разговоры говорить. Надо еще дровишек для завтрашней бани наготовить, – постарался я смягчить свой нелюбезный тон.

– Жалко, – искренне произнес Андрей. – А то у меня на огороде такая редиска, уже по третьему разу наросла – объеденье просто! Большая, сочная. С пивком было бы само то, – мечтательно закончил он уже мне в спину.

Обе эти встречи не выходили у меня из головы и я то и дело отчего-то прокручивал их мысленно, будто на затертой пластинке, пока не торопко, свернув уже с разбитой вдрызг дороги, не ступил на тропинку, приятно устланную мягкой и душистой аптечной ромашкой, поднимаясь к себе на дачу дальше уже по ней.

Однако, снова вспомнив свои сегодняшние встречи, отчего-то нежелающие выходить у меня из головы, я вдруг ощутил такую беспредельную, такую безысходную тоску. Словно и сам проживаю не свою, а чью-то чужую, бесконечно серую, скучную, никому не нужную, жизнь…

«Да, человек – это звучит не гордо, как сказано у Горького, а, скорее, хреново», – с какой-то невероятной ясностью, будто от внезапного прозрения о месте человека в этом мире, подумалось мне. – И если до второго пришествия Христа опять пройдут тысячи лет, в кого за это время превратятся люди? И ведь слом этот жуткий – невиданной порчи человеческой природы, в нашей стране особенно стал заметен после 90-х годов XX века, когда эти «чикагские мальчики» – «неореформаторы», обрушившие СССР, Чубайс, Гайдар, Бурбулис и иже с ними, во главе с первым президентом России Ельциным – горьким пьяницей, стали внедрять каннибальские – для простых людей, народа, не умевшего, как они, ловчить и воровать «в особо крупных размерах» – целыми предприятиями и регионами, свои безумные реформы. Да, в советских людях в большинстве своем было много идеализма, бескорыстия и искреннего желания служить отечеству. И именно по этим понятиям (чаяниям и надеждам) и был нанесен самый сокрушительный «удар рублем», широкой пропагандой корысти без берегов. И пока все дружно, искренне искали национальную идею – деньги стали национальной идеей. И на смену советской, пусть и вконец уже заплесневелой идеологии, пришла новая: идеология наживы, потребления, развлекаловки…

Недаром же, когда, одного из моих любимых польских режиссеров, Анджея Вайду, спросили (а изменения в России неизбежно захватывают весь мир – слишком уж Россия велика), почему после 91-го года он стал снимать в два раза меньше, чем во времена социалистической Польши, он ответил, что снимал для интеллигенции, а теперь интеллигенции нет…

Да, что там интеллигенции – даже просто думающих собственной головой людей стало заметно меньше. Помните, как в «Бесах» у Федора Михайловича Достоевского революционер и прожектер Шигалев говорит: «Мы дадим людям право на бесчестие и тогда все к нам прибегут». В 90-е годы в нашей стране как раз и было в полной мере дано это право на бесчестие. От него все и пошло и покатилось под горку со стремительной скоростью…

И только, подходя уже к своему дому и вспомнив про своих внуков и невестку, и сына, недавно гостивших у меня почти месяц, мне стало немного легче. И мои отнюдь нелегкие мысли, кажется, отступили от меня.

Сын с женой Светланой и двумя их сыновьями: Костиком – четырех лет и четырех месяцев, и Сашуней – двух лет и трех месяцев, приехали ко мне в конце июля, а уехали почти в конце августа.

И надо сказать, что месяц этот был совсем не простым для всех нас из-за этих двух маленьких непосед, которым все время хотелось праздника, игр, веселья! И у нас порою просто не хватало уже сил снова куда-то идти. Или бегать по просторной поляне на нашем участке перед домом, например, играя со старшим внуком в догонялки. Или снова почти каждый вечер разводить костер. Печь в золе картошку и варить в закопченном многими кострами котелке, еще моего отца, крепкий таежный чай со смородиновым листом. Или выдумывать какие-нибудь интересные истории, например, про путешествия и необитаемые острова, на одном из которых мы все вдруг оказывались…

Одним словом, случалось и внутреннее раздражение. Давала себя знать и элементарная усталость. И даже возникали, правда, нечасто, такие мысли, что вот, когда все уедут, моя дачная жизнь снова войдет в свое привычное, размеренное русло и станет действительно дачной. По утрам, вместо того чтобы таскать на загривке Сашуню или Костю, чтобы дать родителям без проблем хотя бы позавтракать, потому что ребятишкам в это время (их то уже покормили приготовленной для них кашей) хочется гулять, я буду, как и прежде, работать. То есть что-то писать до обеда. А после обеда снова, как обычно, буду что-то делать по хозяйству, поскольку ходить с весьма нелегкими внуками на плечах по нашим горным тропам уже не так легко в моем почтенном возрасте. То есть я верну собственное время, принадлежащее не кому-то, а мне самому.

Однако, проводив в один из дней моих гостей до парома, где Костик вдруг расплакался, уговаривая меня поехать в город вместе с ними, и вернувшись домой, я ощутил вначале после постоянного гомона, царившего в нем весь этот месяц, какую-то особую тишину. Не тишину даже, а будто бы некое напряжение туго натянутой струны, которая может в любой момент лопнуть. И еще я всем существом своим почувствовал безмерное одиночество. Словно остался на этой прекрасной планете совсем один. А мои внуки и сын с женой отбыли куда-то на другую, более счастливую, чем эта, планету. И в глазах моих все стоял, будто застыл там, все расширяющийся с каждой минутой – между причалом и паромом – глубокий ров темной, ледяной, неприветливой воды. Хотя все еще, было, казалось, доступно. И четко видно было, как с палубы парома своей маленькой рукой машет мне Костик, наверное, уже начинающий понимать в эти минуты, что такое разлука. Какая эта боль…

Как точно об этом сказано у одной средневековой корейской поэтессы:

Два Будды каменных стоят

Друг против друга, у большой дороги.

Снег падает на них порой ненастной,

И хлещет дождь по их нагим ступням.

Но нашей человеческой разлуки —

Они не знают. Позавидуй им.

А еще я ощутил полнейшую пустоту вокруг себя. Будто с моего немалого участка выкачали вдруг весь воздух – всему дающий жизнь. И в душе тоже было пусто и гулко, как бывает в заброшенном храме или доме, где все еще по его стенам в рамах висят фотографии некогда обитавших в нем людей, но смотреть на них уже некому.

А все это вместе взятое пронзило меня такой тоской, что я едва не застонал, как от реальной нестерпимой боли…

И, словно утешая себя, я подумал о том, что всем здесь у меня на даче было хорошо и очень понравилось. Значит, на следующий год они, возможно, все снова приедут сюда. И мы снова будем счастливы. Потому что будем вместе. Надо только постараться обязательно дожить до следующего лета…

Ребятишки снова будут бегать босиком по скошенной упругой траве, купаться в Байкале, ходить по горячему песку, шалить, плескаться в ванной с дождевой водой у бани и пускать там кораблики из щепок…

А вечерами мы, как и прежде, будем сидеть у костра. Очарованно глядеть на огонь и на высокий черный огромный купол неба, усеянный чистыми, будто только что промытыми, большими голубыми звездами. И всем нам будет тепло и хорошо, главным образом, оттого, что мы вместе и любим друг друга.

А потом при свете настольной лампы на нашей просторной веранде, как это бывало нынешним летом, Дмитрий будет читать ребятне (в основном, конечно, Костику, поскольку Сашуня мало еще что понимает из книг) «Маленького принца» Экзюпери или «Говорящего грача» Пришвина…

Поднявшись на небольшое крыльцо открытой веранды перед домом, я увидел на продольной доске в виде длинной полки под почерневшим от солнца бревном, тянущейся по высокому фундаменту вдоль южной стороны дома, остроносую щепку с весьма причудливым наростом коры на ней.

Эту щепку оставил здесь Костик.

И я подумал, что только безмерная фантазия ребенка могла разглядеть в этой неказистой щепке большой белоснежный круизный лайнер со множеством палуб, который почти целый месяц бороздил «просторы Мирового океана», запускаемый моим внуком в бочке с дождевой водой у крыльца.

Перед отъездом, кивнув на щепку, Костик попросил меня сохранить его корабль, сказав:

– Деда, мы скоро опять к тебе приедем. – Он еще плохо ориентировался в реальном времени). – Ты мой корабль сохрани. Ладно?

– Ладно, – ответил я ему, чувствуя во рту какую-то вдруг образовавшуюся горечь…

И вот сейчас все эти мелочи показались мне такими значимыми. И такой печалью для меня повеяло от них. Как от признаков давно минувших счастливых времен. Будто мы все расстались не на какое-то время, а навсегда. И этот праздник, этот карнавал безвозвратно исчез во времени…

А в цинковом ведре, на треть наполненном прозрачной водой, я обнаружил уже «клад» Сашуни.

На дне ведра, под небольшой толщей идеально прозрачной воды, в лучах солнца будто бы светились три белых гладких, окатанных волнами Байкала камушка.

Ведро это стояло на лавочке рядом с умывальником, с обратной стороны невысокой дощатой стенки веранды, к которой с уличной стороны умывальник и крепился. И из ведра этого в него ковшиком, висевшим рядом на гвозде, подливали воду. Сашуня же использовал ведро для изучения бульков и звонов (когда камешки ударялись о дно ведра), производимых белыми окатышами, которые он с завидной периодичностью и настойчивостью настоящего исследователя бросал в ведро с разной высоты.

Сами же эти камешки Сашуня подобрал на берегу Байкала и «принес» домой, сидя, впрочем, на спине у Димы, устраивая потом с их помощью свои замечательные и невероятно интересные опыты.

Стоя на табурете и перегнувшись через дощатый барьерчик, он бросал камешки в воду. Потом быстро слезал с табурета, топотал по открытой веранде босыми ногами, сбегал по крылечку на траву. Обогнув открытую веранду, подбегал к лавочке, на которой стояло ведро, вынимал оттуда камешки и, возвратившись на свое место, снова проделывал сей опыт. И так неисчислимое количество раз.

Причем эмоции свои он выражал разными звуками и гуканьем. И звуки эти были то веселые, то удивленные, а то и сердитые. С покачиванием в таком случае из стороны в сторону головы. Причем недовольство свое он выражал обычно одной растянутой буквой: «У-у-у!..» весьма высокого тона…

А с каким неподдельным удивлением и восторгом он любовался внезапной летней грозой. Когда струи дождя были будто просвечены золотистыми лучами солнца…

Этот маленький человечек, в синих резиновых сапожках и разноцветной курточке с капюшоном, наброшенным на голову, неподвижно стоял у прясла ограды (за которым начинался уже другой, еще не освоенный никем участок земли, с большой поляной) и зачарованно, не вздрагивая от грохота грома и резких, быстрых проблесков молнии, с восторгом глядел на позолоченные от прямых солнечных лучей крупные капли дождя, висящие на острых кончиках изумрудной травы, отяжелевшей и слегка согнувшейся от чрезмерной влаги.

Он стоял у прясла один, хотя все, конечно же, следили за ним. И я – через окно закрытой веранды. И сын, находящийся невдалеке от Сашуни. Они с Костиком укрывались от дождя под раскидистой березой (тоже в куртках с капюшонами и резиновых сапогах). И им было слышно, как Сашуня выражает свои эмоции, восклицая с разной тональностью звуки, похожие на: «Гы!»; «Гу!»; «Го!», восхищаясь изумительной красотой обновленного мира.

И еще вспомнилось, как, в отличие от Костика, который обычно кричал: «А-аа! Меня муравей укусил!», Сашуня молча снимал со своих голых ножек муравья, подолгу рассматривал его и опускал потом на землю.

Или, как он удирал от всех нас с хитроватым видом к калитке. В сандаликах и трусах, только поев утром каши, сваренной мамой. Удирал, потому что ему немедленно хотелось расширить границы уже освоенного им на нашем участке мира.

«Да, какие они разные. Но какие любимые – эти малыши. И как хорошо, что так трогательно, так искренне, с такой любовью заботятся о них Света и Дима – их родители».

Или вот еще эпизод услужливо подсказала мне память, когда я взглянул на большой плоский камень, лежащий у нашего крыльца. В небольшом углублении этого камня почти всегда стояла прозрачная дождевая вода, долго сохранявшаяся там даже в самые жаркие дни.

Так вот, с Сашуни только что сняли описанные им трусишки. И он, совершенно голенький и радостный от полной свободы – даже от ненужных ему одежд, вдруг, спустившись с крыльца, встал на четвереньки и, как козленочек, решил попить из выемки камня. И так это все у него выходило серьезно и непосредственно и естественно, и так потешно смотрелось со стороны, что не рассмеяться было просто невозможно. И день был чудесный! По-настоящему летний. Жаркий, светлый, праздничный!

И вспомнив эту идиллическую картину, мне отчего-то припомнилась вдруг заброшенная и совсем почти обветшавшая уже старинная усадьба, находящаяся не так далеко от нашего дома. В ней долгие годы летом живал мой знакомый писатель Владимир Жемчужников. И частенько, проходя мимо его дома по дороге в магазин или обратно, я заглядывал к нему – поговорить. Он был старше меня лет на пятнадцать, а потому и мудрее. И говорить с ним было интересно.

Помнится, как однажды, после целого дня праведных трудов, я пришел к нему вечерком поболтать.

Мы пили крепкий чай и говорили о разных разностях. И так здОрово и здоровО, тепло и славно было у него в доме с его настоящей русской печью, что я не удержался и воскликнул:

– Хорошо у вас тут, Владимир Борисович, прямо как в доброй русской сказке! Только мрачновато немного. Все пространство за окном кустами сирени и черемухи заросло.

Жемчужников ответил не сразу. И совсем не так, как я ожидал.

Я думал, он скажет: «Да, лишние кусты надо бы вырубить, всю комнату они затеняют. Но зато какой дух и вид от них, когда они цветут! Все тогда за окном, будто в белой пене…»

Он же ответил:

– Хорошо было, тезка, когда писалось. Вот тогда действительно был праздник!..

Войдя с открытой веранды, и тоже по крылечку в три ступени, на веранду закрытую, я по инерции взглянул на будильник, стоящий у нас на холодильнике.

Сашуня несколько раз покушался на него.

Деловито, с кряхтением, забравшись на табуретку, он снимал часы с крышки холодильника, намереваясь, безо всяких сомнений, разобраться уже на полу, что это у них там внутри так методично тикает? И каждый раз мы едва успевали предотвратить эти его намерения, переставив в конце концов будильник на шкаф, где он его даже при помощи табуретки или стула уже достать не мог.

Так вот, взглянув на круглый белый циферблат часов, я убедился, что будильник остановился.

«Видимо, снова, и теперь уже, похоже, окончательно часы сломались», – с грустью, будто разлучаясь с давним другом, подумал я.

Раза два до этого я уже возил этот механический, довольно древний, в веселом желтом круглом металлическом корпусе, будильник в город на ремонт.

Каждый раз было жаль его просто выбросить. Столько лет он нам служил здесь, на даче.

Правда, в последний раз, когда года два назад я принес будильник в городе седому с длинными волосами часовому мастеру, похожему на доброго волшебника с грустной улыбкой, он, внимательно осмотрев его через увеличительное стекло в черном круглом футляре, поднеся его к глазу и закрепив там мышцами лица, сказал:

– Если он у вас еще раз остановится, вы его больше чинить не носите. Не теряйте понапрасну время. Вряд ли его хотя бы еще раз можно будет реанимировать. У него уже почти все звездочки сточились. Ему ведь, судя по деталям, лет тридцать, не меньше?

– Не меньше, – ответил я, утвердительно кивнув.

А старый мастер, которому наверняка уже было два раза по тридцать, да еще с солидным привесом (видимо, в душе он был поэт), добавил, снова грустно улыбнувшись и взглянув на меня добрыми глазами:

– Любой механизм, как и человеческое сердце, иногда уже починке просто не подлежит…

Застывшие темные стрелки будильника показывали 16 часов 15 минут – время, когда мы все (и даже котишка в своей специальной переноске для животных) как раз выходили из дома, чтобы отправиться на семнадцатичасовой паром. И будильнику суждено было (правда, не очень надолго, а не на целую зиму, как это бывало много лет) остаться в доме одному. В этой непривычной после столь веселого гама тишине…

Вначале я все-таки еще подумал, что, может быть, просто забыл утром, как это делал постоянно, выйдя из дома на веранду и взглянув на будильник, завести его. Попробовал это сделать, но завод был почти полный. И все мои попытки, в виде энергичных потряхиваний, когда в часах, казалось, сыпалась крупа, восстановить его ход оказались тщетными.

Выбросить же будильник у меня рука не поднялась.

Хотя в голове и мелькнула мысль, что с прошлым надо расставаться легко. Но я, по-видимому, так не умею. Ибо всегда, сколько себя помню, нахожусь в поисках утраченного счастливого времени…

Я перевел стрелки будильника на без пяти минут двенадцать и поставил его на полочку над холодильником, протянувшуюся длинной буквой «г» через всю веранду над двумя ее широкими окнами и холодильником, обнаружив там небольшое свободное пространство. Определив часы, так сказать, на заслуженный отдых отработавшего свое пенсионера…

Стрелки же его я оставил в таком положении потому, что такая их конфигурация всегда ассоциируется у меня с предновогодьем и песенкой Людмилы Гурченко из ее по-настоящему первого, снятого режиссером Эльдаром Рязановым аж в 1956 году, когда мне было только восемь лет, фильма «Карнавальная ночь». Кстати, когда мне было уже далеко за тридцать, мне даже посчастливилось сняться с этой великолепной актрисой в фильме «Сергей Герасимов», в восьмидесятых годах прошлого века, который делали о своем учителе лауреаты Государственной премии режиссеры Ренита и Юрий Григорьевы.

В этом фильме они сняли и нас с Валентином Григорьевичем Распутиным как людей, живущих на Байкале и негативно оценивающих деятельность Байкальского целлюлозно-бумажного комбината (БЦБК) для экологии этого уникального сибирского моря. О котором, в свою очередь, их учитель Герасимов много ранее снял остросюжетный фильм «У озера», касающийся той же проблемы. Нужен ли стране такой технократический «прогресс», который губит окружающую его живую природу?

Ренита и Юрий Григорьевы и пригласили нас потом с Валентином Григорьевичем, примерно через полгода после наших съемок на Байкале, в конце декабря, кажется, 1987 года, на студию «Мосфильм», чтобы стационарно озвучить наши собственные разговоры, снятые на природе, на фоне Байкала и БЦБК. На сей прославленной киностудии мы и встретились с Людмилой Марковной Гурченко, с которой потом оказались вместе на коротком застолье после озвучивания каждым из нас своих ролей в одной из комнат «Мосфильма». Тем более, что оставалось всего несколько дней до стремительно приближающегося Нового года…

Помню, что на этом застолье кроме самих режиссеров были мы с Валентином Григорьевичем, Гурченко, актер, сыгравший в фильме Сергея Герасимова «Молодая гвардия» Олега Кошевого, и какой-то актер из Чехии, тоже снимавшийся ранее в одном из фильмов Сергея Герасимова. Он-то и предложил всем после работы, уже поздно вечером, выпить «Бехеревки».

– Не везти же ее назад в Прагу, – аргументировал он свое предложение. – Тем более, что мне уже через несколько часов улетать домой.

Все, и даже Валентин Григорьевич, который, впрочем, во время застолья пил чай, согласились.

Во время этого застолья мы и разговорились с Людмилой Гурченко, поскольку сидели рядом, закусывая «Бехеревку» эклерами, принесенными кем-то из буфета и которые, похоже, мы любили оба…

Во время этого предновогоднего застолья Гурченко вспомнила свои съемки в «Карнавальной ночи». Для нее, двадцатилетней студентки ВГИКа (Всесоюзного института кинематографии), это была фактически первая роль в кино. (Дебютировала она в фильме «Дорога правды».) А для Рязанова первый полнометражный фильм, вместивший в себя, по сути, сразу три жанра: комедию, мелодраму, мюзикл.

Премьера фильма была всесоюзной. Его показали за три дня до Нового, 1956 года, фактически во всех крупных городах СССР. И посмотрело этот фильм почти пятьдесят миллионов человек! То есть успех его был ошеломляющий. А песни из этого фильма стали на долгие годы очень популярными в нашей стране…

Вот одна из таких задорно-оптимистичных песен, ставшая как бы уже неотъемлемой частью предновогодья и самих новогодних праздников:

На часах уже двенадцать без пяти.

Новый год уже, наверное, в пути!

Он к нам мчится полным ходом!

Скоро скажем: «С Новым годом!»

На часах двенадцать без пяти…

Новый год настает!

Пожелать хочу вам счастья!

Новый год у ворот.

Старый год уже не властен…

После того веселого и непринужденного застолья на «Мосфильме» «на прощание», как сказала Гурченко, уже в фойе, куда мы все спустились, чтобы разъехаться по домам, она и подарила мне свою книгу «Мое взрослое детство», по-дружески ее подписав…

И именно ощущение предновогодья, предчувствие волшебного праздника и предчувствие каждый раз ожидаемых, неминуемых чудес, связанных с ним, всегда, с самого раннего детства, и до ныне, живет во мне. Живет до самой полуночи 31 декабря. Когда все эти мечты и предчувствия, будто ножом гильотины, вдруг отсекаются вместе с ушедшим годом, со всем тем плохим и хорошим, что было в нем. И ты вдруг осознаешь, что никаких чудес не будет. И что они вряд ли вообще существуют на этом свете, где многое так рационально и меркантильно. А чудеса – это явление крайне редкое, почти исключительное. Поскольку чудо происходит вопреки, а не согласно существующим законам природы. Ибо: «Бог идеже хощет, побеждается естества чин…» То есть, когда Бог хочет, он резко отодвигает законы природы. И для всех нас наступает просто очередной новый (уже не с большой буквы) год, еще ближе приближающий нас к неизбежному финалу. Который у всех, увы, один. Богат ты или беден, счастлив или несчастлив. Для всех без исключения…

Вот как сказано об этом, притом безо всякой грусти, у нашего талантливого сибирского поэта Ростислава Филиппова: «Проходит год. Стал ближе день рожденья – святого часа смертушки моей».

Именно день рождения. Поскольку будет, как сказано у апостолов, новое время и новая жизнь. Если ты, конечно, в это веришь. Или снова по словам апостола: «Веруешь в жизнь – получаешь жизнь. Веруешь в смерть – получаешь смерть…» О чем, кстати, писал и грузинский философ, наш современник Мераб Константинович Мамардашвили: «Есть смерть, и есть – мертвая смерть…»

Поставив будильник на полку, я ненароком окинул и тот немалый ряд пустых разноцветных, разной формы и объема, красочных бутылок, плотно, одна к другой, стоящих на ней.

Причем каждая из них несла в себе, а точнее, с собой, какую-то историю. Обычно – веселую, праздничную!..

Вот первая, крайняя слева на полке, начинающейся сразу от входной двери на веранду, не бутылка, а скорее бутыль – емкостью 1,75 литра, с толстой стеклянной ручкой сбоку. На ее этикетке вверху красными буквами выведено: «Скалоновка». А ниже сей надписи есть даже портрет самого Василия Николаевича Скалона – основателя факультета охотоведения в Иркутске. Единственного такого факультета на весь бывший Советский Союз, куда набирали только парней.

«Скалоновка» была выпущена ограниченной партией на Иркутском ликероводочном заводе «Кедр» к пятидесятилетию факультета охотоведения в 2000 году.

Кроме названия водки – выведенного золотой вязью, ниже фотографии благообразного профессора – с умным взглядом и окладистой бородой, и еще одной фотографии за его спиной, (создающей как бы фон) – старинного трехэтажного здания факультета охотоведения по улице Тимирязева, 59. В здании сем до революции семнадцатого года размещался сиропитательный дом – первое учебное заведение в Иркутске для девушек всех сословий. Построено это добротное здание было по завещанию купеческой вдовы Елизаветы Медведниковой ее сыновьями в 1840 году. В мое же время в этом здании обучались только юноши – 75 человек ежегодного набора. И конкурс на эти места всегда был немалым.

Так вот, по красному фону, уже обычным шрифтом на бутылке написано: «Эксклюзивная водка». А на обратной стороне емкости, на отдельном листке есть даже небольшая рекомендация к сему напитку:

«Скалоновка» – прекрасный экологически чистый напиток, обладающий способностью вызывать добрые и радостные чувства в учениках Василия Николаевича Скалона, основателя и организатора факультета охотоведения, научившего всех нас быть верными великому братству охотоведов.

Употребление «Скалоновки» способствует выведению из организма черных мыслей, зависти, недоброжелательства, ненависти и других негативных компонентов, изначально чуждых охотоведам.

Пейте на здоровье и сохраняйте разум!

Кажется, точно уж и не помню, эту бутылку, с полноценным ее содержимым, подарил мне после вечера охотоведов (правда, не обычного, ежегодного, проводящегося в последнюю субботу и воскресенье мая, а юбилейного) Андрей Скалон, сын профессора Скалона, тоже окончивший в свое время наш факультет. А после него – еще и сценарный факультет ВГИКа – Всесоюзного института кинематографии, и ставший впоследствии очень хорошим писателем.

На мой взгляд, его повесть «Живые деньги» или рассказ «Стрела летящая» – так просто великолепны!

А уже с другим охотоведом – моим однокурсником Серегой Мухиным, родом из Хабаровска, прикатившем, вернее, прилетевшим на самолете из Петропавловска-Камчатского, где он тогда работал, на несколько дней в Иркутск, на очередной традиционный ежегодный вечер охотоведов, мы эту бутыль и открыли. Причем произошло это, заметьте, спустя год, после того, как мне ее вручил Андрей Скалон. И бутыль, представьте, так и стояла у меня на даче непочатая, ибо распить ее предполагалось именно с коллегами – охотоведами.

После окончания института мой однокурсник распределился на Камчатку. И, вполне естественно, что он не мог приехать оттуда с пустыми руками. Кроме горячительного – каких-то корейских и японских водок с различными травами, он привез мне на дачу на следующий день после вечера, проходившего в Иркутске, трехлитровую банку красной лососевой икры прекрасного домашнего посола и иные промысловые деликатесы. Такие, например, как нарезанное тонкими слоями мясо оленя, высушенное естественным образом на солнце и соленом океанском ветру. С этими деликатесами мы и попивали «Скалоновку», вспоминая наши многочисленные таежные практики: в Хабаровском крае, на Сахалине, в Закарпатье, в Тихом океане…

Дача, впрочем, строительство которой я начал в 1994 году, до конца еще не была достроена. И на будущей крытой веранде, где мы с Серегой расположились, окон еще не было. Поэтому там гулял свежий, вольный ветер с Байкала. А день был теплый и солнечный. Радостный какой-то. И нам с Серегой было хорошо. И чуть пьяно. И тянуло на хвастовство…

С этой бутылки, собственно говоря, и началась моя многочисленная коллекция пустых бутылок, которые в свое время так или иначе помогали создавать здесь, на даче, фактически праздники встреч и застолий с очень разными и повсюду живущими людьми. Ибо хорошее вино (или более крепкие напитки) в хорошей компании, с хорошей едой, что немаловажно в меру – это, несомненно, праздник!

Причем на этой г-образной полке, общая длина которой составляет, наверное, чуть больше пяти метров, стоят не только разной формы, с различными яркими, цветными этикетками, бутылки, но и висят на деревянной стеночке из струганых досок, сразу за бутылками, памятные (с приколотыми к ним кое-где значками) и чем-то дорогие мне вымпелы.

Например, «Иркутского казачьего войска», сотником которого я являлся по праву наследования. Ибо по материнской линии принадлежу к старинному казачьему роду Заниных – Любимовых. Или вымпел велопробега: «Пекин – Париж» 1993 года. В велопробеге сем, длившемся более пяти месяцев, я принимал участие и один из немногих его участников достиг-таки столицы Франции. А кроме того, на полке есть еще и глиняные кувшины для цветов и вина. Кувшин для вина с очень хорошим молодым вином я привез в свое время из Молдавии. Причем очень давно, когда жил еще в Ангарске со своими родителями и сестрой, не имея ни собственного жилья, ни собственной семьи.

Кувшин этот – очень красивый, достался мне от еще более красивой девушки из Могилева-Подольского, Натальи Любарской, с которой мы познакомились в Питере, где я учился в середине семидесятых годов прошлого века в аспирантуре. А она из своего украинского городка, расположенного на левом берегу Днестра, работая в каком-то туристическом агентстве, возила в Северную столицу группы, сопровождая их и исполняя роль экскурсовода.

К ней в Могилев я и приезжал потом несколько раз по ее приглашению. И мы с ней частенько, причем вполне официально, переходили неофициальную границу, проходящую по Днестру между союзной республикой Украина и союзной республикой Молдавия, поскольку государство СССР было тогда еще единым, попадая, таким образом, с Украины в Молдавию. Реку мы с ней переходили по раскачивающемуся в разные стороны от наших шагов, словно качели, подвесному мосту, переходя с левого на правый берег Днестра, где и покупали дешевое (рубль за литр), но очень хорошее молодое вино у молдаван, беря его трехлитровыми банками и попивая его потом за обильным, приготовленным Натальей вкусным ужином. Причем вино из трехлитровой банки, с металлической проволочной ручкой и крышкой, Наталья всегда переливала дома вот в этот самый глиняный кувшин с хорошо притертой пробкой и изящно изогнутым длинным тонким носиком, стоящим теперь на моей полке. И когда я разливал из него вино по нашим с нею бокалам, из носика устремлялась упругая тонкая струя темно-вишневого цвета, с чудесным запахом. И вино в бокале пенилось от напора струи, как шампанское. И было таким вкусным и таким хмельным, как наши поцелуи после…

Как давно все это было! Эти наши походы через Днестр – «на Молдавию», по тому шаткому подвесному мосту, под которым и над которым висел такой плотный и такой белый туман, почти скрывающий до колен наши ноги, словно мы с ней шагали по облакам.

На противоположном берегу реки, уже в Молдавии, мы попадали в городок Атаки, больше похожий на поселок с одноэтажными домами. По улицам которого, и особенно на его, кажется, единственной небольшой площади, у белокаменного храма Святого Архангела Михаила, стоящего на холме, с видом на Днестр, отчего-то бродили в основном цыгане. Крикливые тетки в разноцветных, многочисленных юбках, о чем-то перекрикивающиеся между собой; грязные ребятишки, с печальными и одновременно озорными глазами; редкие молчаливые цыгане-старики, покуривающие трубки и оглаживающие свои серебристые бороды. И яркие разноцветные одежды цыган, как яркой мозаикой, словно это был карнавал, устилали, казалось, всю площадь, придавая этому небольшому пространству какое-то праздничное и необычное настроение. У самого же храма, за его оградой, я обнаружил скромное надгробье с печально склоненным над могилой ангелом и надписью: «Здесь покоится прах княгини Елены Михайловны Кантакрузиной, урожденной Горчаковой (1794–1854)».

И на этом событии, я думаю, стоит остановиться чуть подробнее, ибо невероятно удивительны переплетения человеческих судеб.

Род Горчаковых – старинный дворянский род, ведущий свою родословную от Рюриковичей – в 31-м поколении. С младшим братом Елены Михайловны, Александром Михайловичем (1798–1883 г.), будущим дипломатом и канцлером Российской империи Александр Пушкин учился в Царскосельском лицее, открытом по указу императора Александра I 19 октября 1811 года. И даже посвятил сестре своего приятеля Елене, прозвище которого в лицее было Франт (у самого Пушкина, как известно, прозвище было Француз), шуточное стихотворение, написанное им, когда та приезжала в лицей навестить своего младшего брата, и который, кстати, стал последним лицеистом из всего первого набора из 30 человек, как бы ответив своей жизнью на стихотворение Пушкина «19 октября 1825 года», посвященное лицеистам, о которых он думал, находясь в ссылке в родовом имении Михайловское, с такими строками: «Кому ж из нас под старость день лицея торжествовать придется одному?..»

Но как же оказалась представительница сего столь славного дворянского рода в Бессарабии, вдали от Петербурга, тогдашней столицы империи?

Ответ очень прост. Причина тому любовь.

Вот как об этом в своем романе «Война и мир» сказано у Льва Николаевича Толстого, где подобные факты были взяты из самой жизни: «…на балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж».

Избранником Елены Михайловны, с которым она, действительно, познакомилась на одном из петербургских балов, был участник войны 1812 года, офицер греческого происхождения, представитель не менее знатного византийского рода, ведущего свою родословную с одиннадцатого века, Георгий Кантакузин, принявший в 1821 году участие в восстании греков против турок и потерпевший со своим отрядом 17 июня в сражении у реки Прут поражение. После чего он со своей семьей и переехал из Кишинева, где они жили до того, в родовое имение в Атаки.

Да, поистине неисповедимы пути Господни, которыми он нас, детей своих, водит по этой земле…

От храма мы с Натальей обычно спускались чуть ниже к высокому берегу Днестра, к беленым домикам молдаван с большими садами возле них. И большими погребами под домами, где в прохладе стояли бочки с вином разной выдержки – от молодого до выдержанного, несколько лет.

Мы всегда покупали молодое вино, которое, кстати, любил и Пушкин, когда жил в Бессарабии в своей первой, условной, надо сказать, ссылке за свои стихи: «Вольность», эпиграмму на Государя и прочие крамольные вещи.

Ссылку 21-летний Пушкин «отбывал» в канцелярии генерала Инзова. «То ли проступок был невелик, то ли надежды на исправления огромны», как говорили в тогдашнем свете о ссылке поэта. Ибо Пушкину как государственному чиновнику за его стихи, о которых Александр I при беседе с Е. А. Энгельгартом сказал: «Он наводнил Россию возмутительными стихами», грозили или Сибирь, или Соловецкий монастырь. И только благодаря заступничеству Чаадаева и Карамзина ссылку в Сибирь или в Соловецкий монастырь удалось заменить на изгнание поэта из столицы в Бессарабию, где он провел три, впрочем, очень плодотворных года – с 1820 по 1823-й. Выехал же он в ссылку 6 мая 1820 года, сопровождаемый своим бессменным дядькой Никитой Козловым, который после дуэли Пушкина с Дантесом внес тяжело раненого поэта по лестнице в дом на Мойке на руках. На что Пушкин, улыбнувшись, преодолевая боль, сказал: «Не тяжело тебе, Никита, носить меня на руках, как в детстве?…» Кстати, Никита Козлов, сопровождавший Пушкина повсюду, в том числе и на его последнюю роковую дуэль, просил после своей кончины похоронить его в Святых горах в ногах своего господина. Но была ли эта его просьба исполнена, доподлинно неизвестно…

Вернемся же, однако, к южной ссылке поэта. Вот, что было написано в письме по поводу Пушкина наместнику Бессарабии генерал-лейтенанту И. Н. Инзову: «…Он будет находиться при Вас, под Вашим покровительством, под Вашим присмотром в качестве сверхштатного чиновника вашей канцелярии…»

Инзов принял Пушкина очень тепло и позволил ему вести жизнь вольную, фактически не служа в канцелярии.

Пушкин так и поступил, будоража своими бесчисленными выходками местное общество. Какое-то время он даже жил в таборе у цыган. Там влюбился в цыганку Земфиру, убитую ревнивым женихом. Об этом поэт впоследствии напишет поэму «Цыгане».

Там же, в Кишиневе, 9 мая 1823 года Пушкин начал писать и роман в стихах «Евгений Онегин». Вообще за время своей так называемой южной ссылки Пушкин написал 160 произведений. При этом шесть или семь раз участвовал еще и в дуэлях. Как видим, жизнь поэта в Бессарабии была весьма насыщенной всевозможными событиями и творчеством. Не исключено, кстати, что в Кишиневе Пушкин встречался и с сестрой своего лицейского приятеля – Еленой Михайловной Горчаковой…

Оттуда же, с Украины, у меня сохранилась еще и бутылка с более крепким напитком под названием «Люта вода», с изображенным на ее этикетке казаком с оселедцем на голове. В огненно-красных широких шароварах, которые, по словам Гоголя, должны быть у казака непременно: «Шире Черного моря», пустившегося в присядку.

Ниже основного названия этой «Лютой воды» идет текст: «Гiрка настоянка з перцем». И дальше, только уже более мелким шрифтом: «Аромат меду та мiць перцю наполнят сонячним теплом»…

Эту бутылку вместе с кувшином вина и продуктами в большом бумажном пакете Наташа вручила мне на вокзале, перед моим очередным, но, как оказалось, последним отъездом из Могилева-Подольского. Я уезжал оттуда поездом через Киев – Москву и дальше, через всю Россию, в Иркутск…

Помнится, мне посчастливилось тогда еще, в книжном киоске на вокзале, купить и толстую книгу Ивана Бунина, выпущенную Кишиневским книжным издательством, произведения которого в Сибири я купить, например, не мог. Их там просто не было. А значит, на всю долгую, почти недельную дорогу, я был обеспечен пищей не только физической, но и духовной. И, самое главное, уезжать мне было не грустно. Видимо, я все-таки Наталью не любил при всей ее красоте настолько, чтобы желать не разлучаться с нею.

Тем более что мы договорились там же, на вокзале, пока ожидали поезд, что она, закончив работу со своими группами, приедет в начале сентября погостить ко мне в Сибирь.

И она действительно потом приехала на две недели в Ангарск…

А я вот свое обещание, данное уже почти при отправлении поезда из Могилева-Подольского, снова приехать к ней на следующее лето, так и не сдержал…

Закрутился с делами по аспирантуре, укатив на все лето – в том числе и на свои двухмесячные аспирантские каникулы, на Белое море, на Биологическую станцию Зоологического института, в котором учился в аспирантуре…

И вот теперь, много лет спустя, глядя на эту пустую «Люту воду» с лихим казаком на ее этикетке и на тоже пустой глиняный кувшин из под вина, я сам тем не менее как будто бы наполняюсь «сонячним (что означает это слово я, впрочем, не знаю, но полагаю, что это что-то приятное) теплом». Таким мягким, не изнуряющим, каковым оно было в тот далекий летний день на Днестре. А потом это тепло будто бы продолжилось и в те прекрасные, теплые – начала осени дни, когда Наталья приехала ко мне и мы с ней ездили на Байкал. А большей частью жили одни на родительской даче под Ангарском, стоящей рядом с небольшим озерком, с плавающими на его поверхности белыми кувшинками, покачивающимися на темной воде этого холодного родникового озера. И как и на Украйне и в Молдавии, нам и в Сибири достаточно было друг друга и больше, казалось, ничего не требовалось для полноты жизни…

Вот ведь отчего-то отчетливо запомнился именно тот день, дня за два до моего отъезда, домой. И тот наш, кажется, крайний, поход на Молдавию за молодым вином. Когда мы с Наташей, и снова будто бы по «облакам», ближе к обеду, чуть пьяненькие – после многочисленных дегустаций у разных хозяев их вин, прежде чем их купить (а для пробы там наливали обычно почти полный граненый стакан) – возвращались к ней домой: «на Украйну», как говорила она – эта наполовину польская пани, останавливаясь время от времени только для того, чтобы поцеловаться. И остановки наши становились все чаще, а поцелуи – все дольше. И «облака», правда, уже не такие белые и плотные, как по дороге туда – «на Молдавию», нынешним утром тем не менее будто бы поднимали нас все выше и выше. И губы у Натальи были такими сочными, как спелая черешня. И пахли молодым вином и медом (вина мы у некоторых хозяев по их предложению дегустировали с медом). И моим губам никак не хотелось расставаться с ними. Да и сами мы были еще так молоды и беспечны, как молодое вино. И большая часть жизни виделась еще впереди, а не за спиной, как это есть, увы, теперь, когда я пишу эти строки…

Дальше на полке стоят красивые и до сих пор очень модные и удобные жестяные коробочки, раскрашенные под божьих коровок белыми кружочками на красном фоне.

О таких удобных и красивых коробочках для продуктов в 70–80-х годах прошлого века, наверное, мечтала каждая хозяйка в СССР. Поскольку их невозможно было нигде купить. Их можно было только достать.

Коробочки эти, в количестве пятнадцати штук, были трех размеров.

Большие – для килограмма сыпучей продукции. Средние. И маленькие.

На всех них снизу по блестящей ленточке металла было красными буквами написано, для чего предназначена та или иная из них. Например, на больших коробках было выведено: «Мука», «Рис», «Геркулес», «Манка», «Сахар».

Причем надписи на них были сделаны с двух противоположных сторон на русском и эстонском языках. Поскольку набор этот в начале 80-х годов (1983–1984 годы) нам (мы нашей семьей: я, жена Наташа, наш трехлетний сын Дима и Наташина мама Мария Ивановна жили тогда в Байкальске) привез из Таллина мой хороший знакомый Арво Вески. Какой-то дальний родственник, очень популярной в то время эстонской певицы, Анны Веске, постоянно мелькающей в те годы на телеэкране.

Меня с Арво в Таллине в очередной мой приезд из Москвы, где я учился позже в Литературном институте, познакомила Инна Мартоя, моя переводчица, которая первая перевела на эстонский язык мои рассказы. Один из которых – об охоте – очень понравился Арво, ее знакомому. Может быть, понравился именно потому, что Инна была двуязычной (отец – эстонец, мать – русская) и могла найти нужные аналоги слов, не исказив ни звуковой, не ритмической, ни смысловой структуры рассказа.

А к тому же она была просто красавица. Высокая блондинка с голубыми глазами, идеальной фигурой и приятной загадочной улыбкой…

А в Байкальск к нам Арво приезжал, в первую очередь, для того, чтобы покататься на горных лыжах. И был поражен тем, что трасса, такая хорошая, обычно пустовала. Особенно в будние дни.

– Я до этого ездил кататься или на Кавказ, или в Болгарию, потому что у нас в Эстонии хороших гор нет, – откатавшись целый день на горе Соболиной, удивлялся за общим ужином Арво, – но там снег не такой идеальный, как здесь. И народу на склонах обычно, как сельдей в бочке. А тут прямо чудеса какие-то! Праздник, да и только! И денег никто никаких не берет. Катайся, сколько хочешь. Даже как-то с трудом верится, что есть на нашей планете такие сказочные места.

Действительно, трасса тогда была еще бесплатной. Надо было только накануне договориться с дежурившим на горе «Соболиной» инструктором, чтобы он включил бугельный подъемник. Ну и поставить ему, соответственно, бутылочку крепкого, желательно сорокаградусного, напитка, чтобы он не сильно мерз потом в своем единственном тогда стоящем у подножья горы треугольном домике.

Кстати, Арво и научил меня кататься на горных лыжах, справедливо полагая, во-первых, что такую счастливую возможность – наслаждаться скольжением по чудесным снежным склонам, нельзя упускать, а во-вторых, что такое счастье не может длиться вечно…

Так оно впоследствии и получилось.

Теперь на горе Соболиной всегда море народа в разноцветных лыжных комбинезонах и куртках. Отчего и склоны все покрыты разноцветными яркими пятнами. Много различных гостевых домиков и кафе. И стоит все там теперь совсем недешево.

Вспоминая же наши бесконечные спуски по склонам с Арво, я хорошо запомнил отчего-то, как мы иногда катались на горе совсем одни. И, снова поднявшись на вершину, на подъемнике, словно замерев там от восторга, откуда трассы расходились в разные стороны – где покруче, где поположе и подлиннее, любовались белым, ровным полем замерзшего, там внизу, Байкала, лед которого был занесен чистым, искрящимся в лучах солнца снегом…

А наш коттедж среди сосен, в котором мы тогда жили, стоящий совсем недалеко от этого великого озера, казался с вершины чуть больше спичечного коробка. Этакое уютное, теплое жилье для гномиков, с пушистою периною снегов на крыше…

Однако продолжу про привезенный нам Арво подарок, сильно обрадовавший Наталью. Она потом, когда мы уже переехали в 1989 году из Байкальска в Иркутск, и привезла его сюда на дачу, где-то в конце девяностых годов прошлого века, когда строительство дачи уже подходило к концу.

– Очень уж он – этот набор веселый какой-то! – говорила она. – Пусть нас и наших гостей теперь на даче радует…

На коробочках среднего размера были уже другие надписи: «Сода», «Крахмал», «Изюм», «Лавровый лист», «Кофе», а на самых маленьких: «Чай», «Тмин», «Перец», «Корица», «Пряность» – именно так было написано – пряность, а не пряности.

Совсем недавно, открыв эту коробочку, я действительно уловил исходящий из нее будто бы очень далекий, но приятный запах. Наташа всегда старалась в этом наборе держать именно те продукты, которые были указаны на коробках. С пряностями же она обычно готовила мясо. И для меня теперь этот услышанный аромат был как бы приветом из ее уже прошедшей жизни…

Более того, гостившая на даче нынешним летом бывшая жена моего шурина – младшего брата Наташи, Светлана, что-то готовя у плиты, спросила – нет ли у меня риса и пряностей. Именно тогда я и открыл крышку, сначала этой маленькой, а потом и большой коробки, в которой под названием «Рис» обнаружилось достаточное количество этой крупы, хранившейся там в полиэтиленовом прозрачном пакете, и оставленной в данной коробке еще Наташей…

А ведь ее уже более девяти лет как нет на этом свете…

И вот она сумела-таки передать нам привет из своего Запределья. И рис с пряностями, приготовленный Светланой, был очень хорош…

Одним словом, это не просто длинная угловая полка, проходящая по двум стенам веранды, начинающаяся от верхнего косяка над входной дверью крытой веранды, а, как бы мини-музей нашей семьи, наших минувших праздников, где с каждым предметом, будь то даже пустая бутылка (то есть просто уже оболочка чего-то, как, впрочем, и наше тело – это лишь оболочка души), что-то связано.

Например, коньяк «Ной» пятилетней выдержки мы пили с Натальиным коллегой – доктором биологических наук из Еревана. Он приезжал на целый месяц в Лимнологический институт поработать на Байкале. И в один из своих свободных дней сей ученый муж посетил и нашу дачу, привезя с собой этот чудесный напиток. Причем приехал он на дачу не только с Наташей, у которой с ним был какой-то совместный проект, но еще и со своей очень молодой и очень молчаливой женой, с грустными восточными глазами, которая рядом с ним – весьма грузным мужчиной, выглядела просто девочкой…

А эта вот – литровая бутылка «Сливовки» была привезена из Югославии, тогда еще единой страны, не разбомбленной в тридевятом (1999-м) году наглыми, до тупости самоуверенными американцами, во главе с их тогдашним президентом – тоже, судя по его действиям, не отличающимся особым умом, Джорджем Бушем и их европейскими союзничками по военному блоку НАТО. Югослав, не помню уж, как его звали, тоже был коллегой Натальи. Вообще, надо сказать, что коллег из научных институтов нашей страны и зарубежья у моей жены было немало. И все они стремились кто на все лето, а кто хотя бы на недельку побывать на Байкале для осуществления каких-то совместных проектов. Югослав приехал в Сибирь на две недели и в конце своего срока пребывания на Байкале посетил и нас с Наташей. Она как раз приехала на выходные на дачу в пятницу вечером. А в субботу, ближе к обеду, приехал и ее коллега югослав. Помню, что это был высокий улыбчивый, веселый мужчина лет сорока, прикативший как раз с этой почти двухлитровой бутылью, которую мы с ним за выходные одолели…

А водку – «Выборнову», стоящую рядом со «Сливовкой», мы пили у костра, уже осенью, с польским радиожурналистом, приехавшим взять у меня интервью, после того как несколько моих рассказов из какой-то книги были переведены на польский язык и опубликованы там. И хотя сентябрь в том году был на удивление теплым, почти летним, все равно было немного грустно оттого, что очередное лето закончилось. (А кто знает, сколько их у меня еще впереди, в запасе, этих лет?) И даже веселое яркое пламя костра и водка как-то не очень радовали, будто, несмотря ни на что, ты не мог избавиться от своего безмерного одиночества, от той неправильности, когда приходится подолгу жить в разлуке со своими близкими людьми. Тем более что дней наших на земле не так уж много всем нам отмеряно. Может быть, это чувство не покидало меня оттого, что Наташа на даче в то лето бывала крайне редко, поскольку моталась по научным экспедициям на судах Лимнологического института, в котором руководила самой большой лабораторией, со своими коллегами со всего мира…

И только большие, хорошо видимые яркие звезды, усеявшие весь черный бархат неба, как-то примиряли меня с действительностью и вселяли надежду на то, что и мы, и весь этот чудесный мир никогда не кончатся. И даже верилось, что настоящая литература – это тоже бесконечность. А именно о литературе и ее проблемах мы и говорили со Збышеком Красовским – репортером Варшавского радио, пытавшимся записать на свой диктофон не только свои вопросы и мои ответы на них, но и потрескивание угольков в догорающем костерке, в которых мы с ним пекли картошку, закусывая потом ею, вольготно и беспечно при этом, словно жить нам вечность, развалившись в раскладных креслах. И литературу мы сравнивали с космосом, который никогда не заканчивается, и каждая из звезд все время манит, загадочно манит к себе. И время от времени шурудя палочкой в углях костра, отыскивая в них очередную картошку, я поднимал мириады искр, радостно взмывающих вверх и, казалось, способных достать до неба. Однако полет искр был хоть и ярок, но весьма недолог. Они скоро гасли, закончив свой краткий праздничный, как фейерверк, полет. И, глядя на снопы искр и на малиновые угли костра, я вдруг с неизъяснимой грустью подумал о том, что вот в этом костре, по сути, собран весь пепел еще одного сгоревшего в моей жизни лета. И, в общем-то, не такого уж праздничного, поскольку жил я на даче почти все время один. У Наташи, как я уже сказал, были научные, иногда по целому месяцу, экспедиции. А сыну на дачу и всегда-то не очень хотелось. У него были свои молодые интересы. И, скорее всего, в его возрасте быть дома одному ему казалось значительно предпочтительнее. Да и проще, пожалуй, без посторонних-то глаз, поскольку можно было, скажем, пригласить в гости свою однокурсницу по университету…

– Жаль только, что нельзя записать на диктофон эту вот необычайную тишину с мерным, ленивым шорохом о песок далеких волн там, внизу, у Байкала. Да и куда, собственно говоря, им спешить – этим волнам? Ведь впереди у них целая вечность, – посетовал Збышек и продолжил, когда мы выпили по очередной стопочке хорошей водки и, обжигая пальцы, стали чистить выуженную из углей картошку. – И звезды эти – такие огромные и яркие, как будто говорят о чем-то, тоже вечном, нетленном, таинственном, чего мы уразуметь своим слабым умом не умеем, – уже с некоторой грустинкой (видимо, грусть заразительна) в голосе закончил он…

Далее на полке, сделавшей разворот на девяносто градусов – над южным к северному окну – стоят в основном только бутылки из-под различных наливок, бальзамов, вин, водок. Вин: португальских, пумынских, болгарских, венгерских, грузинских, чилийских. Последним я всегда, кстати, отдавал предпочтение. Во-первых, потому что они, на мой вкус, очень хороши и качественны. С особенным, своеобразным букетом. И не так дороги, как, скажем, французские или итальянские, что тоже весьма существенно.

Названия вин и емкости бутылок от семисот грамм до двух литров весьма разнообразны: «Киндзмараули», «Механджийско», «Мерло», «Шардоне»…

А названия водок каковы! Песня просто: «Омулевка», «Путинка» (многие марки теперь уже и не выпускают), «Русский стандарт», «Свобода» (точно, выпил с утра – и весь день свободен), «Матрешка» (бутылка действительно сделана в виде матрешки и раскрашена соответственно – очень ярко). Ее привезла нам знакомая из Омска, несколько дней гостившая здесь. Далее: «Тундра», настоянная на пантах, спирт «Альфа», как утверждают знатоки, лучший по качеству спирт. А за «Альфой», уже по убывающей, следуют другие спирты, тоже используемые для приготовления водки: «Люкс», «Экстра». А вот и водка «Ангария», с фотографией плотины БратскойГЭС и аннотацией на этикетке: «Спецзаказ. Изготовлена и разлита специально для сибиряков…», «Беленькая» – 0,25 литра, «Русский резерв», с двуглавым орлом на этикетке и тоже весьма заманчивой аннотацией: «Настоящее русское качество с 1895 года. Спирт «Альфа», золотая фильтрация…», бальзам «Амрита» из Бурятии; «Карельский бальзам», из Петрозаводска – состав: «Брусничный лист, плоды черемухи, гриб чага…»; «Кедровый бальзам» из Томска – «мед, плоды шиповника, девясил, имбирь…»; «Егерьская», «Охотничья» – сорокапятиградусная, «Зубровка». Все эти крепкие настойки ныне нигде уже, увы, в нашей стране не выпускаются…

Этот ряд можно было бы продолжить, но не стоит, думаю, этого делать. Ибо я уже не всегда точно помню, кто какие напитки нам сюда привозил и с кем мы их потом распивали. Но зато я помню, что никто никогда не напивался на наших застольях и вино лишь веселило присутствующих, а не делало их глупее или агрессивнее. Да и собраны все эти бутылки за весьма продолжительный промежуток времени. Почти за восемнадцать лет. Так что пусть у тебя, дорогой мой гипотетический читатель, не создается впечатление, что на даче мы только тем и занимаемся, что ежедневно устраиваем пирушки. Нет, они у нас не так уж часты.

Но продолжу.

А вот эту двухлитровую бутыль чилийского вина, точно помню, привез нам из Москвы певец – бас из Большого театра столицы. На спектакль с его участием мы потом ходили с Наташей, приехав по каким-то делам на несколько дней в Москву, по выданным нам им заранее контрамаркам в Большой театр, где он в опере Римского-Корсакова «Снегурочка» исполнял партию, кажется, царя Берендея. А к нам сюда, в Сибирь, тоже почти Берендеево царство, приезжал в отпуск к своей дальней родственнице Наталье Залуми и ее мужу Василию Васильевичу Смирнову – ихтиологу, которые так же, как и Наташа, были научными сотрудниками Лимнологического института. Они и попросили Наташу разрешить им всем погостить у нас на даче несколько дней…

А каких вкуснейших огромных хариусов в эти дни, вечерами, к ужину, на углях, в золотистой корочке, готовил Василий Васильевич недалеко от нашей бани, где у нас располагается кострище. И какой от них исходил волнующий и приятный запах, наверное, способный пробудить зверский аппетит даже у покойника, не то что у обычного человека, хотя бы отнюдь и не чревоугодника. Впрочем, не предаться чревоугодию при наличии умело приготовленной вкуснейшей рыбы было просто невозможно. Да еще и с хорошим белым чилийским вином…

И надо сознаться, что в те дни, когда Василий Васильевич и его жена Наталья (в девичестве Залуми) со своим московским гостем гостили у нас, это был самый настоящий праздник живота!..

Почти в самом конце полки стоит недавно водруженная туда бутылка из-под крымского вина «Саперави». Ее подарил мне мой сосед по городскому дому Андрей за мою книгу «Забытые запахи лета», нынешним летом побывавший с семьей в порту Байкал.

Бутылку эту, с очень хорошим вином, мы распили потом с сыном и невесткой за ужином (жареная картошка с грибами, собранными прямо на нашем участке, котлеты) накануне их отъезда. То есть получается только вчера. А кажется, что прошло уже так много дней, будто даже само всевластное время неимоверно замедлило свой ход, отчего минуты превратились в часы…

Да, расставание с любимыми людьми – это всегда, увы, совсем не праздник…

«Праздник закончился», – с грустью подумал я, вспомнив при этом очень нравящееся мне стихотворение – балладу Александра Кочеткова: «С любимыми не расставайтесь», написанную в 1932 году. Уже так давно.

Стихотворение это я знаю наизусть. Мысленно я и пробормотал его первую и последнюю строфы:

Как больно, милая, как странно!

Сродняясь в земле, сплетясь ветвями,

Как больно, милая, как странно

Раздваиваться под пилой!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них.

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг!

И, вспомнив все досадные мелочи – ребячьи капризы и порою, казалось, беспричинные их слезы, и прочие шалости, я вдруг подумал, какие это все, в сущности, были пустяки, на которые и обращать внимание не следовало бы. А пребывание их всех здесь, на даче, было, несомненно, настоящим праздником! И, пожалуй, во всяком случае, для меня это был лучший месяц нынешнего лета 2018 года. И даже, может быть, это было лучшее лето последних лет. Ибо когда еще мы сможем снова собраться, вот так, все вместе? А мне всю жизнь именно того и хотелось, чтобы у нас было некое родовое гнездо, куда бы с охотой съезжались самые близкие люди…

«Да, прав был Экзюпери, утверждая, что человеку дана единственная роскошь – роскошь человеческого общения. И вот эта роскошь общения с дорогими тебе, близкими людьми закончилась. И даже рыжего котишку Карасика увезли. А так бы хоть какая-то живая душа была рядом …»

Честно говоря, давненько я уже не испытывал такого гнетущего состояния тоски и одиночества. Такого не бывало со мной, помнится, даже посреди необъятной тайги, зимой, в сгущающихся сумерках на излете короткого зимнего дня, когда ты еще не вышел к зимовью…

И даже моя и Димина записка, на разных сторонах листка (я для чего-то сохранил ее, положив на письменный стол, у окна с видом на Байкал, вместе с другими бумагами в доме), показалась мне теперь чем-то значительным, полным затаенного, нераскрытого до конца смысла. Ведь в ней были запечатлены минувшие мгновенья бытия.

А в связи с этой запиской вспомнилось, по какому поводу она была написана.

В один из дней, уже под вечер, часов в семь, прямо на паласе на просторной веранде у круглого стола сон свалил Сашуню. Он прямо-таки рухнул на пол. И ребята (Дима и Света), чтобы он не разоспался («А то потом ночью не будет спать и нам никому спать не даст», – сказала Света), дав ему полчасика поспать, как поверженному на поле брани герою с раскинутыми в стороны руками, аккуратно умыли его потом прохладной водой – этим самым разбудив. После чего, чтобы он опять не разоспался и не начал капризничать от недосыпа, отправились с ним и Костюшкой в магазин за тортиком, чтобы потом, часов в восемь вечера, попить всем вместе чая.

Ребятишек родители посадили себе на загривки. И этаким верблюжьим караваном отправились вниз…

Уже стемнело, и восемь часов миновало, а их все не было…

«Видно, после магазина пошли, как обычно, к Байкалу покидать в воду камешки», – что очень нравилось ребятне, решил я, чувствуя, что тоже уже засыпаю. Поскольку день у меня выдался нелегкий. Я после обеда вкапывал столбы для ограды. А при каменистом грунте здесь, на горе, эта работа очень тяжела.

Включил уличную лампу над входной дверью на закрытую веранду, чтобы ребятам в темноте был ориентир. Своего рода маяк во мраке ночи. И, поняв, что не смогу их дождаться, написал записку, оставив на круглом столе: «Ребята, сон валит с ног богатыря. Так что трапезничайте без меня. Я пошел спать…»

А утром, выйдя на веранду из дома часов в восемь (Дима со Светой обычно спали часов до десяти, если их не будили дети), на обратной стороне своего листка обнаружил ответную записку от сына:

«Папа, откуда ты носишь воду для бани? Я хочу тебе помочь.

Р.S. Твои рабочие штаны я снял с уличной веревки и занес внутрь на случай ночного дождя.

Р.S.S. Да, и еще. Дай мне, пожалуйста, несколько листов бумаги для записей и рисунков…

Кусочек торта для тебя – в холодильнике».

И вот теперь, взглянув на этот листок, я вспомнил, что одно время даже собирался написать нечто под заглавием: «Домашняя переписка», поскольку в отдельной папочке у меня за много лет скопилось множество различных записок от домочадцев и близких мне людей: жены, сына, моих родителей, сестры, выбросить которые у меня не поднималась рука. Слишком уж много в этих разного размера клочках бумаги было неподдельной любви и трогательной заботы друг о друге…

Правда, написать подобное повествование я пока так и не собрался. И вряд ли соберусь уже.

И эта папка с записками уже давно лежит в одном из выдвижных ящиков моего письменного стола в городе безо всякого применения, напоминая мне некий закрытый сундук с драгоценностями – свидетельствами жизни моих самых близких людей, многих из которых уже нет на этом свете: жены, сестры, родителей. С женой мы особо любили обмениваться такими краткими посланиями. И в них всегда было столько нежности, заботы и скрываемой за обычными, обыденными словами любви…

Боюсь, что этот мой «сундук» так и останется нераскрытым для посторонних глаз. Во всяком случае, пока я жив. А еще лучше, если я успею все это: записки, свои дневники – вовремя сжечь. Чтобы посторонние глаза не заглядывали в нашу личную и мою жизнь. Как это я уже сделал с письмами. О чем и написал впоследствии: «Я затопил на даче печь, чтоб письма от любимой (честнее было бы, конечно, написать «от любимых», ибо я нешуточно влюблялся несколько раз) сжечь…

Даже и здесь, на даче, в выдвижном ящике прикроватной тумбочки у меня кое-что сохранилось. Правда, не из той папки с заглавием: «Домашняя переписка», а в детском Димином альбоме с его рисунками, когда-то привезенном сюда.

Вот, например, записи моего отца и мамы, датированные 17–19 декабря 1986 года, когда они «на недельку» приезжали из Ангарска в Байкальск повидаться с нами. А еще и как основной повод на день рождения Димы (21.12). В тот год ему исполнилось шесть лет.

Он был очень подвижный, озорной мальчишка, с неуемной энергией. И мой отец с мамой играли с ним в хоккей. (Я в то время был в Москве, сдавая в литинституте очередную сессию, и должен был прилететь из столицы аккурат двадцать первого декабря к часу дня, когда Дима и появился на свет в Ангарске чудесным зимним, ярким солнечным днем в 1980 году). Играли они на плотно укатанной снежной дороге, хорошо освещенной уличными фонарями, у нашего коттеджа.

И отец своим красивым почерком на чистой от Диминых рисунков стороне альбомного листа, комментировал эти матчи:

«19. XII.86 г.

Дима забил бабе Любе 24 шайбы, а баба – 8 шайб.

Вся измоталась. Просила пощады».

И так удивительно читать сейчас эти давние записи, когда родители были еще моложе меня нынешнего. Отцу было – 67, маме – 61 год.

Или вот еще, продолжение, написанное чуть ниже на том же листе:

«Баба стояла на воротах. Дима забил ей 15 шайб, а я ему 5».

Записи эти, следующие одна за другой, отчего-то расположены в обратном хронологическом порядке, сверху вниз, за 19, 18 и 17 декабря.

Три записи о победах внука.

Я даже представляю, как дед с Димой после хоккейных баталий сидели на диване в нашей теплой, уютной гостиной и мой отец писал эти записки, чтобы потом «показать папе», то есть мне.

В этом же альбоме сохранился у меня и листок в клетку из ученической тетради, на котором Дима, уже в восьмилетнем возрасте, в Иркутске, в нашей квартире на Луговой, 2, написал, наверное, свой первый рассказ: «Мой кот Мишка». О придуманном им храбром дворовом коте, друге мальчика.

Ведь, в принципе, любому ребенку от нас, взрослых, нужна только любовь и дружба. И если эти наши чувства искренни и неподдельны, то и мы от наших детей и внуков получаем в ответ монеты той же самой – высшей пробы – совершенно бескорыстную и чистую, как золото, не подверженное никакой коррозии, любовь. То есть в конечном итоге мы получаем от них в ответ самое ценное, что есть на этом свете – это необъяснимое чувство, так необходимое всему живому на этой планете, куда-то стремительно летящей в необъятном холодном черном космосе…

А ведь я еще, бывало, и поварчивал порою мысленно на своих внуков, отвлекающих меня своей привязанностью, как мне казалось, от писания рассказов и неотложных хозяйственных дел. Опять же мысленно, цитируя самому себе письмо Сенеки к своему другу Луцилию, в котором тот писал: «Все у нас, Луцилий, чужое. Одно лишь время наше. И то у нас его кто хочет тот и отнимает…»

А ребятишки-то ведь вовсе не отнимали наше время, а дарили нам нечто более важное, более ценное для нас – свое общение с таким светлым, любознательным мироощущением, присущим только маленьким детям.

Даря нам всем, по сути, праздник!

Как там поется в песне моего знакомого – барда Евгения Куменко:

В нашей жизни быстротечной

Нужен праздник – сказки вечной,

Чтоб казалась бесконечной

Жизни тонкая тесьма.

Увы, тесемка нашей жизни действительно весьма тонка и способна оборваться в любую минуту. Однако Господь, по милости своей, не дает нам предвидения нашего конца, отчего наша жизнь кажется нам бесконечной. Ибо если не сегодня – значит никогда. Все прямо-таки по словам классика: «Пока мы есть – смерти нет. Когда приходит смерть – нас уже нет».

И у Марины Цветаевой об этом в ее стихотворении, написанном ею в двадцать лет: «Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали…», сказано, по-моему, с такой пронзительной предельной точностью: «– Послушайте! – Еще меня любите за то, что я умру…»

Да, как это ни печально, все мы, увы, не вечны. Поэтому и надо спешить заполнить наше земное существование самым драгоценным, что есть на этом свете – искренней любовью…

* * *

Так и не получилось у меня, похоже, до конца определить, что же такое счастье и из каких, собственно говоря, компонентов оно состоит. А ведь счастливый человек – это, прежде всего, праздничный человек не только для самого себя, но и для окружающих его людей. Искрящийся, как яркий фейерверк в ночной черноте!

Впрочем, составляющих счастья, как и праздника, вообще может быть очень много.

Это и любимая работа.

Это и общение с близкими тебе по духу людьми: друзьями, родственниками.

Это и позитивное, светлое мироощущение, когда ты живешь в гармонии с самим собой и окружающим тебя миром…

Одним словом, причин может быть множество. И их даже не имеет смысла, по-моему, все обсуждать и расставлять по полочкам. Поскольку это некий нерушимый комплекс, который должен быть основан на прочном фундаменте, коим является, несомненно, любовь, в самом широком понимании этого слова. Ибо любовь, по словам апостола Павла, в его первом послании к коринфянам, характеризуется так: «Любовь никогда не перестает, хотя пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знания упразднятся…»

И это может быть и любовь к своему отечеству, и к близким тебе людям, и к Природе – нашей прародительнице. И, напротив, нелюбовь к ее губителям и к себе самому, если ты лжешь или лукавишь, пусть даже только самому себе…

Да и вообще человек, на мой взгляд, должен стараться видеть Вечные, а не временные перспективы. Тогда и жизнь его становится, во-первых, легче. А, во-вторых, значительнее и осмысленнее. Ибо любой вопрос: «Зачем?» – предполагает какую-то цель.

Зачем человеку Бог, который, как известно, и есть сама любовь: «Бог есть любовь».

А зачем человеку жизнь?

– Зачем мне корабль?

– Чтобы переплыть море.

Или зачем мне какие-то навыки и знания? Наверное, чтобы добиться каких-то своих целей.

– А зачем мне их добиваться? Стоят ли они того? И какова вообще цель человеческой жизни?..

Я думаю, что цель человеческой жизни – это сама жизнь, дарованная нам, из миллионов всевозможных комбинаций, нашими родителями и Творцом…

Впрочем, все это вопросы философские…

И ответы на них могут быть, значит, тоже только философские. То есть, в большинстве своем, все-таки не практические, плохо сопрягаемые с нашей жизнью.

Что же касается лично меня, то я, честно говоря, открою уж вам секрет: больше люблю будни, чем праздники, о которых я здесь в этой непонятной и для меня самого вещи так много и подробно говорил.

Будни же я, прежде всего, люблю за то, что в них все размеренно, четко, предсказуемо. И они не обещают и не предполагают никаких чудес. Ибо обычная, без каких либо трагических потрясений жизнь – это уже и есть настоящее чудо. Надо только научиться это чудо видеть и ценить. То есть, чудеса можно увидеть и в чем-то обыденном. Например, в тонком, ярком серпике луны с синей яркой звездочкой возле этого серпика снизу, в холодном зимнем декабрьском утре с летящим на близкую посадку над рекой самолетом. Или в созерцании тихо, плавно падающих вниз из темноты зимнего утра белых снежинок. «Белое из черного»…

Это и есть поэзия будничной жизни. И как хорошо об этом сказано у Александра Блока в его стихотворении «Ты помнишь? В нашей бухте сонной…»:

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!

Тем более что праздников, которые всегда, я думаю, попросту не существует.

Не будет горя – не будет и счастья.

Не будет будней – не будет и праздников…

И все-таки праздник, который всегда с тобой, есть.

Это, как я уже сказал, любовь, которая и помещена, по-моему, в нашей бессмертной (хотим мы того или нет, но все мы обречены на бессмертие) душе. И она, как вечная наша надежда на что-то светлое, достойное, счастливое, живет в нашем теле и не дает нам, как и совесть, успокоиться и оскотиниться, постоянно подсказывая нам, что человек рождается не для уныния, а для праздника и счастья.

Помните, как об этом сказано у Сергея Есенина:

О, верю, верю – счастье есть!

Еще и солнце не погасло.

Заря, молитвенником красным

Пророчит благостную весть.

А ведь надежда – это не что иное, как ожидаемая уверенность в чем-то. Ибо без надежды ни один человек жить не может. Даже засыпая, мы все же надеемся, что завтрашний день для нас наступит. А без подобного состояния жизнь человеческая становится просто невыносимой, потому что безнадежной.

Уверенность же, в свою очередь, не может существовать без веры.

Значит, без веры в Бога не может быть и надежды. В лучшем случае это может быть мечта. Но мечта – это лишь игра воображения, некая фантазия, и все.

Именно поэтому надежда у человека верующего никогда не умирает, а переходит в жизнь вечную. Может быть, и не в такую прекрасную в конечном-то итоге. Ибо за все наши деяния нам предстоит дать ответ. Так что мысль моя очень проста. Человек – будь человеком при жизни и относись к другим, так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе. Тогда, возможно, и жизнь людская станет праздником. И только очень глупый или толстокожий, словно бегемот, человек может, по-моему, этого не понимать.

Недаром же Альберт Энштейн утверждал, что: «Есть только две бесконечные вещи: вселенная и человеческая глупость. Хотя насчет вселенной – я не совсем уверен…»

А раз есть бесконечность, значит, должна быть и вечность.

Во всяком случае, хочется, чтобы было все именно так.

И тогда, наверное, много легче будет воспринимать трагизм нашей жизни с заведомо печальным в конце этой пьесы финалом.

Ибо, получая жизнь, мы неизбежно получаем и смерть. А без дальнейшей счастливой перспективы, это полная бессмыслица.

Вообще же, если продолжить сии размышления, я уверен, что в жизни не бывает ничего окончательно плохого. А те испытания которые даются нам – служат лишь к хорошему, к очищению нашей души «от всякия скверны». И вспомните, сколько раз, пережив в жизни те или иные напасти, мы восклицали впоследствии: «Как хорошо, что то-то и то-то случилось, ибо это подвигло меня к тому-то и тому-то. То есть в конечном итоге улучшило мою жизнь, отвратив от меня многие напасти…

* * *

Спустя несколько дней после отъезда сына и его семьи с дачи совершенно измотанный тоской по ним, я позвонил Диме:

– Ну, как вы там поживаете? – спросил я деланным беспечным тоном.

– Все хорошо, отец, – серьезно ответил сын. – Костик только все время спрашивает – когда ты приедешь? Скучает.

Мы немного помолчали, и я все-таки решился сказать о самом главном, хотя отчего-то почти всем нам это всегда дается с трудом:

– Знаешь, Дима, я очень по вам скучаю, – все-таки не сумел я сказать то, что хотел.

– Мы тоже, – ответил сын.

– И еще, – продолжил я уже полный решимости. – Я тебя очень люблю, – наконец-то проговорил я.

– Я тебя тоже очень люблю, – ответил сын негромко и по-прежнему очень серьезно. И я почувствовал, как внезапный комок, словно небольшой, но твердый снежок, вдруг застрял в моем горле, сдавив дыхание. И я, чтобы не расплакаться в трубку, уже с трудом произнес:

– Ну ладно, пока.

– Пока, – в тон мне ответил сын.

Выключив телефон, я почувствовал, как по моим щекам покатились крупные горячие соленые слезы, которых я, впрочем, не стыдился. Хотя всегда считал, что слезы настоящему мужчине не к лицу. Но, может быть, я не стыдился их оттого, что был здесь, в доме, один и слез моих никто не видел?

Тем более надо сказать, что плакал я в своей жизни, даже в детстве, не так уж часто…

Помню, как однажды, будучи уже взрослым человеком, я горько разревелся, чуть ли не до истерики, до икоты, когда мне было уже тридцать лет. И я, до этого бросив (как теперь понимаю, по своей дурости) аспирантуру в Ленинграде, работал на буровой. И вот, вернувшись в очередной раз из командировки, из какой-то забытой богом деревеньки, где мы бурили недели две скважину на воду, я дома, в ванной, не сдержался и разревелся, лежа в ванной с горячей водой. Я тогда еще не был женат и жил с родителями и сестрой в Ангарске. И вот, млея в ванной и размышляя о своей будущности, я вдруг понял, что я полный банкрот. И будущее мое представилось мне весьма серым и унылым. Совсем неинтересным и совсем непраздничным. Как и тот осенний день с дождем и грязными лужами повсюду, в который я добирался из деревни до дома.

«Лермонтов в двадцать семь лет уже погиб на дуэли, – открыв кран с горячей водой еще больше, чтобы тугой звук струи смог заглушить мои безудержные всхлипы и согреть остывшую воду в ванной, продолжал я свои горестные размышления, – став уже классиком русской литературы. А я так и не написал еще ни одного рассказа, все только примериваясь к чему-то. И для чего я тогда бросил аспирантуру и уехал из Питера, чтобы колесить по всей области, зарабатывая большие деньги, которые не приносят мне счастья, как я в этом быстро убедился. А времени, чтобы сосредоточиться и писать, у меня не остается. Постоянные командировки. Грязь, вонь – от пота и портянок в жилом вагончике, где мы отдыхаем после смены. Пьянки бригады в свободное от работы время, от которых мне пока (надолго ли?) удается уклоняться. И все это будет вечно. И разве к этому я стремился?..»

На все мои мысленные вопросы ответов у меня, увы, не было. И если до того я считал, что при помощи своей воли, видевшейся мне неким несгибаемым металлическим стержнем, смогу добиться всего, чего хочу, то в ту минуту я, кажется, осознавал, что воля моя становится неким гибким капроновым жгутиком, и уже, похоже, не может удерживать мою спину прямой с гордо поднятой головой. Нечем гордиться…

Да, помню, что тогда это были слезы безысходности. Когда в нормальное будущее просто уже не верилось…

А через год я женился, написал первый рассказ, сразу почувствовав, что это что-то стоящее, несмотря на то что его никто и нигде не хотел публиковать. Впрочем, много лет спустя о том же рассказе некоторые мои прежние критики говорили как о чем-то значительном, оригинальном, необычном и даже высокохудожественном. Это был рассказ, названный мною по жанру акварель: «Три летних дня в конце июня…» Рассказ о жизни трех поколений бабочек-однодневок и молодых людей – юноше и девушке, сумевших наделать за те же три дня кучу глупостей и чуть ли не ставших для них трагическими…

Потом, когда все постепенно нормализовалось, я не плакал четверть века. До 55 лет.

Разревевшись безудержно, чувствуя свою вину за то, что мало времени уделял ей, расплакавшись в день смерти мамы – 11 апреля 2003 года. И помню, как сын стоял за моей спиной на нашей кухне в Иркутске (куда я вернулся уже к вечеру из Ангарска, отвезя там маму в морг и собрав какие-то необходимые для похорон документы) и, ничего не говоря, просто молча гладил меня по спине, как это в детстве делала мама, успокаивая меня (и предварительно сделав все, что нужно), когда я плакал, например, от боли в разбитой коленке…

И это были уже слезы, казалось, безмерного, неподъемного горя.

И потом, в 2005-м, когда почти вслед за мамой, не дотянув нескольких дней до 60-летия Победы, как он хотел, поскольку сам воевал, умер отец, говоривший мне не раз: «Не хочу я, сынок, жить без мамочки. Тоска меня без нее съедает…»; и в 2009-м, когда умерла жена; и в 2016-м, когда умерла сестра, было очень горько, но слез таких горячих уже не было. Словно душа окаменела. Будто бы все это происходило не здесь и не со мной. И словно все это я вижу лишь со стороны, посторонним, отстраненным взором. Как видели свое тело, по их утверждению, люди, которым довелось пережить клиническую смерть. Наверное, это была просто защитная реакция организма…

А сейчас это были, пожалуй, слезы счастья.

Хотя на вопрос: «Могу ли я себя считать счастливым?» я вряд ли отвечу сейчас утвердительно. И даже не потому, что по логике Хемингуэя, считаю себя человеком, если уж и не умным, то, во всяком случае, весьма неглупым, а потому, что просто не знаю этого. Как не знаю до конца, что же такое счастье. Ибо его невозможно оценить. Его можно только почувствовать…

Впрочем, не ищите в литературном произведении факты и ясные ответы. Ищите дух. Дух важнее фактов.

Более того, если в любом литературном произведении, нет контекста – значит, нет и творчества. Ибо, идеальная иррациональность – это и есть настоящая литература, где происходит соединение читателя и писателя в одном лице, как это было в романе Сервантеса «Дон Кихот».

Другими словами, если ты пишешь, как живешь и живешь, как пишешь – это и есть настоящее творчество и настоящая литература. Поскольку литература возникает там, где нет литературы. Она прорастает из самой жизни.

На этом, пожалуй, я и закончу свои поиски. Ибо этот процесс – поисков чего-то истинного, к счастью, бесконечен…

И если в философии вопрос, что было вначале – яйцо или курица, еще можно как-то обсуждать, то в литературном процессе, несомненно, сначала должен был появиться, на мой взгляд, читатель, а уж потом писатель. То есть должна была возникнуть потребность в литературе. Так же, как из отдельных звуков возникла потребность в речи, которая и отличает нас от животных. Ибо мы можем говорить, мыслить, анализировать свои поступки. Плохие или хорошие…

Хотелось бы, правда, чтобы хороших поступков было значительно больше. Поскольку праздник – это не тогда, когда хорошо кому-то одному за счет других, а когда хорошо очень многим, лучше всем…

…А вот еще был случай!

В поселке, насчитывающем около ста дворов и притулившемся в двух речных и двух байкальских падях у самого истока Ангары, Надежда Верхозина считалась человеком образованным. Во-первых, потому что она была учительницей младших классов в поселковой школе, а во-вторых, потому что продолжала читать книги и толстые журналы, в отличие от подавляющего большинства односельчан, которые кто после работы, кто после запоя по причине отсутствия оной, кто после забот по хозяйству сидели вечерами у телевизоров.

Сладенько-приторные бразильские или американские сериалы о нереальной жизни, с нереальными персонажами нравились всем без исключения от детей до бомжей, которые приживалами – «за харч и кров», приклеивались на лето в этом живописном месте к какой-нибудь семье, помогая по хозяйству. Они «снимали» за это «апартаменты» то на сеновале, то в какой-нибудь сараюшке и непременно приходили в дом во время трансляции сериалов, принося в него застоявшийся запах нездешней кислятины и мочи.

Однако лишить их удовольствия посмотреть очередную кальку сериала, как ребенка сладкой конфетки, хозяева обычно не решались, терпеливо снося стойкий запах несвежести жизни, исходящий от них.

Затем тошнотворно однообразная экранная жизнь «Богатых и счастливых», с плохо придуманными гипертрофированными страстями, обсуждалась в поселке и даже в городе, куда Надежда выезжала иногда по своим надобностям, где по случаю и покупала для себя книги.

Брала она их еще и в местной библиотеке, на двери которой теперь почти всегда висел большущий амбарный замок. Причина его безмятежного висения была до безобразия проста – отсутствие хоть какого-то числа читателей.

Справедливости ради надо сказать, что и страсть портовских к заморским телесериалам со временем спадет, словно отслоившаяся от зажившей раны короста, но массово, как прежде, в библиотеку они так и не вернутся, будто разучатся за это время читать.

Однако все это случится гораздо позже…

Библиотекарша Таня, работающая в клубе речников, который использовался теперь в основном для проведения дискотек – еще уборщицей, сторожем и истопником, всегда с неохотой открывала тяжелый замок, а встречая Надю, свою школьную подругу, тут же начинала пересказывать ей особенно волнующие эпизоды «Богатых и счастливых». О том, например, что произошло с Сиси, или почему Барбара ушла от Умберто к Тони Блейку, оставив при этом мамаше Умберто незаконнорожденного от негра-баскетболиста младенца.

Но, поскольку Надежда сериалов не смотрела, говорить с ней было не интересно.

Слушала она Таню рассеянно, а отвечала невпопад, сосредоточенно роясь в рядах книг на запыленных полках…

Надежде, в свою очередь, тоже не с кем было обсудить прочитанное, потому что муж ее Кирилл (Кирюша, Киря, Киряй – в зависимости от обстоятельств) хоть страсти к сериалам не имел, но и книг, увы, почти не читал. Погружаясь время от времени, по причине рухнувшей мечты «о далеких морях и походах», то в беспробудное пьянство, то в безудержную работу. В этом диапазоне, который Надя определяла: «От алкоголика – до трудоголика» он и пребывал, как бы не имея срединных стержневых основ. Но, как и Надя, любил «интеллигентных людей», с которыми можно было бы поговорить о чем угодно. В том числе и о дальних странствиях, поскольку сам он теперь работал на нефтеналивном судне, заправляющем «кометы» и «ракеты», курсирующие по Байкалу.

Сам же Кирилл был списан «на берег» с плотовоза «Александр Суворов» за давнишнюю теперь уже очередную пьянку. Правда, плоты «А. Суворов» давно не таскал, а, как и другие суда, ржавел в порту обильно обживаемый чайками, что немного утешало Кирилла.

* * *

На сей раз мой отпуск пришелся на сентябрь. Самый, пожалуй, благодатный на Байкале период начальной осени.

Уже нет изнурительной жары, но все еще солнечно и как-то пронзительно чисто и ясно… Днем тепло. Вечером прохладно. Утром туманно и росисто.

Радует разноцветье осенних красок окружающих Байкал гор, первые летящие желтые листья берез, прозрачная задумчивая голубизна воды и непрозрачная голубизна неба с быстро стремящимися по нему куда-то белыми «парусами» нескончаемых облаков. И белый, идущий из-за горизонта кораблик. Нечастые упругие недолгие дожди, барабанящие по крыше. Равномерное гудение печи, приятное тепло от нее и ветер, заставляющий скрипеть ставни и окно на Байкал…

А там – необъятный простор! Одним словом, все то, что я так люблю и ценю в этой жизни и чего мне так порою не достает…

Приехав, я обнаружил на своем дачном участке (в прямом, не огородном, смысле этого слова, потому что на нем у меня растут: сосны, березы, кедры, шиповник, рябина, черемуха и даже белые грибы) новенький туалет с резьбой вокруг прямоугольного отверстия над дверью, поскольку о его строительстве мы с Кириллом договаривались, наверное, уже около года, я понял, что он в «полной завязке».

Распаковав рюкзак, разложив все привезенное по своим местам, уже ввечеру я отправился в гости к Верхозиным, давнишним моим здесь приятелям.

В подарок Наде я привез несколько книг (двойные экземпляры которых обнаружил при очередной чистке домашней библиотеки), а Кириллу цепь для бензопилы «Дружба».

Встретили меня, как обычно, радушно. А тут еще топилась баня! Мне, естественно, было предложено остаться. Видно было, что люди радуются гостю больше, чем подаркам. И пока банька «доспевала», мы уселись на кухне поговорить… Огня не зажигали. Может быть, и потому, что разговор у нас с Надей зашел о Гоголе (одну из книг которого я ей привез), вернее – о его мистических началах: всех этих ведьмах, панночках, оборачивающихся вдруг черными кошками, о жутких рассказах, где нечисть представляет реальную и к тому же могучую силу и где грань между праведным и неправедным тонка, а силы человеческие без поддержки Бога мизерны.

– У нас-то в поселке всякой чертовщины тоже хватает… И колдовок, и ворожей, и приворожниц, – вклинился в паузу до этого молчавший Кирилл. – Расскажи-ка, Надежда, как ты меня от водки отлучала с помощью каких таких наговоров и снадобий?

Надя вспыхнула, как маков цвет, и, отмахнувшись от Кирилла сказала:

– Да ну тебя! Ишь, чего удумал… Игорю Владимировичу такое и не интересно вовсе… Хотя оборотни и колдуньи у нас в деревне точно есть. – Была одна такая старуха, – морща лоб, будто вспоминая что-то неприятное, степенно начала Надежда. – Да что была – она и сейчас есть! Ничего ей не делается! И что интересно-то, я еще совсем молоденькая девчушка была – она старуха. Сейчас мне за сорок, трое детей, а она все такая же, как прежде. Не меняется нисколечко, словно законсервировали ее. И, главное, никто не знает откуда она в порту появилась и когда. Живет себе одна в пади Молчановской, на Ангаре, в унылом таком, затененном месте, где солнышко – редчайший гость. Вот у нее-то глаз точно недобрый. Причем и глаза и волосы – совсем черные, без единой сединочки и доныне. А глаз «без зрачка», как колодец ночной, словно тянет тебя вглубь куда-то. Стра-аа-шно… Редко кто мог ей прямо в очи посмотреть. А кто, бывало, посмотрит дерзко, да посмеется над ней, с тем непременно беда случится. Она одно время в бане поселковой истопником работала. А печка там от раздевалки лишь занавеской брезентовой отделялась… Так вот, красивых и гордых девок она страсть как не любила. Отдернет, бывало, внезапно эту занавеску, оглядит кого-нибудь с ног до головы, будто клеем обольет. Потом сядет снова у печи на низенькую табуреточку и начнет что-то нашептывать в приоткрытую топку, подкладывая туда время от времени полешки, словно жизнь чью-то сжигая. Глядишь, через какое-то время слиняла девичья краса: поблекла девушка…

– По парням таскаться меньше надо с малых лет, да аборты потом втихушку от городских хлыщей делать. Водочку, курево – чуть не с детского сада как соску сосут твои «поблекшие». А виновата, вишь ли, бабка Анастасия, – вставляет Кирилл.

Чувствуется, что и он и Надежда хорошо знают, о ком конкретно идет речь.

– Все-то ты, Кирюша, про нас, бедных девушек, знаешь, даже лучше, чем мы об себе сами. Не интересно прямо с тобой. И в кого ты только такой умный уродился?

И вдруг, переходя с ласково-притворного тона в наступательный, Надежда восклицает.

– Ну, что за человек поперечный такой, скажите вы мне на милость?! Не помнишь разве, что она со мной недавно сотворила?..

И обернувшись ко мне, продолжает:

– Поехали мы как-то с Кириллом на мотоцикле почту развозить… Подруга у меня, почтальонша, – в город, в больницу уехала, ну и попросила меня ее заменить… По зиме уже дело было. А день такой радостный, солнечный выдался! Белое и голубое. Снег искрится! Небо, как умытое… И только мы в Молчановскую падь въехали, как вдруг все потемнело и пошел густой, крупными хлопьями, снег. Смотрю – у ворот своей избенки бабка Анастасия стоит с метлой, как памятник. Вроде бы дорожку к дому намереваясь размести.

Я с мотоцикла слезла, подошла, поздоровалась с ней приветливо: «Здравствуйте, – говорю, – баба Настя. Вот пенсию вам принесла…» Она мне в ответ кивнула и улыбнулась даже. А зубы у нее! Такие ровненькие, да такие белые, каких и у иной молодухи не сыщешь.

«Заходи, – говорит, – Наденька, в гости. Чайком угощу». «Да некогда мне, – отвечаю ей, – дел еще много». «Ну, как знаешь девонька», – говорит она.

Я повернулась и пошла по тропиночке вниз, где меня на дороге Кирилл с мотоциклом ждал. Иду, а ноги как ватные сделались, и позвоночник, словно инеем покрылся – так в спине захолодало. Слышу, за спиной что-то тихо зашуршало. Оборачиваюсь, а бабка Анастасия тропку свою метет. Следы мои, значит, заметая.

Не успела я еще на мотоцикл усесться, как прикусила щеку. К вечеру у меня уже все лицо раздуло. И боль такая – мочи нет. Ни попить, ни поесть не могу по-нормальному. На следующий день поехала на матане с путейцами в Слюдянку, в больницу. Там мне какой-то лишний зуб удалили, да всяких полосканий и лекарств прописали недели на две. Говорят, заражение крови могло быть.

– Это она, Надя, тебе просто сигнал дала насчет неправильного зуба… – не совсем, впрочем, уверенно вставляет Кирилл. – Случайность просто…

– А с сестренницей моей и с мужем ее – тоже случайность была?! – восклицает Надежда.

Кирилл молчит, разминая в пальцах папиросу, ищет глазами на столе спички. Надя подает ему коробок с припечка и говорит:

– Только здесь не дыми, ради бога. В сенцы иди. Или на крылечке покури. Заодно и баньку проверишь, как она там.

Кирилл уходит. А Надя, вдруг перейдя на шепот, скороговоркой говорит мне:

– Вы уж ему, Игорь Владимирович, не предлагайте ничего после баньки. Каких трудов мне стоило его от этой заразы отучить! Каких только способов ни перепробовала! Даже зелье с наговором у знающих старух брала… Теперь вот почти полгода не пьет. В дому все переделал, что годами стояло. Покос закончили раньше всех в поселке. Щас гараж принялся из шлака и бетона заливать. Мастерскую там, говорит, еще сделаю, чтоб столярничать было где…

Вернулся Кирилл.

– Банька почти готова. Полчасика – и можно будет идти, – обратился ко мне.

– Ну, что, поведала Владимирычу о своей сестреннице? – Этот вопрос уже к Наде.

– Не успела еще…

– Обо мне небось судачила, – неодобрительно взглянул Кирилл.

– Была нужда! – парирует она. – Тем у нас других, кроме пьянки, будто и нет уже. О городе говорили. Что там делается… А с сестренницей вот какая история приключилась… Уж давно это было. Тогда еще поселок наш процветал. Груза на БАМ возили морем. Плоты с Севера с лесом таскали. Суда в порту чинили. Одним словом – все гудело и звенело! Железка во всю работала, не дребезжала, как теперь. И даже какая-то негласная конкуренция была между водниками и железнодорожниками. У водников, например, появилось в магазине хорошее сухое болгарское вино. Глядишь, через денек и в железнодорожный магазин такое же завезли… Естественно, что и здравпункт был и столовая и баня и даже небольшая гостиничка на речном вокзале (в позапрошлом году сгорел который). Школа была тоже нормальная – средняя, а не начальная. Это сейчас у нас оторванный поселок. Порт вверх килем лежит, железка едва теплится, поскольку наша ветка в стороне от основной магистрали. Одним словом – ни батюшки, ни фельдшера, ни милиционера. Полный раззор… Так вот, отвлеклась я. В старших классах моя сестренница влюбилась в паренька одного, который после речного училища к нам на второй плотовоз «Александр Невский» был направлен. Механиком, кажись… Я-то, хоть и маленькая еще была, в классе четвертом-пятом, наверное, училась, но помню все хорошо. Красивый такой парень был… Ну! Ну, ну, чего бычком-то смотришь, – переключилась она на Кирилла. – Ясно дело – тебя, сивенького моего, не красивши… – И вновь, повернувшись ко мне, продолжила: – Волосы у него, у Юрия-то, русые, вьющиеся были. Кепочка морская с кокардой, тельняшка из-под форменки волнами на груди голубеет. Глаза – синей Байкала, однако, были. На гитаре хорошо играл и пел очень славно. Бывало, вечером на лавочке под большими тополями у речного вокзала соберутся девушки, парни. Кто-нибудь попросит: «Спой, Юра…» Он улыбнется грустной такой улыбкой, струнами тихонечко поперебирает, а потом негромко так, задумчиво, глядя куда-то вдаль, за Байкал, начнет:

«У Геркулесовых столбов лежит моя дорога.

У Геркулесовых столбов, где плавал Одиссей.

Меня оплакать не спеши, ты подожди немного

И платьев черных не носи и сладких вин не пей…»

Мы, малышня, в сторонке стоим или на корточках сидим, рты разинув. Завидуем старшим. Себя на их месте представляем.

А я – того больше радуюсь за сестренницу свою, которая рядом с Юрой сидит с одной стороны. А с другой – ее закадычная подруга Аня, совсем недавно к нам в поселок с БАМа переехавшая.

Сидят обе такие красивые, в платьях нарядных, с косами. У Светы, сестренницы, волосы русые, как и у Юрия, а у Анны – черные, как вороново крыло…

Тополя вершинами слегка шумят от теплого ветерка. Волна лениво всплескивает. Широкая лунная дорожка на темной воде золотится… Красота!.. А тут родители нас, ребятишек, домой зовут. Несправедливость прямо какая-то! Скорей бы уж вырасти, чтобы так же вот сидеть с парнями и никуда не спешить… И в детских грезах, уже засыпая, разумеется, виделось, что все парни поселковые по мне, красавице, сохнут…

Сразу почти после школы, осенью, Светлана с Юрием поженились. У самого порта им и квартиру двухкомнатную дали.

Свадьба, помнится, ох и веселая была!.. Только вот закадычная подружка Аня на нее не явилась – больной сказалась. А вскорости и вовсе, не простившись, в город укатила.

По весне только с ней потом свиделись. Аккурат в родительский день Анну с матерью ее на кладбище нашем деревенском встретили. Они к Аниному отцу на могилку пришли. Его зимой лиственничной лесиной в лесу придавило.

Анна, за то время, что я ее не видела, сильно переменилась. Как-то вся осунулась, поблекла. А мать ее, которую я видела впервые, стоит рядом такая красивая и моложавая. Киноактриса, да и только!

Косы, как и у Анны, тоже черные, но только не вдоль спины, а кругом, словно короной, на голове уложены. Шаль цветистая. Глаза карие, со вспыхивающими в глубине искринками. Губы яркие, пухлые. На щеках здоровый румянец.

Подозвала она меня, эдак пальчиком, конфетой хорошей угостила и говорит: «Покажи мне деточка, где у вас тут кто-нибудь с именем Света похоронен».

Мне от этих ее слов почему-то страшно сделалось. Уж больно голос у нее холодный, механический какой-то. Будто это не она говорит, а кто-то другой изнутри вещает.

Убежала я и конфетку ту, дорогую, выбросила.

А на следующий день, перед последним паромом, зашла к Светлане в гости Аня попрощаться перед отъездом в город. Рассказала, что в институте теперь учится и что скоро у них сессия…

Я свидетельницей всему тому была, потому что частенько у Светланы гостевала, когда Юрий на дежурстве на судне или в рейсе бывал. Чай, помню, все вместе сели пить, с крыжовниковым вареньем… Потом Светлана, по просьбе Анны, фотографии ей свадебные показывала…

Дня через два после этой встречи Юрий из рейса вернулся. Света ему все новости поселковые рассказала, в том числе и о том, что Аня у них была и что учится она на археолога и что летом куда-то в Кара-Кумы в свою первую экспедицию собирается, и что Юрию просила привет передать – всенепременно.

Как-то напряженно, помню, сестренница все это об Анне говорила. А Юрий улыбнулся так по-доброму и говорит:

– Ну, меня же она в Кара-Кумы с собой не забирает. Да и моря там для нашего корабля нету. Ты лучше, жена, сготовь чего-нибудь по-быстрому. Я с утра ничего не ел.

И, прижав ее к себе, он ласково так по голове ее погладил, словно ребятенка несмышленого.

А еще дня через два обнаружилось, что одна из фотографий свадебных, где только Юрий и Светлана были, пропала. Как сквозь землю провалилась. Молодожены сначала на меня грешили. Потому что уж больно я часто эти фотографии разглядывала. Там Светлана с Юрием такие красивые, счастливые. В белом и черном. Пышном и строгом. Прямо картинка, да и только!

Потом они решили, что Анна на память забрала. Посмеялись еще между собой и они и подруженьки Светланы, местные – хорошо, мол, что Анька только фото увела, а не сам оригинал… На том все и успокоились.

А тут, через недельку еще, наверное, фотография вдруг обнаружилась. Причем в альбоме, где и все другие снимки хранились. Лежит себе на своем обычном месте, но… с изъяном. У Светланы с левой стороны груди аккуратненько так, сердечко вырезано. И дырочка этой формы на том месте зияет.

– Ну, чего ты ухмыляешься? – вновь переключилась Надежда на Кирилла. – Я же тебе ту фотокарточку показывала. Да ну его! – отмахнулась она. – Дальше-то вот что было.

Перепугалась Светлана. Понять ничего не может. И посоветоваться не с кем – Юрий в рейсе опять… Ну, кумушки-соседушки и посоветовали к бабке Варваре, ворожее местной, сходить. Та чирии, ячмени умела заговаривать. От надсады лечила. Голову править могла. Желающим девкам на бобах и картах гадала. Судьбу предсказывала. Говорят, и присушку-приворожку для любови счастливой могла сотворить, да и аборты тайные вроде тоже практиковала. Хотя грех на душу брать не буду – точно того не знаю.

Ну, ринулась Света к ней почти уже в сумерках. А та далеконько, в пади Щелка, жила.

В сенцах и на чердаке у нее вечно всякие травки да корешки сушились. От этого и запах в избе необычный такой, хороший, стоял.

Чуть не бегом к ней почти, в одном халатике, бежит. На ходу плащ, впопыхах на халат накинутый, запахивает. Под вечер-то на Байкале, в начале лета, прохладно еще. И только в Щелку ступила – навстречу ей свинья здоровенная. Под ноги прямо кидается, чуть ли не за ногу норовит ухватить, колодиной на пути ложится.

А тут, на счастье, как из-под земли, баба Варя появилась с корзиночкой своей неизменной, какими-то корешками наполненной.

– Ты, однако, девонька, ко мне спешишь? – спрашивает.

– Да, – задыхаясь от скорого шага и вдруг поднявшегося упругого встречного ветра, отвечает Светлана. – Да только вот чья-то свинья мне никак дороги не дает.

– А нет здесь никакой свиньи. Привиделось тебе. Или чурку за нее приняла? – улыбнулась баба Варя.

Смотрит Света – точно, чурка здоровенная поперек дороги лежит. И больше ни души на всей пустынной узкой улочке.

Пока шли в конец пади, к домику старушки, и ветер постепенно стих, усмирился будто.

В чистенькой горенке затеплила баба Варя огонь в керосиновой лампе и что-то плеснула на теплую еще печку. Отчего зашипело сначала злобно, а потом приятный аромат по дому растекся. С предпечка баба Варя взяла кружку с теплым еще настоем какой-то травки и подала Светлане.

– Выпей, не бойся. Согреешься и успокоишься. А то вся дрожишь, как в ознобе.

– Баба Варя, а вы чего себе электричество-то не протянете? С керосинкой так и живете, – отпив несколько глотков отвара и почти сразу успокоившись, спросила Света.

– А с живым огоньком оно теплее как-то и радостнее, – отвечала та. – Ну, рассказывай, что приключилось, что тебя ко мне привело в таку пору.

Светлана все ей подробно пересказала.

– Плохо дело, девонька. То-то я недавно возвращаясь из лесу, видела на кладбище, да не у могилки мужа, мать подружки твоей, Ани Пасевич, Ксению. А внучка ее от старшего сына, которая с ней живет по убожеству своему, рассказала мне потом, что они с бабой какую-то малюсенькую бумажку, с ноготок мизинчика, в землю на могилке чьей-то зарывали. Наговор на тебя сделан смертный. Помереть можешь в ночь Ивана Купала, а до того высохнешь вся.

– Что же мне делать? – не своим голосом спросила Светлана.

– Я от тебя смертушку отведу, помогу тебе… Только, что бы я ни делала, ты слушай да молчи. Не перечь мне, не мешай даже мысленно.

– Можно подумать, ты с ними там сама была, – ухмыльнулся Кирилл.

– Ну, что за мужик! – опять всплеснула руками Надя. – В общем, что она там со Светланой делала. Как в баньку водила. Воск над головой в плошке плавила. Я рассказывать не буду, чтобы ухмылочки вот эти котячьи, – указала на Кирилла, – не видеть. Скажу только, что в конце всех этих действий баба Варя вдруг громко воскликнула: «Загад твой не на нее. – Она больно ткнула сухим пальцем в грудь Светлане. А на дочь твою!»

И, аккурат в июне, Светлана с Юрием и думать уже о том забыли – является к ним в дом мать Анны, вся в черном и седая. Говорит, что Аня умерла. Случайно, дескать, отравилась в общежитии уксусом. (И только после мы узнали, что умерла она от аборта, который в поздние сроки согласилась ей сделать какая-то бабка.) Такие вот дела…

А после того известия Юрий стал вдруг как-то усыхать вроде… Сначала-то просто грустный сделался. Потом компаний стал избегать. На гитаре играть забросил… (Злые языки поговаривали, что это от него Анька аборт делала.) И все сидел на лавочке под тополями, тихий такой, и на Байкал смотрел… Окликнет его Света – он ей улыбнется и словно тут же через мгновение забудет обо всем на свете. И снова нянчит какую-то свою затаенную боль и снова вдаль глядит, будто что-то очень важное вспомнить пытается. Возьмет его Светлана за руку, уведет в дом обедать. А он ест, словно не борщ перед ним его любимый, а лекарство, которое необходимо поскорее проглотить.

Поест, улыбнется виновато. И опять на лавочку, под тополя, будто магнитом его туда тянет… Так и зачах за один только год. Первенца своего от Светланы не дождавшись.

Она же после родов сына решила в город перебраться. Санитаркой там в больницу на окраине города устроилась.

Квартиру назад Порту сдала. «Не могу, – говорит, – в ней жить, словно давит меня там что-то…» Мебель всю родственникам раздала. Стенку, которую им Порт на свадьбу подарил, матери моей наказала забрать…

За этой стенкой, когда отец ее разбирал, мы и обнаружили, длинный такой, черный локон.

Бабки говаривали, что Ксения его у мертвой Анны срезала, потому что такой длины волосы только у нее, да у матери ее были…

– Тебя, Надежда, послушать, так, выходит, одни колдовки в поселке нашем живут, – вновь неохотно встревает в разгоряченный воспоминаниями разговор Нади Кирилл, явно тяготясь затронутой темой.

– Нет, не только. Есть и просто вредные старушонки, которые наговоры разные знают и могут порчу навести на человека, скотинку ли…

Соседку нашу Петровну вспомни! И коровку нашу Розочку.

– С этим соглашусь, – после короткого раздумья бросает Кирилл. И, уже обращаясь ко мне, продолжает:

– Действительно зловредная такая тетка эта Петровна. Жадная – страсть. И все ей мало, все еще чего-нибудь норовит схватить. Хотя все вроде в дому в полном достатке, да и мужик ейный справный, непьющий. Детей вот, правда, у них нет. У Петровны по молодости-то все выкидыши, говорят, были от надсады послевоенной, когда она кочегаром в котельной работала. Уголек лопатой в топку бросала. Может, от того и озлобилась после на все и на всех.

Я-то ее молодую не знал, говорят, веселая была. Помню ее уже теткой, с глазами завидущими. Как у кого что увидит новое – ей такое же подавай! Хоть из-под земли вырой. Машинку стиральную, телевизор, холодильник, мотоцикл ли.

Видно, позавидовала она и Надежде, что коровушка у нее, первородка, ведерница была.

Надя ее после отела только раздаивала еще, а та уже по четырнадцать литров молока давала…

– А я еще и не знала, как путем доить-то коровушку. До этого скотинку рогатую никогда не держала, – подключается к разговору Надя. – А вымя у Розы тугое такое было. Руки после дойки прямо отваливаются. А тут соседушка мне вазелину, смазывать вымя для мягкости, к вечерней дойке прямо в стайку приносит.

– На, – говорит, – Надюша, смажь соски коровке – полегче будет доить.

Я попробовала – действительно легче. Она мне баночку с вазелином и оставила. А через некоторое время молоко у моей кормилицы почти пропало. Литра два в день стала давать вместо ведра-то. Пришлось ее, жаль мою, продать.

– Причем вечером, когда гонишь, бывало, корову из стада, если у Петровны калитка или дверь в дому открыта, – вновь заговорил Кирилл, – Роза встанет, как вкопанная, и хоть ты что с ней делай – ни с места. Ни лаской, ни кнутом ее не стронешь. Как перед невидимой стеной застынет. Один раз, я навеселе тогда был, Петровну таким трехэтажным матом обложил, что она дверь в дому мигом захлопнула, а Роза потом чуть не бегом до дому бежала. Боится, знать, мата нечисть всякая, – явно довольный своим воспоминанием улыбнулся Кирилл.

– А закончилась эта история вот чем, – опять берет инициативу в свои руки Надя. – Кирилл на дежурстве был, ну, я и пошла Розу вечером встретить. Гляжу, идет она в стаде рядом с коровкой, у которой вымя большое такое, чуть не до земли достает, и молока, чувствуется, в нем – прямо морюшко! – Я возьми да скажи про себя: «Коровушка, коровушка, поделись с моей кормилицей молочком…» А не знала, что это корова Петровны… В потемках отдоилась уже. Молока вроде чуть прибыло. А среди ночи ко мне соседушка пожаловала. Три яйца взаймы просит срочно. Хотя и у самой куры тоже есть. Я ей не дала. «Нету, – говорю, – все израсходовала». А муж ее Ерофей Степаныч потом мне сказывал, что пропало у их коровы молоко. А другим людям ее продали и она опять доиться нормально стала. Значит, и у меня непроизвольно что-то в виде заговора получилось, – задумчиво закончила Надя. И еще, в тяжелой какой-то задумчивости, добавила: – Мысль и слово огромную силу имеют. Страшно даже порой становится от того, сколько слов мы зряшных и вредных, по запарке, да и не по запарке тоже, порой говорим. – И уже веселее добавила: – Ладно мужики. Идите-ка вы лучше… в баню. Там уже все готово, поди. А я ужин пока справлю.

После первого, долгого, благодатного пара сидим с Кириллом, разомлевшие, в прохладном предбаннике. Остываем от жара ядреного.

Попив кваску, прямо из трехлитровой банки, крякнув от полноты чувств: «Ох, хорошо!», Кирилл, не без лукавства улыбнувшись, начинает:

– А вот еще был случай… – В отличие от Надежды, он ставит ударение в слове «случай» не на первом, а на втором слоге. – Разбросали мы как-то летом по двору вывезенное, но еще маленько волглое, сено подсушить. Лето-то сам знаш какое нынче было гнилое. Льет и льет. Едва с покосом управились из-за этих дождей…

Ну вот, Надежда дочке нашей Машке и наказала:

– Мы с отцом поедем на мотоцикле еще возку сделаем, а ты, Маша, сенцо вороши по надобности. А как подсохнет окончательно – в сенник складывай. А если дождь, не дай бог, начнется – под навес сено перетаскай.

– А можно мне Ванька будет помогать?! Он давно в помощники напрашивался! – громко так Машка спрашивает, а сама в сторону высокого глухого забора, разделяющего наши с соседями дворы, смотрит.

А Ванька этот – одноклассник ее, хотя и старше года на полтора, однако… Он в свое время то ли в первом, то ли во втором классе на два года застрял. А тут приехал на практику из речного училища на буксир «Минин» и свой и без того курносый нос вообще выше горизонта задрал.

Важный такой, степенный стал. Со взрослыми мужиками за руку здоровается, как настоящий.

Мне тоже руку при встрече подает. «Здравствуйте, – говорит, – дядя Кирилл. Присаживайтесь…»

А сам у палисадника своего на такой, же как наша, лавке сидит. Явно Машку поджидает.

– Закурить не желаете? – И достает из глубокого кармана флотских брюк затейливые какие-то, ненашенские, сигареты.

Пачка яркая, как конфетная обертка. И сигареты вроде ниче. Слабоваты только…

Ну, Надежда дочери на ее запрос отвечает:

– Пусть помогает, если ему дома делов нет. Не балуйте только тут одни. Со спичками особенно.

С тем и уехали.

К вечеру возвращаемся. Еще возок сена привезли.

Смотрим – батюшки ты мои! Сено в сенник сложено. Двор подметен. Самой Машки, правда, где-то нет. А ключ от дома, как обычно, в почтовом ящике лежит.

Начал я привезенное сено по дощатому настилу во дворе разбрасывать – гляжу, рубль железный на потемневшей доске поблескивает. Подобрал. Кричу Надежде (она в стайку пошла – яйца собрать): «Ты чего это, мать, деньги по двору раскидывашь?»

А она мне, выходя из сарая с лукошком, вопрос задает:

– Каки таки деньги?

Я ей рубль показываю.

– Выброси сейчас же! – накинулась она. – Это кто-то недобрый нарочно нам подбросил. Позавидовали мне, что ты пить бросил, что деньги у нас в дому водиться стали. Вот и подкинули, с наговором наверняка, чтобы живая копейка у нас перевелась.

Я рубль за ограду выбросил – невелика потеря, думаю.

Пошел в сенник проверить, сухое ли Маняха сено сложила.

Гляжу, в углу сенника бумажка краснеется.

Подхожу поближе – сотенная!

Несу Наде. Так, мол, и так, говорю. Что делать?

– Щас говорит, – подожди минутку.

Достает с полочки книжку. «Снятие сглаза, порчи, антизаговоры…» и прочая такая же дребедень.

Положила деньги под перевернутую кастрюлю, что-то пошептала над ней, отыскав в книжке нужное место, и говорит.

– Иди поскорее в магазин, чтобы деньги эти долго в руках не держать, и самых дорогих конфет на них купи. Я, – говорит, заговор с денег на время сняла, но на что плохое, – тут Надежда голос напрягла, – на водку, например, их употреблять нельзя, иначе беда случится…

А поздненько уже вечером – мы чаевничали как раз – приходит Ванька и, глядя в пол, начинает.

– Дядя Кирилл, можно мне с вами, без женщин, парой слов перекинуться?

– Да ты, Ваня, никак свататься пришел? – пошутил я. – Не рановато ли в семнадцать-то годков?

Маня вся, как зрелый помидор, от этих моих слов сделалась и говорит насупившись:

– Ну, чего ты, папка, пустое мелешь! – И в комнату свою шмыг.

Ишь ты, думаю, слово-то какое выискала: «Пус-то-е!»

А Ванька все у порога, набычившись, топчется.

– Пойдем, – говорю, – поговорим, если есть о чем.

Вышли, сели у нашего палисадника, как брат-близнец похожего на соседский. И даже такой же зеленой краской крашенный.

Он мне молча сигарету сует. Сам закуривает.

– Так о чем будет речь? – спрашиваю, дымя сигареткой.

– Дядя Кирилл, я нигде у вас сотенную во дворе не обронил, не находили?

– Да как же ты ее мог обронить, коль у тебя карманы вон какие глыбокие? – раззадориваю его. – И откуда, паря, у тебя такие немалые деньги завелись? На большой дороге, что ли, промышляешь?

– Аванс я получил. Ну и сотню припрятал от матери. Хотел Машке вашей да ей конфет хороших купить. Удивить чтобы.

– Считай, что удивил. Я тебе для матери твоей ровно полкилограмма «Каракумов» отсыплю. А Машке скажу про остальное, что это ты ей купил. Завтра с утра как раз собирался ей кулек с конфетами вручить.

Ванька весь аж просиял! А веснушки на его носу и щеках засветились от радости крошечными солнышками.

И тут я его как ушатом холодной воды окатил:

– Расскажи-ка ты мне, недотепе, мил человек, как же это ты у нас в сеннике деньги мог потерять? В сене с Машкой, что ли, кувыркались?

Ванька опять посмурнел.

А я ему говорю примирительно:

– Ладно, паря, не тушуйся. Дело молодое, понимаю. Но смотри мне – не балуй. Любым шалостям меру знай. Девку ведь, Ванька, обидеть легко…

Раньше-то я, Владимирыч, наверняка догадываешься, куда бы эти деньги пустил. По проторенной тропиночке – на водочку. И Надежде, ясно дело, не показал бы даже… Змий-то зеленый он ох, хитрющий и прожорливый – страсть, – задумчиво закончил свою историю Кирилл. И, словно очнувшись от своих недавних мыслей добавил: – Однако пора в парную, а то перестыть могем. Веничком с крапивкой щас тебя так отхожу, что всю хворь на месяц вперед выпарю.

Я лег ничком на полок. Кирилл плеснул на каменку березового отвара из таза, в котором заваривались веники.

Жгучий березовый дух заполнил все небольшое помещение с маленьким, вмиг запотевшим, оконцем на штормовой, темный, в частых сединах белых гребней волн, Байкал. Горячий пар, подгоняемый к спине, пяткам, ногам сразу двумя вениками с ветками крапивы и смородины в них, приятно «расплавлял» все тело.

В процессе парки между ударами, производимыми с гиканьем, Кирилл прерывистым голосом продолжал свою историю:

– Ты думаешь, Владимирыч, как я пить-то бросил?

Честно говоря, в данный момент я об этом совсем не думал, поскольку два совершенно противоположных чувства владели мной. Первое – хотелось и дальше ощущать на себе горячее похлестывание веников, от которых все тело и взбадривалось и размякало, словно расплывалось тестом из доброй квашни, одновременно. И второе – все больше хотелось окатиться обжигающе холодной водой. А еще лучше – нырнуть в Байкал, до которого, впрочем, бежать было далековато.

На вопрос Кирилла я издал благодушный одобряющий к дальнейшему рассказу кряк, похожий одновременно и на кабанье хрюканье и на урчание, довольного своей участью, сытого кота.

– По весне дело было. Все сопки, помню, как в розовом тумане, от поздно расцветшего багульника сделались… Мы с Надеждой аккурат картошку на дальнем огороде сажали. Отсажались. Решили на вольных воздухах перекусить. Она на пне огромной сосны, несколько лет назад спиленной, на газетке хлеб, сало, огурчики соленые, лук разложила. Картошку вареную, уже очищенную, в чашке туда же поставила. А я думаю: «Эх, щас бы водочки полстакана к такой-то закусочке!» И, главное, дома чекушка есть, от Надежды в укромном уголке припрятанная. От этих мыслей аж засосало у меня все нутро, будто кто-то там толстый, ненасытный жрать запросил. Но просил-то именно водки, а не чего другого. Аппетит даже от этого пропал.

А Надя, будто услышав мысли мои и разгадав мое томление, снова несмело так, ко мне со своим извечным разговором приступает. Суть которого – бросить пить. Тем более что дружок мой Курочкин, по ее словам, в город недавно съездил, «закодировался» от пьянки. Притом недорого. И вот уже больше месяца ее – отраву эту, в рот не берет. Хорошо бы, дескать, и тебе, Кирюша, то же самое сделать. Раз уж снадобья разные и наговоры не помогают…

После обливания холодной водой, когда по всему телу, под кожей, словно веселые пузырьки «Нарзана» весело скачут, разговор продолжается опять в предбаннике.

– Серега-то Курочкин – точно не пьет. Но и не он вроде это стал. Уж больно сосредоточенный какой-то все время, неразговорчивый, скучный, будто круглосуточно кроссворд непосильный разгадывает… Неужели, думаю, самому-то нельзя от этой пагубы избавиться. Тем более что по себе же знаю, после полстакана не заторможу – дальше поеду. Неделю минимум, а то и две гулять потом безостановочно стану. А после – похмелье давит. Голова не соображает ничего. Во рту погано. Сам, как лист осенний, трясешься и слабость во всем теле, аж до холодного пота. Одним словом, из Кирилла в Киряя превращаешься. У меня Надежда даже слово специальное придумала, к имени моему приноровив. Провожает куда-нибудь из дому и говорит: «Ты уж не киряйся, пожалуйста…» И не киряй – не пей, значит, и не теряйся из-за этого, получается. И слово ее это тихое, безнадежное – пожалуйста, как стеклом острым по сердцу скребанет. Кивну ей молча. Дескать, все, завязал. А за порогом уже о похмелке очередной думаю да о дружках-собутыльничках, с кем это дело спроворить можно. И такая маета на душе от всего этого делается, что кажется, за стопку водки и черту душу готов заложить, чтобы разом и от мыслей этих черных о себе и от трясучки этой похмельной избавиться. Причем мыслишь-то на малом остановиться. «По чуть-чуть только примем для поправки здоровья – и все, баста!» Но вот ведь зараза какая, по чуть-чуть почему-то никогда не получается. И ведь не насильно же тебе эту водку в глотку льют. Сам своими руками заливаешь… И глядишь, вечером потом бежит какая-нибудь соседушка, доброхотка, с ласковой змеиной улыбкой к Надежде с привычной уже новостью, с ожидаемой: «Твой-то, Надя, на бережку на гальке прикорнул. Гулеванили с моим гадом там у костерка. Их, бедолаг, и сморило на месте. Своего-то я с парнем старшим домой притащила…» А тут еще развернул ненароком страничку из какой-то развалившейся давно книжки, в которую Надя сало заворачивала. Смотрю, там рисунок жуткий такой: «Локон и его сыновья, удушаемые змеем». А змеище тот здоровенный, толстый такой, с которым они справиться не могут. И почудилось мне, что это тот самый аспид, только что у меня в животе шевелился, жертвы своей постоянной просил.

Я понял, что речь идет, скорее всего, о репродукции скульптурной группы «Лаокоон», созданной родосскими мастерами еще до нашей эры и ныне хранящейся в музее Ватикана Пио-Клементино.

Лаокоон – жрец Аполлона в Трое был действительно задушен двумя змеями, подосланными богиней Афиной, которая помогала грекам в Троянской войне и которой не нужны были, естественно, предостережения Лаокоона о введении в город деревянного коня, оставленного на берегу вместе с воинами, прятавшимися в нем.

Со всеми этими, неуместными в данный момент, размышлениями и уточнениями имени жреца и количества змей я не стал влезать в откровения Кирилла.

– И так мне тошно, поверишь ли, от этой картинки на душе сделалось, что проблеваться тут же захотелось. Чтобы змий этот невидимый, который нутро мое точит, через глотку мою из меня вышел. И словно картинка эта обо мне.

Я как бы даже почувствовал, как его скользкое, поганое тело с неохотой из меня лезет, очищая все внутри…

Аж до спазмов в горле тужился, Надежду переполошил невесть откуда подступившей этой тошнотой.

После чего говорю ей решительно:

– Не хлопочи, мать, понапрасну. Не увидишь ты меня больше Киряем. И лекарей и лекарств никаких не надо. Считай, что с сегодняшнего дня на водке жирный крест ставлю.

Надежда глаза распахнула. Как бывает, знаешь, когда снаружи дома кто-то вдруг ставни растворит в яркий сквозной чистый день… Смотрит на меня молча, обмануться в своих надеждах боится.

Обещание ей дал и сам же испугался. По силам ли, думаю, загад на себя возложил. Не окажусь ли снова, как бывало уже не раз, боталом коровьим, а не мужиком, крепко слово свое держащим.

И еще мысли внахлест, неуверенные, как бы уже шаг назад позволяющие сделать. Что, мол, помаленьку-то, в праздники – можно. Почему-то эта слабина разозлила меня и укрепила в мысли, что концы надо сразу рубить – и никаких гвоздей!

Да чем я, думаю, лучше того же наркомана, которых мы дружно осуждаем всем миром и которых теперь столько развелось в нашем печальном отечестве. Не мужик я, что ли, в конце-то концов?! Неужели от этого своего наркотика – водки, который еще хуже телевизора, однако, будет, самостоятельно освободиться не могу?! Всю-то ее, заразу, как воду в Байкале, все равно не вылакаешь, сколь ни пытайся. Да и без меня любителей безмерности немало сыщется. Куда взгляд ни кинь, и парни и девки – все ныне гу-уу-ляют! Причинно и без. До безоглядности, до одурения. А это же они с нас, с отцов своих и старших братьев, пример берут. И попробуй-ка скажи тому же Ваньке Машкиному: «Не пей! Козлом, а не козленочком станешь». Что он на это ответит? «А сам-то ты, дядя Кирилл, заливаешь за ворот будь здоров!» А откуда же тогда поколенье здоровое появится? Яблоко от яблони ведь далеко не падает. А от этого и расхристанность у нас всеобщая. Куда не забреди – в самое красивое и уединенное место – обязательно пустую бутылку увидишь, банки консервные ржавые тут же брошены. Бардак, одним словом, всенародный. И от этих мыслей трезвых совсем горюшенько мне стало, как от самой горькой настойки…

Домой вернулись – Надя баньку на радостях истопила. Попарились с ней вместе. Хорошо так! Как в молодые годы, бывало…

Она пошла ужин сгоношить. А я на крылечке сижу, покуриваю. А мысли снова о чекушке треклятой возникают в нескольких направлениях.

Первое. Выпить ее – и делу конец. Физически, так сказать, врага изничтожить.

Второе – оставить, как лекарство вроде. Смазать там при нужде чего или как… Но понимаю сам, что уклон-то у меня в голове на «или как» срабатывает. То есть опять же выпить стакашку, от простуды, к примеру, только уже в медицинских, значит, необходимых, целях.

Третий вариант – отдать ее дружкам-алканавтам. Пусть радуются. Но, некстати, а может, и кстати как раз, вспомнилось мне, как Надежда из Евангелия читала как-то вслух, что, мол, есть в мире соблазны. И суждено им быть. Но горе тому, через кого они – эти соблазны, приходят.

Одним словом: «Куда ни кинь – всюду клин» получается.

Однако вопрос, чувствую, решать все ж таки как-то надо. И именно сегодня, пока настрой и запал души такой есть.

«Да вылить ее, заразу, в Байкал – и дело с концом», – наконец решил я. Взял в сарае чекушку, направился было к морюшку, да остановился на полпути, как вкопанный, вспомнив, как мне, мальчонке, лет десяти, наверное, батя в День Победы, явно в угоду гогочущим мужикам, нагруженным водочкой уже до ватерлинии, рюмку преподнес со словами: «Выпей, сынок, за Победу нашу, с друзьями моими фронтовыми, которые хоть целы и не остались, но выжили все же в мясорубке этой, войной называемой».

Мать руками всплеснула. От печки к нам ринулась: «Зачем парнишке-то, ирод, отраву эту суешь! Сами пейте – хоть залейтесь, а мальцу не давай!»

А он на нее: «Цыц, курица! Не мешай с друзьями светлый праздник Победы, Дуся, праздновать. Мы его кровью своей заслужили».

То есть я-то тоже сначала, значит, с малого начал. С рюмки, отцом поднесенной. И какими противными мне тогда эти первые глотки показались…

Одним словом, не стал я водкой, хоть и малой ее дозой, байкальскую воду поганить…

Но куда-то ж девать ее, окаянную, все-таки надо. Не в кармане же всю жизнь таскать!

Хотел уж дроболызнуть чекушку эту тут же о камни, да в последний момент опять остановился. Подумал – побежит какой-нибудь малец босоногий к воде да ногу себе распорет.

Стою в недоумении. А тут слышу, Надя меня с крыльца кличет, есть зовет.

– Иду, иду, – отвечаю…

И задами на огород наш, в уборную. В яму выгребную, в дерьмо неприглядное всю водку до капли и вылил махом. Самое ей там и место…

И, поверишь ли, даже плечи как-то распрямились и походка стала легче, словно не от чекушки малой, а от гири тяжелой избавился.

Захожу домой. Надежда на меня с тревогой смотрит. Где был, спрашивает.

– Да живот что-то скрутило, – отвечаю.

Смотрит на меня недоверчиво. Но видит – нормально говорю и запаха водочного нет.

– Может, – смеется, – это у тебя не живот, а другое что от непривычных упражнений скрутило?

Подзадоривает меня. И чувствую, что весело ей и на душе хорошо! А мне от того, что ей хорошо, тоже так спокойно на сердце стало. И будто силы у меня сразу стократно прибавилось. И я теперь все, что захочу, сделать смогу…

Мы уже мылись «на чистовую». Терли до красна друг другу спины вихотками…

У Кирилла она была загорелая, твердая с выпуклостями мышц…

– А снадобья-то бабкины тебе точно не помогли? – спросил я.

– Да не пил я их, Владимирыч, вовсе. Так, только вид делал, что употребляю для спокойствия Нади. А сам куда-нибудь выливал незаметно. Иногда и в герань на окне. Может, она от того и чахлой такой стала? Все оклематься никак не может… И знаешь еще, что я подумал, если человек сам себя в руки не возьмет – ему уже никакие подпорки не помогут. Так и будет ходить на трухлявых ногах. А у нас в поселке сейчас народишко на таких ногах в основном и ходит. Запиваются все от мала до велика. И еще геройством это дело считают. Вот, мол, каков я орел! Бутылку водки чуть ли не из горлышка могу выпить, да еще на мотоцикле после этого по деревне рассекаю!

И ведь чем срамнее ведут себя, тем больше гонору и гордости. Правда, поутру обычно, может, и от стыда, говорят: «Ни хрена не помню, братцы, как, чем и где вчерась кончили. Но драки вроде промеж нас точно не случилась. Морда целая. Потому как».

«Да ты же с Лариской, лярвой городской, на сеновал свой раньше всех попер, не помнишь, что ли?!» – гогочут такие же немытые, нечесанные с утра, помятые со вчерашнего, дружки. – «Жонка твоя кудри-то рыжие ей с утра проредила, обнаружив вас там в обнимочку в видах неприличных». И снова: «Гы-гы-гы! Га-га-га!» – что твои жеребцы стоялые или гуси, гогочут на всю деревню. И соображают при этом, где бы потребную сумму достать «для поправки здоровья». И если соберут на самый что ни на есть дешевый, да покрепче, суррогат, то настроение еще улучшится. Нет – резко скиснут все и разбредутся кто куда тихонечко, потому что бутылка только и связывает – других интересов нет…

Да и я, Владимирович, жаль, вот только поздновато сообразил, что геройство-то не в том состоит, чтобы в общей навозной жиже вместе с большинством тебе подобных плыть, а в том, наоборот, чтобы в ней не плыть. Потому что настоящее мужество, по моему разумению, это когда наперекор всему, но… в правильную сторону обязательно чтоб. Вот как тот Локон с сыновьями. Видно, что силы неравные. Однако ж борется со змеюкой до конца, не уступая ей.

А у нас ведь теперь в поселке, как я тебе говорил, в рюмку только совсем малые да совсем старые не заглядывают…

Этим-то мальцам и должен быть хоть какой-то, пусть даже единичный пока, пример, чтобы нация совсем в дебилов не превратилась…

А к тому оно, похоже, потихоньку и идет. Ты посмотри, ведь в деревне, любой почитай, ни доброго печника не найдешь, ни доброго умельца по дереву теперь не сыщешь, который бы и дом мог из кругляка срубить в лапу да еще и узорами его разукрасить…

А уж колодезника, который бы мог определить, где жила водоносная неглубоко под землей проходит, и подавно днем с огнем не обнаружишь.

А ведь все эти знания испоконные – драгоценный дар. И ресурс этот по ветру развеивается, как пыль. Утрачивается, растворяется во времени от поколения к поколению все больше и больше, а не укрепляется, как должно тому быть.

Оглянешься потом, а этого ничего как бы и не было вовсе. Ни печников, ни колодезников хороших, ни плотников. Обидно за брата своего – мужика, делается. Только бабы еще уклад как-то держат. И благоверным своим до конца забыться не дают, заставляя их то сенник починить, то стайку подправить, то баньку срубить… Не они бы, так и косить, пожалуй, разучились…

И может ведь при таком-то течении дел случиться в яви эдакое. Обернется далекий, а может, и не такой уж далекий еще, потомок и кликнет: «Ау! Где ты, русский народ?!»

А нет его. Только пыль под ногами осталась. Сами же себя без всяких войн извели…

После бани Надя пригласила за стол.

– Проходите в комнату. Я только рыбки еще из сеней принесу.

Соленый омуль, вареная картошка, малосольные огурцы – типичный для прибайкальских деревень ужин. И, конечно же, крепкий чай – с шиповником, брусничным или смородиновым листом вдобавок. Да еще с подогретым или парным молоком!

Кириллу Надя поставила не керамическую, как нам с ней, а эмалированную кружку. И, словно оправдываясь передо мной, пояснила:

– Чай стал такой густющий пить! Прямо чифир какой-то.

Муж недовольно взглянул на нее.

– Надежда, ну сколько можно об одном и том же?..

– Да шучу, шучу я, Кирюша. Об тебе же, родном, беспокоюсь. О здоровье твоем да о цвете лица белом, – улыбнулась она, – Чтоб не стал ты, как головешка обугленная.

И чувствовалось, что она пеняет ему просто так, для порядка, как любящая свое чадо мать, говорящая о своем малолетнем любимце: «Он у меня такой непослушник и сластена!»

* * *

Через год, и снова осенью, я вновь приехал в Порт Байкал.

И еще на пароме, у знакомого рыбака, спросив, пьет ли Кирилл Верхозин, узнал, что он летом утонул.

– В Троицу аккурат. А нашли только через три дня, словно не хотел старик Байкал отдавать его, – продолжил мой попутчик. – Одни говорят, по пьянке в воду полез. Другие – что удальства ради. Доплыть хотел до буя вроде, – как-то неохотно закончил рыбак. И добавил: – Оба сына из города приезжали. Хорошо все организовали: и похороны, и поминки. Водки одной ящика два на своей машине привезли. «Горючка» хорошая, сладкая прямо, не чета нашему «ацетону», – оживился он от питейных воспоминаний.

– А сыновья как? – спросил я его.

Он снова погрустнел.

– Да ниче вроде. Только не такие они какие-то стали. Не нашенские, не деревенские. Все у них по часам. Все им некогда. Ни поговорить по душам, ни выпить как следует. «Некогда, некогда, – говорят, – ерундой заниматься, зря время терять не можем. Крутиться надо, чтобы жить хорошо».

– А как оно это – жить хорошо? – словно самому себе или так, в пространство, задал свой печальный вопрос мой знакомец.

Откормочный комплекс

…После этих слов я почувствовал, что уже никакие тормоза меня не сдержат.

«Ах ты, скотина зажравшаяся! Вон как жирная складка-то выперла за ворот рубахи. Прямо на пиджаке лежит. Аж лоснишься весь, как маслом смазанный. Окружил себя прихлебателями и думаешь, все можно! Царек местного значения!»

Все это я сказал, когда поднимался со стула. Сказал, к сожалению, мысленно. Вслух же я произнес более корректно:

– Во-первых, Илья Ефимович, давайте без истерик решать деловые вопросы. А во-вторых, когда вы наведете порядок в своем! откормочном комплексе?! Я имею в виду эту вашу нэпмановскую контору, именуемую СМУ «Водстрой»!.. Народу на планерке по понедельникам немало. И поэтому гул виснет в воздухе, кто бы ни говорил. Но на сей раз в просторном кабинете начальника управления стало так тихо, как на ночном кладбище.

– …Скажите мне, – продолжал я, – сколько раз за последние месяцы главный гидролог был на буровой?! Ни ра-зу! А ведь это его прямая обязанность. Небось подходить к кассовому окошечку 4-го и 24-го каждого месяца он не забывает! Ах, извините, это я забыл – его нельзя отрывать от дел пустяками, он ведь с вами в шахматы перед обедом «режется». Это когда у вас внезапная «планерка» – для всех…

«Что-то меня не туда потащило, – подумал я. – Валю все в одну торбу». Но злость от незаслуженных обвинений, от бестолково выполняемой работы, от паразитизма некоторых начальников и начальников, выезжающих на первые места за счет тяжкого труда буровиков, которым они ничем не помогли, да еще получающих за это огромные премии да и от частых загулов и неисполнительности самих буровиков, в общем, от всего сразу – подхлестывала, как кнутом, не давала покоя. «Да нечего либеральничать! Пусть знают! Да все и так знают – молчат только. Ну и черт с ними, со всеми! Получайте!»

– …А производственный отдел, в образе наших необъятных тетушек, чем занимается? Доставанием дефицита по магазинам, в том числе и для вас. А вы сами выполнили в срок хоть одну мою заявку: на лесовозы, на запчасти, на буровое оборудование?! А сколько раз вы были в Тарнополе? Два раза. Из них две минуты на буровой. «Не подведите, братики-сударики!» Прямо-таки градоначальник Фердыщенко, а не начальник управления. А эта «липа» с «незавершенкой», которую вы регулярно проделываете и поощряете!..

Я взглянул на начальника и подумал, что он сейчас потеряет сознание. («А он еще диабетчик, – подумал я. И мне стало жалко его. – А он бы тебя, пожалуй, не пожалел, приведись случай!»). Он побагровел. А складки жира под подбородком и за воротом рубахи сделались малиновыми. Глаза остекленели. Казалось, он силится что-то сказать, но не может. И на меня вдруг навалилось такое безразличие и слабость («Плетью обуха не перешибешь», – ввинтилась услужливо мысль), что я сначала устало сел на свой стул, потом встал и вышел из кабинета, с планерки, в полной тишине, под скрип половиц.

Когда-то я уважал этого человека.

Когда-то…

Когда не знал всех его дел и делишек.

* * *

В середине мая меня назначили старшим мастером по буровым работам на Братский участок.

Участок небольшой, по нашим сибирским понятиям: всего лишь половина Испании или Франции, или одна Англия, или три Греции, или пять Голландий – на выбор, по вкусу.

На участке четыре буровых бригады. «32 соколика! По восемь человек в каждой бригаде, если, конечно, они укомплектованы полностью».

– Три бригады, – говорил мне начальник участка Задумов, знакомя с делами, – довольно благополучные. И план дают и поддают в меру. А вот четвертая нервы тебе потреплет. То авария у них! То запой! То запчастей не хватает, то еще чего. И люди у них не держатся. И заработки ниже, чем в других бригадах. Одним словом, из такой бригады и в тюрьму без протекции не возьмут… В общем, принимай участок! Налаживай работу! Воспитывай! – жизнерадостно закончил он. И добавил еще, но менее радостно и даже как бы с угрозой.

– Да знай, что план мы с тебя спросим! Чтоб две скважины в месяц на каждую бригаду как минимум было. Да не сухих, а с самым ценным на земле минералом – водой. Нечего попусту дырки в земле вертеть. В ней их и так хватает. Слышал, небось, по радио, что даже ООН объявила десятилетие питьевого водоснабжения. Ибо среди существенных проблем человечества проблема воды стоит на первом месте… В общем, действуй! Решай глобальные проблемы. Ты молодой, здоровый, красивый. – На счет ООН не знаю, а на счет красоты, по-моему, он все-таки загнул. – Тебе и карты в руки.

Да… перспективка была обрисована светлая.

Перво-наперво я решил осмотреть свою вотчину. Объехать бригады. Познакомиться поближе с людьми, да еще кое-что подвезти им из бурового оборудования. Кому обсадные трубы, кому – водоподъемные, кому – глубинные насосы. В зависимости от стадии буровых работ.

Хотел выехать сразу же, на следующий день с утра – в пятницу. Но не удалось. Начальник гаража заявил, что свободных лесовозов нет. А готовящийся к выезду из гаража шофер лесовоза на мой вопрос, куда он поедет, «может, по пути?», уклончиво ответил.

– Да, надо тут в одно место бревна отвезти. – Сказал и скрылся, как будто его и не было.

Насколько мне известна технология бурения – бревна там нигде не применяются.

Начальник гаража, когда я спросил его об этом, после слов: «Ну и настырный же ты, парень!» просто и искренне сказал:

– Не лезь не в свое дело. Отдыхай! Успеешь еще на свой участок. А подрастешь – поймешь побольше.

Выехали в понедельник.

Шофер лесовоза, с которым мы отправились осматривать мои владения, попался тот самый, который в пятницу так мгновенно куда-то исчез. Это был рыжий и, как оказалось, очень разговорчивый парень.

Я попробовал по неискоренимой с детства привычке «выкать» ему. Но он сразу отрубил:

– Брось. Не «с-вы-кнемся». Не получится. В одной кабине едем. Так что сразу давай на ты. И заводись на сто двадцать километров разговора – на больше не получится.

– Почему на сто двадцать?! Нам же дальше ехать.

– От Иркутска до Черемхово 120 кэмэ, верно? Верно! И 120 кэмэ асфальта. А нам с тобой 400 верст с гаком пилить. Чуть не всю Болгарию из конца в конец проедем. Был я там, – пояснил он мне, – по турпутевке, в прошлом году.

– Ну вот, из четырехсот верст почитай 280 кэмэ не дорога, а стиральная доска. Если бы слышали дорожники, что мы говорим в кабинах о них, то, наверное, сгорели бы синим пламенем. Так что не до разговоров будет. Головенку бы не оторвало – и то хорошо. А говорить начнешь – язык откусишь. Хотя дорога первой категории считается. И расценки нам на ней пониже – первокатегорийные. Че ж не ездить по «хорошей»-то дороге. Верно? Верно.

Однажды с ребятами из Краснодара в Иркутск водовозки гнали своим ходом. Я еще тогда только подстрекал себя к переезду в Сибирь. После армии все рвался куда-то… Ехали по атласу автомобильных дорог… От Красноярска до Нижнеудинска все кишки через рот норовили выскочить. Такая дороженька. Дальше смотрим… что ждет, загадываем. Асфальт ждет! До самого Тулуна! Обрадовались. А асфальта-то – тю-тю. А атлас новенький – последнего выпуска. Вот и полагай, что кто-то поди и премию хватанул за ввод участка дороги и отрапортовал где надо. Дорогу только доделать забыли. А мы машины до места в таком виде догнали, что их в пору хоть в капитальный ремонт сдавать.

Читал небось в «Известиях» недавнюю заметку «Бетон на Сибирском тракте». Какой-то наш, местный, корреспондент тиснул:

«Одевается в асфальтобетон старинный Сибирский тракт, протянувшийся от Урала до Байкала. После реконструкции сдан в эксплуатацию участок автотрассы, примыкающий к городу Нижнеудинску». И т. д. и т. п. Все так, кроме того, что до Нижнеудинска почитай 30 верст без асфальта пылить.

– Память у тебя хорошая! Статью наизусть помнишь, – позавидовал я.

– Это у меня от матери. Она песен, стихов много знает. Из книг много помнит… Но разговор не о том. Вот прокатить бы тех начальников областных, которые единственную дорогу-то эту – «Московский тракт» – с царских времен отремонтировать не могут, по этому самому тракту. Может, у них мозги-то от тряски на место и встанут.

Он задумался о чем-то. Потом достал из бардачка папиросы. Протянул пачку мне.

– Спасибо, не курю.

Он закурил. И, с видимым удовольствием глотая дым и щурясь на него, так же задумчиво спросил меня:

– Ты думаешь, куда я в пятницу бревна возил?

Я пожал плечами.

– Начальнику нашему на дачу. О себе-то он не забыл подумать. И обо мне тоже, что Бога-то гневить. Ходку мне до Усть-Орды и обратно в путевке проставил. А вот трубы с тобой в Тулун не отправил.

– ?!

– Да не смотри ты на меня так! – вдруг озлился шофер. – У самого-то, наверное, рыльце в пушку. И мяско небось по деревням подкупаешь и медок, так сказать, авансом за скважину берешь? Ездил я тут с одним мастером до тебя – знаю. Да и премию-то за «ввод объекта» да за пробуренные метры снимаешь небось немалую. А сколько их тут объектов сухих, безводных, ненужных и скважин и метров не учитываешь. «Дали пять скважин! Пробурили тысячу метров!» А из этих скважин – может, только две или три действующие. Так, что ли?!

– Так, да не совсем. И не со всеми, парень! – тоже начал заводиться я.

– Да ты не кипятись, – спокойно и устало сказал он. – Это у меня просто на душе муторно. Говорим и слышим одно, а делаем и видим совсем другое. Все мы фигу-то в кармане горазды казать. Да и мужиков жалко. Сидела бригада, почитай, три дня – труб ждала. «Бурить дальше без труб неможно», – подделался он под говор одного из бригадиров.

Мне, конечно, лучше в выходные у женкиного бока погреться, но и буровиков понять можно. Ни дела – ни работы. Сидят там в вагончике, ждут. Керосинят, наверное. А в конце месяца им же скажут: «Пьете! Не делаете ничего! А деньгу какую гребете?! План гоните!» А с другого боку коснись мне, например, чтоб деньгу приличную зашибить – рейсы надо давать. Чтобы по такой дороге рейсы давать – надо запчасти иметь. А запчасти на свои же деньги у барышников не покупаешь даже, а выпрашиваешь, потому что у завгара ни фига нет. Да… Все начинается с дороги…

К вечеру доехали до Куйтуна, где мы решили заночевать.

На теле за девять часов дороги, казалось, не осталось живого места. Особенно пострадала, разумеется, пятая точка опоры, сидячая. Да еще жара стояла весь день невыносимая. Бывает и снег упадет в мае – даже в июне, а тут жарило целый день, как в середине лета. Кабина раскалилась – не притронешься. А стекло в дверце опустишь – от пыли задохнешься.

Под вечер, правда, немного полегчало. Да еще с приютом повезло. Уехала по каким-то причинам раньше времени бригада шабашников. И в районной гостинице оказалось несколько свободных номеров. Гостиница, правда, больше напоминала сарай, разделенный множеством дощатых перегородок, но это все мелочи по сравнению с тем, что в ней имелись кровати и чистые простыни.

Обычно уже в начале лета почти все деревеньки и районные центры укомплектованы одной-двумя бригадами с южным народом. Прямо-таки сибирский филиал Юга.

По колхозам, совхозам строят в основном, почему-то шабашники. Строят быстро, себя не жалеючи (не всегда хорошо, правда – торопятся), но и берут за строительство немало…

На следующее утро выехали с рассветом. По холодку. (Пока я спал, шофер вскипятил чай, прогрел мотор машины. Ночи в мае еще холодные). Чтобы поспеть в бригаду пораньше.

Уже казалось, что выехали из Иркутска не вчера, а давным-давно. Волосы от пыли серые, жесткие, как проволока. Еще утром в гостинице я заметил, что на подушке от головы отпечаталось серое пятно. (Под умывальником, холодной водой как следует не вымоешься.) Серый налет остался у меня и на расческе после причесывания. Да и вообще, районные гостиницы от городских наследуют только название. Ибо удобства у них на улице, воды горячей нет – умывальники. Номера бывают и по 10 и по 15 человек. Но! Все равно, как приятно растянуться на кровати. На свежей, прохладной простыне, скинув с себя скрипящие от пыли одежды. А если еще нагреешь в чайнике воды да вымоешь голову!..

Объехав почти всю нашу область, работая сначала буровиком в бригаде, потом мастером, потом бригадиром, я по достоинству ценю ваш скромный быт. И говорю спасибо за приют.

В деревню, где квартировала бригада, приехали часов в девять утра.

Еще издали заметили одиноко стоящую возле вновь строящегося на краю деревни откормочного комплекса мачту буровой.

Строили комплекс, как выяснилось, друзья из солнечной Армении.

В загоне старого малюсенького, расположенного рядом, на утреннем солнышке резвились телята, похожие скорее на борзых собак, чем на молодых представителей крупного рогатого скота. Они подбирали с земли соломку. (Свежая травка только пробивалась.) Мычали жалобно. Кашляли, вытянув шеи и надуваясь измазанными в навозе боками. Задние ноги и хвосты, которые некоторые представители этой «псарни» пытались задрать повыше, гарцуя на солнышке, тоже были в присохшем навозе. Из этого было ясно, что поносы типичны для этой «золотой молодежи». Крыша фермы, откуда телята выскакивали в загон, прогнулась, как хребет старой, избегавшейся по тайге собаки.

Было безлюдно. И, не смотря на солнышко, грустно как-то по-осеннему.

Слышалась гортанная речь строителей (они рано что-то в этом году нагрянули), да то и дело визжала лебедка с другой, невидимой, стороны строящегося комплекса.

Из трубы бурового вагончика шел дым. «Завтракают, наверное», – подумал я.

Подъехали к вагончику. Никто не вышел, как это обычно бывает, на звук подъехавшей машины.

Буровая не работала. Ротор, забрызганный ссохшейся красной глиной, казался безжизненным, остановившимся навсегда.

На одной из боковых стенок вагончика огромными белыми буквами было написано: «Куда вас, сударь, к черту, занесло! Не уж-то вам покой не по карману?» А над входной дверью в него красными буквами красивым готическим шрифтом было выведено: «Бриг-Ада Гражданина Токмакова. Просю!» Действительно, бриг Ада, а не бригада», – подумал я. И Токмаков в ней первый «пират».

На двери еще красовалась сорванная со столба жестянка с изображением черепа и костей и надпись: «Не влезай. Убьет!», а пониже этой намертво прибитой жестянки, тоже белой краской, но уже довольно посредственным почерком было выведено: «Прежде чем войти, подумай – нужен ли ты здесь!»

Раздумывать мне было некогда и я вошел. После яркого света глаза не сразу привыкли к полумраку. А когда наполовину привыкли – первое, что я заметил, был белый металлический указатель от железнодорожного вагона с надписью «Москва – Ташкент», прибитый над нарами. А первое, что я ощутил, был «наркотический» запах портянок.

На рундуке, над которым был прибит указатель столь заманчивого маршрута, образовалось шевеление.

– Здорово, мужики! – сказал я мажорно, еще как следует не привыкнув к полумраку.

– Привет, – ответил мне голос из шевелящегося тряпья.

И тут я увидел, что никаких прочих мужиков, кроме подавшего голос, в вагончике нет. А из лоснящегося и снаружи и изнутри спальника без вкладыша показалась голова не знакомого мне человека.

Он протянул руку и снял некогда белую верхонку с кружки, стоящей на железной, раскаленной почти докрасна, печурке (запахло перепревшим чаем) и отпил несколько глотков. Кружка от копоти была черной.

– Чифиришь помаленьку?

– А че делать-то, – ответил мне парень, пятерней с впитавшимся в нее мазутом расправляя вздыбившиеся волосы.

– Это не ты изощрялся в надписях на вагончике? Прямо какой-то цирковой балаганчик получился.

Парень молча прихлебывал из кружки чай, по-прежнему не вылезая полностью из спальника и лукаво поглядывая на меня.

– А где бригадир? Где бригада? Почему буровая стоит? И ты кто такой?

– Слишком много вопросов, начальник, – ответил он спокойно. – Садись, чайку выпьем. Потолкуем. Трубы, солярку, аванс привез?

– Слишком много вопросов, дружище, – в тон ему ответил я. – Где же все-таки бригадир? В конторе?

– Да нет… В Тулуне… В тюряге мается вместе с бригадой.

– ?!

– Я один остался здесь, – лениво, как о чем-то надоевшем, продолжал парень. – Вагончик, буровушку, бутор стерегу… Дай рубля два. Сахару, хлеба купить – подхарчиться. Потом все расскажу.

Я дал ему деньги. Он в мгновение ока исчез из вагончика.

Шофер возился на улице с машиной, а я начал готовить завтрак: достал из рундука картошки. Почистил. Пока она варится, решил прибраться «в помещении».

В куче старого, пропитанного соляркой тряпья за рундуком я обнаружил новогоднюю открытку. Грустью какою-то повеяло от нее в этом запустелом захламлении. Так бывает в старом, заброшенном доме, где на стенах висят еще фотографии и открытки, но в котором уже никто не живет. И свет из щелей заколоченных ставен едва отражается в мутном пыльно-паутинном зеркале, где в щель между рамой и ним вставлены давнишние поздравительные открытки.

Я не удержался и прочитал это новогоднее послание: «Дорогие родные, Мать (слово «мать» было написано с большой буквы; это противоречило правилам грамматики, но здесь они не подходили, и так хотелось верить, что это не описка), Валера, Любаша, Наташа и Димчик. Поздравляю Вас с наступающим алимпийским 1980 годом желаю всего самого наилучшего в вашей жизни в работе а самое главное в семейной жизни чтобы в новом году вы жили еще дружней, а так же всем крепкого здоровья и самого веселого настроения. Степан».

Так звали сменного мастера, о котором говорили: «Вечно пьяный – вечно злой сменный мастер буровой».

Может быть, это была его открытка.

Почтовых штемпелей на ней не было. Так и не дошла она до адресата…

Я вставил уголок открытки между рамой и стеклом (не поднималась рука ее выбросить). Подмел пол в вагончике. Проветрил его. Мысли у меня были несвязные и невеселые. Перескакивали с пятого на десятое. Но больше вертелись вокруг слова «тюряга», сказанного удравшим за «харчом» Имяреком.

«Да… неплохое начало в должности мастера участка. Впрочем, сам виноват – не надо было соглашаться на эту должность! Работал бы по-прежнему в бригаде и получал бы вдвое больше, и бригада ведь была что надо!»

В вагончике становилось все жарче от раскрасневшейся «буржуйки», боковина и верх которой алели, как бы высвечиваясь изнутри. Я пошире открыл окно и крикнул шоферу:

– Костя, иди завтракать!

Вскорости вернулся и Имярек. Он был навеселе. Сдачу, как договаривались, он, конечно, не принес. Выяснилось, что звали его Вовка Зарубин. И что «молодость свою он зарубил». Где, не говорил, но по цвету лица, наколкам и повадкам было видно и так, что в местах не столь отдаленных. За что, тоже помалкивал. Во всем прочем был весел и словоохотлив.

Он принес булку хлеба и бутылку «Агдама».

Было видно, что ему очень хочется побалагурить «за жизнь». Он так и сыпал шутками-прибаутками.

– Вот «Агдам», – произнес он, весь искрясь и ставя бутылку на стол, – вино для жентлеменадам. (И что это за зверь такой – жентлеменадам?). Как раз к закусочке. А я уже с людьми добрыми принял. Вовку Зарубина каждый угостит. Я у Толи Такмака-то в бригаде кайлографом работаю. Кайло да кувалдометр с ломперметром – мои инструменты. Я ж шурф в любом грунте вырою за два часа без оттайки. А кувалдой да ломом помашешь так – и «банки» после того пухнут. – И он, как бы в доказательство согнул руку в локте. Под рубахой образовался такой бугор, что я подумал, рукав просто лопнет.

К искреннему огорчению высокого специалиста по шурфам – кайлографа Вовки Зарубина, я и шофер выпить отказались. У меня негласное правило такое: «На буровой ни с кем и никогда!», если не хочешь, чтоб сели на шею. А дашь себе слабину – и не вылезешь из ярма панибратских отношений. А это всегда мешает работе. А Костя не «составил компанию» этому мазутному Голиафу потому, что нам предстояло еще ехать дальше. Вовка приуныл и сделал паузу в своих прибауточных разговорах. Я не преминул воспользоваться этим.

– Ну, рассказывай, что случилось-то. Подрались, что ли?

– Та нет, не подрались. Та и с кем?! Здесь разве ж люди? Мураши! – После третьей кружки «Агдама» он как-то резко захмелел и перешел с сибирского диалекта на малороссийский. – Выпили, правда, малэнько. Но пили с закуской, как полагается. Три ящика портвэйна – три огурца. Та поросеночком разжились. Ну и шум поднялся. И повязали хлопцев. А я здесь второй день от скуки загибаюсь. Х кралечке в Зиму уже хотел рвануть… – Он опять завелся и повеселел.

Из разговора с ним я понял, что мои «соколики» напились из-за вынужденного простоя. И не взирая на изысканную закуску – из трех соленых огурцов, буханки хлеба и луковицы, и на обилие не менее изысканных вин из «королевских» погребов Тарнополя (так красиво, даже как-то по-гречески именовалась эта деревенька), охмелели до последней стадии и, вдоволь изругав начальство за то, что им вовремя не подвезли трубы, почувствовали острое желание отведать свежатинки. Тем более что полтора ящика все того же «Агдама» были еще непочатые. Древний мужской инстинкт – инстинкт охотников, довел их до ближайшей фермы, «дальше ноги как-то идти не хотели», где путем сложных ловчих орудий, скрадывания, загона и был добыт «мочный кабанище». Правда, у Зарубина рассказ выходил несколько иной. И он бы удивился, услышав мой мысленный перевод. У него выходило, что якобы у кого-то кто-то из бригады когда-то вроде бы договорился купить «парасюка». А потом этот некто, тому, с которым, ну, вроде бы… одним словом, оклеветали бригаду и увезли в милицию в Тулун на разбирушки «за невинно загубленную поросячью душу по имени Василий».

Большего я от парня добиться не мог, ибо он, как-то внезапно утратил интерес к предложенной мною теме и поимел интерес к денежному знаку трешечного достоинства. Он заклинился на трешке, но приставал, правда, не ко мне, а к Косте, рисуя ему «красивую жизнь».

– Мир не видел такой доярки. Идет – земля дрожит. Но для обладания этим аппетитным центнером телес нужны срэдства, манэры нужны, винцо. Оставайся, Костик. Вечером в клуб на танцы рванем…

Я понял, что нормальный человек – не сверхгерой, просто не в состоянии устоять перед такими соблазнами и, чтобы не искушать себя, пошел в контору с надеждой выяснить у директора совхоза все более точно, сказав Косте, чтобы он сгрузил две обсадные трубы и шесть водоподъемных. («По проекту здесь скважина не глубже 80 метров. Должно хватить».)

– А когда вернусь, поедем в Тулун.

Двухэтажная бревенчатая контора совхоза находилась рядом с забором гаража. Забор был ветхим, с выдранными во многих местах досками, но зато имел надежные, вычурно отделанные металлические ворота, на арке которых на одной проволочке, качаясь, как маятник, висела четырехугольная фанера, имеющая надпись:

Памятка:

Проверь свой транспорт, и в добрый путь!

Возьми права, да и путевку не позабудь!

Над дверями конторы на уровне второго этажа тоже красовался лозунг. По алому белым было написано: «Каждому полю – знак качества!»

Во дворе гаража грустно стояли разобранные комбайны, трактора, валялись какие-то каркасы и запчасти.

Два человека возились возле трактора К-700. Консультации им резким окриком давал человек, высунувшийся почти по пояс из окна второго этажа.

– Да ты сальник замени, Кирилл!

Не получив ответа, но внимательно наблюдая за тем, что делают чумазые мужики, он продолжал «помогать»:

– Карбюратор продуй!.. И опять весь внимание.

Я поздоровался с ним (поскольку он замолчал и был ближе ко мне, чем остальные) и вежливо спросил:

– Простите, не вы директор совхоза?

Он ответил с таким же энтузиазмом и серьезом, с каким давал консультации. «Чувства юмора ноль процентов», – констатировал я.

– Да нет! Не я! – Раздражение тоже было в его ответе, дескать, ходят тут всякие – отвлекают.

– Я главный инженер! А директор на первом этаже! По коридору направо… Да ты ключ на 36 бери! Что ты ломом-то корежишь!.. – закричал он с новым энтузиазмом. Но это уже относилось не ко мне, а к «немым» ремонтникам, которые по-прежнему неспешно копались в моторе.

Директор совхоза был человек в Тарнополе новый, назначенный на место недавно снятого за развал предшественника. Бывший директор работал теперь опять же директором то ли пчелосовхоза, то ли артели какой, то ли еще чего. Начальник, одним словом, а чего – не важно. Я подумал, что, наверное, существует такая категория людей, у которых в графе «специальность» значится «начальник» или «начальничек» и там уже совсем неважно чего.

Лицо у нового директора совхоза было круглое и усталое. Узнав, кто я такой и по какому вопросу, он достал из ящика стола двойной листок бумаги из ученической тетради, исписанный почти полностью мелким, красивым почерком, и протянул мне.

– Вот, познакомьтесь с документом. Докладная нашего участкового милиционера. Он по национальности мордвин, так что стилю не удивляйтесь.

Директору непрестанно звонили. И он куда-то звонил. Вызывал в кабинет то главбуха, то еще кого. Люди приходили-уходили.

А я углубился в чтение «детектива» о «невинно убиенном парасюке Василии».

«…Подвыпивши и взявши: лом, кувалду и нож (вещественные доказательства прилагаются) буровики Токмаков, Загоренко, Ямпилов, и, впоследствии примкнувший к ним, Мамедов ночью прошедши на ферму и споивши сторожа. Затем, когда он уснувши, зашедши в загон и убивши шестимесячного поросенка по кличке «Васька» ударом кувалды в пятак. Ямпилов был державши животного, а Токмаков ударявши, и первый раз промахнувши он огрел Ямпилова кувалдой в плечо (Синяк имевши место). Сполнивши это дело, взваливши поросенка на плечи Мамедов понесши его в вагончик. А сторож опамятавши, побежал за ними и кричавши им: «Не трогайте, ребята, совхозное добро!» На куртке Мамедова вся спина измазана кровью.

Пришедши в вагончик и спрятавши жертву в рундук, буровики спокойно уснувши…

Утром я заставши их врасплох и приведши в контору.

Участковый милиционер пос. Булгашка (на два села, расположенных рядом, был один милиционер с содружинниками) ст. сержант Ченхотьян».

«Мордвин, а фамилия корейская или китайская», – подумал я, заканчивая чтение изобилующего «вшами» документа.

Собственно, в Сибири не разберешь, кто есть кто. Все давно уже на десять рядов перемешалось: якуты, поляки, немцы, русские, буряты…

От директора я узнал и остальные интересующие меня подробности.

Утром на ферму кормить свиней явились бабы.

Пропажа обнаружилась. Поднялся галдеж.

Растолкали пьяного сторожа, спящего на топчане вместе с одним из буровиков. Сторож, еще окончательно непротрезвевший и непроснувшийся, сказал, что поросенка, наверное, украли.

Вызвали участкового, который заночевал в Тарнополе «у кралечки-продавщицы».

Он нашел в загоне, куда, непонятно для какой причины, выгнали из сарая поросенка – может, хотели, чтоб он до буровой своим ходом дотопал – кувалду и нож, а струйка засохшей крови, как нить Ариадны, привела его к вагончику.

Буровики еще сладко спали, сотрясая своим переливистым храпом вагончик, когда он растолкал одного из них, спящего на рундуке и в куче старых спальников, портянок, тряпья обнаружил жертву, которая уже сильно пованивала, перебивая даже угарный дух, «по причине непотрошенности» и жары.

О происшествии было доложено директору, и без того изнуренному неприятностями, доставшимися ему в наследство вместе с должностью от предшественника. Он вспылил:

– Судить подлецов!

И еще ничего не соображавших по причине раннего утра и вчерашней пьянки буровиков «с горящими трубами» препроводили во главе с бригадиром в КПЗ г. Тулуна. Зарубина от препровождения спасло то, что он во время «облавы» находился в ближайшем ельничке, где, впрочем, провел почти всю ночь с небольшими перерывами на сон по причине «свистухи» или, как литературно выразился участковый: «Запоносивши сильно, так как съевши свежатины, большим куском вырезанной из ляжки, обильно».

Зарубин из ельника наблюдал, как понурых, «изрыгающих пламя, аки змеи горынычи», буровиков бравый милиционер увел в контору совхоза, сам же «свистун» в ельничке замечен не был. И остался в качестве добровольного сторожа буровой, а поросенок был сдан в совхозную столовую.

– Ну, что делать думаешь, мастер? – спросил директор.

– Вам скважина нужна? – вопросом на вопрос ответил я.

– Нам не скважина, мил человек, а вода нужна. Видал, какой комплекс строим. Самый большой в области. «А без воды», – как говорится, – «и ни туды, и ни сюды». К зиме уже собираемся задействовать его.

– Ну, скважина и вода в данном случае одно и то же. Здесь по проекту мощный водоносный горизонт. Так что будет вам вода – кубов сто в сутки.

– Сто нам только-только впритык для такой махины, – задумчиво ответил он.

– А насчет поросенка дело лучше решить так: позвоните в Тулун, договоритесь, чтоб буровиков отпустили. У них и так недокомплект бригады, а другую прислать мы не сможем. Некем заменить. Людей хронически не хватает. Берем кого попало и откуда попало, даже не заглядывая в трудовую книжку. Из четырехсот человек работающих в СМУ 230–280 ежегодно меняются. Не успеваешь лица запоминать, не то что фамилии. А в территории, на которых работаем, можно вместить пять Франций с прибавочком. – Насчет пяти Франций с довесочком я, конечно, загнул для вящей важности, но что мне оставалось делать. – Так что вы войдите в наше положение…

– Да я понимаю. Просто зло взяло. Заступил недавно на эту должность. Хочу как лучше сделать, а тут кругом прорехи, да еще ваши «бичики» подкузьмили, ну и вспылил.

В Тулуне, куда я приехал часа через два после моего разговора с директором, всех четверых «убийц», идущих по делу «Василий», отдали мне с радостью. Вида они были зеленоватого и опухшего. То ли с пересыпу, то ли с перепоя.

– Ты, Павлыч, нас извини малость, – начал Токмаков, – так получилось глупо. Токмаков был моложе меня лет на пять, но выглядел старше намного. И как-то странно было слышать от него смиренное «Павлыч». В остальных бригадах обходились без отчества, называли Серега, Сергей, мастер – в зависимости от отношения и ранга обращающихся. Но и в конторе тоже пни сидят. Что же трубы-то не слали? Мы им телеграмму за телеграммой, а нам шиш. А мы тридцатку отбурили, – продолжал он свое, все больше вдохновляясь и видя, что я молчу, – как положено большим диаметром, а дальше не бурим. Завалит. Труб для обсадки нет. Один был «кондуктор», да и тот короткий. Ну ждем. Телеграммы шлем. День ждем – два ждем, ну и гульнули маленько.

Я вспомнил, что действительно видел в четверг, в день моего назначения на должность мастера участка, у начальника СМУ на столе телеграмму от Токмакова: «Высылайте трубы». И вспомнил, как в пятницу свободный – Костин, как теперь выяснилось, – лесовоз отвозил Задумову на дачный участок бревна.

Конечно, любому лесовозчику неохота ехать в такой дальний рейс в конце недели. Вернешься в лучшем случае, если без поломок обойдется (на такой дикой дороге), в субботу вечером. А в понедельник на работу. А у всех свои планы на выходные дни. Семьи или подружки. Но опять же, если это строительство курирует обком партии, как на каждой планерке говорит Задумов (правда еще никто из буровиков не видел ни разу ни одного курирующего инструктора из обкома на буровой) и мы «не должны подвести на нашем звене», то можно было бы и отправить машину. Тем более, как я убедился уже здесь, положение действительно критическое, воду для телят на старом комплексе бабы из колодца таскают ведрами. Так только денек потаскаешь – руки оттянутся до земли.

Кстати, и в этой деревеньке опять почему-то работали в основном одни бабы. Где мужики-то? Куда подевались? Правда, я видел нескольких, на тракторах разъезжавших по деревне, да и то они все больше у магазина кучковались. Не вылезая из кабин «Белорусов», беседовали о чем-то, открыв дверцы и покуривая «Беломор».

На буровую с «соколиками» я прибыл уже к обеду.

Разговор о трешке завелся вновь. Теперь уже бригадиром.

– Трубы горят, Павлыч. Душа похмела требует. Уважь.

Я дал им пятерку, зная, что трешкой они не обойдутся, и видя, что они сегодня явно не работнички.

– Отдыхайте. Сходите в столовую – отведайте щец… со свининкой! Я с директором договорился – пока бурите скважину, вас будут кормить в столовой бесплатно, поэтому деньги вам не выдаю. Но чтобы завтра с утра, как огурчики, начали работать. Я объеду бригады и дня через три к вам загляну. Породы здесь слабые. Так что к тому времени вы должны уже закончить скважину.

– Да мы ее махом! Раз все есть. Бури да бури! Не сомневайся! Сделаем!

Сколько раз впоследствии я слышал от них и от других таких же «светлых работничков» это радостное, в предчувствии выпивки: «Сделаем!» И сколько раз они меня подводили!

Я убедился, что на слово пьющего человека полагаться нельзя. Но это уже о другом.

Через четыре дня я вернулся в Тарнополь, убедившись, что дела на участке колеблются в интервале между «плохо» и «очень плохо».

В других бригадах не было подобных ЧП, но были другие сложности, неполадки. У кого ротор вышел из строя, у кого дизель барахлит: «Гонит масло, не успеваем подливать». Буровые установки давно исчерпали на несколько рядов свои моторесурсы, но на них приходится работать, так как новые опять не поступили. И существует негласное правило «использовать технику до дна», уж о моральном износе я и не говорю. Вот буровики и выкручиваются как могут, поскольку работают сдельно и заинтересованы сработать больше. А на высоких собраниях рапортуют об экономии, о фантастических моторесурсах. На основе этих рапортов и спускаются потом нереальные задачи. А бригады, чтобы выполнить эти явно завышенные планы, иногда работают на грани риска. Бывали и аварии и ЧП со смертельными исходами. Но бывало и так: пришлют на буровую новую машину, а шофер по пьяному делу расхлещет ее.

Всякое бывало. Но я опять не о том.

Скважина на строящемся откормочном комплексе работала. Но водонос оказался хилым и не давал даже десятой доли запроектированного и требуемого количества воды.

– Вот, Павлыч, смотри, как скважина писает… Хрущьяне правы были, говоря, что здесь воды не добудешь. Высоко. Они на этой стороне и колодцы-то никогда не роют. Зверух жалко, – указал Токмаков на резвящихся телят, – не достанем мы им здесь воды.

Я подумал, что, наверное, не один человек на составлении водоносных горизонтов в здешних местах защитил кандидатские и докторские диссертации. Но сколько раз проявлялось несоответствие проектной глубины с действительным залеганием водоноса, а то и вовсе с отсутствием его.

– Ладно!.. Буровую пока не демонтируйте. Я поеду в Иркутск, постараюсь в геологоуправлении выбить разрешение на добурку до 160 метров. (Именно выбить, так как в геологоуправлении, блюдя честь мундира, всегда с неохотой дают разрешение на дополнительные метры.) А вы бурите пока, чтобы время не терять. Кстати, что-то ваши полки поредели. Не вижу Мамедова. Где он?

Токмаков сбегал в вагончик и принес мне листок бумаги.

«Наверное, очередное заявление об уходе, – подумал я, хотя подобные заявления, как желтые листья, сыплются осенью, перед холодами, а сейчас весна – нелогично. Весной, наоборот, наблюдается приток «странствующих рыцарей». Я развернул бумажку и прочел:

«Нач. участка Сомову

от Мамедов Ф. Я.

Объяснительная

Так как я с 21-го мая 80 г. не был на работу. Причина в том, что пришлось срочно ехать в Читу к семью. По болезну ребенка».

– Ты уж, Павлыч, пришли человека два. А то мы тут запурхаемся с добуркой, – сказал Токмаков, увидев, что я прочел записку.

– Ладно… Постараюсь… Бурите…

Я нарушал все инструкции, заставляя бригаду бурить дальше, не имея на это разрешения геологоуправления, которое составляет проект скважины. Но жизнь вообще мало подходит под инструкции. Ведь «самое фантастичное – это действительность», а поэтому в реальной жизни 2 × 2 почти всегда получается пять или три и лишь редко, и очень, – четыре.

Я понимал, что бурить нельзя, но и не бурить нельзя, теряя дорогое время. И еще я понимал, что воду добыть все равно надо, ибо в противном случае весь уже построенный комплекс не имеет смысла.

«Идиотизм какой-то. Понастроят сначала, а потом вспомнят, для чего понастроили! Если воды не будет – миллионы в трубу! Время потеряно! Самая невосполнимая ценность – время! Совхоз, конечно, упрется с оплатой. И начнется судилище-рядилище. Так как обязаны все-таки заплатить хоть за сухую скважину: «За произведенные работы, за израсходованные материалы» и т. д. и т. п. Переложат государственные денежки из одного кармана в другой. Времени потратят сколько, а телята так и останутся «стаей борзых».

В Иркутск с Костей вернулись в воскресенье вечером… После поездок по деревням город узнаешь заново. И кажется, что отсутствовал не неделю, а гораздо больше.

В город въехали в сумерках. Пока Костя подвез меня к дому, совсем стемнело.

Настроение – нулевое. Может, от усталости, а может, от злости.

«Ну, завтра я им на планерке выскажу!» – подумал я, засыпая. Кому «им», я еще не знал. И хоть размяк от ванной, от тепла, от чистоты, но был все-таки зол.

Понедельник – день тяжелый. А если еще с тяжелой от недосыпа головой!..

Планерка проходила бурно, как обычно. Спорили, кричали, доказывали что-то друг другу. А на меня нашла такая тоска, апатия какая-то, оцепенение, что хотелось только спать.

Не верилось, что можно что-то изменить словами. Не хотелось ни говорить, ни шевелиться. На вопросы отвечал четко, но чувствовал внутри себя какую-то вялость. Такое бывало у меня иногда на ринге перед боем. Ждешь в своем углу удар гонга, возвещающий о начале поединка, и вдруг ощутишь какую-то бессмысленность, потешность происходящего. Как будто тобой против твоей воли кто-то управляет, дергая за ниточки и заставляя тем самым двигаться. Так и сейчас. Кому, что я хотел доказать вчера? Я не смог бы ответить.

Злоба, раздражение, недовольство собой и делами на участке исчезли. Остался какой-то звенящий вакуум внутри, ощущение бессилия осталось.

«Что я сделаю? Что изменю? То, что у буровиков в большинстве бригад старые станки, требующие замены – так ведь об этом все знают. И до меня знали. Я-то в этой должности без году неделя. То, что в некоторых буровых бригадах нет даже своих жилых вагончиков и люди вынуждены зимой, работая на открытом воздухе, греться у костра – прямо каменный век какой-то – тоже все знают. (От того и текучка.) Что плохой, износившийся инструмент, что несвоевременный подвоз, что нет… да мало ли чего нет и что нужно сделать. Может, мне на свежий, «не замыленный» взгляд все так ужасно показалось. Неужели на всех участках такое?! Да и что я могу изменить – один раз уже пробовал. В Ленинграде. В аспирантуре. Сейчас бы уже год как закончил ее. И работа-то была интересная. И шла хорошо. А чего добился? Ну, сняли шефа с директоров биостанции. Ну, наложили партийное взыскание за плагиат и «использование служебного положения в корыстных целях». Ну и что? Он там же, в Ленинграде, в старших научных ходит. Ему же лучше – больше времени можно заниматься наукой, меньше – администрированием. А то, что многие узнали о его делишках… Так ведь и до этого знали! Неслепые же были! Двенадцать аспирантов до меня прошло, и всех доил, как коров безмолвных. Я – тринадцатый. Так и застолбилось на кафедре – «тринадцатый аспирант». Один даже спросил с участием: «У вас в Сибири все такие чокнутые?» А промолчал бы где надо и когда надо – и все было бы хорошо.

Было бы?.. А не превратился бы в плевательницу? Раз плюнули – стерпел. Два… И пошло бы, поехало…

А теперь вот занимаюсь не своим делом. Из науки ушел. Квартиру отрабатываю.

Я вспомнил разговор о квартире – и охота что-то говорить совсем пропала, а усталость еще круче сдавила плечи.

После моего возвращения из Ленинграда для меня наступил период безвременья. Я не знал, куда мне податься. Да и некуда было особо. Не ждал никто с распростертыми объятьями.

Как-то я сидел у Задумовых (с сыном начальника я давно дружил и часто бывал у них в доме).

– Ну, что делать думаешь, Сережа? – обратился ко мне Илья Ефимович.

– Не знаю еще. В Лимнологический институт, наверное, вернусь. Я ведь там работал до аспирантуры. Хотя вакансий у них вроде нет…

– Да брось ты этот свой институт! – сказал он весело, объявляя мне шах. – Что вы все так за эти институты держитесь?!

Мать моего друга – жена Задумова, очень добрая и умная женщина, похожая на испанку, пригласила нас «перекусить».

Мы немного выпили за ужином, поэтому отец моего друга был более обычного возбужден. И больше обычного говорил – через меня ведя полемику со своим сыном.

– Жизни там нет, в институтах ваших. Болото! И заработка нет! И квартир нет. Вот ты, Сережа, жениться собираешься. А жить где будешь, знаешь?

Я пожал плечами.

– Вот то-то и оно – не знаешь! Ты же биолог. Учил, что для нормального развития любому биологическому виду – и человеку, значит, – нужно жилище, кормовая база. Это основное, так ведь?

Я кивнул головой.

– А в институте своем ты лет двадцать будешь стоять в очереди на квартиру, не так ли?

– Почти так.

– А получать сколько будешь?

– Рублей сто тридцать.

– Во-о-т! – радостно воскликнул Илья Ефимович, как будто уличил меня в чем-то нехорошем. А у меня, если пойдешь в бригаду – 400–600 рэ. И квартиру через год-два самое большее получишь. – Вот на этот-то сладкий коржик я и попался. – У нас в СМУ почти все квартиры имеют. А там съездишь в Ростов на полгодика, подучишься нашему делу. Глядишь, бригадиром, а то и мастером участка станешь…

Я действительно собирался жениться. И во всей моей тогдашней черной и уж очень широкой какой-то полосе это был единственный светлый лучик. А к тому же я так устал от всех этих полугодовых ленинградских разбирушек, ученых советов, переаттестаций, доказываний, что ты не баран и что шеф твой «уважаемый» (кем только?) человек, доктор наук, коммунист – мелкий плагиатор, да и просто, даже если суперобъективно, дерьмо на палочке, что я согласился.

– К тому же ты разбираешься в химических анализах воды. Не поддаешь без нужды… Слышал, ООН объявил десятилетие питьевого водоснабжения… Вот оно обыкновенное чудо – вода! В общем, мне такие люди, как ты, нужны… – подвел жирную черту под разговором Илья Ефимович. – Ну что, закончим шахматную партию? – спросил он после ужина.

– Да не стоит, пожалуй. И так ясно, что я проиграл…

И вот теперь я сидел на планерке и думал то о том, что Илья Ефимович сделал меня затычкой в каждой бочке, назначив мастером на этот участок, то о том, что надо как-то налаживать дела, то о квартире, то о квартальном плане, то о своей непригодности на этой должности. Угораздило же меня принять дела за месяц до конца полугодия. Начальник участка Сомов тоже хорош! Это он посоветовал назначить меня. И план полугодия или хотя бы второго квартала с меня уже спросят. Это уж – как пить дать.

Планерка кончилась.

– Сомов, Мальцев, останьтесь, – попросил Илья Ефимович.

– Ну как, Николай Васильевич, – обратился он к Сомову, вытяните план полугодия? Боханский участок обещал даже перевыполнить.

– Постараемся, – как всегда, уклончиво ответил Сомов.

– Ну-ну, старайтесь, – бодро сказал Задумов. – Знамя министерства нам нельзя упускать.

– Ну, а у тебя как дела на участке? Как осваиваешься в новой должности? – обратился он ко мне.

– Плохо.

– Дела плохо или осваиваешься плохо? – добродушно улыбаясь, спросил он.

– И то и другое…

В это время позвонили из Москвы. Потом опять межгород. И бодрый голос Задумова: «Да-да. Жду Ростов». Телефон не умолкал, и начальник дал понять нам, что разговор окончен. Хотя поговорить мне о своих «болячках» так и не удалось.

А после обеда Илья Ефимович куда-то уехал.

Я спросил секретаршу, куда он откочевал и надолго ли? Она ответила, что сама не знает (хотя я убежден, что она знала в СМУ все и обо всех) и что лучше спросить об этом у Любаши Давыдовой из планового отдела. «У Любаши Давыдовой» она произнесла довольно язвительно.

Я пошел в плановый отдел, но Давыдову там не застал. «Она куда-то уехала по делам», – сказали мне. «Куда-то» для деловой поездки, по-моему, слишком расплывчатое понятие, но в подробности я вдаваться не стал. Вообще я старался не вникать в эти «помойные», как мне казалось, разговоры, ходившие в СМУ, о «фаворитках» Задумова, к числу которых относилась и Давыдова и наша яркая секретарша. Но кое-что замечал, конечно.

Вообще я понял одну простую вещь – люди всегда знают гораздо больше, чем следует. Наверное, бывает и наоборот, но реже.

Муж секретарши работал в нашем же управлении шофером. И его как-то все тихо жалели. Я замечал, что шофера в его присутствии старались не рассказывать анекдотов на свою любимую тему: «Ну, значит, уехал муж в командировку…» (а в командировку ездили часто, и случалось – надолго).

У Давыдовой мужа не было. И к ней «клеились» многие. Но та не спешила обзавестись «супругом». Она недавно пришла в наше СМУ после окончания института и была злой, пробивной и красивой.

Одним словом, пробыв неделю в Иркутске, я так и не поговорил с Задумовым о болевых точках участка. Да и разговор мне по-прежнему казался напрасным. Надо самому выкручиваться, думал я, нечего занятых людей в свой хомут впрягать.

Пожалуй, единственное полезное дело, которое мне удалось – было то, что я выбил-таки разрешение в геологоуправлении на бурение скважины до 160 м, упорно доказывая, что на предполагаемом горизонте воды нет.

– А породы какие?

– Такие-то.

– Должна быть вода. Коренные породы. Вы должны были уже вскрыть водоносный горизонт.

– Но воды нет! И комплекс почти достраивают. Что же вы тысячи телят оставите без воды.

– Меня ваши телята, молодой человек, не интересуют. Я вам еще раз повторяю – карты водоносных горизонтов составляли умные люди. В тех местах на квадратный километр можно ежесуточно получать двести кубометров пресной воды, а ваши буровики мудрят. Им ведь поглубже пробуришь – побольше получишь.

– Но я сам проверял. К тому же знаю, геофизики в тех местах не работали. Электроразведки не было. Так что оконтуривание водоносных участков приблизительное.

– Ради бога, не забивайте мне голову умными терминами!.. Кстати, у вас геологическое образование?

– Нет.

– Ну о чем тогда вообще говорить! – разводил руками очередной человек, к которому я обращался, и отсылал меня к кому-нибудь еще и т. д. и т. п. Словом, все крутилось по кругу.

Незаметно подкатило лето. Как будто не было этого резкого похолодания в конце мая.

Я снова уехал на объекты, так и не решив многие вопросы.

Начальник участка отмахивался от меня и от моих просьб, как от назойливых мух, и отвечал всегда по схеме:

– Это не в моей компетенции. Не мудри – будь попроще. Не усложняй жизнь – она и так сложная. – На этом разговор обычно и заканчивался.

Еще издали, подъезжая к буровой бригады Токмакова, я увидел, что идет бурение.

На новом откормочном комплексе уже крыли шифером крышу. «Быстро работают, черти, – подумал я о строителях. – Мне бы такую бригаду!»

Подъехали к буровой.

– Ну, как дела? – обращаясь ко всем, спросил я.

– Вскрытие покажет, – за всех ответил бригадир.

– Что-то невеселые у вас шуточки. Моргом отдают.

– А что веселого-то тут, Павлыч? Штангу в сутки проходим. И то еле-еле. Девятая категория грунтов, а водой и не пахнет – никакого поглощения. Да и дома уже месяц не были, так что че веселиться-то, – закончил бригадир Токмаков.

Говорить возле буровой было трудно из-за гула работающего ротора, и мы перешли в вагончик.

– Сколько пробурили? – спросил я бригадира.

– Да почти 150 метров.

Если даже приврали метров на 10–15, по обыкновению, все равно положение серьезное.

– А каким диаметром сейчас бурите?

– Семеркой.

Про диаметр долота я спросил лишь для того, чтобы затянуть разговор и успеть собраться с мыслями. На самом деле меня интересовал только один вопрос: «Будет ли здесь вода?»

– Как думаешь, будет вода? – не выдержал я.

– Не будет, Павлыч. Сухая скважина, – грустно сказал Токмаков. Сейчас, весь перемазанный соляркой с всклокоченными волосами, он походил на черта.

– Директор совхоза уже раз двадцать приходил, интересовался, – вставил кто-то. – Грозится, что, если воды не будет в нужном количестве, не будет платить за работу.

– Питаетесь в столовой? – Я все не мог собраться с мыслями.

– Ну…

– Ладно!.. Добуривайте до проектной отметки. Опускайте насос. Сколько будет воды – столько будет. Если удастся взять разрешение на 200 метров и ниже – возьмем. И будем разбуривать большим диаметром. А пока здесь заканчивайте. Я поеду, перевезу две бригады на новые места. Подпишу у заказчиков акты о завершении работ и вернусь дня через три к вам. Там решим, что делать. С директором совхоза сам поговорю. Вы не встревайте.

– А мы куда отсюда?

– Отдохнете недельку – раз дома месяц не были. Буровую здесь, в гараже, оставите. Может, глубже придется бурить. Хотя вряд ли. А если не придется разбуривать – поедете в Захал. На кошаре будете бурить.

– А сколько там?

– Семьдесят метров.

– Нормал.

Подошел новый шофер водовозки, один из тех двух человек, которых я послал в бригаду. Его все звали «мать ты моя родная». В миру он был просто Колей. Добрый здоровяк лет тридцати пяти – не женатый.

– Кто же, Павлыч, мать ты моя родная, так спланировал хреново? Сперва комплекс, мать ты моя родная, взгромоздили, потом воды решили добыть. Нельзя разве было сперва пробурить развед-скважины? Здесь бабы нас, мать ты моя родная, изматерили всех, воду таскаючи ведрами. Хреновые вы, говорят, бурщики, раз воды достать не можете. Вам только под юбкой у баб бурить – это вы мастаки. Оно, конечно, мать ты моя родная, под юбкой бурить приятнее, но и обидно как-то. Че будет-то теперь, Павлыч?..

Если бы я знал ответы…

Середина июня.

Любой город в первой доверчивой, не запыленной, непоблекшей еще зелени красив. А старинный город красив особенно.

Я шел на трамвайную остановку, разглядывая дома, умытые ночным дождем. Слышал ненавязчивый колокольный звон из Крестовоздвиженской церкви. Любовался игрой света на ее золоченых куполах. И старался не думать ни о плане, ни о сметах, ни о скважинах вообще, пытаясь угадать, какие дома, например, уже были построены в этом городе, когда и города Питера еще не существовало. Лишь болота были на том месте, а Иркутск вот, уже стоял.

И так не верилось, что через каких-нибудь полчаса начнется обычная по понедельникам говорильня, именуемая планеркой. Что наверняка будет обсуждаться полугодовой план, который трещит по всем швам. Что СМУ с первого места «опускается ниже канализации», как говорят буровики. «Вот он, неизбежный процесс перехода количественных изменений в качественные. Все вроде ничего-ничего. А потом вдруг бац и прореха, которую ничем не залатаешь. Да… нельзя до бесконечности выезжать на «авосях». Нужна техника, нужны кадры. Из ничего – ничего не возникает. И многие, конечно, это понимают. Нельзя не понимать. И все равно начнут собачиться и искать крайнего. Забыв о лете и о том, что они все же люди – не псы цепные. Не могло же управление так захиреть в одночасье. Невозможно больше выезжать на крике, на энтузиазме людском. Вон гидрологи ни разу, пожалуй, за полгода и не выехали к «месту работ». А плановый отдел. Да что это я, в самом деле! Опять о работе. Утро-то какое!»

На планерке все было именно так, как я предполагал…

Дошла очередь и до моего участка.

– Ну! А как у вас дела?!

Когда начальник переходил на «вы» – это верный признак, что он уже на достаточном взводе.

– Вскрытие покажет, как дела, – попробовал я разрядить обстановку.

– Какое вскрытие! Чего? Что за чушь вы несете! Водоноса, что ли, вскрытие?!

– Да это так – шутка.

– Мы здесь не шутки шутить собрались! – багровея, заорал начальник. И его трехэтажный подбородок налился кровью.

Я не люблю, когда на меня кричат. Впрочем, наверное, никто не любит. Просто некоторые как-то умудряются терпеть. Сдерживать себя. Я тоже пробовал несколько раз – у меня не получается.

– Вы привезли незавершенки! – не сбавляя напора, прорычал Задумов.

В это время я старался досчитать до двадцати. Кажется, не досчитал.

– Нет, не привез, Илья Ефимович. И привозить не собираюсь.

Тут надо пояснить кое-какие нюансы для ясности картины.

Переезжает бригада на новое место. Монтирует буровую. Роет шурф для воды, поскольку процесс бурения идет с водой. Переезд, монтаж буровой, перевозка бурового оборудования что-то уже стоят «заказчику» – тому хозяйству, которое нуждается в скважине. Но буровые работы еще не ведутся или только начались. Тем не менее уже можно подписать акт в хозяйстве о том, что бригада приступила к работам и выполнила то-то и то-то на сумму, например, в две тысячи рублей. Это и есть «акт незавершенных работ», или «незавершенка».

Заказчик подписывает такой акт, ставит свою печать, а у нас в производственном отделе только подставляют нолик (так как прописью сумма на таких актах почему-то не пишется). И получается, что работы выполнены не на две, а на двадцать тысяч! То есть скважина практически уже пробурена. Крамолы в этом большой нет, ибо бывает и так, что, пока возятся с бумагами, скважину в «легких породах» действительно успеют пробурить. И тогда уж главное – плановикам подогнать расходы к сумме, указанной в акте, если скважина оказалась дешевле. И подгоняют. Включат в сметную стоимость одну-две якобы использованные «шарошки» с алмазными вкраплениями – вот сумма и подскочит. А буровики этих «шарошек» и в глаза не видели. Бурят старьем беззубым.

Одним словом, «с миру по нитке…», глядишь, тысяч сто, даже сто пятьдесят, по управлению наберется. Или по метрам. Пробурено десять скважин. Ура! Пробурили тысячу метров! А из этих десяти скважин, может быть, только пять нормально действующих, остальные или спроектированы не верно и не дают нужного количества воды, или вообще сухие. А хозяйство деньги платит. Работали – заплати. Вот и перекладываются деньги из одного кармана в другой без толку. Много еще в этом деле «бестолковщины», как говорят буровики.

«А Задумов с плановым отделом дружит. Он их любит. У них же попы со стульев свешиваются. Знатные женщины (из бурового фольклора)!

И они его любят, так как их не заставляют выполнять их обязанности, а именно: ездить по хозяйствам, да подписывать сметы (а дорожки, вы уже знаете какие). А если зимой! Холод к тому же. Да и далеко, не один день пройдет. А мастеру участка все равно ведь ехать в бригаду, ну и сделает крюка километров триста и подпишет».

Но вернемся к нашим баранам. Слово «бараны» прошу воспринимать как точную метафору. Действительно, когда начальник начинал орать, мне казалось, что все как-то тупели. Я не исключаю и себя.

– …Кстати, мне звонили из обкома. Интересуются делами на откормочном комплексе. Что у вас там делается?! Когда воду дадите наконец?! И почему бригада Токмакова в Иркутске?! Вчера в СМУ видел бригадира. С утра уже пьяный был.

В этот раз мне удалось досчитать до двадцати.

– Я буду отвечать по порядку, ладно? Что делается? Пробурена скважина 160 метров. Когда воду дадим? Никогда, по-видимому. И последнее – я бригаду отпустил на отдых на неделю. Они почти полтора месяца не были дома.

– Что?! Да!..

– Я еще не все сказал! Вот вы говорите, а вернее, кричите, что в обкоме интересуются делами на откормочном комплексе? Говорите, что обком курирует это строительство. Что-то никаких кураторов я там не видел. Приезжали, правда, какие-то обкомовские инструктора. Покрутились на газике по деревне. Походили в конторе, кое-что порасспросили, выписали у директора совхоза дешевого мясца и уехали домой.

– Это не ваше дело! Вы должны заниматься своими прямыми обязанностями. Понятно? А если вы не в состоянии справляться с ними – мы вас от них освободим.

Мне стало все безразлично и скучно как-то. «А какое было прекрасное утро».

– Нам не нужны такие мастера!

«Конечно, вам нужны послушные марионетки. И меня вы таким видели. «Незавершеночки», метры для плана, ничегонетребование. На «работяг» рукой махнуть. «Пьяницы. Права голоса не имеют. Пусть пашут. Ты с ними построже», – вспомнил я наставления Задумова.

– Каждый берется учить! Здесь вам не мраморные ступени Зоологического института, откуда вас выперли. У нас люди по земле ходят. И грязи не боятся! Это там вы три года в аспирантуре ничего тяжелее авторучки не держали, а здесь, если надо, то и кувалдой и лопатой поработать придется.

«Начались бабские штучки. Демагогия», – подумал я, пробуя досчитать теперь уже до ста.

– Вы можете нам конкретно сказать, когда вы наведете порядок на откормочном комплексе? Работать, работать надо, а не болтать!..

После этих слов я почувствовал, что уже никакие тормоза меня не сдержат…

Но это вы уже знаете.

* * *

Я проработал в СМУ «Водстрой» три года и три месяца, из которых два последних – мастером участка. Когда я работал в бригаде, я был подальше от управления, поближе к земле. И поменьше знал о делах и делишках. О людях и людишках. И это было лучше для меня. Ибо известно, что умножающий знания – умножает печаль свою. Разное бывает знание. Иногда изнаночное… И разная бывает печаль от этого…

До прихода в СМУ я почти три года – опять эта фатальная цифра три – проучился в аспирантуре в Ленинграде, где почти действительно «тяжелее авторучки» ничего не держал, отвык от многих реальных вещей. И я благодарен буровой за вселившееся в меня ощущение своей необходимости и нужности дела, которое тянешь. За вернувшуюся силу рук. За трудно приобретенную уверенность в том, что я многое – если не все – могу.

Квартиру я так и не получил…

А начальника перевели начальником же в другую, вновь организующуюся контору…

Теперь он занимается охраной воздуха от вредного воздействия промвыбросов. Того самого воздуха, которым мы с вами дышим…

Опять я оказался камнем, выпущенным из пращи и свалившимся в теплое застойное болотце.

Знать бы, кто держит эту пращу… Поговорить бы…

Последний понедельник

Есть радость в мелочах…

Девочка была еще совсем маленькая…

А болезнь, навалившаяся на нее, была большая. И поэтому буквально за считанные дни она совсем измучила девочку.

И хотя к концу первой недели, болезнь уже начала отступать – девочка все еще была очень слаба и, казалось, совсем не имела больше сил сопротивляться недугу…

Вдруг рассмеяться или даже улыбнуться чуть-чуть, краешками губ, ей было теперь невероятно трудно. Хотя неделю назад – а это была первая серьезная болезнь в ее почти уже четырехлетней жизни – состояние это было для нее самым обыкновенным. Во всяком случае, я ее видел такой почти всегда, когда приходил в гости к ее родителям; подвижной, розовощекой, излучающей какое-то всегдашнее искристое веселье…

Девочка лежала, точнее, почти сидела, из-за нескольких пышных подушек, подложенных под ее спину и голову, на широкой родительской кровати. Ее шея была обмотана в несколько раз толстым шерстяным шарфом ручной вязки, а руки, лежащие поверх одеяла, малиновым атласным квадратом выпирающего из белоснежного крахмального пододеяльника, были так бледны и легки, что почти не продавливали невесомость пуха.

На табуретке, в изголовье кровати, стоял яркий китайский термос с брусничным морсом, а рядом, на блюдце, лежал разрезанный на дольки апельсин, еще сохранивший радостную яркость кожуры, но уже потерявший сочность и свежесть мякоти.

Иногда девочка неотрывно, каким-то отсутствующим, нездешним взором, склонив голову набок, не шелохнувшись смотрела на причудливо-узорчатое разноцветье ковра, висевшего на стене сбоку от кроватей, и будто одними только мыслями спрашивая кого-то невидимого и неведомого о чем-то своем, не доступном пониманию других людей, особенно взрослых.

А может быть, мне все это только казалось, и на самом деле ей просто тяжело было поворачивать голову…

Я очень хотел помочь девочке справиться с болезнью.

Мне казалось, что, если вернуть ей хоть ненадолго ее обычную веселость – это поможет лучше всяких лекарств…

Но ни сказки, ни бодрые книжки с картинками, которые я ей читал и показывал, даже мимолетной радости у нее по-прежнему не вызывали. Она лишь силилась улыбнуться, когда я умолкал, как бы благодаря меня за то, что я пришел к ней в гости и сижу с ней здесь так долго. Смысл же прочитанного – я видел это – почти не достигал ее сознания и чтение мое воспринималось ею как неназойливое убаюкивающе-успокаивающее жужжание далекого шмеля или даже, скорее всего, как однообразный монотонный шум автомобилей, которые непрерывным потоком двигались по улице и звук их движения проникал и сюда, за плотно закрытое, заклеенное на зиму и зашторенное наполовину от яркого зимнего солнца окно.

И хотя девочка лежала в комнате, окно которой выходило во двор с маленьким садиком в нем, этот назойливый шум из соседней комнаты доходил и сюда, воспринимаясь как неотъемлемый фон города, который слышишь лишь краем уха, словно через многометровую толщу воды, уже не воспринимая сознанием. Иначе ведь можно было бы просто свихнуться.

В углу, у изголовья кровати, на которой лежала девочка, от плотной ярко-зеленой тяжелой, с огнедышащим драконом, шторы, наполовину прикрывающей окно, возникал неплотный дремотный зеленоватый полумрак с островком яркого желтого света от настенной лампы, висящей чуть сбоку от кровати. В кругу этого аренного света я сидел на маленьком детском стульчике и, положив книгу на кровать, и читал моей приятельнице новую для нее книжку, принесенную на сей раз с собой, потому что детских книжек, сохраненных моей мамой еще со времен, когда я и сам был не больше этой девочки, у меня было много.

Во второй, незашторенной, половине окна виднелась большая влажновато-темная снизу ветка тополя, засыпанная пушистым вчерашним снегом, и стайка весело прыгающих по этой ветке, всегда встопорщенных каких-то воробьев, которые, прыгая по ней, взвихривали маленькими облачками покрывавший ее мохнатый нетронутый снег.

Когда я читал, я не видел эту заснеженную толстым слоем ветку с ее всегдашними обитателями – воробьями, а лишь представлял ее, потому что сидел к ней спиной…

Иногда девочка засыпала почти сразу же, как только я начинал читать…

Я тогда вставал со своего неудобного стульчика и, разминая ноги, подходил к незашторенной части окна.

Уже в предвечернем неясном свете я видел заснеженный «садик», с десятком тополей и несколькими лиственницами в нем, и крышу старинного одноэтажного особняка с ровным невесомым, сантиметров в пятьдесят, слоем снега на нем…

Поправляя сползавшее одеяло, я в очередной раз изумился тому, как в течение одной лишь недели изменилась девочка, как она осунулась и какой почти прозрачной сделалась кожа ее лица. А светлые волосы словно истончились и, спутавшись, стали много темнее от того, что почти все время были влажноватыми от пота, стеклянными каплями блестевшего на лбу. А идеальная белизна крахмального пододеяльника, казалось, просвечивала прямо сквозь руку девочки. И мне так было жалко в эти минуты и ее, и ее маму, и себя, и весь наш такой несовершенный мир… И жалость эта вызывала у меня полную растерянность, главным образом от того, что ни я, ни кто-нибудь другой никому никогда не может помочь по-настоящему.

К концу второй недели болезни, за несколько дней до Нового года, девочка уже смогла вставать с постели…

Она по-прежнему ходила по комнатам с обмотанным вокруг шеи пушистым шарфом и в таких же пушистых светло-желтых носках из собачьей шерсти.

Когда я приходил к ним, она уже улыбалась, но не прежней счастливой улыбкой, а какой-то осторожной, сосредоточенной, неуверенной, как бы спрашивающей: «Правильно ли я это делаю?» Порой казалось, что она все время решает непосильную для ее возраста задачу и что с задачей такой сложности она столкнулась впервые в своей жизни.

На сей раз я принес ей в подарок черепаху.

Мне казалось, что любовь к живому существу поможет девочке еще быстрее превозмочь болезнь.

Я вынул черепаху из сумки, где она была завернута в теплую тряпочку, и положил на пол.

Черепаха неуклюже, но довольно быстро, цокая, будто копытцами, по паркету своими коготками, устремилась в дальний угол просторной, светлой, даже несмотря на тусклый зимний день с медленно падающим за окном снегом, комнаты (шторы на окне днем теперь уже не задергивались).

В углу она остановилась и, втянув голову и лапки под свой тяжелый, мощный панцирь, замерла…

И тогда девочка, все это время неотрывно, и даже с каким-то легким испугом, следившая за черепахой, словно догадавшись наконец, в чем дело, облегченно спросила меня: «Батарейки кончились?»

Это была самая обыкновенная городская девочка конца XX века, которая еще ни разу в жизни не видела не только живую корову, но даже кролика или петуха… И старинный кирпичный дом в центре города и их квартира на втором этаже этого дома были для нее центром вселенной.

Что я мог ответить на ее вопрос?

Да и разве можно объяснить, что такое жизнь, живое, живая душа?..

– …У меня, когда я болела, что-то тоже чуть не остановилось, – добавила девочка. – Вот здесь. – Она приложила свою маленькую прозрачную руку к цветной аппликации ракеты на своем новом платьице, которая круто, в вихре огня, взмывала вверх, в Космос, из района девочкиной груди к ее плечу.

Я ничего ей не ответил. А только, присев на корточки, прижался ухом к ее космической картинке и услышал, как из очень далеких, беспредельных космических глубин однообразно, гулко и тревожно бьется ее маленькое сердце…

– Игорь! Иди сюда! – донесся из кухни голос очень молодой девочкиной бабушки.

– Давай перекусим немного, на скорую руку, – жизнерадостно сказала мне моя несостоявшаяся теща ИИ – Инга Ивановна, когда я вошел в кухню. – Полагаю, что и по рюмашке не грех пропустить за последний понедельник года! – еще более весело добавила она. – А то больно уж их много в нашей жизни – понедельников, – улыбнулась она. – Ты как, не против? – уже разливая коньяк в малюсенькие хрустальные рюмочки, осведомилась она.

– Можно! – в тон этой все еще очень красивой женщине ответил я.

– Ну, давай, Игорек… – Мы чокнулись. Коньяк теплым пушистым комочком прокатился внутри. – Хоть несколько дней до конца года без понедельников этих противных проживем…

Тонкие дольки лимона, неизвестно откуда взявшийся красный помидор, тоже разрезанный кругляшками, с зеленым укропом и сладким перцем. Жаренная соломкой хрустящая картошка с квашеной капустой, шпроты… Все это у Инги Ивановны называлось «на скорую руку».

– А-аа, давай еще по одной! – после того как мы закусили, махнув рукой и подмигнув мне, сказала Инга Ивановна. – Ты же знаешь, Игорь, как я всегда к тебе относилась… Я-то больше Таньки моей хотела, чтобы она за тебя вышла замуж и стала Ветровой, а не какой-то Коломеец…

Дочь Инги Ивановны, Татьяна, когда уже ранние зимние сумерки совсем зачернили снаружи кухонное окно, обрамленное розовыми легкими шторами, отряхивая в прихожей от налипшего снега свою песцовую шапку и воротник, констатировала: «Ну, чувствую, вы и надрались!.. В честь чего это? Праздник вроде бы еще не наступил?»

Последние ее слова утонули в нашем неудержимом смехе…

Такая же красивая, как мать, румяная, с запахом свежего морозца, она вошла в кухню, и ее изумленному взору предстала следующая картина. Я, девочка, Инга Ивановна сидели за столом в свете настенной лампы и от души хохотали неизвестно чему…

Не смеялась только, гордо шествуя по столу, черепаха, да и то лишь потому, что была занята кусочком сыра, который она только что стащила с края тарелки и, неуклюже лавируя между посудой, устремилась на противоположный от девочки край стола.

Татьяна включила в кухне верхний свет. Полумрак по углам, которые сразу стали будто ближе, исчез, и все как-то радостно заискрилось.

Яркое освещение, теперь только у нас с Ингой Ивановной, вызвало новый приступ смеха.

– Чего это вы сегодня? – спросила Татьяна, посмотрев внимательно на нас и на почти пустую бутылку коньяка. – До спаивания малолетних, надеюсь, у вас дело не дошло? – обернулась она к матери. – А ты иди отсюда! Нечего тебе со взрослыми сидеть, – сказала она уже дочери, потрогав ее лоб.

Новый приступ смеха какими-то теплыми, ласковыми волнами, одна за другой, накатил на нас.

Как было объяснить ей, что девочка почти уже здорова? Что мы с Ингой Ивановной изобрели новый праздник – Последнего Понедельника. И что не будет их уже больше в этом году!

– Наш с Игорьком девиз: «Никаких понедельников!» – вытирая фартуком набежавшие на глаза слезы, едва проговорила сквозь смех Инга Ивановна.

– Ну-ну… – с иронией произнесла Татьяна и начала выкладывать из своей хозяйственной сумки всевозможную нездешнюю ярко упакованную снедь.

Муж Татьяны, Сергей, в женихах был подающим большие надежды молодым научным сотрудником. Теперь стал весьма преуспевающим работником банка, которые вдруг возникли во множестве своем, как грибы после дождя. Зарабатывал теперь Сергей раз в десять больше, чем в своем НИИ, но счастливым, увы, не казался, хотя за короткое время работы в финансовой сфере поимел: автомобиль с гаражом, зачатки лысины и кругленький животик. В этот вечер, как обычно, он довез жену до дома, а сам поехал «отгонять» машину в гараж. Назад ему надо было возвращаться через весь город на троллейбусе…

– Ну, что? По последней? – обратилась ко мне ИИ, слегка успокоившись, но с каким-то не свойственным ей азартом. – Пока зять не приехал и не осудил нас…

– Мама! Ну сколько можно об одном и том же!..

– Вперед! – махнул я рукой, погружаясь в новую волну смеха и чувствуя, как жуткое напряжение, неудовлетворенность последних недель, а может быть, и лет эти добрые теплые волны радости, смывая, уносят стремительно куда-то далеко-далеко, за край горизонта.

Из соседней комнаты тоже донесся тоненький детский смех. Потом: «Мама! Ты знаешь, она ведь живая!..» – крикнула девочка звонким голосом из комнаты, в которой она играла с черепахой.

Это сообщение вызвало новую волну веселья.

Но теперь уже смеялись все! Я, девочка, Инга Ивановна, Татьяна, тоже подсевшая к нашему столу и тоже, как и ее мать, но только не фартуком, а тыльной стороной ладони смахнувшая вдруг набежавшую слезу.

«Видимо у них это наследственное, слезы радости, или радость сквозь слезы… Хотя раньше я этого что-то не замечал».

Не смеялась по-прежнему только черепаха. И в редких паузах нашего смеха мы слышали из соседней комнаты деловой цокоток ее черепашьих «копытец».

Она обследовала свое новое обиталище.

Пределы разума

И горький яд Эклезиаста

Еще не проникал в меня…

Любовь никогда не перестанет быть,

Хотя и языки умолкнут и знания упразднятся.

Тот день, а точнее – уже поздний вечер, сохранился, словно бы сфотографированный, в моей памяти до мельчайших подробностей. И «фото» это с годами, как ни странно, не тускнеет, хотя давно уже забылись напрочь многие, может быть, и более значительные, события. Тот же «снимок» по-прежнему отчетлив: белобрысый, с облупившимся от солнца носом мальчишка, в белой майке и сатиновых черных трусах, уже в сумерках, сидит на верхней ступеньке крыльца, выкрашенного в ярко-желтый цвет, и, задрав голову, внимательно и неотрывно смотрит в вечернее небо.

Отчетливо помню и то состояние, когда в мое сознание проникли первые, пожалуй, самые горькие, капли яда философских размышлений… Да и не философских даже еще, в общепринятом понимании этого слова, а просто размышлений о том, над чем в повседневной жизни мы не задумываемся, то ли за неимением спокойного свободного времени, то ли из-за множества обыденных привычных дел…

А ведь вечное не любит суеты.

Семья наша жила тогда в небольшом поселке, состоящем в основном из деревянных насыпных одноэтажных длинных домов барачного типа.

В каждом таком доме было по восемь квартир: четыре однокомнатных и четыре двухкомнатных. Двери их выходили в общий коридор, тянущийся через весь барак и заканчивающийся двумя окнами в противоположных его концах. Поэтому в солнечную погоду, обычно полутемный, он напоминал тоннель с просветом в западной или восточной стороне, в зависимости от того, было это утро или вечер.

Два входа – центральный, с открытой верандой, где летом, особенно в пасмурные дни, собиралась вся многочисленная ребятня барака, и обычный, с высоким крыльцом и навесом над ним, как бы разделяли барак на две равные части.

Ближе к двойным входным дверям, за которыми мы так любили прятаться, располагались однокомнатные квартиры а в торцах дома – двухкомнатные. Из окна любой из них можно было вылезти в свой огород, поесть там сладкого гороха или морковки, вымытой тут же, в бочке с прогретою за день прозрачной водой.

Не помню уж, сколько мне тогда было лет…

Учился ли я уже в школе, – и это были летние каникулы, – или только собирался в первый класс? Зато отчетливо помню, что мне постоянно не хватало времени для того, чтобы набегаться вволю. Обследовав при этом все таинственные уголки полуразрушенных, а кое-где и отстроенных жильцами заново сараев, стоящих недалеко от барака у высокого и длинного забора какой-то воинской части.

К тому же от этого основного моего занятия – беготни во дворе с соседскими сорванцами, играя с ними, например, в «войнуху», когда с трудом удавалось уговорить некоторых из них хоть недолго побыть «фрицами» (поскольку все хотели быть «нашими»), меня время от времени отвлекали, конечно, не очень обременительные, но возникающие так всегда некстати домашние дела.

То нужно было принести в дом воды с колонки, то дров из сарая, потому что бабушка вдруг удумала что-то стряпать в духовке…

И это в то самое время, когда мы с ребятами только-только собрались отправиться в близлежащий лесок, расположенный сразу же за асфальтированной дорогой, проходящей по окраине поселка некой границей между негустым этим лесом, скорее похожим на старый, заброшенный парк, и жилыми домами, для того, чтобы покачаться там на огромной качеле, устроенной взрослыми между двух берез, длинная и широкая доска которой могла вместить сразу пять или шесть человек.

Нравилось мне также побродить, представляя себя, например, отважным следопытом, проникнув через заветную дыру в заборе, по заросшему сочной лебедой, в рост человека, вернее, ребенка (впрочем, только дети с чистой совестью и достойны, наверное, этого высокого звания: Чело-Века) пустырю, находящемуся возле овощехранилища, всегда какой-то пустынной в этом месте воинской части, устроенного в земле и представляющего собой большой зеленый холм, похожий на курган. Хотя курганов я тогда еще не видел…

Из его раскрытых больших деревянных ворот, сделанных из крепких брусьев, в которые свободно могла въехать грузовая машина, всегда тянуло сыростью и перезимовавшей, проросшей прошлогодней картошкой, хотя ее там уже давно не было. И этот запах почему-то вызывал какие-то неясные воспоминания и пробуждал острое желание тут же поесть хрустящей, поджаренной на растительном масле, картошечки.

И вдруг, в самый напряженный момент «охоты» на неведомого и невидимого зверя, тебя окликают и голосом бабушки говорят: «Раз уж ты там – нарви поросятам мешок лебеды».

Или вечером, в самый разгар «боя», интересной ли беседы – на бревнах, неизвестно уже кем и когда привезенных и сваленных у сараев, надо было идти загонять в стайку и поить пришедшую из стада корову Тоську, от которой всегда так сочно и вкусно пахло, словно свежескошенной травой и у которой всегда были немного влажные, печальные и такие умные глаза, что прямо смотреть в них было почему-то совестно.

Под вечер еще могла возникнуть необходимость срочно полить грядки в огороде, «пока немного спала дневная жара».

Одним словом отвлекающих от беготни дел было много. Но все-таки самым неожиданным всегда, застающим тебя врасплох, бывал призыв родителей: «Игорь! Домой!»

Возглас этот, казалось, прерывал мой радостный дневной полет – то есть все дворовые дела на самом интересном месте. И яркий день внезапно становился смуглым, хмурым, словно насупившимся, вечером. То есть кончался.

А вот Васька, с которым мы гоняли только что на велосипеде его старшего брата, работающего где-то на заводе слесарем, еще остается во дворе! А мне надо идти домой. Умываться с мылом у нашего железного умывальника, потом мыть теплой водой в тазу ноги, что-то есть (обычно краюху черного хлеба и большую глиняную кружку молока) и ложиться потом в постель, хотя спать совсем не хочется!

А на улице в это время, может быть, как раз и будет происходить что-нибудь самое интересное.

«Хорошо Ваське. Он, наверное, сейчас там гоняет кругами вокруг барака на велике, и никто его домой не загоняет», – думал я, почти мгновенно засыпая, едва голова касалась подушки.

«Да и светло ведь еще совсем. Только несколько бледных звездочек просеялось откуда-то на слегка потемневшем небе… Вот было бы здорово – носиться сколько хочешь! И чтобы других ребят тоже домой не загоняли».

Подобные мысли возникали у меня не только тогда, когда я понуро брел домой. Они не отпускали меня и во сне, хотя и без того ласковые летние дни, с приятным ощущением мягкой травы под босыми ногами, казались порою такими бесконечно длинными, что к вечеру уже и не помнилось, когда что было. То ли это мы вчера всей гурьбой со взрослыми ребятами (одних нас на реку не пускали) ходили купаться на теплый канал, то ли это было сегодня до обеда?..

* * *

Звезды, обильно усыпавшие небо из бледных, анемичных еще час назад, сделались ярко-синими, веселыми, живыми, словно глаза неведомого озорного зверька, из беспредельной выси глядящего на тебя.

Я впервые остался во дворе, ставшем вдруг таким тихим и огромным, будто не знакомым мне, один.

Костерок, на котором дядя Петя из соседнего барака в котелке топил гудрон, заливая им потом швы между полосками рубероида, покрывающего новую крышу его двовяника и который мы с Васькой потом подкармливали найденными у сараев щепками, дав твердое обещание и честное слово дяде Пете, что зальем костер, когда будем уходить домой, уже догорал. А собирать щепки одному не хотелось.

Искать их вдвоем с Васькой, бегая наперегонки и чему-то смеясь, было куда веселее!

Особенно интересно было, зажав в расщелину круглой палочки кусок кое-где беззубой пластмассовой расчески, найденной у бревен, поджигать его в костре, а потом смотреть, как отделяются от него, падая, сгорая на лету, голубоватые капельки пламени. Такие живые и яркие в обступивших нас сумерках.

Бегая попеременке с палкой и друг за другом по двору, мы представляли, что это бомбардировщик, мечущий вниз с необозримой высоты голубые, гаснущие у самой земли или в траве бомбы, уничтожающие вражеские укрепления.

Набегавшись же, мы просто сидели потом на бревнах и смотрели, как, будто с тающей сосульки, от остатка расчески, горящей с легким потрескиванием и шипением, отделяются тяжелые, устремляющиеся отвесно вниз и чем-то отдаленно похожие на звезды искристые таинственные капли.

А потом, когда расческа сгорела вся, Васька, лениво зевнув, сказал мне, что пошел домой. Ему еще надо брату поесть приготовить.

– Он у меня сегодня во вторую смену, – как-то уныло вдруг закончил он…

Я, еще немного посидел на бревнах, следя за умиранием костерка. А когда от последних щепок, брошенных в него нами минут десять назад и сразу ожививших враз взрезвившееся пламя, кроме пепла, уже ничего не осталось, я для верности пописал (раз уж мы обещали дяде Пете залить костер) на слегка зашипевший пепел и тоже пошел домой.

В коридоре барака меня перехватила наша соседка из первой квартиры, одинокая (и по моим тогдашним понятиям – совсем уже старенькая – лет пятидесяти) отечная тетя Зина.

– Заходи ко мне, Игорек, – гостем будешь! Твоих дома нет…

Действительно дверь нашей квартиры была снаружи заперта на висячий замок. А от слов тети Зины на меня вдруг повеяло таким нездешним холодом, что, казалось, мелкая дрожь прошла по всему телу. «Как это нет?!»

– Замерз, что ли? – ласково спросила соседка. – Тем более заходи. Чаем со свежим малиновым вареньем напою. Согреешься. Да не пугайся ты – ничего не случилось, – вдруг зачастила она, внимательно глядя на меня. – Они в кино ушли. На индийский фильм, на две серии… Про любовь, – мечтательно вздохнула она. Тебя по всему двору искали… Да вас разве достанешь, когда вы носитесь всюду, как оглашенные… Вот мне и наказали тебя приютить.

Она немного помолчала, а потом добавила, будто бы даже с легкой обидой на себя, на соседей, на весь мир, на кого-то неведомого о своем, о наболевшем:

– Весь барак почитай в клуб отправился, на последний сеанс… Фильм «Бродяга»… Радж Капур там играет… Хотя бродяг-то, – словно успокаивая себя, закончила она, – настоящих без подмесу, у нас и в поселке хватает. Зачем про них еще кины казать?.. Ну, заходишь, нет ли? – И не удержавшись снова перешла на фильм: – Я бы тоже небось пошла!.. Если б было меня кому сопроводить… Дуська-то, котора в пивном ларьке, что у столовой, работает, с соседнего барака, говорит, сильно жалостливый фильм. Она его уже третий раз смотрит и каждый раз ревет белугою… А я куда же тронусь со своими-то ножищами, – опять перешла она на свое, на печальное. И что-то еще хотела сказать, раз уж слушатель имеется, но я перебил ее.

– Спасибо, тетя Зина. Я на крыльце посижу еще маленько. Там подожду. – И голос у меня, пожалуй, был унылей, чем у Васьки, когда он уходил домой.

– Ну, как знаешь. А то смотри – ключ мне твои оставили. Могу домой тебя впустить. Иди себе, спи.

Я представил, как один во всей квартире лежу на своей кровати в нашей большой гулкой, почти пустой комнате, и мне стало как-то не по себе.

– Да нет, тетя Зина, я лучше на улице побуду.

Выйдя на крыльцо, я подумал, что был бы бесконечно рад услышать сейчас ласковый голос мамы: «Игореша!..» или даже приказной отцов: «Игорь! Домой! Спать пора».

Но меня никто не окликал. А двор, окруженный четырьмя бараками, без ребячьего гомона казался печальным, будто неживым. И даже теплый, тихий летний вечер как-то не бодрил.

Большинство окон нашего барака, как и соседних, впрочем, тоже, были темны.

Рядом с крыльцом, на кухне тети Зины, свет горел, разбавляя своей бледной желтизной пространство у широких перил крыльца. Но через какое-то время ее окно тоже погасло, и дом стал словно притаившимся, как будто нежилым. Зато еще ярче, отчетливее в черном небе заискрились, словно подмигивающие кому-то, звездочки, да лампочка, висящая на деревянном растрескавшемся столбе под ржавым металлическим плафоном в виде перевернутой тарелки, как бы приободрилась и засветила вроде ярче.

Я увидел как стремительно, сгорая на лету, вниз сорвалась звезда. Потом – вторая.

Все произошло так быстро, что я даже не успел загадать никакого желания. Хотя, пожалуй, единственным моим тогдашним желанием было поскорее увидеть маму и отца и бабушку, которая в начале лета приехала к нам из деревни. И мне так вдруг стало жалко Ваську, у которого вот уже как года два, наверное, родителей не стало. Словно бы их никогда и не было вовсе.

Как ненадежно, хрупко, оказывается, все в этом мире. И даже звезды вот сгорают на лету, так легко, как падающая с горящей расчески расплавленная голубоватая капля пластмассы…

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я начал вспоминать, как прошел и как начался этот бесконечно длинный августовский день.

Мне вспомнилось раннее-раннее, еще скрытое завесою потемок, утро.

Я отчего-то проснулся в тревоге, а увидев бабушку, стоящую в углу у иконы, темной от времени и едва видимой в тусклом сероватом отсвете из окна, мгновенно успокоился. Она молилась. Тихо, почти шепотом, произнося какие-то важные для нее слова, крестясь и время от времени с трудом сгибаясь.

«И зачем ей так рано вставать?» – подумал я. И вдруг неожиданно для себя и тоже шепотом спросил ее: «Баба, а что такое Бог»?

Она отвечает не сразу. Видимо, закончив сначала очередную молитву или фразу.

– Бог есть любовь… Спи давай…

Мне не совсем понятно это, и я снова спрашиваю:

– А где он живет?

– Везде… Он вездесущ… Спи спокойно, внучек… Чего ты тревожишься?..

Она осеняет меня крестным знамением и снова поворачивается к иконе.

Второй ответ бабушки мне понятен еще меньше первого, но я почему-то чувствую себя под надежной защитой. И меня вдруг пронзает радостная мысль, что я действительно могу еще спать «сколько влезет».

Потом мне припомнилось, как мама выловила меня на обед и я с нетерпением резвого стригунка, стремящегося поскорее на волю, в «ковыльную степь», с огромным аппетитом, впрочем, уплетал вкусный, но горячий борщ, с горбушкой черного хлеба, натертого чесноком.

Из-за спешки я постоянно обжигался, а мама или отец, чему-то по-доброму улыбаясь и глядя на меня, советовали: «Не спеши. Ешь спокойно». А иногда они вдруг начинали озорно перемигиваться и заговорщицки спрашивать меня: «Ты кого, Игорек, хочешь – братика или сестренку? Одному-то скучно небось?»

Я что-то бурчал в ответ, досадуя на то, что меня отвлекают, а потому задерживают, значит, по таким пустякам нелепыми, ненужными вопросами. «И почему это я один? Я ведь всегда с нашими дворовыми ребятами».

Было странно, что вспоминалась не уличная беготня, а дом и все, что с ним связано.

Я снова стал смотреть в небо, неожиданно задавшись вопросом, а можно ли пересчитать все звезды?

Я даже попытался сделать это. Но вскоре прекратил сие бессмысленное занятие.

Тогда у меня возник другой вопрос: «А докуда же, до каких пределов все это простирается? Небо, звезды, так хорошо и ясно видимый Млечный Путь, о котором нам недавно с таким важным видом поведал приехавший на лето из далекого города к бабушке аккуратный и постоянно что-то читающий на подоконнике у открытого окна мальчик Денис.

Однако представить конец мирозданья оказалось не так-то легко, как представлялось вначале.

А что там, за границами всего? Просто огромная яма, пропасть, чернота?.. Но ведь это тоже что-то, из чего-то состоящее?.. Даже безвоздушное пространство – это все равно ведь Нечто?..

«Значит, у звезд нет конца! Мир бесконечен!» – с облегчением подумал я.

Но представить бесконечность мне также оказалось не по силам.

«Вот, на миллионы, миллиарды километров все россыпи звезд, звезд… И опять потом: звезды, звезды и бесконечное черное небо, на бархате которого и покоятся эти сверкающие холодным огнем «бриллианты». И так без конца?! А как это – без конца?..»

Но радовался я, увы, недолго, поняв, что «даже самый большой круг все же имеет границы, пределы и где-то, в чем-то, должен он располагаться…»

От непосильной ноши нерешаемых вопросов я вдруг почувствовал себя маленьким муравьишкой, словно придавленным огромным грузом неведомой для меня тайны. И тогда впервые горький яд познания («От многия мудрости – много печали») проник, словно ядом пропитав, все мое существо. И мне вдруг стала очевидной такая простая мысль о том, что, видимо, просто есть пределы человеческого разума. Как они есть, наверное, и у того же муравья или стрекозы. Пределы муравьиного и стрекозиного разума. И за свои пределы мысль просто не может проникнуть.

Но кем тогда поставлены, кем дадены эти ограничения? И коли есть для нас определенные рамки, размеры разума – значит, мы несовершенны?

Но кто же тогда совершенен?..

Безответные вопросы… А может быть, на некоторые из них ответов и вообще не существует?..

И еще одну простую вещь я открыл тогда для себя. Есть такие вопросы, которые лучше и вообще себе не задавать, если ты не хочешь прийти в полное отчаяние от их неразгаданности…

И тут я увидел, как по плохо освещенной, но хорошо укатанной дороге, спеша ко мне, опережая отца и бабушку, прихрамывающую рядом с ним и опирающуюся на самодельный батажок, стремительно идет, вернее – почти летит не касаясь земли, моя мама.

Я, как и она, протягиваю вперед руки и бегу навстречу ей. И через несколько секунд превращаюсь с ней в одно целое, ощущая, как погружаюсь, словно в ласковые, теплые воды Гольфстрима, уносящего меня куда-то далеко-далеко, в беспредельность маминой любви. И знаю, что и моя любовь к этим дорогим мне людям: отцу, матери, бабушке – также не имеет никаких границ и способна объять целый мир с его бесчисленными звездами и шалопаем Васькой, и аккуратным, со всегда расчесанными на прямой пробор волосами, мальчиком Денисом и обычно такой грустной нашей соседкой – тетей Зиной, и другими людьми, даже не знакомыми мне…

И всех и все, из-за краткости пребывания в этом мире, на этой земле, мне отчего-то становится жаль. И я у теплого, немного выпуклого маминого живота, где словно бы стучит чье-то сердце, уже готов разреветься навзрыд.

– Ну… ну… – гладит она меня по непокорным, выгоревшим за лето волосам. – Успокойся… Чего ты?..

Но разве объяснишь словами все то, что я чувствую и пережил… И я, сдерживая слезы, говорю, как мне кажется, первое, что приходит на ум.

– Хоть бы ты, мама, уж скорее родила кого-нибудь, что ли. Пусть даже девчонку. Я бы за ней ухаживал, следил, чтоб где попало не носилась… Ведь маленьких так поздно в кино не пускают? – с надеждой поднимаю я глаза на маму.

Она с папой почему-то грустно улыбаются, а не весело смеются, как было в обед, который кажется уже таким далеким, случившимся в другой какой-то, солнечной – не вечерней, жизни.

Они оба обнимают меня, а бабушка смотрит на всех нас, опираясь двумя руками на свою палку, задумчиво и словно издалека, хотя стоит совсем близко. И я вдруг отчетливо понимаю, что мама – это бабушкина дочь и что… Но тут я прерываю свои мысли…

В нашем бараке один за другим начинают загораться окна. А мимо по-прежнему идут люди, огибая нас, как река огибает вставший на ее пути валун. И вскоре на дороге мы остаемся одни. Бабушка, о чем-то вздохнув, говорит: «Ну, хватит – пойдемте домой. Вон уже все соседи из кино вернулись. Одни наши окна не светятся».

И действительно, весь наш оживший барак становится чем-то неуловимым похож на новогоднюю елочную гирлянду, вдруг вспыхивающую на высокой веселой ели.

Мы идем к дому. Я держу маму за руку, словно бы боясь оторваться от нее даже на секунду. За другую руку меня держит отец. И мне так хорошо с ними, что я начинаю думать о счастливом. Что вот, действительно, скоро наступит Новый год и будет много снега и веселой чехарды у елки. И Дед Мороз всем, и даже Ваське, принесет подарки. И мир наполнится запахами: свежего снежного ветра и мандаринов, которые растут где-то в неведомом мне, далеком Китае и попадают к нам в Сибирь почему-то только в конце декабря на исходе года. Видно, вызревают только к этой поре…

А потом… Но тут я снова прерываю свои мысли, потому что чувствую, как горький яд познания опять готов проникнуть в мою кровь.

Три дня до осени…

Последние дни лета…

Август на излете…

Маленькая, обитая светлыми чистыми досками баня на отшибе турбазы, состоящей из трех двухэтажных домов, затерявшихся среди сосен на берегу залива.

Вода в нем сейчас отливает холодом стали…

Плотник Василий, завернувшись в простыню, сидел, остывая после парилки, на прогретых неярким августовским солнцем досках банного крыльца и неосознанно считал в уме падающие с высоких разлапистых сосен шишки: «Раз…», «Два…», «Три…» «Двенадцать…», катал он под этот мерный счет, как сухую горошину во рту, невесть откуда привязавшуюся к нему фразу: «Месяц цезарей – август…» Эта фраза не давала ему покоя… Он силился что-то вспомнить, продолжить ее, но лишь снова и снова повторял про себя: «Месяц Цезарей – август».

Шишки глухо, или гулко, если они падали на утрамбованный участок, стучали о землю. И было что-то вековечное и требовательное в этих звуках, похожих на удары бубна, тамтама или далекого гонга…

Когда шишка падала на куст черемухи, разросшийся под соснами у самого окна предбанника, слышалось быстрое шуршание, а удар о землю был совсем глухим, как давнее воспоминание из детства…

Была вторая половина дня.

Спокойное, будто уставшее за лето, августовское солнце угадывалось блеклой желтизной в высоких кронах дальних стройных, с отвесными, отсвечивающими янтарем стволами корабельных сосен, стоящих у самого залива. Они отбрасывали на мокрый прибрежный песок легкую, почти невидимую тень.

Доски крыльца были не крашенные, а чисто выскобленные, и сидеть на них было приятно.

По-летнему душисто, как в июле, пахло смолой. Хотя вода в заливе была уже по-осеннему темной. Ее то и дело начинало познабливать от внезапно налетевшего ветерка. Она, как кожа мурашками, быстро покрывалась рябью. И по этой ряби можно было проследить движение ветра.

Негромко, как-то обреченно шуршали уже сухие с желтыми стрелами листьев в небольшой заводи, врезанной в берег, камыши.

Большие лопухи росли почти у самого – в три ступени – банного крыльца, там, где на влажных красноватых кирпичах был пристроен ярко-желтый резиновый шланг с приделанным к его концу никелированным, сверкающим на солнце, краном, из которого на траву бесшумно вытекала тонкая прозрачная, как будто неподвижно замершая до остекленения, струйка холодной воды.

Малюсенький ручеек, образующийся от этой «стеклянной» струйки, сбегая под листья лопухов, которые слегка покачивались от низового свежего ветерка с залива, терялся где-то в траве. Дыхание осени уже было ощутимо в этом ветерке, который приятно, словно под кожей прыгали веселые пузырьки «Нарзана», познабливал неприкрытые простыней части тела.

Было так хорошо! И грустно в то же время видеть и темную воду залива с желтой серповидной полосой камышей, очерчивающих вдающийся в берег затон, и вызывающую, хотя уже и не такую яркую, зелень сосен.

Бурые ягоды черемухи, рясными гроздьями отяжелявшие ветки, уже стали чернеть с того бока, которым глядели на солнышко. Ветерок раскачивал черемуху, ветка которой лениво скребла по стеклу, словно коготь хищной птицы, издавая при этом протяжный пронзительный звук.

Парень вспомнил, как скрип этой ветки почему-то очень смешил их с напарником на исходе весны, когда стоял «черемуховый холод» и куст этот был тогда весь такой белый!.. Словно черемуха одела пышный свадебный наряд с фатой. Они парились в только что отстроенной ими бане и радовались не только этому скрипу, но и ровному гудению горящих в печи стружек, и треску смолистых поленьев, и свежему запаху струганых досок, и тому, что баня так хорошо держит пар!..

День был тогда пасмурный, серый, с мелкой-мелкой сеткой позднего и нудного дождя. А в бане было тихо, светло, тепло, сухо, как-то очень торжественно и уютно.

В слегка приоткрытую дверь предбанника, где они отдыхали после третьего захода, вместе с сырым воздухом проникал и радостный, ядреный, вкусный запах черемухи, ветвь которой вся в праздничной белой кружевной пене лепестков, жалобно пища, скользила по мокрому стеклу то вверх, то вниз…

Они пили – это было во второй раз с начала их совместной работы – какую-то очень крепкую и горькую настойку, привезенную напарником накануне из дома. (Он жил неподалеку от турбазы в соседней деревне со странным названием Свищи.) Пили «под скрип», называя друг друга сопарниками, и это название ужасно почему-то веселило их.

И как-то так получалось, что, когда они ухарски ударяли толстенным днищем стопок о добротно сработанный ими же самими из прочных досок стол, жалобный звук скользящей по стеклу ветки умолкал.

– Ишь, как жалится, – смеялся Павел. (Он был много старше Василия и опытнее его в делах строительных.) – Как жена пишшыт: «Не пей!», «Не пей…» А мы так вот еще по одной вдарим!

Он разливал в стопки самодельную настойку – «на семи травах настоянную!» – и они, чокнувшись и едва сдерживая смех, ждали начала следующего скрипа…

Первый раз они пили эту настойку, когда только подрядились в начале мая пошабашить лето на этой базе отдыха и обмывали положенный ими первый венец этой бани. Василий вспомнил, как он еще тогда второпях ширкнул себе по пальцу ножовкой и капли крови из зажатой раны, словно красные смородинины просачивались меж пальцев и, падая на листья «мать-и-мачехи», разлетались размельченными рубиновыми каплями от упругого удара, а лист, по которому стекали капли крови, начинал покачиваться.

Палец, замотанный листьями подорожника и не очень чистым бинтом, который Павел нашел в своем инструментальном ящике, потом еще сильно ныл, когда они уселись выпить прямо на бревнах нижнего венца и закусывая молодой редиской…

В третий раз эту же самую настойку Василий пил уже на поминках в соседней деревушке в середине лета…

«Вот и осень… – на сей раз без горечи подумал парень. – На турбазе уже почти никого не осталось… Летний сезон закрыт…»

Шишка прошуршала по бурой, зеленой и желтой листве черемухи, подобно змейке проскользнувшей в траве.

«Так и лето прошуршало, промелькнуло, отзвенело… Будто бы и не было его. И ничего от него не осталось… Неужели совсем ничего?.. Нет, почему же. Шрам вот на пальце, как белая нитка, так с весны и остался… И теперь эта метка об еще одном лете, наверное, на всю жизнь…»

На турбазе неожиданно врубили музыку, и, усиленная громкоговорителем, она поплыла вдоль залива, закачалась над вершинами сосен:

Скоро осень…

За окнами август…

От дождя потемнели кусты, —

пел приятный и грустный женский голос.

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

Как когда-то мне нравился ты…

Отчего же тоска меня гложет?

Отчего мне так грустно с тобой?

Разве в августе сбыться не может,

Что сбывается ранней весной?..

Что сбывается ранней весной.

Музыка так же внезапно исчезла, как и возникла.

Василий достал из пачки «Беломора», лежащей на крыльце, папироску. Чиркнул спичкой. Закурил. Легкий синеватый дымок пригнулся невесомой струйкой к земле… «Не подстыть бы. Докурю и пойду в парную. Погреюсь еще малость». Новое летучее облачко дыма с каким-то даже сиреневым оттенком вновь устремилось к пожухшей уже траве…

Синь… Сень лесов… Осень…

И дверь для нее – уже настежь!

«Я отомщу!»

Жизнь сложна и не выстраивается в сюжет…

Хотя исключения все же случаются…

Своим повествованием, которое собрано, как бы «сшито», из совершенно разнородных и никоим образом не связанных между собой «кусков», я попытаюсь продемонстрировать такое исключение. То есть попробую лишь подтвердить ту мысль, что Единый Замысел того, что мы называем: «Наша жизнь», пожалуй, все же существует. Но исходит он, увы, не от нас.

Честно говоря, меня и самого смущает такой вывод, поскольку никакими научными методами он подтвержден быть не может. Но ведь и задача литературы – не научная, иная. А именно: дать человеку такие знания, которые никакая наука ему обеспечить не может. Вот это-то я и попытаюсь сделать, покушаясь на Некую Тайну – словом. Хотя и точно знаю, что: «Мысль изреченная – есть ложь».

Однако тайна потому и тайна, что она влечет к себе без всяких объяснений.

Так же необъяснимо тянул к себе капитана Ахаву белый кит – Моби Дик…

Хотя и получилось в конце концов, что не Ахава, который искал встречи с ним, настиг его в неведомых морях, а Белый кит встретил капитана на своем пути.

И в данном случае мне, как и капитану Ахаве, никто помочь не может. Поскольку как человек, стремящийся к своей заветной цели, так и человек пишущий (я отнюдь не дерзаю примерить на себя высокое слово: «Писатель!») всегда одинок. Ведь он встраивает в жизнь некий свой замысел и опыт.

Итак, для начала, два никоим образом (ни во времени, ни в пространстве, ни сюжетно) не связанных между собой осколка жизни.

* * *

Август, 1990 г.

На веранде дома, обращенной к заливу, прекрасным августовским днем, когда в чуть-чуть прохладном, легком, еле ощутимом ветерке уже угадывается что-то осеннее, хотя послеобеденное щедрое солнце еще по-летнему настойчиво, я полулежал в кресле-качалке, читая своего любимого Гоголя: «…ибо для человека нет большей муки, как хотеть отомстить и не мочь отомстить».

– Папа! – вырвал меня из реальной нереальности «Страшной мести» счастливый, звонкий голос сынишки. – Я теперь могу числиться в рыбаках!

И он, на секунду разжав ладонь, показал мне блеснувшего чешуей, словно солнечный зайчик, небольшого ельчика, кончик хвоста и голова которого высовывались из его ладошки.

«Первая в его жизни рыба!.. Хотя Хемингуэй уже в пять лет ловил форелей, а Димке – восемь. Правда, и время теперь другое. Сейчас и ельчика-то выловить – целое событие».

– Папа, какое сегодня число? Я хочу запомнить.

– Сегодня..? Постой… Кажется… да, точно! Тринадцатое августа 1990 года. Залив «Большой Калей».

– Ура! – закричал он. – Радость так и распирала его. – Чертова дюжина, а я рыбку поймал. Счастливое число! Пойду бабе с мамой добычу покажу.

– Беги, беги, – ответил я, слегка подтолкнув его рукой под зад.

«Для тебя счастливое число, а для рыбки?» – подумал я, глядя во след убегающему в сторону причала Димке, на выгоревших от солнца досках которого моя жена и теща потрошили и чистили к обеду уже имеющуюся рыбу.

Он так и застолбился в моей памяти: в одних трусишках, то ли загорелый, то ли чумазый – не разберешь. С удочкой в левой руке и со своей добычей в правой, бегущий по ромашковой белой поляне в середине чудесного летнего дня, сверкая более светлыми, чем спина и ноги, ступнями.

* * *

Грустное лето 1989 г.

В темноте он подошел к стеллажу с книгами и медленно стал шарить лучом фонарика по полкам…

– Что ты там делаешь? – спросил я.

– Подумал, может почитать ей что-нибудь, – сказал Симор и снял с полки книгу.

– Слушай, балда, ей же всего десять месяцев! – сказал я.

– Знаю, – сказал Симор, – но уши-то у них есть.

Они все слышат.

В ту ночь при свете фонарика Симор прочел Франи свой любимый рассказ – то была даосская легенда. И до сих пор Франи клянется, будто помнит, как Симор ей читал:

«Князь Му, повелитель Цинь, сказал По Ло: «Ты обременен годами. Может ли кто-нибудь из твой семьи служить мне и выбирать лошадей вместо тебя?»…

Я всегда неизменно и настойчиво рекомендую родителям и старшим братьям десятимесячных младенцев чтение хорошей прозы как успокаивающее средство…»

Я вспомнил этот совет Сэлинджера, приведенный в его рассказе «Выше стропила плотники», написанном в 1955 году, летом 1989 года.

Мы тогда готовились переезжать в другой город…

Тот, в котором мы еще продолжали жить, небольшой и уютный, очень нравился нам и потому с ним было грустно расставаться. Но обстоятельства сложились так, что там не было, а вернее, не стало для нас – для меня и для жены – работы…

Городок, как я уже сказал, был небольшой, скорее даже – он был совсем маленький. И, например, зимой он выглядел, как сошедший с рождественской открытки среди синевато-белых под вечер сугробов; с теплым янтарным светом из окон небольших деревянных коттеджей; с расчищенными, словно длинные коридоры со снежными бордюрами по пояс, дорожками, ведущими к домам, первые этажи которых почти утопали в пушистом снегу, на котором как бы лежали желтоватые квадраты окон, золотя его яркую белизну.

Городок стоял на берегу Великого озера, которое сибиряки издавна нарекли Священным морем. И это соседство придавало городку еще большее очарование.

Рядом с нашим домом даже зимой, поскольку зимы в тех местах были мягкие, чернея извилистой линией у подошв огромных волнистых сугробов, плавно протекал безымянный ручей, которому впоследствии моим сынишкой было присвоено имя: «Пичугин», из-за того, что по его берегам, особенно яркими зимними днями, «паслись» во множестве длинноногие и длинноклювые пичуги – аляпки.

Сразу за ручьем начинался лесок, в котором летом на небольших полянках можно было насобирать земляники, а ближе к осени на мшистых древних и огромных пнях кровенела гроздьями крупная брусника, одна кисть которой заполняла руку.

За леском, который подступал к самой ограде нашего коттеджа, уже громоздились горы: зеленые летом; бело-зеленые, из-за высоких гордых елей, зимой; желто-оранжево-красные осенью; и голубые, с белоснежными вершинами остроконечных гор, весной.

В тот год уродилось много ярги и рябины.

А у нас, на небольшом участке возле коттеджа, – облепихи, которая уже начала наливаться янтарным цветом, превращаясь на глазах из «бледной немощи» в яркую красавицу, но собирать которую уже предстояло не нам…

Клубники в то лето тоже было дивно.

Я помню, что мы с сынишкой постоянно ели ее со сливками в те жаркие июльские дни, собирая то и дело спелые крупные, с добрую ранетку величиной, ягоды, с какой-нибудь из наших трех грядок, в большие эмалированные или керамические глубокие чашки.

Посреди тогдашних наших сборов и повсеместного раскардаша это были, пожалуй, те редкостные минуты покоя и почти счастья, когда тревога от предстоящего и грусть от, казалось бы, уже минувшего отступали, ненадолго оставляя нас. И мы, сидя на прогретых досках деревянного крашеного красной краской крыльца, в тени наклонной «стены» разросшегося с одной стороны хмеля, ели большими ложками клубнику, залитую сливками. И даже иногда, беззаботно смеялись неизвестно чему.

Сейчас, несколько лет спустя после нашего переезда, когда я пишу эти строки, я хочу сказать, что той легкой ажурной зеленой «стены» хмеля уже нет. Как нет и вкопанной рядом с ней, вровень с землей старой эмалированной ванны, которая была нашим небольшим белым домашним озерком, по неподвижной, как бы уснувшей в летний зной, прозрачности которого бегали взад-вперед неутомимые водомерки…

Новые хозяева выдрали хмель и срезали натянутые к навесу над крыльцом нити, по которым он взбирался наверх. Наша старая ванна тоже куда-то исчезла… Но зато на освободившемся небольшом пространстве они посадили аж две грядки морковки!

Нет и пушистой веселой елочки, которую мы с сынишкой пересадили из ближайшего леска как-то осенью, когда ему исполнилось пять лет. («Ты будешь расти, Дима, и елочка будет расти. Здорово?! И посмотрим, кто кого перерастет».) И самую вершинку которой в последние два года (вначале елочку заваливало снегом целиком) мы наряжали перед Новым годом самодельными игрушками…

Ее новые хозяева, с которыми мы поменялись квартирами и городами, спилили под самый корень, потому что она мешала их машине по расчищенной от снега дорожке подъезжать к самому крыльцу дома.

Я не осуждаю их за это. Каждый живет по своим нравственным законам, верхняя планка которых у всех абсолютно разная. (У некоторых она не поднимается выше плинтуса.) Я просто констатирую тот факт, что не только для нашей семьи, но и для многих вещей, окружающих нас там, то грустное лето 1989 года было последним из тех шести счастливых лет, проведенных в этом городе.

Конечно, можно было продолжать жить в нем и дальше, но тогда жене надо было продолжать работать в единственном в городе НИИ, которое всеми доступными, малодоступными и совершенно недоступными «научными» средствами защищало целлюлозно-бумажный комбинат, который вот уже четверть века чадил своими трубами на берегу Великого озера, сбрасывая в него к тому же свои «идеально очищенные», по утверждениям сотрудников этого самого «научного» учреждения (которые кормились, кстати, за счет комбината) «сточные воды». И никому из них да и большинству работающих на комбинате, даже и в голову не приходило, что данный вопрос: «Быть или не быть на берегах Великого озера комбинату?», ни научный, ни экономический и даже не технический, а нравственный. Ведь не запустит же человек, обладающий даже элементарной культурой, «пастись» лошадь в храм…

По моей же специальности можно было работать в единственной в городе многотиражной газете «Великоозерский целлюлозник», которую также содержал комбинат.

Одним словом, можно было бы и дальше жить и работать в этом городке, принадлежащем целлюлозному монстру, но тогда надо было научиться врать. А осваивать эту немудрящую науку нам не хотелось.

Жена поэтому уже второй год работала в институте озероведения, в том городе, куда мы собирались переезжать, а я подрабатывал то инструктором по плаванию в прекрасном местном спорткомплексе с двадцатиметровым бассейном, принадлежащем комбинату, то грузчиком на продбазе…

Жена приезжала домой в пятницу вечером, вернее, почти уже ночью – ближе к полуночи, скорым поездом Москва – Владивосток, который стоял в нашем городе только одну минуту, а в областном, где она садилась – полчаса, стремя свой ход дальше с Запада на Восток, встречь солнцу.

В эти дни мы с сынишкой ходили ее встречать на маленький деревянный вокзальчик, в котором так уютно с дровяным потрескиванием топилась ровно выбеленная печь, и в котором, несмотря на его возраст, все еще было основательно и добротно. Построен вокзальчик был продуманно еще в начале века, когда к Великому океану прокладывали Великую транссибирскую магистраль.

Стоя на дощатом перроне, под бледно-сиреневым светом качающегося от ветра или от своих раздумий ржавого плафона с лампой, освещающей то раскидистый, весь в белом кипении, куст черемухи, то первозданную белизну снегов, на которых отражался манящий вдаль зеленый свет светофора, мы ждали «ночной экспресс», разговаривая обо всяких разностях, случающихся в жизни взрослого человека и ребенка.

Назад Наталья уезжала после обеда, в воскресенье, чтобы через четыре часа пути очутиться в другом, большом, ярко сверкающем огнями городе… И сынишке, да и мне тоже, явно не хватало времени для общения с ней; поэтому вечерами в пятницу и субботу он из последних сил боролся со сном, чтобы подольше побыть с мамой и поведать ей о своих нехитрых секретах.

В наше последнее лето пребывания в этом городе жена не приезжала на выходные дни домой, потому что находилась со своими японскими коллегами с озера Бива, в долгосрочной экспедиции на севере Великого озера, протянувшегося по сибирскому материку более чем на полтысячи километров. И мы с сынишкой жили в нашем большом и почти уже пустом доме одни.

…И как-то все так сложилось в тот день. И прогулка вдоль «нашего ручья», утром; и сбор грибов «в нашем Берендеевом лесочке», после обеда (в перерывах я занимался какими-то своими делами, а сынишка тихо сидел на крылечке и смотрел на уже побеленные вершины гор и на их разноцветную яркость); и ощущение близкой осени; и какие-то очень грустные сумерки и рассуждения сынишки о том, что вот, в другом городе у нас не будет всего этого – ни «своего лесочка», ни «своего ручья» – и что друзей у него больше, таких хороших, как здесь, тоже не будет и что это его первые в жизни, но последние в этом городе каникулы.

Одним словом, когда я жарил нам на ужин грибы с картошкой, предварительно отварив их как следует, а он молча сидел за столом у меня за спиной и безучастно смотрел в темное оконное стекло, отражающее его грустное лицо, разразилась гроза!

Внезапно и оглушительно ударили первые раскаты грома!

Грохот был так силен, что оконное стекло жалобно задребезжало. Сверкнула бледно-фиолетово-оранжево-зеленая, со множеством быстрых, разной длины ответвлений, молния, чем-то неуловимо похожая на праздничный букет цветов.

Во внезапно наступившей тишине, когда первые, самые близкие и самые сильные, раскаты грома стихли, а по стеклу весело и быстро затарабанили крупные капли дождя, я услышал за своей спиной тихий скулеж.

В недоумении (поскольку никакой живности у нас в доме тогда не водилось) я оглянулся и увидел, что «мой храбрый малыш», которому я еще сегодня днем, когда мы собирали грибы, рассказывал про американское озеро Мичиган, на котором рыбачил мальчик Эрнест, ставший впоследствии великим писателем Хемингуэем, и про то, как он ездил со своим отцом-врачом в индейский поселок, и как его отец там принимал у индианки роды, тихо плачет, растирая своими кулачками по щекам вместе с грязью обильные слезы, которые он тщетно пытается скрыть от меня.

– Ну чего ты, Димыч?

Я подошел к нему и посадил его к себе на колени.

Растительное масло, в котором жарилась картошка, потрескивало, как электрический разряд, словно малюсенькая гроза переместилась в наш дом.

Он прижался ко мне всем своим вздрагивающим тельцем и, уткнувшись лицом в мою грудь, продолжал тихо, иногда со всхлипом и вздохом, плакать, не отвечая на мой вопрос. И слезы у него были такие горячие, что я вскоре почувствовал их влажное тепло через рубаху.

– Ну перестань, Дима… Чего ты? Грозы испугался?..

– Знаешь, папа, когда мама вернется из экспедиции, мы ее больше никуда не отпустим! – решительно заявил он. – И бабушку – тоже, ладно?

– Ну конечно, не отпустим. И бабушку к себе позовем. А скоро и вообще все вместе жить будем все время, – сказал я, гладя его по голове.

В это же время в районе Нижне-Ангарска, расположенного на севере Великого озера, где и вызрела гроза, огромные холодные мощные волны хлестали по корпусу (словно отвешивая полновесные пощечины то одному, то другому борту) научно-поискового судна «Ученый», на котором в это время находилась и «наша мама».

Винты судна работали на полную мощь, но оно очень медленно (как во сне, когда изо всех сил стараешься убежать от преследователя, но едва движешься вперед) продвигалось к спасательному мысу «Толстый», за которым безразличная, все сокрушающая злоба волн была бы уже не так страшна.

– Давай, папа, уж скорее уедем отсюда, что ли, – сказал он, почти перестав плакать и икая.

– Уедем, уедем… Вот как только все упакуем как следует, так и в путь!.. А сейчас иди мой руки. Будем ужинать. А потом я тебе почитаю.

Вот тогда-то мне и вспомнился совет Сэлинджера о хорошем чтении как успокаивающем средстве для детей.

После нашего весьма позднего ужина я вымыл посуду, поднялся на второй этаж, расстелил постели и уложил на одну из них Димыча. (Если кто-то из нас – я или жена – отсутствовали, он всегда перебирался из своей кроватки на одну из наших, стоящих рядом.) Потом снова спустился вниз, на первый этаж к стеллажу с книгами.

Помню, когда я взял в руки «Старик и море», я еще подумал, что, может быть, «Хэм» потому и пишет так правдиво, что все, о чем он говорит, сам испытал и пережил. И испытанное им становится как бы собственным опытом читателя.

Я, например, точно помню, по прочтении романа «По ком звонит колокол» у меня было полное ощущение того, что я сам побывал на той, описанной им, войне. Я на какое-то время словно сросся с героем этой книги – американским парнем Робертом Джорданом, который где-то там, в Испании, ценою своей жизни прикрыл отход отряда, чувствуя, «как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю».

Честно говоря, «Старик и море», за которую Хемингуэю присудили Нобелевскую премию, мне самому не очень нравится, хотя и производит сильное впечатление.

Мне кажется, у него были книги и получше.

Например, «Фиеста» или «Смерть после полудня». И уж несомненно, лучший его роман, на мой взгляд, о Первой мировой войне – «Прощай, оружие!»

«Старик и море» – слишком натуралистическая книга. И если бы в ней не было столько художественного стоицизма, она могла бы восприниматься лишь как пособие для охоты на «большую рыбу».

В этой книге, как ни в какой другой, по-моему, высветилось два различных подхода к литературному процессу…

Джойс, например, считал, что для достоверного описания футбольного матча достаточно его посмотреть.

Хемингуэй же считал, что необходимо самому участвовать в матче и бить по мячу – иначе описание будет неточным.

Но вот что удивительно и странно!..

И тот же Фолкнер, который вряд ли за всю свою жизнь не только убил, но даже видел живого медведя, написал, тем не менее прекрасную повесть об охоте на этого зверя (ибо, как он сам неоднократно повторял: я создаю свои произведения из материалов человеческого духа) и Хемингуэй, который убил огромное количество всевозможных зверей (от львов до антилоп и буйволов включительно) и выловил огромное количество рыб, рыбин и рыбешек, создали фактически одно и то же – миф.

Поскольку миф – это некий идеальный образец, в который укладывается реальная, повторяющаяся жизнь.

И создать свой миф им удалось, по-моему, во-первых, потому, что у обоих при написании присутствовал дух творца, а во-вторых, – «образец» об охоте на оо-очень большую белую «рыбу» (белый цвет, как мне кажется, в данном случае, олицетворяет спектр, включающий в себя все семь цветов радуги, то есть весь божий мир) – «Моби Дика» Мелвила, написанный еще во времена Гоголя, но не понятый и не оцененный современниками, скорее всего, из чувства протеста, из-за того, что капитан Ахав фактически хотел поправить Творца, стараясь умертвить во что бы то ни стало Белого кита, и вторгаясь тем самым в нечеловеческую, запредельную сферу деятельности.

В своей чрезмерной гордыне он устремляется прямехонько, то есть кратчайшим путем, к гибели, увлекая за собой и других.

Но у капитана Ахава есть не только гордость, но еще и воля.

Воля и гордость есть и у старика Сантьяго из «Старика и моря». И одна воля – человеческая как более мощная в данный момент переламывает другую волю – волю зверя, или рыбы. Причем не просто переламывает, но и лишает жизни соперника, разрушив тем самым таинственный и древний тотем. Ибо кровь – тайна жизни. И как всякая тайна она должна быть сокрыта от глаз. Должна быть внутри «священного сосуда». И выпуск крови из тела – это осквернение святыни, святотатство. Каинова печать на челе твоем.

Недаром же старик Сантьяго говорит: «Но я все-таки убил эту рыбу, которая мне дороже брата». (Может быть, и Каину был тоже дорог его брат Авель?)

Но охота – это не только убийство «соперника». Это еще и возвращение человека в животный мир (где так необходимы и зоркие глаза, и чуткие уши, и сильные руки и ноги, и быстрая мысль и мгновенная реакция) из того частичного бытия, в котором живет человек современный.

К сожалению, в «Старике и море» Хемингуэй не только позволил своему герою нарушить тотем, но и сам почти разрушил Тайну, описав процесс ловли рыбы слишком подробно, хотя наверняка и знал:

Первое. «Все вещи можно убить, выговорив их до конца». Наверное, потому так великолепны его рассказы с недосказанностью, или «с подтекстом», как называют это критики: «Белые слоны», «Кошка под дождем»…

И второе – «Победитель не получает ничего».

Ведь и старик Сантьяго из повести Хемингуэя и мальчик Айк из Фолкнеровского «Медведя» и есть те самые победители, которые от своей победы не получают ничего…

Правда, они получают взамен нечто иное, нематериальное…

Айк, как бы прошедший обряд инициации – посвящения в мужчины, путем приобщения к таинству Смерти, получает новые для него – и абсолютно несочетающиеся, казалось бы, качества: смирение и гордость. Хотя его по-прежнему все еще продолжает волновать вопрос: «Все ли кончается со смертью или что-то есть за ней?»

Сантьяго, похоже, уже знает ответы на эти вопросы. И самое существенное, что он знает ответ на главный для него вопрос: о месте человека в этом мире.

«Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».

Здесь уже нет места смирению. А по-прежнему есть только гордость и воля, поскольку Сантьяго – это сам Хемингуэй. Недаром же в заключительной части повести старику снятся львы, которых он ни разу в жизни не видел и которые никогда не водились в тех местах, где он живет.

Об этом и многом другом я успел подумать за те две минуты или два века, или два часа (ибо не спросишь ведь у Вечности: «Который теперь час?»), пока поднимался по деревянной крепкой, в два проема, лестнице на второй этаж, в нашу спальню.

Книжка была с очень хорошими иллюстрациями, но сработанная на какой-то серенькой газетной бумаге, у которой открашивались края листов. И я еще подумал: «Надо поскорее эту книгу Димке прочитать, пока она совсем не развалилась».

Я читал ее с перерывами, наверное, больше часа, что-то объясняя ему и время от времени прекращая чтение в надежде на то, что он уже уснул.

В такие минуты, когда я тихонечко лежал на кровати, пока сынишка, тоже на какое-то время притихший, не произносил: «А что дальше?», – я видел в бело-молочном матовом шаре плафона (как бы в глубине его), висящего на тонком металлическом стержне над нашими кроватями под потолком, отраженный черный, сильно уменьшенный квадратик окна с синими песчинками звездочек в нем. И этот черный квадратик, немного размытый снизу светом прикроватной настенной лампы, был как дверца в иной, таинственный и неведомый нам мир…

Сынишка внимательно и как-то очень тихо прослушал повесть до конца. А когда я прочитал последнюю фразу: «Старику снились львы», он вдруг опять расплакался.

Логичней ему было бы заплакать, когда плакал Мальчик, жалея старика, у которого акулы сожрали его великолепную добычу… Но это было бы логичней с нашей, взрослой, точки зрения…

– Ну чего ты опять, Димыч?

– А зачем он ее убил? Такую красивую!..

Во время чтения он несколько раз просил меня прочесть еще раз изумительное описание рыбы, ее цветов, когда она вся за миг до своей гибели предстала перед Стариком, выпрыгнув из воды и еще раз пытаясь порвать леску.

– Ну, он же рыбак… К тому же бедный рыбак… – Я почувствовал беспомощность своих первых пришедших мне на ум объяснений, главным образом, из-за невозможности оправдания любого убийства.

Димка снова всхлипнул. И снова, как перед ужином, растер кулачками по щекам свои слезы.

«Какой-то день сегодня слезливый, – подумал я. – И природа плакала, и плачет мой малыш».

– Ну, успокойся… Это же только книжка. Выдумка. На самом деле никто никакую рыбу не убивал и старика никакого не было.

Я перегнулся через щель, разделяющую наши кровати, и поцеловал его в соленую щеку.

Казалось, он немного успокоился, но я видел, что он готов расплакаться вновь.

– Ну… Что еще?..

– Да ничего, папа. – Он повернулся на кровати лицом к стене и спиной ко мне. – Давай будем спать, – уже из-под одеяла глухо раздался его голос. И еще что-то… То ли: «Я не пущу», то ли: «Я не шучу!»

Я похлопал его через одеяло по плечу и, пожелав ему спокойной ночи, погасил свет.

Время приближалось к полуночи…

Немного повздыхав и поворочавшись в своей постели, он вскорости заснул. А я, подумав о быстротечности детского горя, еще долго лежал в темноте, глядя на выглядывающую из-за темной, пушистой и чем-то похожей на ежика ветви кедра, чистую и, казалось, влажную Луну и слушал, как струи вновь начавшегося, уже без грозы, тихого дождя плавно стекали по стеклу и мерно, с ленцой, шуршали по крыше.

Иероглиф темной сухой ветки рябины отчетливо отпечатался на призрачно-бледном умытом дождем диске Луны…

О чем он говорит?

О том, что скоро осень…

Иль – молодость ушла

И не вернется?..

Следующий день у меня, как, впрочем, и все предыдущие и последующие недели за две до отъезда, был заполнен всевозможными хлопотами, вперемежку с готовкой завтрака, обеда и ужина…

Конечно, если бы я был один, я, пожалуй, всего этого и не делал. Я имею в виду готовку. Так чего-нибудь перехватил, да и ладно. Но я был не один. И это меня больше всего тогда радовало…

Часам к десяти вечера, когда я уложил Димыча спать, а сам собирался упаковать еще кое-какие бумаги в комнате рядом со спальней, именуемой у нас «кабинетом», я обнаружил на картонной коробке с книгами, явно послужившей сынишке «столом», маленькую, чуть больше спичечного коробка, тоненькую «книжечку», неровно вырезанную из ученической тетради в клетку на бледно-оранжевой обложке которой косо, сверху вниз, было тщательно выведено два слова: «Я отомщу!» И чуть ниже: «1989 год. Лето. Д. Владимирович»

Я сел на пол и раскрыл эту «книжку».

Вот что я там прочел:

«Из икринки меч-рыбы вылупился малек. Через три года Она (пунктуацию автора, со всеми его ошибками, я сохранил. Ведь я не знаю, может быть когда он пишет Она о маленькой рыбешке с большой буквы – это имеет для него какой-то особый смысл) стала взрослой рыбой. Но свою мать ей увидеть так и не пишлось. Прошло еще 10 лет рыба была взрослая ей стало 13 лет чертово числа и тут рыба увидела тунца она стремительно бросилась на него и когда она схватила его она ощутила маленькую боль. Хотя она была меньше своей мамы она сразу поняла что это соперник она подумала что сначала надо вымотать его а потом проткнуть лодку это был старик. Он вышел в море снова в 13 число, рыба понеслась как ветер но что-то ей мешало но все больше к ней приходила мысль что ей мешало это черное пятно и рыба развернула на 180 гр. и прошыбла лодк Старик стал тонуть когда старик захибнулся появилась стая акул.

Прошло два дня мальчик ждал старика но старик не вернулся малчик решил что он утонул когда малчик вышел на берег он увидел кости старика».

Прочитав «рассказ», я почему-то подумал, что у старика Сантьяго в повести Хемингуэя мальчик – это настоящий друг, о котором всегда мечтал и сам писатель, который, в свою очередь, был как бы «мальчиком» для Мэлвила. А мой мальчик – просто мальчик. И он стал другом для огромной меч-рыбы, которую выловил в повести Хемингуэя старик. И чисто по-мальчишески он и воспринял этот жестокий мир, полагая, что должен ведь хоть кто-нибудь прийти на помощь тому, кто в беде. Поскольку зло, причиненное любому живому существу, должно быть, по его понятиям, тут же наказано.

Только вот, увы, злом зло не изживешь.

Зло можно победить только Добром.

И в этом-то огромный и почти необъяснимый парадокс.

Но как ему все это втолковать в его столь юном возрасте, когда эту простую истину не удалось в полной мере довести до понимания людей даже Великому Учителю, распятому за их же грехи на кресте.

Август, 1991 г.

На залитой добрым послеобеденным солнцем веранде дома, как бы погруженного со всеми его обитателями в сладчайшую дремоту, прекрасным августовским днем, когда в легком ветерке с широкого речного залива, в сторону которого была обращена веранда с высоким двускатным крыльцом, уже ощущается нечто осеннее, с трогательно-беззащитной грустью о чем-то уходящем в навсегда, в неизвестность, в запредельность земных дат и сроков, я, снова полулежа в кресле-качалке, читал. Только, на сей раз не своего любимого Николая Васильевича, как в прошлом году, когда мы тоже всей семьей, как и нынче, отдыхали на той же турбазе и даже – в том же «корпусе» (и тоже в августе), а какой-то норвежский детектив. Часто прерывая чтение, я размышлял то о литературе вообще, то о только что прочитанном, то вдруг о Мандельштаме, стараясь припомнить полностью его стихотворение, в котором были строки: «Месяц цезарей – август…» или о том, что XX век представляет собой картину страшной пестроты. И, с одной стороны, у многих еще по-прежнему нет веры в Бога, но, с другой стороны, и вера во всемогущество науки быстро кончилась… И что же осталось? Пестрая, до ряби в глазах, ярмарка, в которой одни расхваливают, а другие расхватывают предлагаемый им товар. И каждый отдельный человек все более становится безличен… Потому-то и появилась массовая литература. Времена Героев-личностей исторического масштаба миновали. И все человечество теперь как стриженый газон? Всевозможные эти «любовные романы», детективы, фантастика (Хотя еще Достоевский говорил, что самое фантастичное – это действительность) и прочая дребедень, которую через два часа после прочтения невозможно уже вспомнить в деталях. Остается лишь какой-то общий фон. Книга стала не учителем жизни, а товаром. Даже «лучшим товаром»: бестселлером. Оттого-то и появились умелые литературные ремесленники, способные такой товар изготовить. Все эти нортоны и чейзы… Впрочем, может быть, и такие ремесленники нужны? «Я не знал, что мне делать долгими, бессонными ночами, пока не появились романы Сименона», – вспомнились слова Хемингуэя… Но, с другой стороны, если судить по тиражам, то, пожалуй, величайшим бестселлером нашего времени можно считать книгу Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним», с ее уже почти пятидесятимиллионным тиражом. А ведь Спока, при всем моем уважении к нему, писателем не назовешь. Он доктор. А с другой стороны, пишут сейчас все: гинекологи, сексопатологи, пародисты, журналисты. Особенно «журналисты», которым кажется, что они хорошо наловчились тасовать слова в своих газетах.

Недаром же значительно больше половины всей бумаги, вырабатываемой в мире, идет на газеты. То есть на сиюминутные издания. От этого-то, наверное, и развивается поверхностность мышления, незаглубленность его, что XX век читает в основном только себя, не задумываясь о проблемах вечных… Впрочем, что тут мудрить. Действительно есть книги – товар. И есть книги – «Художественная проза!» Вот и вся разница. Одни пишут для того, чтобы заработать сейчас. Другие пишут, чтобы их читали и сейчас и потом… Впрочем, о других я ничего не знаю. Здесь все слишком сложно и индивидуально. Достоевский вообще считал неразрешимым такой вопрос: «Талант обладает человеком или человек – талантом?» И каждый талантливый человек использует для написания картины, книги ли лишь свой собственный опыт, свою систему мировоззрения. Самобытностью-то своей он и интересен. И чем более самобытен, тем более интересен, пожалуй… Но тут вопрос еще и в том: «Бывает ли Талант только добрым? Или он может быть и злым?..»

В тени веранды стало прохладно, и я перешел на крыльцо, все облитое янтарным солнцем.

Положив уже закрытую книгу на верхнюю ступеньку, где была тень от навеса, я сам уселся на широкие, прогретые ступени, расположенные ниже.

Откинувшись на локтях, подставив лицо солнцу, закрыв глаза и опираясь спиной как о спинку стула о верандную ступеньку, я наслаждался теплом и покоем… По-видимому, я даже слегка вздремнул…

Голос сына дотянулся до меня, казалось, откуда-то издалека…

Я открыл глаза и увидел, что он стоит босиком на траве рядом с крыльцом.

– Что ты сказал, Дима? – Я с трудом разлепил губы и веки. Так короток, но так глубок был сон, что я не сразу вернулся к действительности.

– Рыбу поймал… – показал он мне, немного приподняв двух плавающих в прозрачном полиэтиленовом пакете крупных ельчиков.

С прошлого года он довольно хорошо научился здесь ловить рыбу. И мы уже раза два жарили в большой глубокой сковородке изумительно вкусных ельцов.

– Ну, что застыл? Иди отдай «добычу» маме или бабе – почистить и подсолить. А если они отдыхают – не буди их. Почисти сам на причале и положи в чашку к остальной рыбе. А вечером, на ужин, все сразу и зажарим. Сможешь почистить?

– Смогу, – как-то вяло ответил он. – Подержи… Он передал мне прозрачный пакет. – Я нож возьму и удочку оставлю… Не буду больше сегодня ловить, надоело что-то…

С веранды мне было видно, как он, стоя по колено в воде у дощатого причала, что-то там делал с рыбой.

Вернулся он с пустым пакетом.

– У нас есть что-нибудь поесть? – спросил он.

– Есть, гороховый суп. Мой руки и садись за стол. Я сейчас тебе налью. Подогрею только чуть-чуть.

Он сел за стол на веранде. Потом развернулся к нему спиной и, уперев подбородок в ладони поставленных локтями на барьер веранды рук, смотрел на залив, пока я наливал ему в чашку суп, резал хлеб.

– Ешь. – Я тоже сел за стол. – Потом вместе чаю попьем.

Он повернулся к столу и с какой-то грустной безнадежностью сказал мне:

– Знаешь, папа, я отпустил рыб… Как ты думаешь, они выживут?..

– Конечно, выживут! – слишком бодро для искреннего ответа, но почти не притворяясь сказал я. – Ты же их недавно выловил… И держал в пакете в той же воде, что и в заливе…

– Понимаешь, они так смотрели на меня… – Он что-то еще хотел сказать, но только развел руками. – Ты видел, какие у них глаза?.. Большие…

Я вспомнил увеличенный водой, выпуклый, какой-то удивленный рыбий глаз.

– Ешь. А то суп совсем остынет.

– Что-то не хочется уже. Не обижайся, я лучше чаю с тобой попью.

Я вылил суп обратно в кастрюльку, и мы стали пить чай, заваренный со смородиновым листом, вприкуску с рафинадом и ванильными сухариками…

Лето подходило к концу…

И эта летняя грусть чего-то заканчивающегося была необъяснимо ощутима во всем.

Декабрь, 1991 г.

Дима пришел из школы раньше обычного. (Не было какого-то урока.)

Я включил плиту, чтобы разогреть борщ, которого жена, целыми днями пропадающая на работе, нам с вечера наварила на три обеда вперед, и стал убирать с кухонного стола, за которым я обычно работал, пока он был в школе, свои бумаги.

Кухня у нас – самое теплое и светлое место в квартире, потому там и думается и пишется хорошо.

Я унес в другую комнату, на обычные места, энциклопедический, философский и толковый словари (для чего-то они мне понадобились в тот день). Отнес и свои немногочисленные листочки в ящик стола. На подоконнике, рядом со столом, осталась только тоненькая книжка «Старик и море».

Пока я убирал на кухонном столе, Димыч переоделся (он всегда с удовольствием освобождался от школьной формы), вымыл руки и, усевшись за стол, ожидая, пока я нарежу хлеб и разолью по чашкам борщ, стал листать оставленную мной на кухне книжку Хемингуэя.

Иногда он задерживался на какой-нибудь странице…

После обеда, пока я убирал посуду, он снова взял ее и продолжил свое выборочное чтение.

«Опять ему снились львы, – сказал он с иронией, повернувшись ко мне лицом.

Я в это время уже мыл посуду у него за спиной.

– В этом-то и загвоздка, Димыч, – обернулся я к нему. – Почему старику снятся львы? Может быть, он в молодости бывал в Африке и охотился там на них? Ведь в книжке ничего не сказано о молодом Сантьяго, кроме того, что он был силен и победил как-то раз не менее сильного соперника-негра, с которым они чуть ли не сутки боролись руками.

– Ему и перед рыбалкой, когда он поймал рыбу, тоже снились львы…

– Да?! А я этого как-то не заметил, – искренне удивился я. – И был уверен, что львы в книге упоминались только однажды, в самом ее конце.

– …Я бы хотел поймать такую щуку! – сказал Димыч, когда я уже закончил мыть посуду и заворачивал кран с горячей водой.

– Но в книжке ведь описана не щука.

– Я знаю.

– А такую рыбу, как в книжке, ты бы хотел поймать?

– Нет. Она бы меня утянула… Я ее сейчас нарисую. – И он, отложив книгу в сторону и вытащив из своего портфеля несколько листков бумаги, стал рисовать.

– А интересно все же, когда эта рыба жила? – словно сам с собой, рассуждал он, продолжая рисовать. – И сколько она наживок утащила? И сколько она рыбаков погубила?..

– А тебе не жалко было бы выловить такую рыбу, какую выловил старик?

– Жалко, – довольно неохотно ответил он. – Да к тому же она бы меня все равно утянула… Вот она у меня как акул протыкает, – сказал он, показывая мне рисунок, на котором огромная меч-рыба своим очень длинным зазубренным носом-мечом проткнула, как протыкает шампур для шашлыка кусочки мяса, сразу нескольких извивающихся акул.

Димка теперь был более чем на два года старше того, который расплакался тогда во время грозы – среди общего раскардаша тюков и картонных ящиков, покидаемого нами дома; этих непременных атрибутов всякого переезда – и на четыре месяца старше того, который выпустил пойманных им рыб обратно в залив. А в его возрасте, когда время движется значительно медленнее, чем у взрослого человека, – это огромный срок.

И день был нынче не высокий, длинный – летний (пусть даже и плаксивый, как в тот раз), а низкий – зимний. Середина самой короткой в году пятидневки – 22 декабря. И, как по заказу, еще с 18 декабря, вместе с первым днем победы сумерек над светом, нагрянул откуда-то и изрядный морозец, который любую влагу почти мгновенно превращал в прозрачный чистый лед или узорное кружево на стекле…

Потом понадобится очень много тепла для того, чтобы снова превратить этот лед в живую воду…

* * *

Быстро смеркалось.

Последние слабые проблески дня стремительно таяли в окружающей его печальной темноте. А может, просто уходили куда-то?..

Я шел по ярко освещенному вечернему городу домой, и мне не было грустно, как обычно бывает от ранних, почти послеобеденных, сумерек, потому что я знал маленький секрет этих дней, которого не ведали они.

Он состоял в том, что это было уже последнее, почти истерическое наступление Тьмы на Свет – 24 декабря. И завтра – должно было начаться ее медленное отступление перед ним.

Если, конечно, ничего не произойдет такого, что может помешать естественному ходу вещей…

И был день…

И был вечер…

И настало утро…

И только ночь, казалось, провалилась, словно в щель, неизвестно куда. В Неведомое. Со всей своей чернотой. Одиночеством любого человека – маленького и большого – и печалью снов об утраченном или еще не свершившемся…

Новый день делал по земле свои первые утренние шаги. Но шаг его стал на одну минуту Света больше…

Туман

Часы показывали восемь утра. Однако свет в окно едва сочился, будто было еще очень рано…

Я поднялся с постели. Босиком по прохладным крашеным доскам пола подошел к окну, выходящему на Байкал, и увидел… точнее будет сказать – не увидел почти ничего, ибо к стеклу, с его обратной стороны, некий веселый шутник «приклеил» ночью едва проницаемую для света кальку.

Очертания ближайших деревьев и бани возле них едва угадывались за плотной белой пеленой.

В одних трусах я вышел из комнаты, прошел через северную, нетеплую поэтому, веранду и ступил на южное широкое крыльцо, ощущая ступнями ног тепло уже прогретых досок. Постояв немного на их приятной ласкающей гладкости, я сошел с крыльца, погрузившись, словно в облако, в туман, который у земли был плотнее, из-за чего я не видел даже своих ног ниже щиколотки, ощущая ими влажную мягкость травы.

Вдыхая полной грудью приятную прохладу, я немного походил по шелковистой траве, обильно смоченной росой. Отойдя недалеко от крыльца, уловил запах сена от едва различимой копешки, поставленной вчера на небольшой круглой поляне перед домом моими деревенскими знакомыми, которым я разрешил выкосить свой «незасоренный грядками» дачный участок…

Почти невидимое солнце распаренно желтело с восточной стороны. Лучи его увязали в ватной белизне, кое-где в разрывах которой была видна котловина Байкала и степенно отдыхающий на его невидимой водной глади туман, больше похожий на горы легких летних облаков, решивших на какое-то время «прилечь» в этом удобном месте. Вершины гор, распадки – также были укрыты туманом, словно невесомым пуховым одеялом.

Мне вдруг захотелось разбежаться и рухнуть со своей горушки, как в перину, в эту белую многометровую мягкость… Однако разбежаться и воспарить мешали два существенных обстоятельства: почти нулевая видимость и здравый смысл.

– Ух, хорошо-то как! – шумно выдохнул я полной грудью, поворачивая свои стопы к скрытому за туманом дому. «Вчера еще нещадно жарило, а сегодня – такая благодать!». И вдруг мне припомнилось, что я когда-то, может быть, очень давно, испытал уже нечто подобное. Такой же вот тихий внутренний восторг от этой чистой, теплой белизны. Словно Господь Бог только что «загрунтовал» для работы свой «холст», на котором еще ничего нет, но на котором непременно вскорости проявятся определенные черты…

«Когда же это было? И – где? И было ли это на самом деле вообще? Такой же вот плотный туман и состояние покоя и какой-то удивительной наполненности этим миром и радость от предчувствия того, что сейчас неизбежно произойдет что-то очень хорошее…

В тебя легко, как вздох, проникает, пропитывая все твое существо, непредвиденное счастье, которое боишься расплескать и которое рождается порою лишь от осознания того, что ты живешь и видишь этот дивный мир, достойный восхищения, пока в него не вмешивается рука человека…»

Вернувшись в дом, я вновь остановился у окна…

* * *

– …А пошли лучше на Молдавию, – говорит мне Наталья, красивая, стройная, белокурая девушка с прекрасной кожей, отливающей золотистым загаром.

Она стоит босиком, в шелковом легком халате, у открытой балконной двери.

– Мы же собирались на привоз? – отвечаю я.

– Какой теперь уже привоз… Время почти девять. Проспали мы с тобой, Игорь, привоз. Туда надо часам к шести утра идти, чтобы все самое свежее взять… Завтра сходим. Я хочу сварить настоящий украинский борщ, какого ты у себя в Сибири даже в самом наилучшем ресторане не отведаешь. Но для этого нужно, чтобы и «бурак» (именно так она произносила это слово) был особенный и фасоль, и свининка, само собой, чтоб наисвежайшая… Сейчас позавтракаем и пойдем на Молдавию. Вина там купим, поскольку вечером нам предстоит идти в гости. Моим подруженькам ух как не терпится на тебя поглядеть! Судачат: «Привезла, дескать, Наташка, жениха из холодных краев и никому не показывает. Небось урод какой-нибудь…»

Она весело рассмеялась и озорно посмотрела на меня, словно измеряя критическим взором мой отнюдь не большой рост. Причем особенно это было заметно, когда мы были рядом, если даже Наталья была без каблуков… Ну, что поделаешь – мне всегда нравились высокие блондинки.

– …А в самом деле, ты вовсе не урод, а даже наоборот… Широк в плечах и хорошо сложен. – Она вновь рассмеялась, теперь уже нечаянной своей рифме, а потом деловым тоном скомандовала: – Руки мыть и – завтракать. Ты – чай, кофе?

– Кофе.

– А я – компот… Сегодня, слава богу, похоже, не так жарит, как вчера, – снова выглянула она в приоткрытую балконную дверь.

По чистым, нешумным улицам Могилева-Подольского мы неспешно спускаемся к Днестру. Мне приятно идти под руку с такой видной, привлекательной во всех отношениях девушкой, сменившей свой коротенький с огнедышащими драконами домашний халат на цветастую длинную «цыганскую» юбку (к сожалению, скрывшую ее стройные ноги) и легкую, просвечивающую белую кофточку без рукавов.

Невидимый пушок еще больше золотит видимую часть ног и руки. Встречные почти через одного, а может быть, и чаще, приветливо здороваются с ней. Ее сверстницы, улыбнувшись, проходят дальше, а дородные тетки, знающие Наталью, наверное, еще с младенчества, останавливаются и с добродушной улыбкой, беззастенчиво разглядывая меня, спрашивают: «Жених?»

– Не знаю еще, – улыбается она в ответ и как-то по особому, одновременно с неизвестно откуда вдруг взявшейся грустинкой и озорством смотрит на меня, будто именно я и должен дать ответ на заданный вопрос. Однако в глубине души ответа на него я пока тоже не знаю, несмотря на всю кажущуюся его очевидность…

– Ой, смотри, какой над Днестром туман! – восклицает Наталья. – Как парное молоко…

Какое-то время мы стоим на высоком берегу, немного в стороне от переходного – висячего, моста, – соединяющего противоположные берега реки, на одном из которых Украина, на другом – Молдавия – две республики единого государства, – и любуемся белым-пребелым туманом, неподвижно застыв над невидимой водой.

«Мост дружбы» удерживается над рекой двумя мощными металлическими канатами. Он слегка колышется под нами, словно мы плывем на лодке, покачиваясь на несильной зыби.

– «Идущие по волнам», – говорю я Наталье, и она улыбается.

С противоположного – молдавского, берега, из села Атаки, – где нашла свой последний приют приятельница Пушкина Горчакова, который бывал в этих местах во времена своей «южной ссылки», когда писал «Цыган», – доносятся методичные и мелодичные удары молотов и молотков, ударяющих по разогретому металлу…

– Это цыгане. Как правило, старики, – поясняет Наташа происхождение этих чистых, чудных звуков. – В большинстве своем они хорошие кузнецы… Наверное, подковы для коней куют. Можно купить у них одну, на счастье…

– А просто счастье купить у них нельзя?

– Вряд ли… Ведь счастье не имеет цены… К тому же счастье – это лишь предчувствие чудес… Хотя за небольшую плату тебе его цыганки мигом нагадают…

Мы, не сговариваясь, останавливаемся на середине моста, на самой близкой, провисшей к воде, его части, прислушиваемся, словно боясь спугнуть, к летящим над рекою то отдаленным, а то совсем близким гулким звукам…

Снизу, от реки, сочится влажная прохлада, а сверху – наши лица, плечи, спины, руки согревает ласковое тепло уже довольно высоко поднявшегося солнца.

– Так и хочется расправить руки и прыгнуть в эту пушистую невесомость, – зачарованно, негромко говорит Наташа. – Может, вместе прыгнем? – берет она меня за руку.

Мы стоим у невысоких деревянных перил моста, прикрепленных снизу к более тонким канатам, и завороженно смотрим вниз, продолжая прислушиваться к разноголосице весело соревнующихся между собой звуков. Удар по наковальне – не такой вязкий и более звонкий, более веселый.

– В Атаках кроме молдаван живет много цыган… – словно на незаданный мною вопрос отвечает Наталья. И я чувствую, что в ней проснулся гид.

Это у нее профессиональное. Она уже несколько лет после окончания киевского университета, в совершенстве зная два европейских языка, возит из Могилева – и не только из него – туристические группы по всей стране… По необъятью империи, именуемой СССР – Союз Советских Социалистических Республик.

Ныне этого Союза больше нет…

Познакомились мы в Питере, где я провел три года, учась в аспирантуре Зоологического института.

Обычно после работы, а иногда и среди дня, если вдруг случалась тоска по солнцу, а научные трактаты, микроскоп, коллеги, с которыми мы сидели под самой крышей института, начинали раздражать, я устраивал себе «променад». От Стрелки Васильевского острова, через Неву, перейдя ее по Дворцовскому мосту, доходил до Эрмитажа и, обогнув его, выходил на Дворцовую площадь… Какое-то время стоял у Александрийского столба, размышляя о жизни вообще и о своей – в частности. О своей работе, о том – правильный ли я выбрал для себя путь? Хватит ли мне сил и терпения посвятить жизнь науке?..

Размышлять посреди площади, скучая по сибирским рекам, тайге, ее небольшим городам, лучше всего было вечером, когда площадь была пуста…

На сей раз у Александрийского столба, с грустным ангелом, стоящим на его вершине, я очутился днем и был совершенно поражен, однако, не его величием, а нездешней, неуловимой, неяркой какой-то, пастельно-акварельной красотой девушки-гида, уверенно рассказывающей о чем-то разноцветной группе людей, отдаленно похожих в своем внимательном молчании на осеннюю стаю птиц, не мигая взирающих на вожака… К этой «стае», вопреки здравому смыслу, будто загипнотизированный, пристал и я, совершенно забыв о новом «архиважном» задании своего шефа, над которым я не без интереса размышлял по дороге… Увы, в этот миг меня стали занимать совершенно иные вещи. Например, как бы это так измудриться не стать простым прохожим для этой дивной незнакомки. А еще лучше – познакомиться с ней как-то неординарно, эффектно, чтобы она сразу обратила на меня внимание…

Увы, ничего стоящего, ничего феерического мне на ум не приходило. Более того, я чувствовал, что начинаю утрачивать способность соображать и меня хватает лишь на то, чтобы продолжать пассивно двигаться «на обочине» ее группы, тайком любуясь ею.

Более-менее собрать себя мне удалось, когда мы уже подошли к ступеням Эрмитажа и гид снова заговорила, вставив в свои обзорные слова цитату из известной бардовской песни: «Там без питья и хлеба, забытые в веках, Атланты держат небо на каменных руках…»

Я, как и все, перевел взгляд на изваяния могучих титанов, на их печально склоненные головы, на их напряженные на обнаженных торсах, руках и ногах мышцы, и мне стало жаль героев, дерзнувших выступить против богов и в наказание за это вынужденных держать на своих плечах небесный свод. Наверное, им, как и всем нам, хотелось бы просто тепла и уюта. А здесь, несмотря на начало лета, было прохладно, ветрено, мокро. И держать им приходилось не насыщенный яркой синью южный небосвод своей родины Греции, а выцветшее бледное северное небо.

– А вы не из моей группы, – улыбнувшись, сказала мне гид, следуя вместе со мной за радостно спешащей к автобусу пестрой людской стайкой, за которой по инерции устремился и я.

– Да, сударыня, увы, я не из вашей свиты, хотя мечтал бы быть в ней, пусть даже пажом.

– На пажа вы, монсеньор, – приняла она мой вычурный тон, – совсем не похожи. Скорее – на странствующего рыцаря. Только без доспехов и меча. Вы ведь не петербуржец?

– Точно. А как вы догадались?

– По цвету кожи. У вас лицо свежее, как будто только что с мороза. Без зеленцы этой петербуржской.

Когда мы подошли к автобусу, то почти во всех его просторных окнах обращенной к нам стороны увидели любопытные лица, устремленные на нас.

– Извините, мне надо работать – выдать очередную порцию информации, но уже в другом месте… Я тут, как главнокомандующий на Бородинском сражении. Только руковожу не армией, а сборной группой: бухгалтеров и учителей из Кременчуга. А они народ дотошный. Все им надо растолковать, разложить по полочкам: где, что, как и почему?..

Я попытался представить нас со стороны, глазами тех, кто сейчас, даже не скрывая этого, наблюдал за нами, и подумал, что, наверное, несмотря на то что девушка немного выше меня, мы представляли неплохую пару. И, скорее всего, были похожи на давнишних приятелей, случайно встретившихся среди этого сумрачного, типичного для Питера, с мелким нудным дождичком, дня, непринужденно болтающих об уже, увы, неблизких, днях нашей солнечной юности.

– Не буду вас задерживать, но как «рыцарь» назначаю вам свидание или, если хотите, встречу в «Рыцарском зале». – Я кивнул головой в сторону Эрмитажа. – В шесть вас устроит?

– Лучше в восемь. До семи у нас мероприятия. А после ужина свободное время.

– Боюсь, что Эрмитаж будет уже закрыт…

– Тогда приходите в гостиницу «Советская». Мы там остановились. Я встречу вас в семь часов в холле. Поужинаем вместе. У нас на двадцатом этаже отличный ресторан. Есть и буфет, – видимо, заметив какие-то изменения в моем лице, добавила она. – А там и решим, что делать дальше. Тем более, сейчас пора белых ночей, и я в такое время совершенно не могу заснуть. И более того, даже начинаю верить в чудесные сказки… Ну, все – мне пора…

Она вошла в автобус, и дверь за ней с легким шипеньем затворилась.

Все три дня потом – вернее, три вечера, переходящие в ночь, пока Наталья была в Питере, мы встречались с ней и подолгу бродили по призрачному, почти нереальному городу, в котором на какое-то время исчезла ночь, а вместе с ней исчезла вдруг и холодная сырость и резковатый, как утверждающийся в своих правах подросток, ветерок с Финского залива. Стало тепло и даже чуть душновато от высокой влажности.

Бесцельно бродя по городу и устав от долгой прогулки, мы заходили в первое попавшее кафе – выпить вина и отдохнуть.

В полуподвальчике на улице Гоголя, где всегда готовили только одно блюдо: мясо с овощами, нам нравилось то, что порция была большая, мясо сочное и в кафе бывало многолюдно… И, наоборот, кафе «Сонеты» привлекало своей малолюдной сонливостью и тем, что официанты, даже если ты заказал только чашечку кофе, не предлагали тебе взять чего-нибудь еще и не торопили с расчетом, даже когда кофе был выпит и мы оба задумчиво смотрели в окно на анемичную бледную ночь, перебрасываясь иногда отдельными фразами, такими несущественными для посторонних, но такими важными для нас. И наговориться до конца у нас никак не получалось, словно мы встретились с этой непредсказуемой девушкой после тысячелетней разлуки…

Даже наше молчание было «разговором». Говорили глаза, руки, лица, несмелые улыбки…

Моя аспирантская стипендия таяла гораздо быстрее вешнего льда, стремясь превратиться в ноль, то есть в ничто. А обещанные командировочные и «полевые» – на предстоящую, на остаток лета и начало осени, экспедицию на Белое море, по каким-то причинам не материализовывались в хрусткие бумажки денежных знаков разного достоинства.

Спирт и деньги, такие две необходимые «статьи расхода», в институте всегда выдавались в последнюю очередь и с явной неохотой…

«Да, такой шикарной даме, как редкостному драгоценному камню, нужна и соответствующая оправа…» – нередко с неподдельной грустью думал я, тайком поглядывая на Наталью, особенно, когда она задумчиво смотрела на ползущие по стеклу капли внезапного недолгого дождя. «Проблемы быта: подсчитывание оставшихся до зарплаты рублей, штопка носков, коммуналка или комната в аспирантском общежитии, где я жил – не для такого редкостного создания. Это все равно что чистой воды бриллиант бросить в жидкий навоз… И в такой ситуации – «благородной бедности» – никакой интеллект не спасет, не поможет… «Семейная лодка разбилась о быт…» Прав, ох как прав в данном случае Маяковский…»

Порою мне казалось, что я своими невеселыми размышлениями, которые не сулили нам впереди ничего хорошего, довожу себя до состояния Скупого рыцаря из «Маленьких трагедий» Пушкина, до его эмоционального взрыва, когда он в порыве бессилия от собственной нищеты, восклицает: «Нет, решено – пойду искать управы // У герцога: пускай отца заставит // Меня держать как сына, не как мышь // Рожденную в подполье!» Однако богатого отца у меня не было. Мои родители были самыми обычными людьми и добывали хлеб насущный нелегким трудом. Да и жаловаться мне было некому. И если уж проводить аналогии, то моим «герцогом» являлся мой научный руководитель, мой вполне благополучный шеф. И, переключаясь на него, я утешался тем, что и у меня, как у него, все тоже будет… Правда, когда-нибудь нескоро, потом… И в этом была основная заноза. Потому что молодости-то, этой вот теперешней остроты чувств, этой любви, всего этого – уже никогда ведь не будет! Как точно у Ирины Снеговой сказано об этом: «Все приходит слишком поздно…» В этом-то, пожалуй, и состоят наши «маленькие трагедии»… Впрочем, бывают ли трагедии маленькими – это большой вопрос…»

– Сегодня угощаю я, – тоном, не допускающим никаких возражений, заявила Наталья, когда мы встретились с ней в очередной раз. – Завтра, в шесть утра, мы уезжаем. Так что в нашем распоряжении только кусочек вечера и эта бледная белая ночь.

На Невском проспекте мы зашли в сверкающий огнями и манящий огромными витринами Елисеевский магазин, изобилующий диковинными яствами.

Наталья неспеша прохаживалась вдоль полок с вином, разглядывая этикетки, просматривая некоторые бутылки на свет. В конечном итоге она купила бутылку красного сухого вина, а в отделе фруктов – несколько румяных крепких яблок.

– Это вино лучше всего закусывать нетолстыми дольками яблок. Виноград для него был собран три года назад в благодатных местах Подолья, на берегах Днестра. Кстати, и имя (она так и сказала «имя», и почему-то мне это понравилось) нашего города – Могилев-Подольский, основанного еще в шестнадцатом веке, происходит от названия этого места. Раньше, во времена существования Речи Посполитой, владеющей этой территорией, вина долины, благодаря своим отменным качествам, доставлялись в основном к столу польских королей или знатных, богатых шляхтичей, потому что вино из Подолья ценилось высоко и стоило недешево. В нашем роду Любарских тоже течет «польска кровь». Не королевская, пожалуй, но и не холопская, надеюсь… Может быть от этого я люблю вина из Подолья не меньше польской знати… Если ты все-таки выберешься в гости – я свожу тебя на Молдавию отведать там хорошего вина. Пушкин, когда жил в Кишиневе, всегда отдавал предпочтение именно молодому молдаванскому вину… А вот мне больше нравятся выдержанные вина, может быть, потому, что в них уже есть неповторимая определенность…

Время уверенно перешагнуло за полночь. Город был абсолютно безлюден и тих. Мы с Натальей, что-то подстелив, сидели отчего-то не на лавочке, где было бы удобней, а на высоком бордюре (нам казалось, что «с этой точки вид на Исаакиевский собор значительно лучше»), недалеко от мрачноватой «Астории».

Прямо из горлышка увесистой, темно-зеленого стекла, бутылки, передавая ее из рук в руки и смакуя каждый глоток, мы пили терпкое, достаточно прохладное вино, с хрустом откусывая потом от брызжущих в разные стороны сладким соком яблок.

Каким-то зловещим золотом, очертаниями напоминающим шлем былинного богатыря, мерцал в безночье купол Исаакия, и было грустно и тревожно от осознания того, что золотые наши дни, а вернее – бессумеречные теплые вечера и ночи уже закатываются куда-то, уходят в прошлое, в невозвратимость. И в то же время было славно от того, что мы все еще вместе. И от хорошего вина, наверное, тоже…

В очередной раз передавая уже наполовину опустошенную бутылку, Наталья, я невольно подался к ней и в первый раз за все эти дни поцеловал в щеку. Она как будто бы и не заметила того. И, держа бутылку обеими руками, сомкнув пальцы, продолжала задумчиво смотреть на громадно-тяжелый монолит собора…

– Типично рыцарский, целомудренный поцелуй, – проговорила она наконец, словно преодолевая некое оцепенение или усталость, накопившуюся в ней, и не поворачивая головы.

Взгляд ее по-прежнему был устремлен на ребристый купол Исаакия, как бы отдельно от собора зависший в бледном небе.

Она отпила из бутылки несколько глотков вина и, озорно мотнув головой, будто далеко-далеко отгоняя какие-то свои неотвязные мысли, повернулась ко мне и, приблизив лицо, подставила для поцелуя губы, всегда казавшиеся мне чуть-чуть капризными.

В самом начале поцелуя я почувствовал, как вино из ее полураскрывшихся сочных губ перетекло в меня. Это было так неожиданно, что я невольно отстранился, тут же пожалев об этом.

– А теперь я, – сказала Наталья, поставив бутылку на асфальт, – поцелую тебя.

Она встала, и мы крепко обнялись.

Целоваться стоя было удобнее. И, может быть, поэтому этот поцелуй был значительно дольше предыдущего.

– Ну вот, теперь мы обменялись не только нашим дыханием, – прерывисто заговорила Наталья, зачем-то поправляя волосы, когда мы наконец разлепили губы, – но и энергией солнца, которое содержит в себе хорошее, без всяких примесей, вино… А теперь спать, – снова вдруг устало закончила она. – Завтра, а вернее, уже сегодня, мне надо очень рано встать… Ничего не говори сейчас, – пресекла она мою попытку что-то произнести, прикрыв своей вкусно пахнущей ладонью мои губы. – Слова, как и вино, должны созреть.

Я молча проводил ее до подъезда «Астории», куда Наталья вчера для чего-то перевезла свою группу, и еще раз попытался поцеловать ее.

– Не надо, Игорь. – Ее ладонь уперлась в мою грудь. – До осени… В сентябре я снова буду здесь.

– До осени, – эхом отозвался я, помогая ей открыть тяжелую массивную дверь.

– Знаешь, – задержалась она в приоткрытой двери, придерживая ее рукой, – а ведь нас вчера хотели поселить в «Англетере». Оттуда, видите ли, группу удобней утром забирать. Но я не согласилась. Не хотелось мне провести последнюю ночь или даже часть ее в гостинице, где провел свои последние минуты и часы жизни Есенин… Впрочем, я не о том хотела тебе сказать. Знаешь, о чем я сейчас подумала?.. Мне уже двадцать пять. Я многое знаю, многое умею, многое могу себе позволить. Но, оказывается, я так немногого хочу…

* * *

Больше двух месяцев я провел на Белом море, на БВС (Беломорской биологической станции) Зоологического института, на мысе Картеш. Уютная станция и ее гостеприимные обитатели, а также хорошо отлаженный быт – мне понравились.

Станция была небольшая, с веселой архитектурой, складывающейся из разноцветных одноэтажных домиков-коттеджей, предназначавшихся для сотрудников института. Все остальные: гости станции, студенты-практиканты – жили в двухэтажном бревенчатом доме, именуемом «гостиницей», окруженной высокими мрачноватыми елями.

«Лабораторный корпус» со множеством комнат и комнаток, с холодильными термокамерами в цокольном, выложенном из природного камня, этаже, тоже был двухэтажный, но, в отличие от «гостиницы», распложенной на краю естественной площадки, в глубине биостанции, в тени невысокой горы, стоял открыто – «на семи ветрах», прямо на скале и янтарно светился гладко струганным, покрытым лаком брусом, глядя с высоты, окнами одной стороны, на море, на острова и островки, чаще всего укрытые белым туманом.

Из общественных мест на биостанции имелась еще столовая, вытянутое одноэтажное здание с довольно просторным, человек на тридцать, обеденным залом, с двумя длинными, параллельными столами, и баня, чуть ниже которой весело журчал ручей, вытекающий из довольно глубокого, круглого, небольшого пресного озера, расположенного за столовой, в ладонях невысоких гор, покрытых мхом и елями. Вода в озере была всегда холодной и очень вкусной. А огромные валуны по его берегам были обильно покрыты белобокой или спелой брусникой. Веселый же ручей игриво бежал вдоль деревянных мостков, идущих от столовой к бане и причалу, и впадал в Белое море под настилом причала, лежа на досках которого, через широкие щели можно было наблюдать за ленивой камбалой, неспешно «пасущейся» у самого дна, примерно на трех метрах глубины.

Неугомонные «студиозы» из разных вузов страны, проходящие здесь летнюю практику, ловили камбалу для жарехи на нехитрую приманку обычным крючком, привязанным к леске, прямо с причала. Они же перегородили возле бани ручей, устроив в естественном углублении что-то вроде небольшого затончика для желающих окунуться после парной в холодные, хрустальной чистоты, текучие воды.

Авторитетов для юных, загорелых, длинноволосых охламонов не существовало и они высмеивали все, что попадало им на зуб. Даже дощатые тротуары, укрепленные на специальных лиственничных столбиках примерно в полуметре от земли и соединяющие все постройки биостанции, для того чтобы не вытаптывать повсюду растущую здесь чернику.

По версии же студиоз выходило, что директор биостанции профессор Скорлато сделал это для того, чтобы тайно тоннами собирать чернику и отправлять ее в Америку, где она используется как натуральный краситель для джинсовой ткани, и во Францию – для производства эффективного лекарства для глаз: «Вита-йодль». Оттого вроде бы, по слухам очевидцев, у шефа вместо обоев в коттедже сплошная джинса на стенах. И глаз у него зорок на разные недостатки от французского лекарства.

Правда, случались среди их баек и не просто зубоскальные. Один их афоризм, случайно услышанный возле столовой, когда они веселой, гогочущей гурьбой шли на обед, запомнился надолго: «Гений и безденежье – две вещи совместимые в России». Диагноз был поставлен грустный, но, увы, предельно точный.

Дни на биостанции, по приезде на которую я еще застал остаток белых ночей, протекали напряженно (экспериментальной работы, к счастью, было много), но тем не менее беззаботно и весело во всем этом разнообразии лиц малознакомых людей, необычности обстановки, новизны ощущений.

Меня с первых же часов, как я только сошел с поезда на станции Чупа и сел на биостанцевский катер, специально дожидавшийся меня, поразила спокойная, полная мудрого достоинства, какая-то акварельная красота Беломорья. Огромные, с крестьянскую избу, красноватые гладкие валуны, называемые здесь «Бараньи лбы». Множество изумительных «изумрудных» островов и островков, выплывающих навстречу судну из клочковатого, висящего над водою тумана…

Само Белое море было спокойным, умиротворенным, однако со стальным сверканьем вод. Деревни, изредка встречающиеся по берегам, мимо которых мы проходили, с добротными бревенчатыми, вычерненными солнцем, домами, были в основном заброшены, с заколоченными крест-накрест досками окнами. Причалы возле таких деревень, жители которых некогда занимались рыболовством, уже начинали разрушаться. И так было печально смотреть на эти крепкие дома, с наглухо закрытыми ставнями-«глазами», некогда, наверное, весело глядящими на море. И мне почему-то казалось, что всю эту уходящую жизнь надо хорошенько запомнить… Для чего – я не смог бы объяснить…

Из судового репродуктора на эти раньше бурлившие жизнью, а теперь покинутые берега мажорно выплескивалась музыка со словами незатейливой, но такой щемящей душу песенкой об этих местах.

Долго будет Карелия сниться.

Будут сниться с этих пор

Остроконечных елей ресницы

Над голубыми глазами озер…

Нередко в выходные дни на биостанции я заплывал на маленькой лодочке в дальний конец озера, привязывал свое суденышко к стволу молодой ели и, не сходя на берег, лежал на спине, на носу лодки, покачиваясь на невидимых волнах, зачарованно уткнувшись взглядом в белесое северное небо. Или, лежа уже на животе, перевесившись через борт, наблюдал за размеренной жизнью подводных обитателей: быстрых мальков рыб, степенных водяных жуков в их черных «фраках»… Или уходил за пределы биостанции, задумчиво бродя по дну какого-нибудь мелкого заливчика, обнажившегося на время отлива. Мне нравилось вдыхать резкий йодистый запах морских водорослей и любоваться «звездной» россыпью рачков-балянусов, во множестве белеющих своими маленькими раковинками на камнях… Вблизи же капельки их раковинок, с крохотными отверстиями сверху, плотно закрытыми во время отлива, отдаленно напоминали нетающие снежинки… И мне вспоминалась зима и покрытые снегом крыши домов в поселке моего детства, где сугробы доходили почти до окон… И я не жалел уже почти о промелькнувшем лете. И предстоящая осень была желанной…

Там, на этой биостанции, на которой мне довелось поработать в течение нескольких сезонов, один из которых – зимний, показался мне крайне тягостным: из-за постоянно звенящей в ушах тишины, малолюдства и, главное, почти полного отсутствия солнечного света, ибо светило лениво появлялось лишь к двенадцати часам дня и через два часа уже исчезало за ближайшей горой, я навсегда, полюбил Беломорье, с его неброской и суровой красотой. Правда, летом мне там нравилось все-таки больше. Зимой не хватало солнца… Как не хватало мне его потом в Питере, той дождливой, серой долгой осенью после моего возвращения с ББС, откуда я приехал в северную столицу окрепшим, загорелым, слегка уставшим: и от своих душевных переживаний и от интенсивной работы. И где я, как лучика солнечного света, ждал приезда Натальи, о приблизительных сроках которого знал из ее письма-записки, пришедшего на биостанцию в один из «почтовых дней», которым, как правило, бывала суббота.

Уже с утра в этот день, хотя почтовый катер приходил обычно лишь после обеда, начинали собираться на причале и невдалеке от него сотрудники биостанции, студенты, аспиранты, водолазы, матросы с научных судов, обслуживающий персонал: повара – кто был не занят на готовке, дизелист автономной электростанции, сторож – старый беззубый финн, живущий на ББС безвыездно… Всем хочется первыми встретить катер. И поэтому причал, деревянные настилы, ведущие к нему, к столовой, к лабораторному корпусу (все это рядышком), на время превращаются в воскресный бульвар, где люди, неспешно прогуливаясь, беседуют друг с другом о вещах необязательных и, может быть, даже посторонних, ничем не связанных с повседневной жизнью биостанции…

Я, как и все, выходил на причал, не в силах сидеть в лабораторном корпусе. Однако за все время получил от Натальи только одну открытку, в которой она извещала меня о безумном по напряжению – «очень много было групп», – лете и о том, что она уезжает на неделю – отдохнуть от своей работы – в Чехию, по маршруту «Прага – три дня, Карловы Вары – четыре». Заканчивалось это короткое послание двумя словами на букву «п». «Пока, пиши». И лишь в самом низу очень мелким почерком из-за отсутствия места было приписано: «В Питере буду в конце сентября».

Звонок в нашей лаборатории раздался неожиданно и громко, вспугнув задумчивую тишину.

– Слушаю… Да… Одну минутку… Это вас, – сказала мне кандидат биологических наук Алла Нодаровна Харазова, чем-то: то ли тугой длинной косой, то ли всегда строгой одеждой похожая на румяную гимназистку начала двадцатого века, когда еще существовала Российская империя.

Передав мне трубку стоящего на ее столе допотопного телефона, она снова приникла к окулярам микроскопа.

– Алло, я вас слушаю, – слегка заторможенно и вполголоса, чтобы не нарушать мыслительный процесс коллег (в нашей весьма просторной комнате стояло четыре стола, один из которых – аспирантки Деевой, внучки академика Винберга, обычно пустовал), – проговорил я в черную трубку.

– Привет! Ну, как ты там?! – услышал я веселый голос Натальи.

– Привет, – севшим вдруг голосом ответил я. – Ты откуда звонишь?

– Из «Советской». Номер двухтысяча первый. Если хочешь, приходи прямо сейчас, поболтаем. Я тебе про Чехию расскажу, ты мне – про Белое море. Из твоих писем я поняла, что ты им просто очарован…

– Я сейчас не могу, – постарался я собрать воедино вдруг разбежавшиеся в разные стороны мысли и чувства, понимая, что говорю не то и не так. Но говорить то и так при трех (красавицы Деевой, как всегда, не было на месте) посторонних людях, даже занимающихся своими делами, у меня не получалось. – До конца рабочего дня еще два часа.

– Ну, приходи после работы. У меня сегодня свободный день. Так что, пока ты работаешь, я полежу, почитаю. Может быть, и вздремну. Отдохну, одним словом. А то завтра уже начнется беготня с группой, экскурсии… Все завертится по обычному кругу… А сегодня – день приезда, размещение… Надеюсь, на сей раз нас не будут перекидывать из гостиницы в гостиницу, как в прошлый раз…

– Ты надолго?

– На четыре дня.

– Через два часа буду. Пока.

– Пока.

Я положил трубку на рычаг почти антикварного телефона, которым вполне могли пользоваться «пламенные революционэры», обсуждая план Октябрьского переворота, названного впоследствии большевиками «Великой октябрьской революцией».

– Я бы на твоем месте плюнул на все и рванул немедленно к обладательнице такого чудесного голоса, – оторвался от вычерчивания своих графиков молодой доктор наук Виктор Бергер, чем-то очень похожий на Мефистофеля, особенно в профиль: со своей острой бородкой и крючковатым носом.

Может быть, я и ошибаюсь, потому что с Мефистофелем мне встречаться не доводилось, но именно такой его профиль я недавно видел на какой-то театральной афише.

– Ловите миг удачи, молодой человек, – улыбнулся Бергер. – Правда ведь, Алла Нодаровна? – вдруг подмигнул он Харазовой, на миг оторвавшейся от микроскопа.

– Да замолчите вы наконец! – подал голос из своего угла рыхлый Кулаковский, престарелый соискатель кандидатской степени. – Работать мешаете, – уже более примирительно закончил он.

Алла Нодаровна ничего не ответила Бергеру. В комнате наступила тишина, и я вдруг испугался, что все сейчас услышат гулкие удары моего сердца…

Но самое странное, я не знал сейчас точно: хочу ли я видеть Наталью? Или не видеть, но мечтать о ней для меня предпочтительнее, хотя бы потому, что спокойней.

В номере Натальи было предвечерне-сумеречно (горела только настольная лампа на прикроватной тумбочке), казенно и как-то необъяснимо грустно, словно я случайно забрел в давно покинутое людьми жилище. Впрочем, такое ощущение возникало у меня почти всегда и почти в любой гостинице…

Передо мной в белом махровом халате, слегка распахнутом на груди, с полотенцем, замотанным вокруг головы в виде чалмы, из-под которого выбивалась прядь влажных волос, стояла, казалось, совершенно не знакомая мне, красивая женщина.

– Проходи, – слава богу, знакомым голосом сказала она мне. – Я только что из ванны… Так что извини. Не успела привести себя в порядок к твоему приходу. Я ведь думала, ты придешь через два часа, как обещал… Посиди немного, поскучай – я сейчас… Только волосы феном просушу… Ненароком уснула. А проснувшись, поняла, что не могу показаться тебе заспанной и недовольной – потому и душ приняла… Да ты как будто мне не рад? – остановилась она на пороге ванной комнаты. – Или не узнаешь?

– Второе – вернее. Ты стала какая-то другая.

– Ты тоже изменился. Но я тебя, мой милый рыцарь, узнаю…

– Можешь пока там полистать журналы! – повысила она голос уже из-за двери ванной комнаты.

Я с удовольствием погрузился в мягкое кресло и включил проводное радио, которое, к счастью, ответило на мой мысленный призыв не новостями или безвкусицей эстрады, а хорошей музыкой…

Минут через пятнадцать Наталья появилась: в красивом платье, с тщательно уложенными волосами. Она будто сошла с обложки модного, консервативного журнала, повествующего отнюдь не о такой уж простой жизни красавиц из приличного общества.

– Может быть, спустимся на двенадцатый этаж? Там небольшой уютный ресторанчик с хорошей кухней. Поужинаем, поболтаем. Я, честно говоря, голодна. С утра ничего существенного не ела…

Мысленно поблагодарив Бергера за то, что ссудил меня деньгами «на цветы», остатка которых, если не шиковать конечно, могло хватить и на ресторан, я согласился.

– Мы ведь не виделись почти три месяца, четверть года, – продолжила Наталья. – Нам надо заново привыкнуть друг к другу. – Она приветливо и ободряюще улыбнулась. – Отметим нашу встречу. Тем более, что в осенних встречах, как в хорошем шоколаде, всегда присутствует приятная горчинка… Да встряхнись ты, Игорь! Что тебя смущает?! Что не так? За ужин, учти, платит приглашающая сторона, то есть я. И никаких возражений. Деньги у меня есть. Да и отдариться я должна – за такой чудесный букет. Вперед?

– Вперед, – в ответ ей улыбнулся я.

С двадцатого этажа на лифте, мы спустились в ресторан и заняли столик на двоих у окна – почти во всю наружную стену, у которой стоял стол.

Народу в зале было совсем немного. Музыка звучала негромко, поэтому можно было спокойно, не напрягая голоса, говорить.

После второй рюмки коньяка и общих фраз, пока мы дожидались заказанные фирменные блюда, я спросил Наталью о том, что больше всего волновало меня в данную минуту. Почему она не ответила ни на одно мое письмо с Белого моря?

– Понимаешь, – разрезая на кусочки лангет, серьезно начала она, – я совершенно не умею и не люблю писать письма. Для меня это тяжкий труд. Вот по телефону могу говорить часами… А ты, как я заметила, наоборот, не любишь телефонные разговоры. Сегодня, например, ты говорил со мной как-то уж больно напряженно… Но зато, – переключилась она на беззаботный тон, – какое удовольствие я получила от твоих писем! Сколько в них чувств, сколько точных деталей… Скажи, – после некоторой паузы спросила она, – ты действительно так сильно любишь меня?

Доверив свои чувства письмам, вслух я о них еще не говорил. И поскольку основной мучивший меня вопрос, о ее молчании, был снят, я почувствовал себя раскрепощенно и с легким сердцем, искренне ответил:

– Да…

– Ну что ж, давай тогда выпьем за это прекрасное и такое по-настоящему редкое чувство, – задумчиво проговорила она и я, снова до половины, наполнил рюмки коньяком.

– Кстати, я собираюсь похитить тебя на недельку. Можешь поехать назад со мной, отправившись из этой петербургской слякоти – на юг. Я приглашаю тебя в гости – дня на три, до следующей своей группы, с которой я, скорее всего, отправлюсь в Москву. Вместе с дорогой туда и обратно на все уйдет дней семь. Сможешь отпроситься на пять рабочих дней?

– Сейчас вряд ли… Шеф лютует. Торопит с обработкой беломорских материалов. А вот в октябре – пожалуй…

– Ну, приезжай в октябре… – уже без прежнего энтузиазма произнесла Наталья. И, выпив коньяк, перевела взгляд на незашторенное окно, за которым стояла густая темнота.

Через какое-то время она задумчиво продолжила:

– Осень у нас, в Подолье, славная. Солнечная, теплая… Когда надумаешь приехать – позвони…

Когда мы покидали ресторан, он был почти пуст.

Музыканты отдыхали за столиком рядом с небольшой полукруглой сценой за бутылочкой вина, неспешно потягивая его из высоких бокалов. Когда мы проходили мимо их столика, они, без любопытства проводив нас взглядами, продолжали о чем-то негромко и устало говорить. «Обиженный» же нами чуть раньше кавказец, по-прежнему сидящий за столом в огромной, будто Тушинский аэродром, кепке, провожал нас недружелюбным и даже злобным взглядом своих черных, похожих на блестящие маслины, глаз.

Весь вечер до этого он «сорил» деньгами, через небольшие промежутки времени заказывая музыкантам «зажигательные кавказские мелодии», демонстративно кладя на кожу барабана хрустящие червонцы.

Во время исполнения заказанных мелодий (судя по преобладающей в них заунывности – азербайджанских) он во все стороны зала поворачивал голову и победоносно сверкал глазами, словно демонстрируя немногочисленным посетителям свое превосходство. Когда же взгляд его останавливался на Наталье, он начинал прямо-таки искрить, как оголенные провода…

Где-то в середине вечера он вальяжной походкой подошел к нашему столику. Белозубо улыбаясь и приложив широкую, сильную ладонь к груди, он сделал галантный поклон в сторону Натальи и просящим, но с определенным достоинством голосом проговорил:

– Разрэшите прыгласить вас на танец!

– У него надо спрашивать, – кивком головы указала она в мою сторону, продолжая разрезать мясо.

«Джигит» еще раз, как меха гармошки, на все тридцать два зуба растянул губы и, вновь приложив ладонь к отвороту идеально сидящего на нем пиджака, правда, уже без прежнего пафоса, проговорил:

– Разрэшите прыгласить вашу даму…

– Нет, – тихо и спокойно ответил я. – У нас серьезный разговор и мы не хотели бы отвлекаться… извините, – все же пощадил я напоследок самолюбие «джигита».

– Ответ правильный, – констатировала Наталья, когда явно обескураженный «танцор» нарочито небрежной походкой отошел от нашего столика. – Если б ты разрешил мне с ним танцевать – я бы, конечно, пошла, но не всем бы твоим словам после этого верила… Не люблю показушников! – переключилась она на несостоявшегося «кавалера». – Днем небось на рынке торгует. Интеллигентных седеньких петербургских старушек с их копеечными пенсиями обвешивает, а вечером шикует, словно принц каких-нибудь страшно богатых нефтью эмиратов… А сам даже кепку эту свою пошлую в помещении не снял…

В коридоре и в лифте потом тоже никого не оказалось.

Мы стремительно поднимались вверх, и Наталья совсем близко, почти касаясь моей груди плечом, стояла возле меня. Может быть, от этого мне все время хотелось протянуть руку и прижать ее к себе. И еще хотелось, чтобы лифт двигался медленно или даже вообще остановился, застряв между этажами, чтобы как можно на большее время сохранить эту тихую близость, которую мы чувствовали оба…

На табло зелеными точками высветилась цифра «20» и лифт плавно остановился.

– Может быть, прокатимся до самого низа, ты не против? – вдруг предложила Наталья. – Этакий полночный экспресс получится… И тут же вновь взлетим в поднебесье…

Я еще ничего не успел ответить, а Наталья уже нажала кнопку с цифрой «1», и мы стремительно помчались вниз.

– А как он на тебя смотрел! – вспомнил я вдруг о «джигите». – Прямо раздевал глазами.

– Да, он не скрывал своих истинных намерений, – задумчиво ответила она и, повернувшись ко мне лицом, внимательно посмотрела на меня. – А ты, Игорь, умеешь скрывать свои искренние, потаенные чувства? – все так же внимательно глядя, спросила Наталья.

– Не знаю, – отчего-то вдруг пересохшим языком ответил я, не в силах оторвать свой взгляд от ее красивых глаз.

А после встречи наших взглядов встретились наши губы… И мы, в прямом и переносном смысле слова, полетели ввысь, казалось, гораздо выше двадцатого этажа, к которому теперь стремился лифт.

Створки кабины распахнулись, приглашая нас в ярко освещенный пустынный коридор последнего этажа с уходящей от его дверей длинной, мягкой ковровой дорожкой бордового цвета.

Выйдя в коридор с двумя рядами совершенно одинаковых желтоватых дверей и почти уравновесив дыхание, мы остановились перед близкой дверью Натальиного номера. Отперев ее ключом, она некоторое время постояла в раздумье, а потом, повернувшись ко мне и весело улыбнувшись, сказала:

– Уже поздно, иди домой. Завтра встретимся… – И словно объясняя свое решение, продолжила: – Не хочу, чтобы у нас все было в казенном гостиничном номере, где витают тени иных постояльцев и иных судеб… Не обижайся на меня, ладно… Тем более, что я, кажется, тоже, – она помедлила, крутя в руках ключ от номера, – люблю тебя. Но мне еще во многом нужно разобраться и со своими чувствами и со своими мыслями. Я ведь уже говорила тебе, что я девочка взрослая. И в моей жизни всякое бывало. В том числе и плохое… Иди, – поцеловала она меня в щеку и, слегка подтолкнув в сторону лифта, открыла дверь и скрылась за нею.

* * *

Конец октября на Подолье, когда я наконец смог выбраться к Наталье, в тот год был отнюдь не ласковым. Часто моросили нудные дожди. С севера то и дело совершали набеги упругие, довольно холодные ветра, срывая с деревьев последние редкие листья и унося эту «золотую дань» куда-то за последние дома городка… Кругом все было мокрым, хмурым, неприглядным, с преобладанием серых неярких тонов… Но зато как было хорошо нам бывать вдвоем в уютной, теплой Натальиной квартирке.

Каждое утро я испытывал неподдельное радостное изумление от того, что просыпаюсь рядом с этой красивой, златоволосой, загорелой, сильной женщиной.

На цыпочках, чтобы не разбудить ее, я шел на кухню, готовил завтрак. Варил в старинной кофеварке с деревянной ручкой кофе, от запаха которого Наталья обычно просыпалась. И вся еще такая теплая, заспанная, в наспех запахнутом халате, появлялась на пороге.

– Ты меня покормишь? – сонно спрашивала она. – Мне необходимо подкрепиться, я совсем обессилела…

Сделав несколько шумных вдохов и игриво уворачиваясь от моих объятий, она ускользала в ванную комнату «привести себя в порядок». После чего, свежая, с прибранными непокорными волосами, вновь появлялась на кухне и, перед тем как сесть за стол, уже сама благодарно целовала меня в щеку.

Ела она с завидным аппетитом все, что бывало на столе: глазунью ли с помидорами и красным перцем, поджаренную на сале, или гренки с запеченным на них сверху сыром, или бутерброды с ветчиной и петрушкой, но обязательно чтоб с черным хлебом. Во время завтрака она могла выпить две-три небольших чашки крепкого кофе с подогретыми сливками.

– У меня совсем не осталось калорий, – озорно поглядывая на меня, говорила она. – Ты не знаешь, почему?

Я только улыбался в ответ, и тогда она, напустив на себя строгий вид, говорила:

– Сегодня ночью никаких оргий – крепкий, мирный сон. Согласен?

– Конечно… нет, – отвечал я. И мы, как заговорщики, улыбались друг другу, словно знали одни что-то такое, чего до нас не знал никто.

От пламени газовой горелки, на которой я подогревал кофе (которое Наталья пила только утром), в небольшой Натальиной кухне становилось еще теплее. Стекло окна, у которого стоял круглый стол, отпотевало, и снаружи по его призрачной неясности лениво сползали капли ночного дождя. Как будто этот дождь печалился о нас. Таких несовершенных, таких уязвимых, таких мимолетных в краткой земной жизни. Но слез дождя мы с ней не замечали. Нам так было славно вдвоем. Вот так, не спеша, маленькими глотками пить кофе и говорить неведомо о чем. И думалось, что так может быть всегда или, во всяком случае, очень долго. Просто жить, просто любить друг друга и не знать, не думать о плохом… Однако незаметно в мое солнечное настроение проникала откуда-то пока еще очень маленькая тучка сомнения, быстро разраставшаяся до огромных, панических размеров. Это тревожное, неясное состояние именовалось так называемым здравым смыслом, который уже почти полностью заслонял, вытеснял из меня то светлое и теплое, что согревало изнутри. Я начинал думать о том, что в этом маленьком прелестном южном городе с его открытыми и добрыми людьми мне было бы нечем заняться, особенно после окончания аспирантуры. Здесь нет ни одного НИИ, ни одного вуза. А жить в Питере или моем родном городе, в Сибири, где есть и университет и множество научно-исследовательских институтов, нам было бы просто негде. У моих родителей, где жила еще моя сестра, была точно такая же, как и у Натальи, небольшая двухкомнатная квартира, оставшаяся моей милой от ее родителей, несколько лет назад погибших в автомобильной катастрофе по дороге в Одессу, куда они мчались – тоже в дождь – на своей новенькой, недавно купленной «Волге» к родственникам… «Да и согласится ли Наталья поехать в Сибирь?» – все более мрачнело у меня внутри… В лета младые так много придаешь значенья пустякам, забывая о том, что у человека есть только две существенных задачи: достойно жить, достойно умереть…

– После обеда сходим на Молдавию, за молодым вином, – отвлекла меня от грустных мыслей Наталья. И после некоторого раздумья доела последний бутерброд с бужениной и сыром, прикрытый сверху сочным листом салата.

После наших безумных, горячечных, почти нереальных ночей аппетит у нее бывал отменный.

Наверное, из всех дней, что я провел в Могилеве-Подольском, именно этот, предпоследний, день перед моим отъездом был самым счастливым. Хотя я до сих пор не могу объяснить себе точно, почему…

До обеда нам так и не удалось заправить постель… Где мы то валялись без сил, то тихо, словно боясь спугнуть тишину, говорили о чем-то хорошем и немного грустном… А потом вдруг так быстро разъяснело! В окно брызнуло солнце, а на улице похолодало. И этот осенний, влажный холодок как-то особенно бодрил. И нам обоим было от него так хорошо и весело, что даже предстоящее на завтра расставание печалило не очень. Словно до завтрашнего дня, до моего отъезда в Питер, у нас в запасе оставалось еще много-много дней…

На Молдавском берегу, на пустыре за поселком, почти у самого Днестра, стояли, поставленные кругом повозки, с впряженными в них волами, с большими печальными глазами. Головы животных были обращены в центр круга, где перед каждым лежала охапка приятно пахнущего сена. На телегах громоздилось по нескольку бочек с молодым, урожая нынешнего года, вином, которое молдаване завтра чуть свет повезут на «привоз», на украинский берег, по капитальному мосту, распложенному выше по течению реки, на трассе Черновцы – Винница.

В разных местах, невдалеке от телег, теплились два-три небольших костерка. Продрогшие возницы сидели у огня, подбадривая его сухими кукурузными будыльями и щепками, собранными на берегу, грея в закопченных котелках вино. У некоторых от одежды шел пар…

Старик с седой, коротко стриженной бородой, в неимеющей уже никаких форм шляпе, с опущенными вниз полями, жестом пригласил нас к своему огоньку. И когда мы подошли к костру, он с улыбкой протянул Наталье кружку парящего, с запахом каких-то острых, неведомых мне пряностей, – вина, а мне дал ломоть посоленного сверху крупной солью хлеба и несколько стручков зеленого лука.

Наталья осторожно, чтобы не обжечься, отпила несколько небольших глотков вина, передала кружку мне и, щипнув от кусмана, который я держал в правой руке, немного хлеба, стала с нескрываемым удовольствием есть.

Вино по цвету было похоже на гранатовый сок, а по вкусу отдавало будто бы слегка забродившим виноградом, сумевшим все же сохранить в себе тепло и радость летних солнечных дней. Оно было кисловатое, терпкое, вкусное. И я никак не мог оторваться от края кружки, пока не допил все вино.

Старик улыбается, весело и как-то по-детски озорно смотрит на нас, снова зачерпывает кружкой из котелка и передает ее мне. Я делаю несколько небольших и уже не столь жадных глотков и передаю кружку Наталье. Она отрицательно качает головой, и я возвращаю кружку с остатками вина старику, с удовольствием жуя кажущийся таким вкусным хлеб.

– Не понравилось? Плохое вино? – спрашивает он Наташу, удивленно вскинув брови и даже чуть приподнимаясь со своей раскладной табуреточки.

– Нет, нет. Вино очень хорошее! Просто мне уже достаточно. От молодого вина я быстро пьянею. Почем оно у вас?

– Красавицам – литр бесплатно, остальное по рублю, – улыбается старик.

– Мы возьмем три литра, – в ответ ему улыбается Наталья.

Старик встает со своего скрипучего табурета (почему-то кажется, что это скрипят его кости) и, подойдя к своей телеге и проворно забравшись на нее (без всякого скрипа), нацеживает из одной из бочек через шланг в трехлитровую банку красного пенного вина.

Он передает мне банку, а Наталья, когда он оказывается рядом с ней, целует его в щетинистую щеку.

– За такую «плату» и бочки вина не жалко, – говорит старик, отказываясь брать у нее деньги. Уже вдогон нам он кричит: – Если завтра будет время – приходите вечером на огонек! Вряд ли я все продам за один день…

Последнюю фразу он говорит уже тише и как бы самому себе.

– Обязательно придем! – оборачиваясь, кричит Наталья, хотя и знает, что завтра в это же время я буду уже далеко от этих мест.

Под вечер, вернувшись домой после неспешной прогулки по высокому берегу над осенним Днестром, мы, немного продрогшие, на газовой плите в белой эмалированной кастрюле разогрели вино старика и с удовольствием стали пить его из керамических кружек, закусывая тонкими сочными дольками яблок. Как когда-то (и казалось, что очень давно), сидя на бордюре перед Исаакием, в одну из белых питерских ночей… В отличие от которых нынешняя за окном, выходящим в маленький дворовый скверик, была по-южному черна и наполнена уже не страстью, как предыдущие, а нежностью и грустью от предстоящей разлуки.

– Это судьба, что мы встретились, что мы не разминулись, – тихо говорила Наталья, разглядывая отблески света от заоконного фонаря на белой стене. – Я люблю тебя…

И, кажется, я тоже все еще любил ее. Хотя теперь уже мне, как когда-то Наталье, необходимо было как следует разобраться в своих мыслях и чувствах, которые как будто истончились… Что-то изменилось, словно перегорев во мне после Белого моря, когда я так безнадежно долго ждал от Натальи ответа на свои отчаянные письма. Всякий раз с новой надеждой приходя в почтовый день на причал…

«Надо все проверить предстоящей разлукой», – думалось мне, и я, молча гладя Натальины волосы, тоже смотрел на отблески ночного фонаря. «А следующем летом, когда будут каникулы, не поеду на Белое море, – имею право – и прикачу сюда на месяц, а потом, глядишь, и слетаем ко мне домой. А там все и решится». Правда, что именно «все» – я точно не знал.

За всю зиму Наталья так и не выбралась в Питер. Весной ей это тоже не удалось. Ее бесконечные маршруты пролегали мимо Северной столицы.

Один раз, по дороге в Эстонию с очередной группой, при пересадке на другой поезд, в сутолоке вокзала мы встретились с ней, но эта встреча оставила после себя больше горечи, чем радости.

Наталья, казалось, стала еще красивее, но и как-то холоднее в то же время. Как будто это была не она, а уже другая, очень похожая на нее, женщина.

– Приезжай летом! – крикнула она мне уже из тамбура тронувшегося поезда. – У меня в июне отпуск! Буду сидеть дома.

Проводница стала закрывать дверь, и из-за ее спины Наташа послала мне воздушный поцелуй. И я увидел, что она весело улыбается…

* * *

Лето в Могилеве-Подольском было такое же жаркое, как в Питере, когда я уезжал оттуда.

Наталья встретила меня очень радостно. И я почувствовал, как лед сомнений, который держался во мне всю весну, начал таять. «Значит, она по-прежнему любит меня! И я, уже ясно, люблю ее. И все у нас будет хорошо!» – такие мысли пробежали у меня в голове в первую минуту нашей встречи на вокзале, после ее таких искренних слов: «Молодец, что приехал! Я так тебя ждала!»

И теперь это была та, прежняя, «осенняя» Наталья, а не та, почти не знакомая мне холодная женщина, уезжающая в Таллин нынешней весной.

Когда мы перешли в Атаки и вышли на главную улицу поселка, первое значительное сооружение, которое я заметил в ее конце, был небольшой деревянный православный храм, в ограде которого, как я узнал от Наташи, и была похоронена Горчакова.

Перед церковью было довольно обширное незаасфальтированное пространство, по форме напоминающее неправильный четырехугольник, с одной из боковых сторон которого, справа, примостился крашенный желтою краской продуктовый магазин, покоящийся на высоком красного кирпича фундаменте, со множеством больших и мелких выщербин, в нем.

С широкого пятиступенчатого крыльца магазина, с сеткой, заполненной буханками хлеба, спускалась худенькая девочка-цыганка, «похожая на веник». Чтобы сетка не ударяла по ступеням, она наклоняла свой гибкий стан в противоположную от ноши сторону. Ступив на землю, вернее, на прогретый песок площади, она с видимым удовольствием начала взбивать голыми ступнями пыль, поднимающуюся клубами до ее колен и скрывающую на мгновение от нашего взора и сетку, набитую хлебом, и ее смуглые стройные ноги.

Девочка двигалась в нашу сторону, попеременно меняя руки и наклоняясь для противовеса то в одну, то в другую сторону. Видимо, авоська ее была все-таки тяжеловата для такого хрупкого создания.

Лицо девочки, оголенные до плеч руки были также смуглы. Черные волосы, видимо, с утра нечесанные, свободно спадали на плечи, приглаживаемые легким ветерком. Темные глаза юной цыганки весело блестели. Ей явно нравилось поддевать ногой теплую пыль.

Когда она подошла к нам поближе, я заметил в ее ушах тяжелые, оттягивающие мочки серебряные серьги, по-видимому, старинной работы.

В очередной раз переместив сетку с «кирпичами» хлеба в другую руку, девочка с безразличным видом, как будто она была здесь одна, в некотором отдалении прошествовала мимо нас…

Гибкость и легкость ее движений, несмотря на нелегкую ношу, напомнили мне упрямый ивовый прутик, колеблемый ветром, но каждый раз выпрямляющийся вновь.

– Странно, – проводив девочку взглядом, обратился я к Наталье. – На вашей «славянской» стороне я не встречал ни одного православного храма, а здесь – есть. И почему я не заметил его прошлой осенью?

– Потому что мы тогда с тобой в поселок не заходили, а были лишь на пустыре, на его окраине… А этот храм здесь еще с девятнадцатого века. У нас же в городе живут в основном «западенцы». Они ближе к Польше, то есть к католичеству, чем к «москалям» и православию. Впрочем, и костелов, как ты наверняка заметил, в нашем городе тоже нет.

– А ты хотела бы обвенчаться в таком маленьком, уютном тихом храме? Помнишь, как это чудесно описано у Пушкина в «Метели»?

– Очень смутно… А первый твой вопрос риторический или есть какие-то конкретные предложения?

– Но ведь ты на него еще не ответила.

– Если с тобой, то, пожалуй, хотела бы… Впрочем, не в храме. К венчанию я, наверное, не готова… Мне что-нибудь попроще. Скажем, обычная «регистрация брака». А ты сам-то не боишься венчания?

– Не знаю…

– Ладно, пойдем. Я отведу тебя туда, где можно купить хорошего вина. Только запомни, что сначала будут предлагать попробовать отнюдь не лучшее. Так что не промахнись.

В подвале под домом, стоящем на высоком берегу Днестра, было прохладно и сумеречно. Свет проникал сюда только из щели неплотно прикрытой двери, ведущей в это просторное помещение – не из дома, а с улицы, точнее, из огороженного частым палисадником приусадебного участка, да еще из крохотного оконца в конце подвала.

Тропинка, по которой мы пришли сюда, была проделана меж грядок, зеленеющих луком, петрушкой, салатом, укропом, редиской. И свежий запах всей этой растительности с капельками влаги на молодых сочных листьях уже «второй редиски» был так притягателен для взора и приятен для обоняния!

В подвале молдаванин подошел к дальней бочке, лежащей на боку, на специальных подставках из досок, вырезанных полукругом и стоящих на цементном полу.

Открыв кран, расположенный снизу бочки, сантиметрах в пятнадцати от пола, он налил мне красного вспенившегося от упругой струи вина. Я отпил несколько глотков и, хотя вино мне понравилось, отрицательно покачав головой, передал хозяину стакан. Он выплеснул остатки вина в проделанный по всей длине подвала забетонированный желоб, выходящий под фундаментом дома во двор и подошел ко второй с краю бочке, нацедив мне теперь уже только четверть стакана белого вина. Причем струя не была здесь такой упругой, как в первой бочке…

– Хорошее вино, – сказал он, передавая мне стакан. Трехлетнее.

Я сделал несколько глотков, и вино мне показалось значительно хуже первого. Видимо, мне не хватало изысканности вкуса.

– Нет. Не то, – снова отрицательно покачал я головой, теперь уже искренне. – Мне нужно сухое красное вино. И, если другого нет, я возьму то, – указал я рукой на дальнюю бочку.

Хозяин глубоко вздохнул, словно давая мне понять, что я ничего не смыслю в вине. А потом, едва заметно улыбнувшись, подвел к третьей, последней, бочке, вылив остатки вина из стакана в стеклянную банку, стоящую у бочки.

Тонкой струйкой он нацедил мне несколько глотков красного вина.

Вино было великолепное!

– Это! – сказал я, опорожнив стакан.

Молдаванин снова, но теперь как-то грустно, как мне показалось, улыбнулся и спросил:

– Сколько возьмешь?

– Три литра.

– Всего?! – притворно удивился хозяин, принимая у меня из рук трехлитровую банку с металлической крышкой и ручкой. – Я думал, ты литров сто у меня попросишь, на сотку. Обычно для свадьбы меньше не берут, – весело подмигнул он.

– Это не для свадьбы, – ответил я, и почему-то мне стало грустно.

– Понимаешь толк в вине! – продолжал улыбаться молдаванин. – А кто понимает толк в вине – тот понимает толк и в женщинах, – заговорщески подтолкнул он меня локтем и передал наполненную рубиновым вином банку. – Красавицу свою, гляди, не упусти. Такую мигом уведут. И за вином теперь только ко мне приходи.

– Может, и приду, как-нибудь, – улыбнулся я ему в ответ.

– Если на свадьбу пригласишь, пятьдесят литров вина – мой подарок, – похлопал он меня по плечу, направляя к невысокой, массивной двери в фундаменте дома, распахнув которую, из полутьмы, прохлады и легкой сырости подвала мы сразу же оказались в море солнечного света и тепла. Однако самой теплой и светлой была лучистая Натальина улыбка, которой она встретила нас, опершись плечом о ствол отцветшей вишни.

– Давай заглянем на «привоз». Мне нужно там кое-что взять, – предложила Наталья, когда мы пришли на украинский берег. – Хочу накормить тебя настоящим украинским борщом. Правда, придется потерпеть, потому что готовится он часа четыре, не меньше. Сдюжишь?

– Постараюсь, – не совсем, впрочем, уверенно ответил я.

– Все понятно, – догадалась Наталья. – Сейчас возьмем пучок редиски, полбулки черного хлеба и где-нибудь в закутке перекусим да выпьем по стаканчику вина для подкрепления душевных и телесных сил. Ты никогда не закусывал красное вино ядреной редиской и хлебом с солью?

– Нет.

– Попробуешь. Это такая вкуснятина!

«Привоз» был не таким многолюдным, каким обычно бывает ранним утром, но все еще разноголосо гомонил: криком растревоженных гусей; истошным визгом поросят, засовываемых покупателями в мешки; громкими, крикливыми голосами необхватных торговок, о чем-то азартно спорящих между собой.

На сочных, крепких листьях салата, редиски, свеклы – в лучах уже позднего, но все еще утреннего солнца сверкали замершие радужные капли воды.

Роскошное изобилие царило здесь повсюду: в мясных рядах, где Наталья выбирала молодую постную свининку с косточкой; в овощных – где она покупала какую-то особую, белую, фасоль и свеклу (обязательно чтоб с непожухшей ботвой).

Купив что-то, она переправляла это в сумку, которую нес я, следуя за ней на некотором расстоянии, чтобы не мешать торгу, и устремлялась к следующим рядам торговцев, весело торгуясь с ними и ожидая, пока я подойду…

Сумка с продуктами становилась все тяжелее, а банка с вином, ручка которой была приделана к металлическому ободку, охватывающему ее горловину, казалось, весила все меньше.

– Ну, хорош. Все, что надо, взяли. Пошли, – наконец сказала Наталья. И мы, выйдя с рынка, дошли с ней до небольшого тенистого парка с наполовину заросшим старинным прудом, расположившегося почти в центре города.

– Давай здесь перекусим, а заодно и отдохнем, – присела она на широкую деревянную скамью с удобной спинкой.

Лавка стояла в тени раскидистого дуба, через узорчатые листья которого солнечный свет лишь небольшими светлыми пятнами ложился на скамью. Судя по могучему стволу, дуб, под которым мы расположились, мог помнить и польских шляхтичей Речи Посполитой, занимавших эти места, и Малороссию Гоголя…

Наталья достала из пакета, лежащего в сумке, пучок редиски, которую она заранее вымыла под упругой холодной струей воды у колонки, расположенной на краю «привоза». Соль, черный хлеб, два граненых стакана она извлекла из своего цветастого пакета.

– Не могу пить вино из одноразовых бумажных стаканчиков, – словно извиняясь, сказала она. – Поэтому и купила стеклянные. По шесть копеек за штуку, – добавила она.

Аккуратно разложив на своем ставшем теперь пустым пакете нехитрую снедь, она весело скомандовала:

– Наливай! Только хлеб ломать придется. Ножа нет…

Мы заворачивали редиску в ее же листья, макали в насыпанную горкой соль и, сделав по нескольку глотков вина, хрустели потом ею, отщипывая от еще теплой буханки ароматный хлеб и снова запивая все вином.

– Ну что? Еще по стаканчику или домой? – спросила Наталья, когда мы неспешно допили вино.

Уходить никуда не хотелось. Так было хорошо, нежарко у пруда. Да еще дуб загадочно шептал о чем-то своей кроной. Жаль, что мы не понимали его языка. Ведь ему наверняка было о чем рассказать из минувших за время его жизни столетий…

– Давай еще немного посидим, – не сразу ответил я. – Здесь так хорошо… И вино, и редиска – такие вкусные…

– Ты еще борща моего не пробовал!

– Надеюсь, что попробую.

– Конечно. И не раз, – беспечно отозвалась Наталья, как будто стопроцентно веря в то, что нам предстоит долгая и обязательно счастливая совместная жизнь. – А давай еще по стаканчику, – махнула она рукой. – Думаю, не повредит. За все хорошее!

Я налил в стаканы вино. И Наталья вдруг ни с того ни с сего весело рассмеялась.

– Наверное, со стороны мы похожи на двух алкашей…

– Вряд ли, – усомнился я и рассмеялся вслед за ней, почувствовав вдруг такую полноту и радость жизни, которых, казалось, раньше никогда и не знавал…

– Да, такого борща я, действительно, еще никогда не едал! – искренне похвалил я Наталью.

– Еще?

– Пожалуй, можно, – после недолгого раздумья пододвинул я ближе к ней свою тарелку. – Прощай, фигура! Боюсь, что от таких изысков я, по слабоволию своему, вскорости обзаведусь брюшком.

– Не обзаведешься, – успокоила меня Наталья, ставя передо мной полную тарелку борща. – Я ведь не обзавелась, хотя и борщ, и сало очень люблю. Ты человек подвижный, и конституция у тебя «прогонистая», как говорит моя бабушка. По ее определению мужики вообще бывают только двух типов: «прогонистые» и «студенистые». Ты к «студенистым» явно не относишься. Те, по ее определению, малоподвижны и ленивы…

– А для женщин у нее тоже есть своя классификация?

– Да. Женщин она делит на «стропильных» и «сковородных». Меня к «стропильным» относит. Кстати, она бы меня сильно пожурила, узнав, что я «борч» мужику без чарки горилки подаю. У них с дедом было заведено – перед обедом стопку самогона хозяину обязательно. Она его из свеклы и по сю пору гонит, хотя и деда давно уж нет. «Жидкая валюта», – говорит. «Беда и выручка». Кстати, мы к ней можем сходить, попробовать очищенного древесным угольком самогона…

– Да, если с хорошего мороза, какие еще случаются, к счастью, у нас в Сибири, да после доброй физической нагрузки, в обед – такого борщеца, да с чарочкой! Красота, да и только, – разомлел я, вдруг вспомнив синие Саяны и белые, нетронутые снега по берегам Китоя.

– Ешь, милый, ешь, – вкрадчиво заговорила Наталья. – Я борщец-то с приворотным зельем сварганила. Так что никуда ты от меня теперь не денешься. Травка-присушка свое дело сделает, – весело улыбнулась она.

И тут же, сменив тему разговора и шутливый тон, серьезно спросила:

– А правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок?

Отчасти, может быть, и так. Но именно лишь отчасти. Иначе все было бы слишком просто и женами становились бы, в основном только поварихи. Ну, иногда еще и красавицы, – взглянул я на Наталью…

После обеда мы решили «просто полежать», немного отдохнув на широкой удобной тахте в соседней комнате с балконом, выходящим на нешумный двор.

Укрывшись простыней, в полудреме я стал ждать, пока Наталья домоет посуду.

Через какое-то время вода из крана на кухне перестала течь. А через несколько минут в ванной веселым летним дождем зажурчали едва слышимые отсюда струи душа.

Свежая, с каплями влаги на открытых плечах, в коротеньком махровом халатике, она вошла в комнату. Мгновение она о чем-то думала, а потом подошла к окну балконной двери и стала задергивать плотные, тяжелые шторы, погружая комнату в красноватый (по цвету ткани) полумрак.

Двигая штору, она приподнялась на цыпочки, отчего ее красивые, едва прикрытые сверху, ноги, казалось стали еще красивее. Уже с нетерпением она стала задергивать вторую штору. И по этому нетерпению я понял, что и она и я чувствуем сейчас одно и то же…

Через какое-то время – то ли длящееся бесконечно долго, то ли сверкнувшее, подобно молнии, на миг – мы, испытывая некую наполненность и опустошенность одновременно, лежали на тахте, не разнимая рук, и смотрели, как ласковый и теплый ветер едва колышет шторы, проникая по полу внутрь комнаты. И нам было так хорошо и спокойно, что даже внезапное счастье уже не страшило. И можно было безбоязненно говорить и о пустяках и о вещах серьезных.

– О какой такой приворожке ты говорила за обедом? – повернулся я лицом к Наталье, разомкнув наши руки и ласково глядя на нее.

– Не беспокойся, это шутка, – ответила она. – Просто мне очень хочется, чтобы твое сердце, кроме меня, не принадлежало больше никому.

– Оно и так никому не принадлежит. Ты уже давно, с первой минуты нашей встречи в Питере, владеешь им. Да ты и сама это знаешь. Но это, увы, пока все, что я могу тебе дать.

– А разве нужно что-то еще?

– Да, вот это. – Я показал ей руку.

– Не понимаю…

– Ну, раньше как говорили любимой женщине? «Предлагаю вам руку и сердце». Причем рука, как видишь, на первом месте, потому что это сложнее, ответственнее. Рука – это опора в жизни. А сердце – это любовь, привязанность… Я люблю тебя, Наташа. Очень даже люблю. Иногда кажется, что больше всего на свете. Во всяком случае, раньше со мною никогда такого не было. И именно от этого мне так порой печально. Ведь я не могу пока что быть твоей опорой. А поэтому не хочу причинить тебе несчастье собой, потому что люблю тебя гораздо больше самого себя. Ведь жалкий быт, как ржа, может разъесть и самые крепкие чувства… Мне двадцать семь. Лермонтов в мои годы уже погиб на дуэли, успев создать нечто нетленное… А я – простой аспирант со стипендией в восемьдесят семь рублей и не совсем ясными даже для самого себя перспективами на будущее. Кроме свободы и умения логически мыслить – у меня ничего больше нет. Может быть, это страшное умение мыслить, предугадывать события и не позволяет мне быть счастливым до конца, даже с тобой… Возможно, что в какой-то степени я похож на Мудрую Марту, рыдающую не над случившимся, а над предполагаемым горем… Ты понимаешь меня?

– Да, – тихо ответила Наталья, – но лишь наполовину. – И через какое-то время добавила: – А как славно начинался сегодняшний день…

– Наташа, прости меня. Мне не следовало всего этого тебе говорить, перегружая на тебя свои сомнения. Прости, пожалуйста.

Она, словно неразумного ребенка, погладила меня по голове.

– Бедный ты мой… Ладно, не думай сейчас ни о чем печальном, успокойся. Я тебя люблю и давно чувствую твою маяту… Давай доверимся судьбе. А там уж поглядим, как фишка ляжет.

Она встала, подняла с пола и, стоя ко мне спиной, надела свой халат. Потом, повернувшись, улыбнулась и уже веселее (она вообще была очень легким человеком) сказала:

– Думай, не думай – сто рублей не деньги, как говорит моя бабушка. Так что поднимайся, лежебока! Нам скоро в гости. Буду представлять тебя друзьям как потенциального жениха… И давай постараемся там быть веселыми и счастливыми… Ведь так оно на самом деле и есть, не так ли?

Однозначного ответа на ее вопрос я не знал. Да Наталья его и не ждала.

– Кстати, знаешь, как по-английски будет «потенциальный жених»?

– Нет.

– Wold be hasbend. Может быть, когда-нибудь муж…

* * *

Отойдя от окна, я затопил печь принесенными с вечера сухими дровами. «Пусть дом немного прогреется».

В чайник из эмалированного ведра налил родниковой воды и поставил на открытую конфорку, в отверстии которой уже вовсю плясало веселое пламя, облизывая металл красными языками.

Вскоре вода закипела и я, заварив чай в заранее приготовленном заварнике, закрыл конфорку, оставив заварник на приступке печи. «Пусть еще немного попреет».

Собрав нехитрый завтрак, я снова подошел к окну и увидел, как за какие-то полчаса туман поредел. Будто белая его материя сильно истончилась за это время, просвечивая насквозь и пропуская в дом кое-где желтые солнечные пятна, похожие на полу на желтых пушистых цыплят.

«А тот туман над Днестром уже никогда не рассеется… И прошлое мое теперь как будто бы в тумане… кто стасовал так карты наших судеб?..»

После той моей поездки в Могилев мы с Натальей больше никогда не виделись… Я не знаю, как сложилась ее судьба, как «легла фишка»… Моя легла более-менее удачно. И порою мне даже кажется, что мое тогдашнее истеричное решение по возвращении в Петербург: «Не писать, не думать, не звонить, не портить человеку жизнь, забыть…» – было простым мальчишеством. Хотя и доля здравого смысла, возможно, тоже в нем присутствовала…

А иногда… Ох, это иногда… Когда я пью молодое, терпкое молдавское вино – такая вдруг тоска начинает сосать мою душу. Потому что в это время я так явственно ощущаю на губах не только вкус вина, но и вкус ее сочных, таких желанных губ…

После завтрака я попытался, как обычно по утрам, немного (обычно до обеда) поработать, но не смог написать и строки, растревоженный этим туманом и моими воспоминаниями.

Я вынес на солнечное крыльцо раскладное кресло. Потом вернулся в дом и взял с полки первую попавшуюся книгу, решив почитать, успокоиться, отвлечься и почему-то думая сейчас о Наталье, как о комете (наверное, по силе и яркости ее чувств), летящей во тьме. Или о падающей звезде, свет которой блистает из прошлых времен…

«Я свеча. Я сгорел на ветру. Соберите мой воск поутру», – вспомнил я из Арсения Тарковского и перевел взгляд на книгу в моих руках. Это оказался роман Владимира Козловского «Верность».

Я вспомнил, что эту книгу подарила мне Наталья, купив ее прямо в киоске на вокзале (тогда еще можно было книгу сибирского писателя купить на Украине), когда провожала меня в Петербург.

– Это тебе на дорогу. Будешь есть, пить, спать и читать своего земляка. Хорошая книжка, про любовь…

Потом она достала из сумочки ручку и написала на внутренней стороне обложки: «Милый Игорь, много ты встретишь в жизни друзей, но никогда не забывай меня…»

Она как будто бы уже тогда предчувствовала, что это наша последняя встреча…

Стоящая под записью дата была тридцатилетней давности…

«Я помню тебя, Наташа. Я помню…»

Непрочитанное письмо

Этого южного письма я ждал с нетерпеньем…

Почти ежедневно, приходя на главпочтамт, с легким замиранием сердца протягивал в полукруглое окошечко, вырезанное в толстом стекле, за которым сидела грузная женщина с печальными глазами, свой раскрытый студенческий билет. Билет пятикурсника, уже заканчивающего нынешней весной институт!

Почтарка бросала беглый взгляд на фамилию и начинала полными, «сарделечными» пальцами проворно перебирать корреспонденцию, поступившую в отдел «До востребования».

– Вам ничего нет, – обычно говорила она тихим голосом.

Это «ничего» длилось уже третью неделю, и я не понимал, почему Нина Александровна, Нина, молчит. Ведь она обещала написать сразу же, как только устроится в санатории… И после нашего такого нежного прощания ожидание скорого письма было естественным. Однако оно не приходило, и я терялся в догадках: «Почему?..» Более того, разузнав адрес санатория, в котором она остановилась, я через неделю разлуки написал ей прямо-таки переполненное любовью и нежностью письмо.

Писать о своих чувствах мне всегда было легче, чем о них говорить. К тому же я считал, что письма, где я бывал более раскован, чем в жизни, из-за своей природной стеснительности, которую всячески пытался скрыть, удаются мне больше, чем диалоги вживую. Может быть, оттого, что я обладал достаточно живым воображением и к своим двадцати трем годам слыл весьма начитанным молодым человеком. Да и любовный опыт черпал в основном из романов. Поскольку те незначительные, немногочисленные, кратковременные и почти не трогающие душу связи, в которых дух был вторичен, а физиология первична, – с их чисто житейскими неудобствами и порой весьма поспешными действиями, из-за отсутствия своей жилплощади, – по завершении оных, доставляли гораздо больше досады и неумело скрытого стыда, чем удовольствия и никак не соответствовали моим представлениям о любви. О которой я имел понятия, в основном, из одноименного трактата Стендаля, который я тогда не просто читал, а, можно сказать, внимательно изучал, пытаясь поживиться чужой мудростью в столь личностной сфере человеческих отношений, в которых любые советы не только бессмысленны, но и попросту бесполезны. Ибо человека нельзя научить любить. Каждый осваивает эту сложнейшую науку сам. Но тогда я этого еще не знал…

И свое второе письмо Нине Александровне, Нине (я все никак не мог привыкнуть называть такую шикарную, в моем представлении, женщину просто по имени), на ее информационную записку, полученную через день после отправки ей моего первого письма, о том, что «Долетела нормально». «Море теплое, погода прекрасная», «Все хорошо», – я начал атакующей фразой именно из трактата «О любви».

«Я пытаюсь дать себе отчет в этой страсти, всякое искреннее проявление которой носит печать прекрасного…». Мне так хотелось быть по-настоящему взрослым: все знающим, все испытавшим уже человеком… Может быть, именно поэтому я без зазрения совести и позаимствовал несколько фраз у Стендаля…

«А вдруг ее напугал мой безудержный напор? Это половодье чувств, которое «затопило» оба моих письма?», – размышлял я потом. «Но ведь она обещала писать! Обещала отвечать на каждое мое письмо, когда мы бесцельно бродили по городу накануне ее отъезда…»

Я вспомнил тот апрельский день…

С утра занепогодило. Я сидел на кухне, у широкого окна, за небольшим столиком. Пил крепкий чай с молоком и любовался весело и быстро кружащимися за окном снежинками, которые на скатах домов и асфальте мгновенно таяли. Отчего железо крыш влажно поблескивало, а серый, еще недавно пыльный, асфальт становился темным, будто скрывал в себе глубину. Было очень пасмурно. И нынешняя ранняя весна скорее напоминала минувшую позднюю осень. И так было хорошо в квартире одному (Все были на работе, а я заканчивал писать диплом): неторопливо пить свежий чай и думать о Нине! О том, что я ей должен позвонить в пять вечера, когда ее муж Эдуард, музыкант-саксофонист, уйдет на репетицию знаменитого в нашем городе ансамбля «Аборигены», созданного им при Дворце культуры «Современник» пять лет назад и неизменно пользующегося успехом у публики, заполняющей залы на нечастых их концертах. Известен был ансамбль и за пределами Сибири и даже гастролировал однажды, после победы на телевизионном конкурсе, по европейским городам, выступая и там с аншлагом, благодаря оригинальным «доморощенным» композициям и незатасканности песенных текстов, превращаемых в оные из стихов неплохих, и даже хороших, поэтов, часто тоже местных. Однако настоящей изюминкой ансамбля общепризнанно считалась виртуозная игра на саксофоне, любящего всевозможные импровизации Эдуарда Несынова, руководителя ВИА (вокально-инструментального ансамбля) «Аборигены» – кумира почти всех женщин нашего городка: от четырнадцати до тридцати лет. Может быть, потому, что Нине Александровне шел тридцать первый год, Эдуард Константинович, как чаще всего она называла его в разговорах, для нее кумиром уже не являлся…

– Я познакомилась с ним в консерватории, – поведала она месяца через два после нашего знакомства историю своего замужества. – Дурочкой тогда еще совсем была. Первый курс. Семнадцать лет. А он – пятикурсник! Руководитель ансамбля Новосибирского Академгородка! На контрабасе, аккордеоне играл просто фантастично! На танцах, когда с каким-то джаз-бандом работал – все девки его. Ну и я в том числе, конечно…

Как-то он меня остановил в длинном консерваторском коридоре и предложил под «аккомпанемент» доносящихся, из-за дверей аудиторий различных звуков: пения, игры инструментов, настройки рояля, – стать ни много ни мало певицей в его ансамбле. Я от счастья даже не знала, что и сказать. Онемела просто… А девчонки все мне тогда ох как завидовали… Такой веселый парень, такой музыкант! Все уши прожужжали о его таланте. И всегда при деньгах, что при скудной студенческой жизни тоже немаловажно. К тому же нежмотистый, широкий человек! Не красавец, конечно. Но ведь не все же одному человеку Бог дает. Да и не так это существенно при всех прочих достоинствах: красавец – не красавец…

А он как раз тогда подыскивал тембр голоса, чтоб как у Ларисы Долиной, и уверял, что у меня именно такой и что учиться мне в консерватории нечему. Голос он мне сам поставит.

Недолгие наши репетиции закончились однажды поздним вечером тем, что в какой-то плохо прибранной небольшой комнатке ДК, которую занимал ансамбль, меньше чем через месяц после начала знакомства с развешанными по разным углам блестящими концертными костюмами, с недопитой бутылкой вина на журнальном столике и пепельницы, с давнишними, намертво приросшими к ней окурками, чуть ли не на своих же нотных листах, на протертом в некоторых местах диване, он профессионально лишил меня невинности. А до этого, то есть до того, как он сказал: «Давай отдохнем немного», мы весь вечер разучивали его новую, очень хорошую, светлую песню о любви…

– А ты че не сказала, что девчонка? – удивленно и даже как-то неприязненно спросил он, когда все произошло. – Ну, ты даешь! – повернулся он ко мне спиной, застегивая штаны. – Диван вон вымазали, – обернулся он на красное пятно, расползшееся по затасканной обивке. – Юбочку-то хоть одерни, – сказал он уже от журнального столика, выливая в стакан остатки вина и аппетитно похрустывая сочным яблоком.

– А тебе восемнадцать-то есть? – спросил, с удовольствием выпив вино.

– Через три месяца будет.

– А-а-аа, – раздумчиво протянул он. – А родители у тебя чем занимаются?

– Они у меня профессора. Филологи. Преподают в Томском университете, – как на экзамене, отвечала я, чувствуя маяту на душе, а внизу живота – несильную ноющую боль.

– Профессорская дочка, значит, – закончил он вялый диалог и с сожалением посмотрел на пустую бутылку вина. – Во вторник, как обычно, в семь, приходи на репетицию. Извини, проводить на могу. Поработать еще надо. Вот – на такси, – щедро сунул он мне в руку несколько крупных купюр.

А через три месяца, на моем дне рождения, мне стало плохо и я окончательно поняла, что беременна.

Когда сказала об этом Эдуарду, он такую истерику закатил! Обозвал меня расчетливой, хитрой дрянью, решившей его подставить, сломать карьеру! Закончил он ультиматумом.

– В общем так. Ты втихую делаешь аборт. С кем надо, я договорюсь и оплачу это дело.

– Так, наверное, поздно уже, – пробовала я слабо возражать.

– Никогда не поздно все начать сначала, – отрезал он. – А как только все устаканится – мы поженимся. О’кэй?

Под конец своей речи он вроде бы сжалился надо мной. Наверное, у меня был совсем несчастный вид.

– Ну, не расстраивайся ты так, – дружески похлопал он меня по плечу. – У нас еще будет куча детей. Будь умницей, киса, слушайся своего папульку, – похлопал он меня уже по попе.

Как ни странно, он в самом деле потом женился на мне. А вот детей у меня своих ни от кого никогда уже больше не будет… А на нашей свадьбе я застала его целующимся за ворохом одежды в гардеробе кафе, где мы гуляли, со своей подругой, которую он, очевидно, собирался сделать новой звездой, потому что я, по его определению, «вышла в тираж».

Не закатывая истерики, я тихо и незаметно поднялась в банкетный зал к гостям, уже потерявшим «молодых» и жаждущих рявкнуть: «Горько!»… Что и было потом много раз за вечер проделано. Гости кричали: «Горько!» Мы целовались. Но что-то уже тогда сломалось во мне. Хотя был и относительно неплохой период в нашей жизни…

Сразу же после свадьбы мои родители подарили нам квартиру. И какое-то время мы жили вполне нормально. Но потом начались записи на ТВ, на городском и областном радио, гастроли. Ансамбль с новой солисткой, моей бывшей подругой, становился популярным. И в поисках лучшей жизни мы стали кочевать из города в город, ненадолго задерживаясь в каждом. Барнаул, Усть-Илимск, Братск, Ангарск… Условия жизни в каждом новом городе становились все лучше. Шумихи вокруг ансамбля было все больше, а композиции Эдуарда, на мой взгляд, становились все однообразнее, а тексты песен – все скуднее в их смысловом содержании…

Ровно в пять, совершенно одурев к тому времени от нудной дневной работы над дипломом, я позвонил Нине.

Не успел телефон пропищать дважды, как она взяла трубку.

– Алло, – услышал я ее спокойный, немного глуховатый, красивый голос.

– Это я.

– Узнала…

– Ты одна?

– Да… Есть какие-нибудь предложения?

– Давай погуляем, а то я сегодня целый день сижу дома и ощущаю в организме явный недостаток кислорода.

Некоторое время трубка молчала, а потом произнесла:

– Хорошо. Встречаемся через пятнадцать минут у последнего дома 207-го квартала. Идет?

– Идет, – ответил я и подождал, когда она положит трубку на рычаг. После чего положил и свою.

Когда я подошел к указанному месту, Нина Александровна была уже там, задумчиво разглядывая широкую пойму реки внизу и в некотором отдалении. Выглядела она, как всегда, изящно и просто. Длинный плащ, из-под которого были видны зеленые замшевые сапожки на высоком каблуке. Пояс плаща туго перехватывал стройную талию. Голова, несмотря на прохладу, была ни чем не покрыта. Волосы, слегка подкрученные внутрь, плавно, изящной волной спадали на спину и были чуть темнее светлого плаща.

Услышав шаги, она обернулась и, весело улыбнувшись, сказала:

– Опаздываете, сэр. Заставляете даму ждать. Нехорошо…

Ничего не говоря, я подошел и встал с ней рядом.

С высокого обрыва был виден изгиб реки, еще покрытой льдом, на белизне которого тысячами искринок играло предзакатное солнце. От земли пахло прелой листвой. И теперь ясно чувствовалось, что это все же не поздняя осень, а самая настоящая, хотя еще и не до конца уверенная в своих силах, весна.

– Представляешь, какая здесь давным-давно, быть может, миллионы лет назад, была могучая река. Ведь мы стоим на одном из ее прежних берегов. Судя по течению – на правом. А теперь Китой вон как от нас далеко…

Она немного помолчала, словно обдумывая сказанное, а потом глубоко вздохнула и, будто бы самой себе, призналась.

– Почему-то не люблю весну… Наверное, за ее беспардонную напористость, напоминающую мне характер некоторых не очень приятных мне людей… От этого и нынешний утренний снежок, которого уж нет, эти снежинки-камикадзе, летящие к теплой земле, где их ожидала неминучая гибель, мне ближе, чем вот эта парящая земля.

– Может быть, спустимся тогда к реке? Там еще лед.

– Пожалуй, не стоит. Боюсь испачкать сапоги.

Она опустила глаза вниз. Посмотрела на слегка заостренные носки. Туда-сюда повернула несколько раз стопу правой ноги, будто любуясь отличной выделкой замши, а потом предложила:

– Давай лучше пройдемся вдоль квартала – до парка. В своем дальнем конце он такой заброшенный, неухоженный, грустный, как пустырь моего детства. А потом можем сходить в кафе «Солнышко», там всегда так тихо, малолюдно, – выпить бутылочку вина за завтрашний отъезд. Если ты, конечно, не против и если у тебя есть деньги. – Не дав мне ответить, она продолжила: – Честно говоря, даже не верится, что завтра, через несколько часов полета, в это же время я буду уже в Сочи, попав из весны в лето… А ты любишь весну? – спросила она меня.

Мы шли вдоль обрыва по асфальтированной пешеходной дорожке, проложенной среди сосен, к парку, расположенному за Дворцом культуры «Современник», в котором сейчас и репетировал с ансамблем Нинин муж.

– Не знаю даже, – не совсем охотно отозвался я. – Как-то не задумывался об этом. Впрочем, от нынешней весны я ожидаю очень многого, – приободрился я.

– Чего, например? – с нескрываемым интересом повернула она ко мне голову.

– Ну, во-первых, уже через два месяца, даже меньше, в конце мая мне предстоит защита диплома. После чего я надеюсь стать самостоятельным человеком…

– А какая у тебя будет специальность? – перебила меня Нина.

– Биолог-охотовед.

– И ты должен будешь уехать куда-нибудь в таежные дебри?

– Совсем необязательно. Я могу работать в научно-исследовательском институте. Тема моего диплома: «Дыхательная функция крови северного морского котика», – не без гордости за столь мудреную тему ответил я.

– А ты что, бывал на Севере? Видел северных котиков?!

– Да. Я ходил полгода, собирая материал для диплома, со своим научным руководителем из Владивостокского научно-исследовательского института на судне по Тихому океану и разным морям: Японскому, Охотскому, Берингову. Был на Командорских островах, где распложено лежбище котиков. Это была моя преддипломная практика.

– Оказывается, за то время, что мы с тобой знакомы, я почти ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты не ловелас, – задумчиво проговорила Нина.

Поймав мой вопросительный взгляд, она продолжила:

– Понимаешь, любой бабник, зная, что женщина в доме одна, под любым предлогом напросился бы к ней в гости. А ты – предложил мне погулять. Это и наивно, и искренне, и очень трогательно. Я уж и забыла о таких чудесных отношениях между мужчиной и женщиной. Да и на новогоднем вечере, где мы с тобой познакомились, ты вел себя весьма корректно, хотя я сама провоцировала тебя порой на более решительные действия. Я тогда подумала, что это просто от отсутствия соответствующего опыта. Ну, может быть, от природной порядочности, что бывает уже значительно реже. А теперь я начинаю верить, что ты на самом деле любишь меня.

Она остановилась и пристально взглянула на меня.

Еще какое-то время она внимательно смотрела мне в глаза, а потом, приблизившись вплотную, она положила руки на мои плечи, обвив ими шею и закрыв глаза.

Я постарался очень нежно приблизить Нинино лицо к своему, и мы поцеловались. Это был первый наш такой до перехвата дыхания поцелуй…

Тридцать первого декабря, заранее заказав столик в баре «Баргузин» ДК «Современник», мы явились туда веселой, но, в общем-то, малознакомой друг с другом компанией: за исключением некоторых моих приятелей, которых я знал давно и которые так же, как и я, учились в различных вузах областного центра, приехав на Новый год домой.

Рядом со мной с правой стороны сидела яркая и, можно даже сказать, красивая, хотя чувствовалась в ее внешности и одежде некая крикливость, недозрелость, какая-то студентка театрального училища, приглашенная в нашу компанию сестрой одного из моих приятелей, Светой. Предполагалось, что Алла (сама себя она называла Эллой) на сегодня будет моей пассией. Против чего я не имел никаких возражений.

Руководил застольем Стас – Станислав Кремлянский, потомок забытых шляхетских кровей, не знающий ни одного польского слова, однако произносящий свое полное имя с ударением не на третьем, а на втором слоге, превращая его тем самым в абсолютно польское.

– Ну, за старый год! – предложил он, подняв свою рюмку, наполненную коньяком. – Кавалеры ухаживают за дамами. Дамы – не обижают кавалеров! – добавил он и мы все дружно чокнулись кто рюмкой коньяка, кто бокалом вина. В отличие от других девушек, присутствующих за нашим столом, рассчитанным на десять человек, Алла пила коньяк.

Закуски были разнообразны и вкусны, и это было, очевидно, не только за нашим столиком, но и за другими, откуда слышались перестук вилок и веселый гвалт голосов, в который вплетались то веселый беззаботный смех, то дружный звон бокалов, то хлопки открываемых уже кое-где бутылок шампанского.

Часам к одиннадцати (а вечер в ДК начался в десять) мы, усилиями Стаса успели выпить еще за уходящие несчастья, за любовь, за будущее счастье и находились в том приподнятом настроении, когда все без исключения представляются добрыми и красивыми, а все проблемы – легко разрешимыми.

Из танцевального зала в открытые двери бара впорхнула приятная, заряжающая музыка.

– Потанцуем? – предложил я Алле.

– Всенепременно! – с готовностью отозвалась она, дожевывая бутерброд с красной икрой и вытирая губы бумажной салфеткой.

Когда мы поднимались по широкой мраморной лестнице в соседний, верхний, зал, оттуда теперь слышалось великолепное соло на саксофоне.

– Ой, не могу! – почти простонала Алла. – Он меня этим соло просто всю выпотрашивает, – ускорила она шаги, обогнав меня на две ступеньки. Отчего ее и без того длинные ноги стали для моего взора еще длиннее, а короткая замшевая юбочка – еще короче, почти перестав прикрывать до самого основания, верхнюю часть ее красивых стройных ног. И вид этих ног, доложу я вам, был весьма волнительный…

Под мерную, немного грустную мелодию в полумраке зала с кружащимися в нем по высокому потолку, стенам, лицам и спинам танцующих, крупными летучими «снежинками», мы танцевали медленное танго. А при воспоминании той заманчивой картины, представшей мне на лестнице во всей своей откровенной неприкрытости, с идеально ровным швом сзади, на капроне, спускавшемся тонкой стрелкой по бедру – до изящной щиколотки, я теснее прижимал свою партнершу к груди и чувствовал, что она совсем не против этого.

Танцующих пар было много. Все были заняты собой. И на нас никто не обращал внимания… Я поцеловал Аллу в щеку, и она не выразила никакого неудовольствия по поводу моих действий, как будто ничего вообще и не произошло. В некотором недоумении, с привкусом косметики на губах, я продолжал танец, вознамерившись поцеловать Аллу в губы, так сказать, «разбудить ее», потому что она по-прежнему продолжала двигаться с закрытыми глазами. К тому же яркая помада на ее губах была стерта салфеткой, когда мы устремились в танцзал. Я уже приблизил свое лицо к ее, но в эту самую минуту ансамбль прекратил игру.

– А-а-аа! – внезапно и весело вместе со многими поклонниками «Аборигенов» завопила Алла и, подняв руки вверх, захлопала в ладоши.

Руководитель ансамбля в элегантном черном костюме, белой рубахе с бабочкой в горошек и саксофоном в левой руке, подошел к краю невысокой полукруглой эстрады. Улыбаясь, он несколько раз поклонился публике, приложив свободную руку к груди, благодаря зал за такой горячий прием. А потом, подняв правую руку вверх – требуя тишины, хорошо поставленным бархатным голосом с напором бросил в зал:

– Дорогие друзья, всю ночь вместе с вами – ансамбль «Аборигены!» Но, – он снова поднял руку вверх, пытаясь перекрыть радостные возгласы и беря в руку микрофон, – мы тоже люди. А до Нового года остается двадцать пять минут. У нас, как и у всех вас, заказан столик. И, разумеется, мы хотим проводить старый год, в котором нам осталось быть меньше получаса. И если за пять минут, как поется в известной новогодней песенке: «можно сделать очень много», то за пятью пять – тем более. Так что не теряйте времени зря. Веселитесь, влюбляйтесь, признавайтесь любимым в своих чувствах! В этом мы ваши союзники. – Он широким жестом, обернувшись к ансамблю, провел рукой, и все они разом перегнулись в глубоком поклоне. – В половине первого, уже в новом году, мы вновь приглашаем вас в этот чудесный зал, – снова повернулся он лицом к публике, – где будем работать для вас с небольшими перерывами до трех часов ночи. До скорой встречи, дорогие друзья! – мажорно закончил он.

– Я хочу взять у него автограф, – проговорила Алла, отделяясь от меня и стремительно направляясь к эстраде.

Руководителя ансамбля она настигла уже спустившимся с подмостков и почти рядом с тем местом, где стоял я. Однако из-за общего гула голосов покидающих зал людей я мог слышать только отдельные фразы и слова, причем только руководителя ансамбля, потому что он, по инерции напрягая голос, когда говорил без микрофона, был более слышен.

– …Запросто… А на чем?.. Ну, тогда я могу расписаться на вашем манжете или на груди, – указал он на достаточно смелое декольте атласной кофточки.

Алла что-то ответила ему.

– О, это оригинально! – засмеялся саксофонист и, нагнувшись, что-то сказал ей на ушко. После чего они рассмеялись уже вместе. Затем решительным шагом он направился к ближайшей четырехугольной мраморной колонне, возле которой, опершись о нее плечом, стояла белокурая, очень привлекательная женщина с грустным лицом, лениво потягивающая из высокого прозрачного, с синеватым оттенком стекла, стакана цветной коктейль с долькой апельсина висящего на его грани и слегка позвякивающими кусочками льда.

Она была не только привлекательна, а была красива спокойной, уже состоявшейся красотой, знающей себе цену.

Глядя на нее, я понял разницу между ее и Аллиным лицом. Лицо женщины было естественным, а потому гармоничным, а лицо Аллы было скопировано с лиц кумиров, то есть пущено на поток, что лишало его оригинальности. Проще говоря, оно было умело «нарисовано», или, еще точнее, сконструировано опытным мастером макияжа, по меркам нынешнего дня.

Незнакомка и саксофонист по боковой лестнице направились в верхний бар «Улыбка». А мы с Аллой ненароком замешкались на площадке перед дверью «Баргузина». Может быть, потому, что Элла смотрела вслед Эдуарду, а я – в спину его подруги. Посередине лестницы, будто почувствовав мой взгляд, дама неспешно обернулась (я заметил, что она все делает плавно и изящно: шагает, поворачивает голову…) и мимоходом взглянула на нас, уже направляющихся в свое «стойло».

– И что он в ней нашел?! – шагая в приоткрытую мною дверь, с нескрываемым раздражением проговорила Алла. И я почувствовал, что мои фривольные соображения касательно Аллы – Эллы на сегодняшнюю ночь, по-видимому, не осуществимы.

Подойдя к нашему столику, я тут же определил, что не ходившие танцевать кавалеры уже достигли некоторой «критической массы» влитого в себя алкоголя, требуя немедленно открыть шампанское!

– Да погодите вы, черти! – урезонивал их Стас. – Недолго уж осталось. Тем более что сейчас горячее подадут. А под бифштексик можно и еще по рюмочке коньяка пропустить. Ну а в двенадцать ровно – пробку в потолок!

– Шампанского в нумера! – дурашливо продолжали куражиться мои приятели Виталька Татаринов и Шурка Ежов, вызывая задорный смех у двух не знакомых мне милых девушек, представленных в начале вечера, и Светы, Шуркиной сестры, которая, по-моему, была давно влюблена в непутевого Станислава. – Цыган сюда! – восклицал Виталька. И… Иосифа Кобзона, – вторил ему Шурка. После чего все начинали дружно смеяться.

Через какое-то время в зале вдруг стало тихо. И вскоре в этой недолгой тишине послышались хлопки выскакиваемых из бутылок шампанского пробок! Причем особым шиком считалось отправить пробку в полет как можно выше. За всеми столиками в фужерах заискрилось, запенилось шампанское. За барной стойкой по радио прозвучали куранты, отбивая последние секунды уходящего года.

– Ну, с Новым годом! – провозгласил Стас. Все, улыбаясь, чокнулись друг с другом, и я с удовольствием вместе со всеми, находящимися в зале, выпил прохладный бокал полусладкого, играющего пузырьками воздуха, напитка Ростовского завода шампанских вин, где мне пришлось однажды почти две недели проработать грузчиком, зарабатывая денег на дорогу в Геленджик, куда я намеревался попасть к своему другу, причем поспеть мне хотелось к его дню рождения.

Смакуя шампанское, я вспомнил мокроватые, выложенные полусферой из неотесанного камня длинные подвалы Ростовского завода шампанских вид и грузных женщин-технологов в длинных черных, из толстой кожи, фартуках, грубых брезентовых верхонках – до локтей и с мелкой металлической сеткой на лицах, словно у фехтовальщиков, переворачивающих вручную, согласно технологии, каждую бутылку шампанского, некоторые из которых взрывались у них прямо в руках, обдавая их с ног до головы белой пеной… Вспомнил я и своих коллег-грузчиков, которые во время обеденного перерыва в столовой или расположившись прямо во дворе, на каких-то досках, что бывало гораздо чаще, доставали из холщовых сумок нехитрую домашнюю снедь: подвяленного карпа, соленый огурчик или шмат сала с черным хлебом и, морщась, будто от отравы, запивали все это великолепие полулитровыми пивными кружками шампанского, отчего бывали хмуры и раздражительны.

То ли это неблизкое воспоминание, то ли это прекрасное вино, но что-то взбодрило меня, и я тут же решил провести «разведку боем», сразу выяснив, пусть и «со значительными потерями», каковы мои шансы в отношении Аллы. Дело в том, что неопределенности я не терплю.

– Может быть, возьмем бутылочку вина, бутербродиков и спустимся в зимний сад? Там сейчас наверняка никого нет. К тому же темно, – многозначительно прибавил я.

– Возьми лучше вон ту недопитую бутылку коньяка, – сразу же подхватила Алла. – Бутербродов с икрой побольше. И зелени: петрушечки, перца, укропа.

Оценивая ее готовность уединиться со мной, я снова вспомнил ее красивые стройные длинные ноги в темных колготках. По-видимому, я был тоже, как и все, уже не слегка пьян.

В зимнем саду у меня возникло такое ощущение, что мы внутри аквариума, только без воды, за высокими стеклянными стенами которого лежали синеватые сугробы. Желтым светом в начале улицы светил одинокий горбатый фонарь с шапкой снега на нем. В его световом конусе лениво порхали редкие снежинки… А с этой стороны стекла было царство зеленых растений, журчала в импровизированном каскаде водопадов подсвеченная разными цветами изнутри, вода. И кресла вдоль этих окон-стен от пола до потолка были удобные, глубокие, мягкие – созерцательные.

Я поставил бутылку с коньяком и тарелку с бутербродами на мраморный выступ, отделяющий водную стихию и самый нижний водопадик, журчащий у наших ног от всего остального. Наполнил рюмки, которые захватила Алла, и мы молча выпили.

Поставив пустую рюмку на место и ощущая приятное тепло внутри, я какое-то время молча смотрел на самый верхний поток воды, скоро стекающий прямо по стене, отделанной необработанным природным камнем. Проследив путь воды почти до наших ног, а вернее – до мраморного бордюра, отделяющего нас от нее, и, невольно перекинув взгляд на ноги Аллы, я встал, подошел к ней, помог ей встать и, не говоря ни слова, поцеловал ее в губы, почувствовав в ответ готовность и податливость и ее губ. Второй поцелуй, вдогон за первым, был уже таким, как будто мы оба могли задохнуться, не прильни мы с спасательному дыханью друг друга.

– Давай еще немного выпьем, – предложила Алла, когда мы вновь уселись в свои кресла.

«Удивительное дело, но, в отличие от меня, она, похоже, совсем не пьянела. Может быть, она о чем-то постоянно, напряженно думает, – не позволяя себе расслабиться?..»

– Давай, – согласился я и стал разливать коньяк по рюмкам.

– Ой, извини, – воскликнула вдруг Алла, бросив взгляд на большие круглые часы с подсвеченным циферблатом, видимые на стене не достаточно освещенного холла через полукруглую арку «зимнего сада», – мне надо, – она на секунду замялась, – поправить волосы. Я ненадолго…

Птичкой из клетки выпорхнула Алла из-под арки в просторный гулкий холл, направляясь, по-видимому, к дамскому туалету, находящемуся за гардеробом, ниже по лестнице, в полуподвальном помещении.

Я не видел стремительно удаляющуюся спину Аллы, потому что сидел чуть сбоку от арки, ведущей в «зимний сад». Зато я слышал поспешный стук ее высоких каблуков, резко ударяющих по мраморным плитам совершенно пустого сейчас холла.

«Вот она пересекла его. Повернула направо, за гардероб, в длинный коридор, ведущий вдоль зала к «служебным помещениям ДК», находящимся сбоку от главной сцены. Здесь, на деревянном полу, стук каблуков стал много глуше. «А сейчас она свернет налево и снова громко зацокает каблуками, спускаясь вниз, в «дамскую комнату».

Однако этого не произошло, и глухой стук каблуков стал еще глуше, а потом и вовсе растворился вдали…

Минут пятнадцать я сидел один. Потом выпил уже наполненные свою и Аллину рюмки коньяка, закусил оставшимся бутербродом и с остатками коньяка в бутылке и пустой тарелкой поднялся в бар. Аллы там тоже не было. Минут через девять она появилась. И волосы у нее, надо признать, были в идеальном порядке. Впрочем, как и до того.

– Посмотри, шов ровный? – тихо спросила она Свету, разговаривающую о чем-то рядом с нашим столом с не знакомым мне парнем.

– Да. А где это ты была? Мы тебя уже тут потеряли, – громко заговорила Светлана.

– Потом расскажу, – улыбнулась в ответ Алла и села на свое прежнее место, рядом со мной.

– Извини, если заставила тебя ждать, – чуть виновато улыбнулась она. – Так получилось.

– Да ничего, – как можно беспечнее постарался ответить я, поняв в конечном счете, что это мне не удалось. И, уже давая волю раздражению, продолжил: – Чувствую, сударыня, для вас Новый год начался удачно. Во всяком случае, более удачно, чем для меня.

– Мы, кажется, были на «ты» еще совсем недавно, – весьма учтиво и холодно ответила мне Алла. И, обернувшись ко всем, с наполненной рюмкой коньяка предложила: – Давайте выпьем за то, чтобы все наши самые дерзкие мечты в этом году сбылись!..

Вновь заиграла музыка, и Алла пригласила Стаса танцевать.

С увязавшейся за мной Светланой я тоже поднялся в танцзал.

Руководитель ансамбля, подмигнув кому-то в толпе, перед очередным «номером» весело затараторил в микрофон:

– Этот блюз, полный страсти и огня, который сейчас для вас исполнят «Аборигены», они дарят в новом году присутствующей здесь, смею надеяться – в будущем всемирно известной певице. – Он выдержал паузу и на полном мажоре закончил, почти прокричав в микрофон: – Элле Ставицкой!

– Ни фига себе Алка дает! – ошарашенно-восхищенно проговорила Света.

Заиграла музыка.

– Потанцуем? – впрочем, без всякого энтузиазма предложила Светлана.

– Извини, не хочется, – ответил я. – Ты потанцуй с кем-нибудь, а я просто постою, послушаю музыку.

– Как хочешь, – легко согласилась она, – краем глаза увидев, что к нам направляется симпатичный незнакомец, с которым она недавно разговаривала у нашего столика, в баре.

Я подошел к массивной четырехгранной розоватой колонне, отделанной мраморной плиткой и вновь, с другой ее стороны, увидел ту же даму, стоящую здесь прежде с коктейлем в руке.

– Что, девушку прямо из стойла увели? – иронично улыбнулась она. И я понял, что мы оба смотрим в одну сторону. Туда, где Алла со Стасом выделывали нечто невообразимое: на грани гимнастических упражнений средней сложности и зажигательного латиноамериканского танца.

Рядом с ними, впрочем, весьма степенно, танцевали Света со своим молодым человеком и какая-то стройная девушка в воздушном платье, едва достающая до плеча своему партнеру-«гусару» в красном ментике, перекинутом через плечо.

– Не желаете потанцевать? – предложил я незнакомке.

– Отчего же не потанцевать, – весьма буднично ответила она.

Так могла сказать принцесса проигравшему на турнире, устроенном в ее честь, рыцарю, неизвестно отчего сжалившись над ним.

– Ваша дама отсутствовала минут двадцать, не так ли? – спросила она, как бы между прочим, когда мы стали танцевать, растворившись в людском круговороте.

– Не знаю. Я время не засекал. К тому же я не ее пастух. И, кроме всего прочего, она не моя дама. Случайная знакомая – не более того…

– Все правильно. И все по одной и той же, давно отработанной, схеме, – рассеянно, вполголоса произнесла она, будто и не услышав моего «блистательного» монолога и, словно для самой себя, отвечая каким-то затаенным мыслям. – Мой муж, – она кивнула в сторону руководителя ансамбля, выдувающего в данный момент невероятно высокие звуки, – отсутствовал примерно столько же… У вас нет желания отомстить изменнице?

– Каким образом? Всадить ей в грудь посреди всей этой толпы кинжал? Если останется жива – то лучшей рекламы для будущей актрисы трудно и придумать.

– Ну, это уж слишком. Существуют многочисленные и притом менее кровожадные способы… – неопределенно проговорила она. И, немного помолчав, добавила: – Не хотите угостить меня коктейлем?

– Отчего же не угостить даму, – стараясь подделаться под ее тон, ответил я. И, лавируя между танцующих, мы стали пробираться к лестнице.

Краем глаза я успел заметить, как закаменело лицо саксофониста, неотрывно глядящего нам вслед выпученными от натуги глазами. И даже его раздутые красные щеки стали как будто опадать.

– Кода! – сказала дама, когда мы вышли на площадку перед баром «Баргузин». И музыка тут же смолкла.

– В какой бар желаете? Сюда, – кивнул я в сторону двери нашего бара. – Или наверх?

– Пожалуй, остановимся на «Баргузине». Бар для грузин, – скаламбурила она. – Внизу иногда бывает немногим не хуже, чем наверху, во всяком случае, для нас, людей далеко не безгрешных, – ответила она, еще больше озадачив меня. Мне никак не удавалось выбрать с ней какой-то определенный тон беседы: легкий и непринужденный. Она всякий раз своими вопросами или ответами ставила меня в тупик. И я не знал, как мне себя вести.

– Какой вам заказать коктейль? – спросил я, когда мы уселись на высоких металлических табуретах с кожаными круглыми сиденьями у барной стойки. Причем, усевшись на табурет, она так изящно перекинула ногу на ногу в своем довольно длинном и почти полностью открытом со спины платье, будто сейчас снимался 121-й дубль кинофильма: о скучающей красавице и надоедливом кавалере, с которым она наконец-то согласилась провести пару минут.

– Мне что-нибудь легонькое, – рассеянно ответила она, – со льдом и лимонным соком… Кстати, меня зовут Нина, – спустилась она со своих недосягаемых, заоблачных высот. И, выдержав небольшую паузу, будто через силу, продолжила: – Александровна. Можно просто Нина, если вас не смущает разница в возрасте. А как ваше имя?

– Игорь.

– А сколько ж вам годков, мой юный друг? Надеюсь, мой вопрос не бестактен? Ведь вы действительно еще так юны.

– Мне двадцать три. Но отчего-то нынче так выходит, что я сплошной двоечник.

– Ну, не печальтесь. Такие периоды в жизни случаются у каждого. А насчет вашего возраста я так и предполагала. Значит, я старше вас аж на семь лет. Для серьезных отношений такая разница в возрасте – великовата, а для интрижки – маловата. Так что у нас с вами никаких перспектив. Да не грустите вы, в самом-то деле! Наплюйте на свою ветреную подружку. Вы еще встретите хорошую девушку, – уже веселее сказала она, когда бармен поставил перед нами два коктейля. Она сделала пару маленьких глотков через пластиковую соломинку и продолжила: – Знаете, как поется в одной финской песенке? «В жизни всему уделяется место. Рядом с добром – уживается зло. Если к другому уходит невеста – то неизвестно кому повезло…» Это мне уже поздно что-то менять. А у вас еще все впереди! – совсем жизнерадостно закончила она, будто и впрямь предвидела в моей смутной судьбе только хорошее.

– Должен констатировать еще раз, – мне так хотелось быть перед ней если уж не писаным красавцем, то хотя бы не дураком, – она мне не невеста. Я увидел ее сегодня в первый раз в жизни. Так же, как и вас, впрочем. И, может быть, в последний.

– Тогда тем более нет повода грустить. Улыбнитесь! И хотя бы как воспитанный кавалер развлеките даму. Например, притворитесь, что вы любитель древностей и я вам поэтому нравлюсь.

– А мне не надо притворяться – это в самом деле так.

– Да?! – слишком деланно произнесла она и, вынув из длинного бокала соломинку, отпила уже не мелкими глотками, через край. – Это интересно. Когда же это, молодой человек, я вам успела понравиться?

Она была чуть-чуть пьяна. И, видим, от этого слегка экзальтирована, что чувствовалось по ее несколько капризным интонациям… Но, кроме всего прочего, она была еще и чертовски мила. И ею хотелось молча наслаждаться или говорить ей без умолку какие-нибудь прелестные глупости.

– За что выпьем? – спросила она.

– За нас! – ответил я под звон бокалов.

– Опять двойка! – не очень весело улыбнулась она. – Первую вы заработали, увлекшись той яркой пустышкой. А вторую сейчас. Вы же меня совсем не знаете. Может быть, я хищная и коварная развратительница юных сердец…

– А, может быть, я именно этого и хочу, – перебил ее я. К тому же я ведь говорил, что двоечник. Хотя в данном случае я предложил выпить не за нас с вами вместе (потому что каждый из нас лишь мимолетный эпизод в наших жизнях), а за нас с вами – в отдельности. То есть, чтобы у каждого из нас все было хорошо.

– За это можно, – согласилась она. – Хотя и очень грустно. Это вот – «мимолетный эпизод…»

Мы неторопясь допили коктейль, пробыв в зале в общей сложности не больше получаса.

– Ну что, в танцзал? – взглянула она на часы. – На ярмарку тщеславия!

– А может быть еще по коктейлю? – предложил я, чувствуя, что снова стремительно пьянею и море мне теперь, уж точно, по колено.

– Нет, – холодно ответила она, – это уже будет перебор. – Впрочем, и там, – она кивнула в сторону танцзала, – мы «лишние на этом празднике жизни».

Она в очередной раз процитировала фразу из книги Ильфа и Петрова «12 стульев». И я с некоторым недоумением подумал: «Неужели это ее настольная книга?»

– Если вам не трудно, – как-то уже беспомощно попросила она, – проводите меня домой. Здесь недалеко…

Получив в гардеробе у сонной, широко зевающей пожилой полной женщины предпенсионного возраста вещи, я положил свою куртку на ближайшее кресло, стоящее в холле. После чего, подойдя к Нине, стоящей у зеркала, помог надеть ее легкую норковую шубу. Окрас и превосходное качество меха говорили о том, что она сработана не из клеточной (разведенной в неволе, а потому не очень хорошей от малоподвижного образа жизни пушнины), а из дикой норки.

«Очень дорогая вещица», – профессионально оценил я. И вдруг представил низенькое зимовье с периной снега на его крыше из дранья. И как монотонно и заунывно «поет» в трещине крыши, у основания доски, с краю, покачивая щепку, низовой ветерок, когда ты в сумерках возвращаешься домой после целого дня ходьбы по тайге. И к паняге у тебя может быть приторочена только одна норка или соболь да десяток белок в придачу… А утром вновь – слепящие, искристые снега. Тропинка путика. Или следы широких лыж, к счастью, пока еще на неглубоком снегу, позволяющем охотиться с собаками, без которых в тайге – крах. И умные глаза лайки. И ее нетерпение перед охотой. И ее трудолюбие и бесконечная верность тебе при любых обстоятельствах… «Это ж сколько надо было охотнику, а вернее, охотникам, накрутить по тайге километров, чтоб потом хватило шкурок на такую шубейку?..» Я еще явственнее представил, как усталый после дня нелегких трудов промысловик при свете керосиновой лампы заскорузлыми, обветренными руками, сидя на жердяных нарах, снимает с тушек шкурки, надевая, какие нужно, на правилки… И проваливается потом в глубокий сон… Сколько раз это делал я сам. И, может быть, добытая мной, где-нибудь в Хабаровском крае или Приморье норка тоже есть в этой изысканной вещице…»

Чувствуя внутреннее раздражение, я достаточно бесцеремонно развернул Нину к себе, вознамерившись поцеловать, а точнее, влепить ей поцелуй, но она молча, строго, даже неприязненно глядя мне в глаза, слегка отстранила голову, и я неловко уткнулся носом в широкий воротник шубы, пахнувшей дорогими духами.

Нина так же молча сняла мои руки со своих плеч и не то укоризненно, не то устало сказала:

– А вот этого, вот так, никогда не надо делать.

– Извините, – искренне ответил я. – Выпил лишнего. Сегодня все пьяны. И все ждут чудес, а их, как известно, не бывает.

– Да ничего, – примирительно произнесла она. – Бывает. И чудеса, кстати, тоже случаются… А день сегодня, точнее – ночь, действительно такая, от которой все ждут чего-то необычного. А, между тем, происходят будни. А людям с этим трудно смириться – с обыденностью бесчудесной жизни…

– Ну, что, мой бедный рыцарь? – уже повеселее продолжила она. – Не пожалели еще окончательно, что связались с престарелой дамой? Если нет – одевайтесь и – на свежий воздух, под звезды! Надеюсь, вы не бросите меня одну среди ночи?..

Мы вышли через служебный вход ДК (дверь нам открыл веселый, улыбчивый, видимо, слегка подвыпивший вахтер, наверняка давно уже знающий Нину Александровну) и оказались в освещенном неподвижным лунным светом парке, начинающемся сразу за Дворцом культуры.

Парк был тих, заснежен и безлюден. И поэтому на разметенном еще в прошлом году асфальте, казалось, очень громко хрустел под нашими ногами новый снег… Дорожка от ступеней заднего крыльца шла извилисто и наискосок. И вдоль нее очень печально светили фонари с опущенными вниз «головами».

Через какое-то время Нина Александровна взяла меня под руку, и мы молча продолжили свой путь, задорно поскрипывая свежевыпавшим снежком.

– Что-то вы, сударь, совсем приуныли, – вывела меня из задумчивости Нина Александровна, когда мы выходили из парка на тротуар дороги, идущей вдоль домов квартала.

Из открытой форточки квартиры на первом этаже, где, чувствовалось, еще вовсю гуляли, до нас донеслись слова песни Владимира Высоцкого: «…И ни церковь, ни кабак – ничего не свято… Нет, ребяты, все не так. Все не так, ребята!»

– Вот и со мной сейчас что-то подобное происходит, – кивнул я на окно. – «Все не так, ребяты…». Да и у вас, похоже, не лучше, – продолжил я. – Смотрите, почти все окна в домах еще святятся! Несмотря на глубокую ночь, люди вовсю веселятся. И только мы с вами, как неприкаянные, идем одни по пустынному городу в эту не очень-то веселую новогоднюю ночь, наверняка уже зная, что для нас в ней чудес не осталось. Все подарки розданы другим…

Окна домов, мимо которых мы проходили, в большинстве своем были ярко и разноцветно освещены, а из открытых кое-где форточек доносилась музыка. А там, где окна были не зашторены, красовались наряженные, в светящихся гирляндах елки; суетились люди, видны были танцующие пары… И от этого еще больше зрело во мне ощущение, что и я, и Нина Александровна действительно «лишние на этом празднике жизни…».

– Мы уже пришли, – негромко сказала она почти в конце квартала. – Вот мой дом, – указала она рукой на добротное четырехэтажное здание желтого цвета. Такие дома, с высокими потолками, просторными комнатами, считались элитными в нашем городе. Они строились в нем одними из первых, когда город только начинал обретать свои черты, переносясь с чертежей архитекторов на реальную почву. Вживляясь в сибирскую тайгу с ее стройными, высокими в этих местах «корабельными» соснами, раскинувшимися на десятки километров по берегам многоводной, быстрой и порою весьма своенравной реки Китой, что в переводе с бурятского означало «Волчий поток».

В просвете между такими же домами был виден островок высоких стройных сосен.

– А мое любимое место вон там, – указала Нина рукой за последние дома следующего квартала, где они уже были попроще, переходя из сталинского монументализма в хрущевский ширпотреб: блочные дома с малогабаритными квартирами. – Оттуда, с обрыва, такой изумительный вид. Я, бывает, там брожу одна.

– Давайте будем теперь бродить вместе? – предложил я.

– Давайте! – как мне показалось, охотно согласилась она. – Завтра, вернее, уже сегодня, в двенадцать. Все еще будут спать, а мы с вами пройдемся по угомонившемуся городу, поболтаем…

– Хорошо, – ответил я. – Завтра, вернее, сегодня, в двенадцать, у обрыва.

– Да, – сказала Нина Александровна и, приподнявшись на цыпочках и притянув меня за ворот куртки к себе, очень нежно, невесомо поцеловала в щеку. – Ну, все, пока. Ты как знаешь, а я – спать.

В дверях она обернулась и весело крикнула:

– А хорошо, что мы поцеловались на морозе, потому что в подъезде это выглядело бы пошло…

* * *

Да, именно по этой дорожке, только тогда она была вся запорошена снегом, мы и бродили с Ниной в первый день нынешнего года… И такая это получилась чудесная прогулка! И так нам было хорошо вдвоем среди этого сонного, тихого города.

Потом мы встречались еще. Но нечасто. У каждого были свои дела. И встречи эти были оттого мимолетными, почти случайными, будто на бегу. Одним словом, не специальные, не запланированные заранее встречи. Как-то вот так получалось. И я порою чувствовал, что навсегда теряю Нину, а порою – что вот она здесь, совсем рядом, живет со мной в одном городе. И стоит только позвонить – и ты услышишь ее, всегда такой спокойный, ровный голос. Однако звонить Нине можно было не всегда…

– Как прилечу на место – сообщу тебе адрес. Напишешь мне? Я ужасно люблю получать письма.

– Обязательно, – пообещал я и еще раз поцеловал Нину.

– Да, поздновато я тебя встретила, поторопились родители с моим рождением. Хотя я единственный и притом поздний ребенок, – раздумчиво, с грустинкой в голосе сказала она.

Мы вошли в запущенный, в этом дальнем его конце, парк и уселись на скамейку.

– Знаешь, а ты мне еще тогда, в Новый год, сразу понравился…

Мы посидели молча, вдыхая горьковатый запах прелой прошлогодней листвы, будто улавливая в этом что-то неведомое и печальное.

– Я как вот эта отшумевшая листва, – поддела Нина каблучком ворох волглых, недавно вытаявших из-под снега темных листьев. – У меня уже все позади. И я это слишком хорошо понимаю. И на Юг я лечу, в общем-то, для того, чтобы в сторонке все как следует обдумать. Потому что, как я жила до сих пор, в постоянной лжи, я больше жить не хочу и – не могу… А ты, – она перевела взгляд на насаженный на ее острый каблучок влажный листок, – как только что распустившаяся почка. У тебя еще все впереди…

Нина глубоко вздохнула. Сняла с каблука пронзенный лист. («Как сердце – стрелой на амурных картинках», – мелькнула у меня мысль.) Отбросила «сердечко» березового листа в сторону. Встала со скамейки. Зябко передернув плечами, подняла воротник плаща и задумчиво произнесла:

– Пора. Мне еще надо кое-что собрать в дорогу. Напиши мне. Обязательно, ладно?

– Ладно, – грустным эхом отозвался я, чувствуя горечь прощанья.

– Кстати, ты ведь так и не договорил, какие у тебя еще планы на эту весну? – вспомнила она, когда мы, взявшись за руки, побрели в конец парка, в обратную сторону, к обрыву.

– Я надеюсь попасть на отборочные соревнования, после которых будет формироваться сборная страны для Мюнхенской олимпиады. Соревнования эти, правда, уже будут проходить не весной, а в начале лета, с третьего по седьмое июня, во Львове.

– А каким видом спорта ты занимаешься? – рассеянно, как бы между прочим, спросила Нина. Похоже, она думала о чем-то о своем.

– Стрельбой из лука.

– Как интересно. А почему ты мне об этом никогда не рассказывал: своих успехах, увлечениях? Ты, оказывается, «вещь в себе», как говорят философы. А стреляешь небось, как Амур, раз и в сердце? – улыбнулась она.

– Амур, наверное, и без отборочных соревнований смог бы стать олимпийским чемпионом, во-первых, потому что он уже был «олимпийцем», живя на горе Олимп, а во-вторых, он ведь имел опыт многовековых тренировок, – постарался я перевести разговор в иную плоскость. – А я занимаюсь луком только третий год.

– А еще чего бы ты хотел?

Подспудно чувствовалось, что Нина ждет от меня каких-то других ответов.

Она остановилась у обрыва. На том самом месте, где мы сегодня встретились.

Я не стал говорить ей, что больше всего сейчас мне хотелось бы целовать ее, угадывая ответное чувство.

– Ну, еще бы мне хотелось быть высоким, красивым блондином; умным и веселым – таким, какие обычно нравятся женщинам, – дурачась, начал я.

– Знаешь, – задумчиво ответила она, – а ведь на самом деле ты такой и есть – только еще сам этого не знаешь. Все это у тебя внутри. Плюс еще порядочность и доброта, что я ценю гораздо больше всевозможных внешних проявлений. Тем более что эти качества теперь такая редкость.

Письмо от Нины было коротким:

«Игорь, ты просто напугал меня своим восьмистраничным тайфуном чувств. Ни одна живая душа не сможет уцелеть в такой всесокрушающей буре… Я должна о многом хорошенько подумать. Надеюсь, что мы все это обсудим уже после моего возвращения в Ангарск.

Целую. Почти твоя (если хочешь) Нина».

И, чуть ниже, шла еще приписка.

«P.S.

Не сердитесь – к лучшему,

Что себя не мучая,

Вам пишу от случая —

До другого случая.

В письмах все не скажется.

И не все услышится,

В письмах все нам кажется,

Что не так напишется.

Сочи. Санаторий «Прогресс», 1972 г.»

Я шел по центру города в приподнятом настроении.

Погода наладилась. Все блестело от солнца! Витрины магазинов, окна трамваев и троллейбусов, высыхающие лужи, асфальт… И это означало, что из опостылевшего, темного подвала, с сыроватым воздухом, мы наконец-то перейдем на стадион.

Результаты у меня в последнее время были отличные. На всех предыдущих тренировках стрелы кучно ложились в два желтых центральных круга: девятка и десятка. Иногда настолько кучно, что выпущенная очередная стрела сбивала оперение предыдущей, уже воткнувшейся в мишень и специальный щит. «Если так же выступлю на отборочных соревнованиях, то в сборную России по результатам стрельб точно попаду… А через несколько дней с Юга вернется Нина…»

Дальше не загадывалось. И без того сердце замирало от сладостных, неясных предчувствий…

Я представлял, как встречаю ее в аэропорту. Загоревшую, красивую, стройную, изящно и легко сходящую по трапу на землю. Или, наудачу, звоню ей отсюда, из Иркутска, в Ангарск, – а она уже дома!

«Сегодня четверг. Значит, до ее прилета – два дня. Кажется, она должна вернуться в субботу… Может быть, Нина прислала мне телеграмму, сообщив номер рейса?..»

Замедлив шаг, сворачиваю на главпочтамт и, как уже много раз было, протягиваю в окошечко «До востребования» свой раскрытый студенческий билет.

Проворно перебрав корреспонденцию в специальном ящичке в отделении с буквой «М», молодая худенькая девушка, улыбнувшись, передает мне плотный конверт.

Письмо было от Нины. И в нем, даже на ощупь, угадывалось не меньше трех страниц.

Моим первым порывом было отойти к окну, вскрыть конверт, прочитать письмо. Однако я уже опаздывал на тренировку. А тут еще в памяти услужливо всплыло описание подобной ситуации у Стендаля:

Мой знакомый никогда не приступал к чтению письма от своей избранницы сразу. Получив пакет, он проходил в гостиную. Аккуратно хорошо отточенными ножницами обрезал край конверта. Клал ножницы на место. Садился в удобное кресло. Распускал узел галстука. Вытягивал ноги. И только после этого приступал к чтению послания.

Я опустил письмо в почти пустой портфель, решив, что прочту его вечером, после тренировки, в своей комнате, которую я снимал недалеко от стадиона у очень древней и очень аккуратной старушки, с которой мы иногда вечерами пивали на ее кухоньке чай с вареньем или играли, по копейке, в домино.

Причем, приглашая меня отведать свежего варенья, она непременно стучалась в дверь: негромко, костяшками сухих пальцев, и деликатно спрашивала:

– Вы ничем сейчас не заняты, Игорь? Если нет – прошу на чашку чая.

Ее приглашение было как зов из далекой, ушедшей эпохи, с которой я не был знаком…

К чаю я прихватывал карамельки-подушечки с начинкой, которые она очень любила, но покупала крайне редко не из скупости, а из скудости.

Когда я пришел на стадион, тренер недовольно и демонстративно взглянул на свои наручные часы, однако ничего не сказал, продолжая тренировку с остальными.

Чтобы скорее присоединиться ко всем, я не стал спускаться в раздевалку, под зрительскими трибунами, тем более что был уже в форме: светлых брюках, кроссовках, футболке. Поставив портфель на ближайшую к линии стрельбы лавку зрительских трибун и бросив на него куртку, я вынул из футляра свой лук, принесенный тренером.

Зеленое поле стадиона со свежей белой разметкой на нем (Через полтора часа после нашей тренировки должен был состояться первый в этом году футбольный матч.) разноцветные мишени на громоздких щитах – все это еще больше улучшало и без того хорошее настроение! Да и дистанция была моя любимая, предельная, 90 метров.

Первая серия из трех стрел ушла чуть правее, воткнувшись в синие круги.

– Сделай поправку на ветер, – сказал тренер, посмотрев на мой щит в бинокль и направился к Лиде Шикота, его гордости, чемпионке мира, завоевавшей этот титул на соревнованиях в Англии в прошлом году. Она была первой из всех его подопечных, выполнивших норму мастера спорта международного класса.

Потом их у него стало много. Но пока он наиболее пристально следил за ней.

Я поправил прицел. И следующие три стрелы легли уже в желтое поле, как и у Лиды.

– Ну, чего ты раскисла? – услышал и голос тренера, подошедшего к ней. – Ты не рывком тяни. И отпускай тетиву плавненько… Что значит устала! Все устали! Ты думаешь, я не устал?! Давай, давай соберись!

После очередной серии я с еще пятью спортсменами, тренирующимися по индивидуальной программе – попросту гораздо больше других, пошел вытаскивать стрелы из щита.

– Молодец, – похвалил меня тренер, подойдя к моему щиту и записывая результат. – Еще десять серий. Надо, чтобы мышцы запомнили процесс до мелочей. И постарайся не потерять этот вот свой кураж во Львове. Если так отстреляешь – на Олимпиаду тебе дорога открыта. – И он отечески похлопал меня по плечу.

После тренировки я подошел к лавке за невысоким барьером, на которой оставил свой портфель. Но ни его, ни моей куртки там уже не было.

Я вернулся на поле, подумав, что, может быть, это кто-то из наших решил подшутить надо мной, спрятав вещи. Ведь никого из посторонних на стадионе вроде бы не было… Но оказалось, что никто из наших ничего не брал.

– Ребятишки тут какие-то пробегали, – вспомнил Серега Бадиев, – но это было минут тридцать-сорок назад. – Вон в те ворота удрали. Но в руках у них, кажется, ничего не было…

– А что в портфеле было? Что-нибудь ценное? – спросил тренер.

– Для меня – да, – ответил я, вспомнив, что кроме письма там еще лежало двести грамм карамели «Дунькина слабость» – для моей квартиросдатчицы. И запасная тетива, недавно накрученная из декрона. – Письмо жалко. Прочесть не успел…

– От любимой девушки? – деловито уточнил тренер.

– Да вроде того, – не стал я особо откровенничать.

– Ну если «вроде того» – то и жалеть не стоит, – подытожил тренер. И, хлопнув в ладоши, бодро скомандовал: – Щиты – под навес! Луки, стрелы – в подсобку! Тренировка окончена! Завтра, в пять часов, здесь же, если дождя не будет. В дождь – тренируемся в манеже…

Когда я снимал с лука тетиву, чтобы положить его в чехол, ко мне подошел тренер и, похлопав по плечу, сказал:

– Не переживай, Игорь. Тебе сейчас разбалансировка ни к чему. Надо сосредоточиться на главной цели – Олимпийских играх. Редко кому такая удача выпадает – побывать на них в качестве участника. А это все, – он опять отечески похлопал меня по плечу, – перемелется – мука будет.

У нас был хороший тренер. И он старался нас поддерживать не только на тренировках, но и в жизни.

– У меня сегодня день рождения, – подошла к нам Лида Шикота. – Я всех приглашаю в «Алмаз» – отметить его. Так что не разбегайтесь. Подарков не надо, – опередила она хотевшего что-то сказать тренера. – Цветов – тем более. Не люблю срезанные, умирающие цветы. Да и дата у меня солидная – четвертак. Так что радоваться особо нечему.

В ресторане мы просидели до темноты, поставив перед Лидой непременное условие, что хотя бы половину расходов берем на себя. За это время мы выпили три бутылки шампанского, еще больше «Боржоми» и очень хорошо и вкусно поужинали.

В субботу, приехав на электричке домой, я позвонил Нине, но ее телефон безмолвствовал…

За окном было серо и сыро. Сквозь мелкое сито небес сочился почти невидимый дождь…

Надев в прихожей плащ, я решил прогуляться.

Возле кафе «Улыбка» мне повстречалась Элла. Похоже, она кого-то ждала, неотрывно всматриваясь в глубь квартала и даже не заметила, как сзади к ней подошел я.

– Привет, мое мимолетное счастье, – сыронизировал я.

Она резко обернулась и, вяло улыбнувшись, ответила:

– А-аа, это ты. Привет.

– Кого-то ждешь или свободна? – Мне хотелось, чтобы в голосе больше не было иронии. Зачем напрасно раздражать красивую девушку, да еще тогда, когда у нее такой несчастный вид?

– Угу… Эдуарда… – И вдруг вдохновившись, по-видимому своими мыслями, продолжила: – Ты знаешь! Он со своей грымзой ведь разводится. А меня обещал взять с собой в Новосибирск на гастроли. Может быть, я даже у них в ансамбле буду петь… Мы уже репетировали, и он обещал мне поставить голос…

Эллу, как разлившуюся реку, уже трудно было остановить, поэтому, весьма бесцеремонно прервав ее красноречие, я спросил:

– Это тебе все твой дружок поведал?

– Ну да. Эдик. Она, представляешь себе, на Юге какого-то хахаля нашла. И в письме ему все это прописала. Развода, мол, требую немедленно! И все такое прочее. Эдик мне сам письмо показывал. Правда, прочитать не дал. Но я ему верю. Не станет же он мне врать… как ты думаешь?

– Конечно, не станет. Не такой он человек, – успокоил я Эллу. – Пока.

– Пока, – рассеянно ответила она, снова переведя свой взгляд в глубь квартала, откуда, по-видимому, и должен был появиться Эдуард.

Ноги будто сами собой, отдельно от моей воли, понесли меня к обрыву. Хотелось побыть одному, чтоб никого больше не видеть, не встречать. Особенно знакомых.

На «нашем месте» я остановился и увидел, как по реке, кружа его стремительным потоком, спешат куда-то большие, неуклюжие, набухшие от воды льдины. А лед по берегам – еще лежит незыблемо, как крепость, широкими сверкающими белыми полосами. И, казалось, что солнцу никогда не хватит сил растопить его. И что-то подобное, отдающее спокойным холодом, я почувствовал внутри себя.

«Да, до муки мне пока что еще далеко, – вспомнил я слова тренера. – Сейчас я ощущаю только муку».

Еще раз взглянув на реку, я уже немного спокойнее подумал: «Ну что же, значит и в моей жизни что-то вот так же стремительно изменится. Панцирь привязанности, делающий меня слабым, разлетится вдребезги! Просто надо быть, как эта река: свободным, упорным, сильным и, несмотря ни на что, постоянно стремиться к своей цели».

После прогулки я снова несколько раз позвонил Нине, но ничего, кроме протяжных призывных гудков, не услышал. Тогда по справочнику я нашел номер музыкальной школы, где она работала, и, представившись журналистом местной газеты, которому она после отпуска обещала дать интервью о работе с юными музыкантами, попытался узнать, где она.

– Не подскажете, когда начнутся занятия у Несыновой? – продолжил я уже с завучем школы, которую подозвали к телефону.

– Никогда, – вздохнув, ответила она одышливым голосом, как будто только что по пути к телефону штурманула Эверест. – Нина Александровна уволилась. И теперь будет жить, кажется, в Майкопе. Во всяком случае, в ее заявлении на увольнение фигурировал этот город как место будущей работы в тамошней музыкальной школе.

– Благодарю вас, – деревянным голосом проговорил я.

– Всего доброго, – ответила она и, спохватившись, быстро заговорила: – Кстати, вы можете взять интервью у меня или у кого-нибудь из наших преподавателей по итогам завершающегося учебного года. Они у нас, смею вас заверить, высоки…

У меня хватило сил не повесить трубку и не прерывать ее пространную речь.

– Алло? – с сомнением спросила она, не почувствовав никакой реакции на противоположном конце провода.

– Все понятно. Спасибо, – собрал я все силы, чтобы оставаться вежливым. – Я переговорю с редактором и вам перезвоню. До свидания, – повесил я трубку.

* * *

Года через два не помню уж от кого, я узнал, что Нина Александровна на юге (ох уж это южное солнце!) действительно вышла замуж за массажиста, работающего в том санатории, где она отдыхала, и что вскоре они переехали из Сочи в Майкоп, откуда он был родом и где жила его многочисленная родня.

«Ну, что же, каждый устраивается в этой жизни как может и насколько может, в этом нет ничего удивительного. Любопытно только, говорит ли теперь Нина своему мужа, как когда-то, кажется, очень давно, когда мы прощались в аэропорту, говорила мне, когда я грустно и нежно держа ее лицо в своих руках, лишь слегка касался губами ее губ и щек: «Какие у тебя, оказывается, нежные руки…»

Моей приятельнице-однодневке Элле певицей стать не удалось. Но зато замуж за Эдика она все-таки вышла. И теперь они живут в Новосибирске. И недавно своей подруге Свете она прислала в письме цветные фотографии, на одной из которых запечатлено все их семейство: несвойственно задумчивый Эдуард, похудевшая, с неброским макияжем Элла и их кроха-малыш, беззубо улыбающийся во весь рот. На фото он самый счастливый. Впрочем, и остальных несчастными не назовешь…

Что касается меня, то мне та слезная, дождливая весна запомнилась крушеньем почти всех моих надежд:

– Олимпийским чемпионом я не стал. Более того, я даже не попал в сборную страны, ибо на отборочных соревнованиях во Львове от страшной жары у меня повело верхнее плечо лука, и несколько серий я «срезал», не догнав уже потом ушедших вперед. Может быть, это произошло от того, что я вначале, в перерыве между стрельбами, не ставил лук в тенечек, под специальный большой цветной зонт. А тренера нашего с нами тогда не было и что-то подсказать было некому… А может быть, на стрельбу повлияло и что-то еще… Не знаю… О Нине, во всяком случае тогда я старался не думать…

– После защиты диплома меня распределили в Пермь, в областную контору потребкооперации. Распределение считалось очень хорошим, с предполагаемым карьерным ростом… Но ни о вольной охоте, ни о научной деятельности, чего бы хотел я, в этом месте не могло быть и речи. Поэтому, пробыв в Перми два месяца и выпросив у начальника «открепление», я вернулся с Урала с Сибирь, запомнив в Перми (очень славном, в общем-то, городе) прекрасный театр, в котором мне посчастливилось увидеть главную партию в «Жизели» Надежды Павловой, вскоре после окончания Пермского хореографического училища ставшей примой-балериной Большого театра, в Москве. Запомнился еще и уникальный музей деревянных скульптур с грустным Иисусом, прикрывающим рукой свои ребра. Да – Кама. Широкая, полноводная, но грязноватая, в отличие от наших сибирских рек, река.

И с Ниной ничего у нас не сладилось. И я теперь уже не знаю: хорошо это или плохо…

О том же непрочитанном письме я иногда жалею. А иногда и радуюсь тому, что у меня его украли. Ведь содержание его могло быть совсем не таким, как я предполагал…

Что же касается тренерского «Перемелется – мука будет», то, кажется, действительно все перемололось. Может быть, мука получилась и не очень белая – не 1-й сорт. Но все же и не очень темная. Скорее, даже не мука, а мучка, которая во все времена называется «жизненный опыт».

«Самое время!..»

– …А тебе сколько? – спросил мой приятель, поэт-верлибрист, с которым мы случайно встретились и неизвестно почему вдруг заговорили о возрасте.

Я на минутку задумался. Никогда не могу вспомнить сразу, начиная мысленно подсчитывать, сколько же мне лет.

– Пятьдесят восемь скоро, – с удивлением и некоторым ужасом от собственного невероятно солидного возраста произнес я наконец.

– Самое время начать мемуары писать, – заявил поэт задумчиво, разглядывая выпирающий из земли у одинокой березы полузаброшенного дворика немалый валун, на который только что упал первый желтый листок, придавший этому мрачноватому, круглому «как свежеиспеченный блин, лицу» (это у Гоголя так о майоре Ковалеве – лишившемся носа, сказано) вид озорно подмигивающего человека.

– Думаешь, пора? – усомнился я.

– Конечно… Среднестатистический мужик у нас в стране едва дотягивает до такой высокой «планки». Мрет. Гляди, а то можешь не успеть, – «ободрил» он меня и, еще раз взглянув на валун, улыбаясь, произнес: «Пират… Вылитый, злой, одинокий пират…» Ну ладно, пока. Мне пора, – протянул поэт руку.

– Пока, – пожал я его вяловатую кисть, и он пошел в свою сторону неожиданно пружинистой, молодецкой походкой, хотя был, судя по виду, пожалуй, постарше меня. А вот ведь пишет «запоем», как сам говорил, «стихари». Не помышляя наверняка ни о прозе («Лета к суровой прозе клонят» – это уже Пушкин), ни о мемуарах… Поэт, одним словом. А поэты к среднестатистическим гражданам никогда не относились…

– А может быть, и в самом деле пора? Столько повидал прекрасных мест. В стольких передрягах побывать случилось. С какими людьми был знаком! Столько всего в памяти застряло – ни в один роман не втиснешь. «Можно же попытаться написать не как обычно пишут мемуары, а без вранья, без приукрашиванья собственной персоны…», – размышлял я, шагая своею дорогой, мысленно прокручивая в памяти идущее как бы фоном, очень хорошее, на мой взгляд, стихотворение встреченного только что поэта, прочитанное им.

В Японии выпал снег.

И все розы

Постриглись в монахини…

Я вспомнил Японию. Сангарский пролив, разделяющий ее надвое. И как мы шли по нему на судне ночью, выходя из Японского моря в Тихий океан. И, видимо, в связи с Японией мне припомнились стихи уже другого, умершего очень молодым, японского поэта Исикава Такубоку, тоже писавшего хокку и танку.

На песчаном белом берегу

Островка,

В Восточном океане

Я, не отирая влажных глаз,

С маленьким играю крабом…

А потом мне припомнился остров Итуруп. (Мы уже обогнули Японию, с ее изнаночной для нас стороны и приткнулись к Курильской гряде), где я в светлой неглубокой реке ловил руками красную рыбу, идущую на нерест из океана. Рыбины были большие и сильные и ловить их было легко, но жалко… И это тоже было осенью. Только, кажется, не в сентябре, а в начале октября…

В ноябре от какого-то случайного знакомого я узнал, что поэт умер, не дотянув не только до среднестатистического возраста, но и едва перешагнув пятидесятилетний рубеж. Оставив, значит, восемь лет своего недожития другим. «Поистине царский подарок…»

– А от чего он умер? – спросил я.

– Традиционная болезнь богемы – запой. Он ведь, если начинал пить – мог это делать неделями, не останавливаясь. Не разбирая уж потом, что пьет. «Все равно – лишь бы горело». Так что глотал всякую гадость… – Разъяснил рассеянно мой шапочный знакомец. И, взглянув на небо, с отвращением добавил: – До чего ж погода мерзкая стоит…

Шел мокрый снег. И, может быть, от этого он сутулился и ступал как-то неуверенно, по-стариковски. А мне вдруг вспомнилась уверенная походка поэта, устремленная «в светлое будущее». И только сейчас я обратил внимание, что стою на том же самом месте, недалеко от особнячка Союза писателей России, где меньше месяца назад мы встретились с поэтом.

Я опустил глаза и посмотрел на булыган у одинокой березы. Он был теперь мокрый и темный, а недолго покоящиеся на его поверхности снежинки, вскоре таящие, напоминали веселые веснушки на открытом, удивленно смотрящем на мир, детском лице. Может быть, от этого он весь так промыто, радостно блестел в редких лучах полузакатного и полузимнего уже солнца, почти не дающего тепла.

«Может быть, действительно засесть за мемуары? – подумал я, направляясь, как и в прошлый раз, в Союз писателей, где должна была состояться «презентация», как принято сейчас говорить, моей новой книги повестей и рассказов, одна из повестей в которой называлась «Мы никогда уже не будем молодыми». – А то ведь, и действительно, могу не успеть… И все исчезнет из этого мира вместе со мной… Интересно, а идет ли сейчас снег в Японии? Ведь мы от нее не так уж далеко…»

Я почему-то огляделся вокруг. Роз нигде видно не было. А вот голые, мокрые, безлистные ветви березы были почти траурно черны, и ветер хлестал ими по болезненно изогнутому белому стволу.

Экзамен по научному коммунизму

Это было в конце шестидесятых годов теперь уже прошлого, двадцатого, века…

Летняя сессия на нашем охотоведческом факультете должна была закончиться к десятому июня. Однако уже в первых числах этого месяца крайний срок, я и мой сокурсник Серега Мухин должны были прибыть на Командорские острова…

Туда, из Тихого океана, после зимовки на мелководной Банке Стейлмента, начнут возвращаться на свои лежбища для разведения потомства морские котики. Вернее – котихи, поскольку двухсоткилограммовые секачи-самцы, в отличие от миниатюрных, редко превышающих вес в пятьдесят килограммов самочек, уже находятся, начиная с апреля, на всех постоянных лежбищах Командор, два из которых расположены на острове Беринга и два – на острове Медном. На этих лежбищах самцы и занимают заранее прибрежные участки суши для будущего, состоящего в среднем из сорока – пятидесяти самок гарема, устраивая между собой порою нешуточные драки, в отстаивании своего права на облюбованный участок.

Подход к островам самок, их расселение и дальнейшую жизнь котячьего сообщества, до появления потомства, нам с Серегой Мухиным и предстояло отследить, пробыв на Командорах практически все лето. Эта наша «производственная практика» по изучению повадок именно данного вида ластоногих была согласована с Тихоокеанским институтом рыбного хозяйства и океанографии, сокращенно ТИНРО, находящегося во Владивостоке. С сотрудниками этого института мы заранее списались, и из Владивостока в Иркутск был направлен именной вызов в деканат охотоведческого факультета на меня и Серегу.

Отчетом же перед родным институтом и ТИНРО, в том числе и за то, что государство не зря потратило деньги на двух студентов, заканчивающих третий курс и отправляющихся из Иркутска на «край географии», должна была стать очередная курсовая работа, копию которой необходимо было отослать впоследствии, после ее написания, вместе с «полевыми дневниками» во Владивосток, в лабораторию ластоногих ТИНРО.

Да, в те незабвенные социалистические времена еще не студенты платили за свое обучение. Как это зачастую происходит теперь во времена олигархического капитализма, распустившегося (в обоих значениях этого слова) в нашей стране пышным цветом, будто чертополох или иная сорная трава. В те же советские времена платили студентам. И за проезд к месту практики, и обратно, да начисляли еще и стипендию, если, конечно, учеба шла успешно, не только за учебные месяцы, но и за месяцы прохождения практики. К тому же во время самой практики можно было неплохо заработать, что мы с Серегой, собственно говоря, и намеревались успешно осуществить, заключив с ТИНРО соответствующий договор.

Однако чтобы все это произошло, в том числе и своевременное прибытие на острова, нам нужно было кроме сдаваемых по графику и уже сданных зачетов и экзаменов сдать два зачета и один экзамен досрочно. Разрешение на это от декана факультета Николая Сергеевича Свиридова, всегда идущего на встречу студентам, а заодно и «автомат» по его курсу: «Морской зверобойный промысел» (раз уж мы едем изучать морских зверюг), нами было получено. Так что кроме плановых зачетов и экзаменов нам надо было сдать досрочно еще зачет по «Основам Дарвинизма» и экзамен по «Научному коммунизму», который вела на нашем курсе молодая и очень привлекательная преподаватель Ирина Сергеевна. На ее лекциях, как на некоторых прочих, казавшихся студентам не такими уж обязательными, прогульщиков почти не бывало. Хотя многие из будущих бравых охотоведов (а на этот факультет тогда принимали только парней) вместо того, чтобы внимательно слушать собственно лекцию Ирины Сергеевны, сосредотачивали свое внимание совершенно на иных вещах. Например, любовались не только ее чистым красивым лицом, стройными ногами и ладной фигурой, но и другими частями тела. Особенно теми, словно просящимися наружу, из плотно облегающей бедра серой юбки чуть выше колен, и из идеально сидящей на ней светлой кофточки с длинным рукавом, из которой тоже было чему проситься наружу, так сказать, на простор. Может быть, именно поэтому на этой самой кофточке порою нестерпимо хотелось, в дополнение к двум уже расстегнутым верхним пуговкам, расстегнуть еще и третью, и четвертую (всего их было, кажется, пять – маленьких черненьких, как глазки ласкового зверька, пуговок). Для большего (чисто эстетического, разумеется) созерцания слегка колыхавшейся при ходьбе у доски или между рядами груди, разделяемой короткой (параллельно полу) «стрелкой», уходящей дальше куда-то круто вниз, как с обрыва, под застегнутые пуговицы. Отчего была видна только верхняя, такая пленительная, часть «айсберга» с идеальной белой кожей.

Зачет по «Основам дарвинизма», пожалуй, старейшему преподавателю факультета Нарциссу Исаевичу Литвинову, всегда изысканно одетому, с вечной ироничной улыбкой и веселой лукавинкой в глазах, мне удалось сдать лишь со второго, а Сереге с третьего захода. Когда мы пришли в кабинет к Нарциссу Исаевичу для пересдачи зачета во второй раз, он, по-своему обыкновению слегка улыбнувшись и рассеяно глядя в окно на институтский двор (за деревянным забором которого сразу начиналась усадьба декабриста князя Трубецкого, сосланного императором Николаем I в Сибирь за восстание на Сенатской площади 1825 года, в котором он, впрочем, участия не принимал), чуть помедлив и повернувшись к нам, с уже совершенно веселым выражением лица, словно мы только что рассказали ему забавный анекдот, спросил:

– Вот что, дорогие дарвинисты, я не стану мучить вас коварными вопросами, которые задавал на предыдущей нашей встрече. Надеюсь, что кое-какой материал вы проштудировали за те три дня, что мы с вами не виделись. Задам простенький вопрос обоим. Кто на него ответит первым – получает зачет. Итак, полное имя Ламарка?

Серега сдвинул к переносице свои широкие брови, нахмурил лоб, изображая нешуточный мыслительный процесс. Он даже для пущей важности зашевелил губами, будто мысленно уже произнося имя этого французского естествоиспытателя, предшественника Дарвина, который вместе с немецким ученым Тревиранусом в 1802 году ввел в научный оборот термин «биология». После недолгого раздумья он произнес с вопросительной, впрочем, интонацией:

– Жан Батист Ламарк?

– Это не полное имя, – еще лучезарней улыбнувшись, ответил Нарцисс Исаевич.

Больше никаких звуков из шевелящихся Серегиных губ не последовало.

Преподаватель вопросительно, с нескрываемой иронией посмотрел на меня.

– Может быть, вы ответите? – спросил он, слегка покачиваясь за столом на стареньком, жалобно поскрипывающем стуле.

– Жан Батист Пьер Антуан де Моне шевалье де Ламарк! – четко отчеканил я, выдержав необходимую паузу. И ловя на себе два любопытных, скрестившихся, словно лучи прожекторов, высматривающих в черном небе вражеский самолет, взгляда – Серегин и Нарцисса Исаевича. Честно говоря, я до сих пор не знаю, по какой такой причине запомнил наизусть накануне зачета полное имя Ламарка.

– Ну, что ж, – чуть помедлив, произнес преподаватель, переставая покачиваться, – давайте вашу зачетку.

Поставив в нужных графах зачет и красивую витиеватую подпись, Нарцисс Исаевич уже суховато, без всегдашней улыбки, возвратив зачетную книжку, произнес мне:

– Свободны.

Выходя из кабинета, я уловил тоскливый и как будто о чем-то молящий меня взор Сереги и, уже вновь ироничный, взгляд Нарцисса Исаевича, устремленный на моего товарища.

Минут через десять из кабинета в коридор, где я его поджидал, вышел Серега. Веснушчатое его лицо было до удивления красным, словно он решил поработать светофором или стать, привлекающим к себе всеобщее внимание первым помидором, привезенным на сибирский рынок из Ташкента ранней весной.

– Велел прийти через два дня, как следует подготовив еще и сегодняшние вопросы, – угрюмо сообщил он, кивнув на прикрытую дверь. – И откуда он их только берет?! И каждый раз все новые, – искренне изумился мой товарищ. – Мы же с тобой вроде весь курс прочли, – уже менее уверенно закончил он.

– Значит, не весь, – включился я в разговор. – А может быть, и конспекты, что ты взял у старшекурсников, были неполные. Он же, говорят, каждый год свой курс дополняет какими-то новыми сведениями. А мы ведь с тобой его лекции до конца не дослушали. Вот он и тычет нас мордой об стол, чтобы знали свое место.

– Да… – только и молвил Серега, – шагая со мной по длинному гулкому пустынному коридору к читальному залу библиотеки, расположенной напротив центральной лестницы с двумя параллельными пролетами, ведущими со второго этажа. В «читалке» мы планировали начать готовиться к экзамену по «научному коммунизму».

– Знаешь, Макс, – тормознулся Серега, не дойдя двух шагов до двустворчатой двери читального зала, – я, если дарвинизм с третьего захода не осилю, оставлю «хвост» на осень. Да и коммунизм сейчас сдавать не буду. Не успею подготовиться. Тем более что в этом году все как сдурели. Любое дело окрашено теперь у нас в стране предстоящим на следующий год столетним юбилеем «Вождя мирового пролетариата» – Владимира Ильича Ленина! – Словно передразнивая передовицы газет, раздраженно произнес потенциальный двойной хвостист. – Заранее начали готовиться! Об этом только и талдычат теперь повсюду. А сколько, нелепых порою, сувениров с изображением вождя понаделали! Хорошо, что хлеб еще выпекают без его чеканного профиля! А конфеты точно скоро, помяни мое слово, начнут с цитатами из его работ на обратной стороне фантиков производить. Типа: «Ешьте меньше, да лучше!»; «Шаг вперед – два шага в сторону!»; «Империализм и эмпириокритинизм»[1], ну и так далее.

– Да ты, Серега, прямо знаток ленинских работ, – вставил я, но мой товарищ, не обратив никакого внимание на мою ироничную реплику, продолжал говорить о наболевшем.

– Уверен, что и наша коммунистическая дама будет лютовать не хуже Нарцисса, хотя, и выглядит такой белой и пушистой.

– А при чем здесь Дарвин и Ленин? – снова встрял я.

– Да ни при чем, – вяло согласился Серега. Это я так, к слову. Так что иди готовься к коммунизму, – кивнул он на дверь библиотеки, – а я – в общагу. Дарвинизм долбить. Кстати, нам с тобой дней через пять надо в Петропавловск вылетать, чтобы на экспедиционное судно успеть. А оно уж через неделю отходит, – закончил Серега свой печальный монолог.

– А я все-таки попробую «научком» спихнуть. Тем более что договорился с Ириной Сергеевной о том, что мы придем к ней в общежитие преподавателей через три дня. И прямо у нее дома сдадим экзамен. Глядишь, и чайком угостит, – размечтался я. Ведь она старше-то нас года на четыре, не больше.

– На восемь, – уточнил все знающий в подобных вещах Серега. – Ей двадцать девять. Сведения из достоверных источников, – солидно добавил он. – А что касается чая, то я бы с такой женщиной с удовольствием… и не только чая попил, – проговорил он с мечтательной улыбкой и потянулся до хруста в костях. – Эх, такая баба пропадает! – продолжил он. – Поздновато мы с тобой, Макс, родились. Так что губу-то особо не раскатывай. Вряд ли тебе там чаек обломится. Мы для нее щенки. Вот Нарцисс Исаевич, будь он лет на двадцать помоложе, был бы ей в самый раз… Но зато, – перевел он тему разговора, – мы с тобой скоро по тем местам на судне пройдем, где занимался зверобойным промыслом Джек Лондон! Да и на Командорах он, кажется, бывал! – совсем оживился Серега. Долго грустить мой приятель не умел.

* * *

Общежитие для преподавателей вузов и аспирантов располагалось в бывшем «Морском храме» – Харлампиевской церкви.

В прежние времена, отслужив в нем молебен и поставив свечи перед иконой Николая-угодника – покровителя путешествующих и странствующих, отправлялись в дальние моря экспедиции Григория Шелехова, названного Гавриилом Державиным «Российским Колумбом» и других купцов. Отбывали на Аляску, в «Русскую Америку» – открытую и обжитую в основном сибиряками и в иные дальние, запредельные места.

В этом храме (после двух научных полярных экспедиций на судне «Заря», под предводительством Толля, пропавшего без вести в 1902 году при переходе по неокрепшему льду с острова Беннетта, в поисках «Земли Санникова»), со своей невестой Софьей Омировой, приехавшей в Иркутск из Петербурга с отцом жениха, 5 марта 1904 года венчался будущий адмирал Российского флота Александр Васильевич Колчак, через три дня после свадьбы отправившийся к месту военных действий в Порт-Артур, на Русско-японскую войну.

В мои же студенческие годы, по-видимому, некогда очень красивый большой храм представлял собою жалкое зрелище. Куполов с крестами на нем не было. А вот следы разора и запустения, как говорится, повсюду были налицо. И порою создавалось такое впечатление, что власти просто не ведают, что делать с этим «памятником архитектуры». Разрушить такую махину, как были до того разрушены десятки церквей и соборов, хлопотно. Переоборудовать во что-то иное – еще хлопотнее. Оставить на дальнейшее саморазрушение – также не годится. Центр города. Иностранные туристы из близлежащей гостиницы «Интурист» шныряют то и дело и фотографируют эту бесхозность. Одним словом – головная боль для власть придержащих этот бывший «Морской храм», вступив в который из солнечного майского дня, я ощутил какую-то сумеречную прохладу и явственный запах плесени.

Отыскав среди множества дверей нужную мне под номером три (и вскользь подумав о том, что трояка бы мне вполне хватило, только бы уж поскорее свалить эту сессию), обитую, видимо, уже очень давно потрескавшимся и некогда черным дерматином, я постучал по косяку, ибо звонок отсутствовал. Отчего-то с замиранием сердца, словно вступал в Зазеркалье в Стране чудес, ждал ответа, услышав через короткое время звонкое и бодрое:

– Войдите!

На миг мне представилось, что за растворенной дверью я увижу светлую, хорошо обставленную современной мебелью комнату и Ирину Сергеевну, сидящую на мягком, просторном диване в шелковом халате с драконами, схваченном на ее изящной талии шелковым, как и халат, тонким пояском, а оттого, пусть и нечаянно, но смело распахнутом и сверху и снизу.

Однако все оказалось гораздо прозаичнее.

Ирина Сергеевна была все в той же серой плотно облегающей ее бедра юбке и светлой кофточке, как и на лекциях, увы, с двумя, не более, расстегнутыми сверху пуговками.

– А почему вы один? – спросила она недоуменно. – Вас же должно быть двое?

– Мой товарищ решил сдавать экзамен осенью, – как ефрейтор генералу, четко отрапортовал я. И уже не так подобострастно, добавил: – У него возникли проблемы с Дарвином.

– С самим Дарвином? – деланно удивилась Ирина Сергеевна и, улыбнувшись, добавила: – Или с Нарциссом Исаевичем, все же?

– С «Основами дарвинизма», – уточнил я, пытаясь неловко улыбнуться ей в ответ и удивившись тому, как мгновенно, будто ее там никогда и не было, приветливая улыбка сошла с ее красивых капризно-пухлых губ.

Лицо стало непроницаемо официальным, и я подумал, что, наверное, Серега в своих прогнозах был прав и эта тоже будет лютовать, не сжалившись над бедным студентом, стремящимся в океан, на простор, на волю волн!

– Извините, что я вытащила вас к себе, – прервала мои не очень веселые мысли Ирина Сергеевна. – Не хотелось мне ехать за город, в основной корпус. Тем более что лекций у меня сегодня нет. А в вашем охотоведческом здании, хоть оно и недалеко от центра города, но пришлось бы искать место, с кем-то договариваться о свободной аудитории или кабинете, а это, согласитесь, неудобно.

Она словно оправдывалась, и мои тяжкие предчувствия стали как-то меркнуть. «Однако чаем здесь все же и не пахнет», – понял я, слушая ее объяснения и разглядывая комнату с единственным очень высоким окном и множеством переборок в раме, как бы разделяющих тянущееся вверх стекло на небольшие квадраты. Подоконник окна по ширине был, наверное, не менее чем метра полтора.

«Да, раньше стены клали не чета нынешним. Особенно этим панельным бетонякам в многочисленных безликих, а точнее, на одно лицо микрорайонах», – мысленно похвалил я стародавних строителей.

Посреди довольно просторной комнаты стоял старинный круглый стол и два, тоже не новомодных, венских стула. Рядом с вытянутым окном, по всей видимости, встроенный в нишу стены, до самого высокого потолка громоздился прямо-таки громадный черный шкаф, вызвавший у меня весьма сложные ассоциации. С одной стороны он показался мне похожим на огромный, будто для сказочного богатыря, квадратный гроб, а с другой – этот шкаф, с его легкими фанерными длинными дверцами, одновременно будто бы был выходом, вернее, входом, в иной, таинственный, волшебный мир. Стоило только с легким скрипом отворить эти дверцы и ступить в него.

Ирина Сергеевна перехватила мой взгляд и, кивнув на шкаф за своей спиной, пояснила:

– Наследие прошлых времен. Впрочем, так же как стол и стулья. По-видимому, прежде в этом шкафу хранилось церковное облачение… А мне порою, особенно на закате, кажется, что дверцы этого шкафа внезапно отворятся и из него выйдет былинный, огромного роста богатырь, готовый исполнить любое мое желание.

«Надо же, она тоже про богатыря подумала. Значит, есть в этом шкафу действительно что-то богатырское», – мелькнула у меня попутная мысль.

За ширмой, тоже старинной, с четырьмя створками, обтянутыми шелковой тканью, с каким-то замысловатым узором, слева от входной двери, скорее всего, помещалась кровать.

Ирина Сергеевна вновь, и теперь уже с неудовольствием, отчего она слегка нахмурила брови, перехватила мой изучающий обстановку ее комнаты взгляд.

– Ну, что ж, – официальным тоном произнесла она, прервав мое созерцательное состояние. – Начнем, пожалуй.

Она веером, достав их из сумочки стоящей на стуле, разложила на столе обратной стороной кверху экзаменационные билеты и, чуть улыбнувшись, предложила:

– Тяните свое счастье.

Я взял крайний слева билет, в котором было два вопроса.

Первый, про базис и надстройку в социалистическом обществе, я более-менее помнил по лекциям. А вот второй: «Моральный кодекс строителя коммунизма» не знал вообще. Вернее, знал лишь понаслышке. Из прочитанных кое-где мимоходом лозунгов, касающихся этого самого кодекса. Сама же Ирина Сергеевна в своих лекциях до этой темы еще не дошла.

– Присаживайтесь, – указала она на стул, убирая остальные билеты на край стола.

Я сел. Достал из портфеля ручку и лист бумаги, но, вместо того чтобы думать над вопросами, вдруг припомнил нечто давнее, казалось, навсегда уже забытое.

Мне было тогда, наверное, лет двенадцать. И вот однажды в поселковом клубе на стене, рядом с небольшим глубоким квадратным оконцем кассы, я прочел красочный лозунг: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» – уверенно утверждалось в нем.

На строительство коммунизма тогдашним Генеральным секретарем коммунистической партии и фактическим правителем государства – Хрущевым, отводилось двадцать лет. С 1960 по 1980 год. Несомненно, я мог считаться «нынешним поколением советских людей». Поэтому, прочитав столь оптимистичный и радостный для меня лозунг и, естественно, не подвергнув его сомнениям, я огорчился только из-за того, что ждать коммунизма придется еще так долго. Тогда я еще не ощущал, что года, десятилетия мелькают очень быстро, подобно небольшим станциям, едва уловимым взглядом из окна, несущегося мимо них поезда. И еще огорчило меня то, что я уже буду, по моим тогдашним соображениям, почти стариком. Ведь к 1980 году мне исполнится тридцать два года!

Но зато там, в этом «светлом будущем», все будет по-другому, не так, как сейчас, когда мама вынуждена работать медицинской сестрой в воинской части то на полторы, то на две ставки, прихватывая частенько и выходные и праздничные дни, для того чтобы побольше заработать. Что б семья не чувствовала ни в чем нужды и в доме был необходимый достаток. Дополнительные сведения о «светлом будущем», еще прежде, я тоже почерпнул из лозунгов, прочитанных мною не то в продуктовом магазине, не то в маминой санчасти, куда я частенько приходил в обед поесть из солдатского котла, точнее, из предназначенной для дежурной медсестры порции. Там, на этих тоже красочных небольших бумажных плакатах, выполненных типографским способом, разъяснялось, что рабочий день будет четырехчасовой. И, самое главное, что там при коммунизме будет действовать принцип: «От каждого по способностям – каждому по потребностям!»

И когда я начинал думать об этом счастливом будущем, то мне оно представлялось почему-то всегда одинаково.

Вот я уже взрослый. В бостоновом в полоску костюме (а именно такие при выходе на свободу приобретали себе недавние сидельцы лагерей – основные строители коммунизма, строившие наш город), в светлом плаще реглан, мягкой серой шляпе (в плащи и шляпы одевались уже бывшие недавние фронтовики), в блестящих темно-коричневых «штиблетах» с рантом. (Само собой разумелось, что я высок, строен, красив, как доктор Журавлев из маминой санчасти, года два назад приехавший туда работать после окончания московского мединститута.) У меня в руках небольшой, легкий чемоданчик, так называемая – «балетка». С такой отец обычно ходил со мной по субботам в баню, укладывая в нее чистые трусы, майки, полотенца… Я стою, на блестящем (как мои туфли) от недавнего дождя перроне, у дверей влажного зеленого вагона поезда дальнего следования. Длинный ряд окон этого вагона та уже чист, как глаза девушки-проводницы, стоящей у вагона, в ожидании пассажиров.

Из нагрудного кармана свободного двубортного пиджака я достаю билет и протягиваю его этой симпатичной, улыбающейся именно мне, потому что у вагона больше никого нет, проводнице.

Куда идет этот проходящий мимо нашего города поезд, где они обычно стоят лишь две минуты, не загадывал. Но думалось, что обязательно куда-то очень далеко. Подальше и от нашего города, и от нашего поселка, с его грязью на дорогах и коровьими лепехами посреди улицы. С его неказистыми бараками на восемь квартир, в которых мы тогда жили. Наверное, мне грезились Юг и море…

Много лет спустя я прочел у Николая Рубцова в чем-то сходное по ощущениям с моими тогдашними мечтами стихотворение:

Стукнул по карману – не звенит.

Стукнул по другому – не слыхать.

Если только буду знаменит,

То поеду в Ялту отдыхать.

– Сразу будете отвечать или вам необходимо какое-то время на подготовку?

Вопрос Ирины Сергеевны вернул меня из дальнего далека (впрочем, лишь девятилетней давности) к действительности.

– Буду готовиться, – рассеянно ответил я.

– Хорошо. А я тогда пока выпью кофе, – приятным ровным голосом проговорила Ирина Сергеевна.

Она вышла из комнаты (видимо, кухня была общая, где-то в другом месте), а я, лихорадочно листая чужой конспект, которым меня снабдил Серега, раздобыв у знакомых старшекурсников, испуганно реагируя на каждый шорох за дверью, попытался найти ответ на второй вопрос. Но так ничего и не нашел.

Минуты через две Ирина Сергеевна вернулась в комнату с источающей приятный аромат чашечкой кофе. При этом, сделав вид, что не заметила, как я поспешно и неуклюже прячу в портфель общую тетрадь. А я сделал вид, что достаю из портфеля еще один чистый лист бумаги.

Ирина Сергеевна подошла к окну, немного постояла возле него спиной ко мне, рассеянно глядя на цветущую, заполнившую всю нижнюю часть окна сирень, а потом уселась с ногами на широкий подоконник, скинув на пол пушистые тапочки. Юбка у нее заметно приподнялась выше колен и, кажется, еще туже обтянула бедра. Вид был, надо сказать, просто изумительный! Но мне, увы, было сейчас не до него.

Ирина Сергеевна маленькими глотками, с видимым удовольствием, пила кофе, время от времени ставя чашку на подоконник рядом с собой и завороженно глядя в эти моменты на пышную сирень, заметно затеняющую нижнюю часть высокого окна.

– Ну что, готовы? – спросила она через какое-то время, встав с подоконника и оставив на нем изящную пустую чашечку из тонкого фарфора, стенка которой красиво просвечивала на свету.

Если учитывать мои мысленные переживания, связанные с Ириной Сергеевной, то ее вопрос прозвучал весьма двусмысленно. И на свои смелые мечты я мог бы ответить, как юный пионер: «Всегда готов!» Но реалии были иными, и я осипшим, отчего-то голосом ответил: «Да», решив про себя, что: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать!»

– Достаточно. Этот вопрос вы знаете, – прервала мои пространные разглагольствования о базисе и надстройке Ирина Сергеевна. – Переходите ко второму.

Сидя напротив меня и, по-видимому, думая о чем-то своем, она машинально перебирала лежащие на краю стола билеты. То складывая их в стопку, как карточную колоду, то рассыпая веером, будто гадала на свою судьбу.

– Ну, что же вы молчите? – перевела она свой рассеянный взор от билетов на меня, когда пауза уж слишком затянулась. – Это же простой вопрос. Достаточно читать газеты, чтобы найти на него ответ.

Мне так захотелось ответить ей, словами профессора Преображенского, из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова, дающего совет своему коллеге-врачу: «Вы только, дорогой мой, не читайте перед обедом советских газет – это ухудшает пищеварение…» А к тому же я газет почти никогда не читал.

– Правда здесь нужны точные формулировки, – добавила она, после небольшой паузы. – На первый вопрос вы ответили очень хорошо, – подбодрила она меня.

И тут на несколько секунд память вдруг унесла меня в еще более раннее детство.

Я вспомнил, как, став пионером (о чем давно мечтал), выбросил на помойку медные крестики – свой и младшей сестры, с которой нас одновременно крестили в Бурятии, в Улан-Удэ, где тогда жили наши родители. Мне тогда было уже два года, а сестра только родилась. И потом, крестики эти в те атеистические времена, когда Никита Сергеевич Хрущев «грозился» не только построить коммунизм, но и показать «мировой общественности» последнего попа Советского Союза, хранились у мамы в комоде под стопкой чистых полотенец.

Бабушка, мамина мать, живущая тогда у нас, узнав о моем поступке, очень огорчилась. А по утрам к общим молитвам прибавила еще и молитвы за меня. И теперь, проснувшись раньше времени, еще в черноте раннего зимнего утра, я видел за шторкой, отделяющей бабушкину кровать, стоящую у шкафа, на боку которого была приделана лампадка и старая почерневшая от времени икона, теплый, таинственный, красноватый свет этой лампадки, проступающий из-за ситцевой ткани и кланяющийся бабушкин силуэт. Слышал среди не понятных мне слов, произносимых ею шепотом, и понятные:

– Господи, – просила Ксения Федоровна, – просвети моего внука Владимира. Наставь его на путь истинный. Спаси и сохрани его от всякого зла и козней бесовских. Прости ему грехи его…

Может быть, благодаря бабушкиным молитвам мой воинствующий атеизм, культивируемый в школе в основном нашей пионервожатой – задорной, веселой девушкой с вздернутым маленьким носиком и жизнерадостным румянцем во всю щеку, как-то незаметно пропал. И я все чаще стал задумываться о смысле жизни и смысле смерти. Об этих великих тайнах. И как-то, когда бабушка ушла в стайку доить корову, я зашел в ее закуток и взял с полочки небольшую книжку «Евангелие».

Присев тут же на бабушкину кровать, аккуратно застеленную разноцветным лоскутным одеялом, начал читать.

За чтением Евангелия и застала меня Ксения Федоровна.

Погладив меня по голове, она присела рядом. От нее так хорошо пахло молоком и как будто таким особенным, приятным теплым коровьим дыханием. Обняв меня, она негромко сказала: «Знаешь, внучек, можно не верить в Бога. Как говорится: «Не веришь – не верь», но богохульствовать все же нельзя! Особенно над тем, чего мы не знаем и понять своим скудным умом до конца не можем».

– А тебе, кстати, понятно, что ты прочел? – спросила она через некоторое время, кивнув на Евангелие в моих руках.

– Не все, – почему-то тихим голосом ответил я.

– Ну, тогда давай будем вечерами вместо Пушкина вместе эту книжку читать. А что тебе будет непонятно, я буду объяснять. Только в школе, и особенно пионервожатой вашей, об этом лучше не говорить. Договорились?

– Договорились, – снова тихо ответил я, чувствуя теплый бабушкин бок и ее любовь ко мне. И от всего этого, такого хорошего, мне вдруг захотелось плакать.

Теперь иногда по вечерам, не подолгу, бабушка стала читать мне Евангелие, многое из которого я воспринял как чудесную и в то же время страшную сказку. А кое-что из всех четырех Евангелий: от Марка, Матфея, Луки, Иоанна, запомнил цепкой детской памятью на всю жизнь. Особенно вот это: «Относись к другим так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе».

– Ну, что?.. – будто подталкивая меня к краю пропасти, уже нетерпеливо спросила Ирина Сергеевна, недвусмысленно бросив взгляд на настенные часы.

– Не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и люби ближнего, как самого себя… – начал я монотонным голосом и увидел, как глаза Ирины Сергеевны округлились, а взгляд из рассеянного стал как будто бы даже испуганным и недоуменным, словно я готовил ей какой-то коварный подвох. – Не судите и судимы не будете, – продолжил я, чувствуя, как стремительно лечу в бездонную пропасть, к краю которой меня подтолкнула эта красивая женщина. – Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит, – продолжал я автоматически вытягивая из своей памяти все, что помнил, составляя немыслимую мозаику неведомого мне «Кодекса строителя коммунизма». – Дух бодр, плоть же немощна. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но большее горе тому человеку, через которого соблазн приходит.

Я замолчал, почувствовав, что уже вычерпал из колодца памяти почти все запомнившиеся мне с детства фрагменты Евангелия, произнесенные мною, может быть, и не совсем верно. И еще я почувствовал, что уже почти достиг дна пропасти и сейчас меня расплющит об острые, безжалостные, спокойные камни. Но, перед тем как это произойдет, я решил, не пряча больше глаз, прямо взглянуть на Ирину Сергеевну.

Удивительно, но взор ее не был больше не возмущенным, ни удивленным, а был каким-то затуманенным, словно она и не слушала меня, напряженно думая о чем-то очень важном для самой себя.

– А ведь, по сути-то, верно, – произнесла она наконец каким-то изменившимся голосом. И, будто откуда-то издалека, добавила: – Давайте зачетку.

Взяв зачетную книжку и не открывая ее, она спросила:

– Вы куда на практику отправляетесь?

– На Командоры. Проводить учет морских котиков.

– Это где-то рядом с Японией, кажется?

– Нет. Эти острова находятся значительно севернее от основных японских – Хонсю и Хоккайдо, и Курильских островов, и Сахалина, и даже Камчатки, – как перед нерадивым учеником, испытывая при этом некое тщеславное чувство, мол: «Знай наших!», блеснул я своими географическими познаниями, да не перед кем-нибудь, а перед преподавателем высшей школы! – Там, кстати, бывал Джек Лондон, когда работал на зверобойных судах.

– А я почему-то думала, что это рядом с Японией, – рассеяно, словно продолжая думать о чем-то очень важном для нее, произнесла Ирина Сергеевна, вставая из-за стола и продолжая держать мою нераскрытую зачетку в левой руке.

Она прошла мимо меня и машинально потрепала по голове, слегка взлохматив волосы.

Наверное, так могла поступить мама или любимая девушка, но никак не преподаватель научного коммунизма.

– Мечтаете стать Джеком Лондоном? – словно и не заметив своего жеста, спросила Ирина Сергеевна. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Куда же я ее задевала?

Оглянувшись, я увидел, что она что-то ищет в своей сумочке на тумбочке, стоящей перед довольно большим, висевшим на стене, зеркалом.

– А, вот она. Ну, слава богу, нашлась. – Она вынула из сумки авторучку с золотым пером, добавив. – Люблю, знаете ли, расписываться перьевой ручкой с черной тушью. Тогда подпись выглядит эстетично, как иероглиф, на рисовой бумаге. Да и ручку эту мне, кстати, давно уже, правда, мой бывший друг из Японии привез.

Она вернулась к столу. Раскрыла зачетку. И на мгновение задумавшись, так что у нее образовались две продольные складки у переносицы, с какой-то грустной улыбкой продекламировала:

Порою заметишь вдруг:

Пыль затемнила зеркало,

Сиявшее чистотой.

Вот он, открылся глазам —

Образ нашего мира.

– Это стихи Сайге, из знаменитого воинского рода Сато. Он жил в Японии в двенадцатом веке. Не знаете такого поэта?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Ну, еще узнаете. Какие ваши годы, – сказала Ирина Сергеевна, склонившись над зачеткой.

Поставив оценку и расписавшись в следующей графе, она передала ее мне.

– Удачной вам практики, – пожелала Ирина Сергеевна, вставая со стула и как бы давая мне понять, что разговор окончен.

– Спасибо, – ответил я.

Выйдя из бывшего храма, я дошел до близкой от него набережной и, присев на первую попавшуюся скамейку, открыл зачетку.

«Значит, она все-таки отличает меня», – мелькнула в голове мысль, потому что в графе оценок было написано: «Отлично». И, чуть дальше, в следующей графе таким же красивым почерком была выведена подпись Ирины Сергеевны. Совсем, впрочем, не похожая на иероглиф.

«И. Казак» читалось в зачетке, потому что фамилия Ирины Сергеевны была Казакова.

Зал для VIP-персон

Поезд из Иркутска отправлялся вечером, а в Улан-Удэ прибывал рано утром. Настолько рано, что ни трамваи, ни автобусы еще не ходили…

Мы с женой прибыли в этот город на юбилей нашего доброго приятеля, получив от него заблаговременно соответствующее приглашение в виде красочной открытки в конверте, присланной по почте. Текст в открытке, написанный от руки, красивым ровным почерком был стандартным для таких случаев: «Дорогие Владимир Павлович и Наталья Григорьевна, приглашаем вас…» и далее все, как полагается, с указанием времени и места, где и когда произойдет сие событие.

Жаль только, что нашего знакомого, коллегу жены по научной работе, угораздило родиться пятьдесят лет назад (в ставшем ко времени его рождения уже советским городе Калининграде, бывшем Кенигсберге – столице Пруссии) в конце октября…

Поэтому и на перроне (особенно после теплого вагона), и в гулких залах вокзала с редкими полусонными людьми, было сумеречно, промозгло, неуютно, одиноко.

На площади перед зданием вокзалом, куда я вышел оглядеться, таксисты-зазывалы (за баснословную плату) подряжались на своих раздрызганных автомобилях (еще советского производства, глядя на которые, как-то с трудом верилось, что они вообще могут тронуться с места) мигом доставить в любую точку столицы Бурятии, ставшей теперь, почти самостоятельным государством. С собственным гимном, флагом, президентом! Хотя и называлось все по-прежнему, как в Советском Союзе: «Республика Бурятия». Более того, как иные республики, скажем, среднеазиатские или прибалтийские, она от России не откололась. Да и оставалось здесь, на беглый взгляд, все, как в былые времена, в былые наши сюда приезды. Та же неприютность раннего утра, те же простенькие, нешикарные, дома вокруг. Какой-то многолетний недострой неподалеку. Та же магистраль, относящаяся, как и прежде, к Восточно-Сибирской железной дороге, где ни одна шпала, ни один рельс не принадлежат, собственно говоря, Бурятии. И управляют всем этим сложным и пока еще четко действующим хозяйством из Иркутска. Хотя в смутные и мутные 90-е годы прошлого века, во время «парада суверенитетов» и здесь появился свой «Министр путей сообщения Бурятии». Но, поскольку министр этот, кроме портфеля, ничем не владел, а начальник «Восточно-Сибирской железной дороги», коего он поначалу вознамерился вызывать по понедельникам для доклада к себе в Улан-Удэ, ему не подчинялся, то должность эту, за явной ненадобностью, вскоре упразднили…

Можно было, конечно, подрядившись с таксистами, поехать к нашему приятелю на какой-нибудь колымаге, но будить в такую рань хорошего человека, его прелестную жену – эстонку Зану, не хотелось. Поэтому мы решили скоротать часа полтора на вокзале. А там уж добраться общественным транспортом до места. Тем более что по телефону, перед поездкой сюда, заранее было оговорено: «Как только приедете, сразу к нам!»

– Давай где-нибудь выпьем горячего кофейку. Взбодримся, – предложила жена, стоя у наших сумок, лежащих на широком подоконнике высокого и узкого окна, когда я вернулся в здание вокзала. Заодно и посидим где-нибудь в тепле.

Однако ни одно кафе ни в привокзальной зоне, ни в самом вокзале еще не работало…

Бродя по пустым его залам, в одном из дальних углов, мы обратили внимание на новшество, которого прежде здесь не было.

Отгороженный голубоватыми, примерно двухметровыми по высоте, панелями из современных стройматериалов угол вокзала имел свой вход, над которым красовалась надпись: «Зал для VIP-персон». И, чуть ниже, уже более мелким шрифтом было написано: «70 руб. час. С человека».

У входа без дверей, но с барьером, на стуле, с внутренней его стороны, сидела, а вернее, в полглаза дремала тучная женщина в железнодорожной форме, со скучным серым лицом, обвислые щеки которого как бы стремились отдохнуть на погонах ее форменного кителя.

В глубине небольшого зальчика заманчивым теплом мерцал приглушенный свет и светился всеми мыслимыми и немыслимыми цветами большой экран плоского телевизора. Виднелись там и мягкие диваны и кресла и диковинные зеленые растения в кадках, стоящих между ними на полу. И, что самое главное, на столе, расположенном у стены, невдалеке от охранительницы сего «царства», курился электрический самовар, рядом с которым лежали цветные пакетики с кофе, чаем, печеньем, вафлями.

– Вот, давай сюда, в этот оазис относительного благополучия, и занырнем на часок, – предложила жена. – Чем мы с тобой не VIP-персоны?

Ее явно развеселила эта надпись с ошибкой, поскольку английский язык она знала хорошо. А в переводе с английского VIP – означало: «Very importeant person». То есть: «Очень важная персона». В зазывной же надписи получалось, что это зал: «Для важных персон персон». Это так же, как сказать: «Такова селяви». Ибо, селяви, в переводе с французского, это уже: «Такова жизнь».

Очнувшись от своего чуткого сна, взяв с нас деньги и, записав на небольших, розоватых, цвета несбывшихся надежд, талончиках время нашего вступления в VIP-зону, женщина машинально, порывшись в каких-то бумажках, лежащих у нее в выдвижном ящичке стола, вдруг могуче, грозно – сна уже как не бывало – зарычала:

– Эй, мужик, подымайся давай! Твое время кончилось!

Из-за ее рыка в моем мозгу отчего-то сразу всплыла фраза из книги Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву»: «Чудище зло, обло, озорно, стозевно и лайе…» А: «Твое время кончилось…» показалась мне страшной фразой, отчего я украдкой взглянул на жену, точно зная, что и наше время когда-нибудь кончится. Ибо все мы в Божией горсти. А потому надо ценить каждый миг, прожитый с теми, кто тебе дорог.

Однако на громогласный рык смотрительницы не последовало никаких видимых действий со стороны, только теперь замеченного нами человека лежащего в глубине зальчика на диване, под пальмой в кадке.

Взглянув в его сторону, тучная дама с неохотой и трудом отодралась от своего стула и решительной походкой устремилась к мягкому кожаному желтоватого цвета дивану. Подойдя к нему, она принялась с неистовой силой трясти спящего на нем не очень опрятно одетого, в дырявых носках, явно не озонирующих воздух зальчика, согретого двумя электрообогревателями, мужчину.

– Вставай, кому говорю! – продолжала она сопровождать свои действия грозными речами.

Человек, с профессорской сивой бородкой и следами былой интеллигентности на лице, с видимым трудом принял сидячее положение. Мутными глазами, оглядев пространство, машинально сунул ноги в разношенные летние, явно не по сезону, туфли. Почесал изящной пятерней, с музыкальными длинными пальцами, под ногтями которых была видна грязь, всклокоченные, жесткие, тоже седоватые, как и аккуратная бородка, волосы и невозмутимо спросил, будто проговорив одно слово:

– Ты че, баба, так орешь? Пиво есть?

– Я те дам щас такое пиво! – вновь озверела смотрительница. – Плати давай еще за час. И так уже десять минут просрочил. Или выметайся отсюдова к чертовой матери!

– Вот видишь, – наклонившись в мою сторону, сказала жена, – если бы не мы, этот несчастный мог бы еще какое-то время побыть важной персоной. А теперь его, скорее всего, вытурят взашей.

– Пиво есть? – уже четко, отделяя слова друг от друга, произнес человек в помятом, но, по-видимому, некогда элегантном, стального цвета, костюме, грязноватой серой рубашке и в расстегнутом, а точнее, не имеющем ни единой пуговицы, светлом плаще.

– Ты заплати сначала еще за час, – уже не так напористо произнесла вахтерша, – а потом уж пиво спрашивай.

– А где я тебе денег-то возьму, дура-баба? – искренне удивился мужчина, даже как бы слегка развеселившись. – Я тебе последние тот раз отдал, чтобы хоть немного прикорнуть. Две ночи не спал, – в каком-то уже тяжком раздумье, проговорил он, вознамерившись снова принять горизонтальное положение.

– Я те щас улягусь! – сиреной паровоза загудела баба, крепко ухватив его своей могучей пятерней за плечо.

– Ты че меня трясешь, как грушу? – прекратив оседать, осведомился мужчина и раздраженно добавил: – Пива дай!

– Я те щас дам! – зло пообещала баба, отпуская мужика и направляясь к своему столику с телефоном.

Как только она отпустила его, тот снова рухнул на диван, на сей раз даже не сняв башмаков.

– Костя! – крикнула в трубку хозяйка салона, набрав перед этим какой-то номер. – Да, я! Приди сюда. Здесь один мужик платить не хочет. Да, в вип-зале.

Через минуту в чистенькой милицейской форме явился бравый, свеженький, будто было не раннее утро, а ясный день, сержант.

С интересом какое-то время разглядывая лежащего на диване мужчину своими узенькими бурятскими щелками глаз, на круглом добродушном лице, он не громко, но строго сказал:

– Поднимаемся, гражданин!

Ответом на его призыв было только глухое мычание, крепко спящего человека.

– Документы предъявляем! – уже громче и строже, но все же как-то неохотно проговорил сержант.

– А? Чего? – открыв один глаз, с трудом проговорил мужик, продолжая лежать на диване.

– Поднимаемся! Следуем за мной! – Все более повышая голос, и уже с заметным раздражением, проговорил сержант.

– Спать охота, – закрывая глаз, затухающим голосом с трудом проговорил мужик, подтягивая ноги к животу.

Сержант взглянул на нас, а потом с каким-то облегчением крикнул в проход проходящему мимо, в некотором отдалении, рядовому, белобрысому, совсем молоденькому милиционеру, с бесцветными глазами:

– Серега, зайди сюда!

Вдвоем они, с некоторой долей брезгливости, и не без труда, подняли и стали транспортировать к выходу, до конца не проснувшегося мужчину. С одной из волочащихся по полу ног, у того спал башмак. И взорам всех вновь предстал дырявый грязный носок.

Потеря башмака, будто послужила неким сигналом. Мужчина вдруг приободрился. И, как собака после купания отряхивает с себя воду, так и он попытался «отряхнутся» от цепких рук милиционеров.

– Вы куда меня волочете?! – с достоинством, ясным, не сонным голосом, проговорил он, пытаясь при этом наклониться за башмаком.

– Куда надо, дядя! – весело сказал молоденький милиционер.

– А вы знаете, что я импо́тент! – значительно и с достоинством произнес он, правильно поставив ударение в иностранном слове, и, не наклоняясь, нашарить на полу спавший башмак и вдеть в него ногу. – А вы меня гоните!

– Вот в милиции и определят, какой ты там импотент, – устало и как-то обреченно вклинилась в разговор смотрительница зала. А, по-моему, никакой ты не импотент, если у тебя денег нет даже для того, чтобы поспать как следует. У импотентов-то, ясно дело, деньги всегда и на всякие шалости имеются. А ты – бич обыкновенный, дальнего следования, по-видимому, точно определила она нынешнее положение этого Homo sapiens – человека разумного.

– Нет, я импОтент! – вновь поставив ударение на втором слоге, произнес мужик, опять попытавшись освободиться от крепких милицейских рук, с двух сторон удерживающих его в вертикальном положении.

– Вот в отделении вы нам все про свою импотенцию и расскажете, – по-прежнему, стараясь быть вежливым, почти ласковым голосом, произнес сержант, и резким, почти незаметным тычком в спину, направляя мужчину к выходу. При этом оба милиционера переглянулись и как-то загадочно улыбнулись.

– Сколько он времени просрочил? – остановившись у выхода с откинутым барьером, спросил сержант.

– Да ладно, чего теперь, – безнадежно махнув рукой, проговорила смотрительница зала. – У него все равно, кроме его партков ничего нет, наверняка. Ни семьи, ни дома, ни работы, ни деток, – уже тише, и как бы для себя самой, продолжила она.

На что мужик, в очередной раз встрепенувшись, гордо объявил:

– Да, знаешь ли ты, что у меня сын – профессор! В МГУ преподает. На кафедре журналистики, между прочим, – обернулся он к сержанту. – И дочь – врач невропатолог! – четко выговорил он. – А я импОтент э берт! Однако второе слово «bird» – «птица», вместе с неопределенным артиклем получалось у него как: «Эбет». На что смотрительница заведения сразу окрысилась:

– Я тебе повыражаюсь! – уже протиснувшись в проходе, произнес белобрысый милиционер.

– Чай, кофе, пиво, вафли, печенье? – подойдя к нам, спросила женщина, подождав, пока дружная троица окончательно, и уже без дополнительных тычков в спину сопровождаемого, не покинула ее пределов.

– Кофе, пожалуйста, – попросила жена. – С сахаром и молоком.

– У нас: «Три в одном»! – гордо ответила женщина. – Печенье, вафли?

– Не надо, спасибо, – ответила жена.

– Тридцать рублей, – проговорила работница вокзала, сразу поскучнев. И пока жена из сумочки доставала деньги, недоуменно продолжила: – И че это он все своей импотенцией хвастался?

Получив деньги, она отошла к самовару, налила в чашки кипятка и принесла их нам, поставив на невысокий столик перед креслами. Рядом с чашками она положила два пакетика «Maccoffee», на которых действительно было написано: «Три в одном». Что, по-видимому, означало: кофе, сахар, сухое молоко – в одном пакетике. – Да еще скабрезности говорил, – продолжила она, снова ни к кому не обращаясь, и смахивая тряпочкой с нашего столика невидимую пыль.

– Он говорил о том, что он важная птица, – пояснила ей Наташа. – Именно так переводится с английского фраза: «ИмпОтент эбет».

– Надо же, – безо всякого удивления, совсем буднично произнесла женщина, отходя от нас. И, уже стоя у своего столика, добавила: – А я подумала, выражается…

– Да, и телевизор, если можно, выключите, пожалуйста, – попросила жена.

– Можно и выключить, – направила на телевизор пульт управления сговорчивая дама, и в последний раз, словно прощаясь, взглянула на экран, с какой-то кривляющейся там в этот момент полуголой девицей.

Не успели мы в тишине отпить и по нескольку глотков, слава богу, горячего кофе (и в этом, пожалуй, было его единственное достоинство), как к проему двери в наш зальчик шумной гурьбой подошли четверо. Двое парней и две размалеванные девицы.

– Пиво, водка есть? – весело спросил высокий парень, обнимая хихикающую девицу.

– Все есть, ребята, заходите! – оживилась смотрительница.

«По-видимому, работает сдельно, от выручки, – подумал я, – оттого так засуетилась перед щедрыми потенциальными клиентами».

Спрашивающий парень, отпустив девицу, стал рассчитываться за вход в зал, а остальная компания, громко и почти непрерывно хохоча каким-то своим шуткам, уселась за столик, недалеко от нас.

У одной из девиц оказался включенным, скорее всего, на полную громкость, мобильный телефон, из которого неслась так называемая рэповщина, заполняющая своей настырной скороговоркой все пространство зала. Однако этой какофонии компании показалось мало.

– А че телек молчит, не работает, что ли? – спросил присоединившийся к компании парень.

– Работает, ребята, все работает, – услужливо улыбнулась женщина, ставя им на столик бутылку водки, стаканы, несколько банок пива и, в довершение кладя еще пачку печенья «Юбилейное».

Орал мобильник. Вновь был включен телевизор. На сей раз на его экране неистовствовали какие-то женоподобные парни, поющие голосами кастратов. То и дело гоготали и визжали девицы. Громко о своих успешных делах, проделанных в Улан-Удэ, говорили парни. По стаканам разливалась водка…

– Я бы предпочла этой шумной компании, того тихого импотента, – наклонившись ко мне, сказала жена. И, взглянув на меня, поспешно добавила: – Только ты, ради бога, не встревай! Не делай им замечаний, – словно угадав мои намерения, попросила она.

И, к счастью, мне действительно ничего этого делать не пришлось. В дверном проеме, почти заслонив его своей могучей статной фигурой, улыбаясь во весь рот, появился наш юбиляр, весело проговорив:

– А вы чего не позвонили? Зана мне говорит: «Заводи машину, Воронов, и езжай на вокзал. Поезд из Иркутска уже пришел, я узнавала».

Обнявшись с ним, мы стали одеваться. Я облачился в светлый плащ, жена в серое демисезонное пальто, которое ей очень шло.

– Сдачу за неиспользованное время не выдаем, – сумрачно сообщила нам смотрительница зала, глядя, как мы поспешно стремимся покинуть ее заведение, в котором не провели и получаса.

– Не надо, не беспокойтесь, – сказала жена и, чуть подумав, добавила: – Вы лучше позвоните милиционерам и скажите, чтобы они того бедолагу освободили. Скажите им, что за него заплатили.

– Ладно, сделаю, – твердо, хоть и не очень охотно, пообещала женщина. А моя жена в ответ на эти слова улыбнулась ей своей доброй, кроткой улыбкой.

И, удивительное дело, дама тоже улыбнулась в ответ тихой улыбкой. И лицо ее стало сразу как будто красивым. Каким и должно быть лицо доброго человека.

Улыбка бога

Храм в этом небольшом и некогда благополучном поселке у Байкала еще только строился. Однако в нижнем, уже готовом, пределе, службы велись. И я был рад тому что, проводя лето здесь, на даче, могу посещать теперь воскресные литургии. Тем более что от моей калитки в заборе, огораживающем участок, до дверей храма было не более ста шагов.

Храм возводился уже шестой год. Силами малыми: в три-четыре человека основных работников. Из коих постоянным был только кузнец Георгий (гораздый, как говорят, на все руки) из поселка Листвянка. Поселок этот раскинулся по нескольким падям на другом берегу Байкала, километрах в десяти от нашего – Порта Байкал. Рукопожатие у Георгия было настолько крепким, что порою, когда он по рассеянности особенно сильно, не замечая, впрочем, этого, сжимал твою ладонь, создавалось впечатление, что ты ненароком сунул ее в капкан, на котором тут же сомкнулись дуги.

Наблюдая иногда за работающим Георгием, складывалось впечатление, что он умеет делать все на свете. Может срезать тракторной лопатой часть склона. А затем, на нем же, прилаженной к трактору стрелой, поднять наверх бревна. Занимался он и сваркой арматуры. Штукатурил стены. Мог и плитку класть и кирпичную кладку вести. Нижний предел храма был, кстати, кирпичный, верхний строился из бревен. Одним словом, казалось, мог Георгий делать все, в чем была на строительстве надобность в данный момент. Он один мог заменить, пожалуй, с десяток людей с их узкими профессиями. Хотя вряд ли и десять человек могли бы заменить этого молчаливого, невысокого, крепкого, с седой бородой и головой, мужчину.

Обычно ближе к лету к Георгию правда присоединялось два-три новых добровольца – трудника. Но больше сезона редко кто из них выдерживал. Слишком уж безразмерен и тяжел был труд.

Но и при такой малости людей, занятых на строительстве храма, объем проделанных работ был просто ошеломляющим. Явно, что без помощи Божией тут не обходилось. И особенно это было заметно, когда я в начале лета приезжал на дачу, пробыв зиму в городе.

Поднявшись на первый взлобок нашей крутой горы и любуясь оттуда в основном разноцветными крышами дачных строений, разбросанных по падям, я поднимался потом, чуть отдохнув, еще выше. И уже видел вырастающий мне навстречу храм, стоящий почти на самой вершине горы. И каждый раз искренне дивился тому, как много было сделано на строительстве его за время моего отсутствия.

Не скажу, что храм рос, как на дрожжах, но строился он все же быстро. А главное – добротно и красиво. В обычной же жизни строители о красоте, похоже, даже не задумываются, совсем не беря ее в расчет. А ведь это так важно – красота. Без нее человеку жить тягостно. Не для сереньких спальных стандартных микрорайонов создан он со своею бессмертной душой…

Прихожан в храме на воскресной литургии бывало обычно немного.

Местные мужики сюда почти не наведывались ни по воскресеньям, ни в прочие дни. Их влекли другие радости. Рыбалка да дешевая, часто паленая, водка, поставляемая с оптовых рынков Иркутска в местные магазины.

Впрочем, осуждать их за это я не берусь, по той простой причине, что, когда рушится и, кажется, почти исчезает твое государство, казавшееся таким могучим и незыблемым, рушится привычный уклад жизни, неизбежно разрушается что-то и в самом человеке, душе его. Особенно, если душа эта не очень стойкая, и не нашла себе причала.

Вот и в этом, как я уже говорил, некогда благополучном поселке, в прежние времена всегда, как бы особнячком стояли две особенно уважаемые категории людей: железнодорожники и речники. Сами себя речники, впрочем, не без основания на то, называли моряками. Ибо Байкал – это, конечно же, не озеро, а, несомненно, океан. И уже теперь. А не в отдаленном будущем, прогнозируемом для него учеными, через миллионы лет.

Между этими стержневыми «привилегированными кастами» людей с их семьями, существовала даже некая негласная, но постоянная конкуренция во всем, касающемся даже мелочей.

Так, например, если в магазине «Водник» появлялось, редкостное по тем временам, в середине прошлого века, болгарское вино «Бисер», то на следующий день, уже стараниями железнодорожных снабженцев, оно появлялось и в их магазине, расположенном недалеко от станции. И так было не только в мелочах, но и в привычках повседневной жизни.

Железнодорожники гордились тем, что в столовой вокзала повариха готовила лучше, чем в гостинице речников. И еда там была поэтому вкуснее. Зато в детском саду речников дети меньше болели, чем в детском саду железнодорожников. Фельдшерица там работала более опытная, с многолетним стажем. А это вам «не молоденькая пищуха, только что выпорхнувшая из медучилища». К тому же у речников был свой собственный клуб, красующийся на взгорке. С большими окнами на Байкал. С кинозалом и библиотекой!..

На что у железнодорожников был, впрочем, свой козырь, побить который, казалось, ничем нельзя. Это необычайной красоты Кругобайкальская железная дорога. С ее многочисленными, выложенными природным камнем, тоннелями и подпорными стенками, с изящными виадуками. Порою казалось, что все это не было построено руками людей, а было бережно вживлено в окружающую природу, в красоту байкальских гор самим Творцом. Участок этот, в восемьдесят километров, от истока Ангары до станции Култук был построен в начале двадцатого века, еще до войны России с Японией 1904–1905 годов. И строили его не только жители Российской империи, но и сербы, итальянцы, в то время славящиеся своим искусством камнетесов.

И первый, сокрушительный, удар судьбы испытали на себе как раз местные железнодорожники.

В 1956 году первая из каскада, которых потом будет аж четыре, гидроэлектростанций – Иркутская ГЭС, перегородила гордую, вольную Ангару…

Стране, народу, партии, как писали тогда газеты, нужна была дешевая электроэнергия. Нужна она была для того, чтобы варить «крылатый металл» – алюминий!

Народу, впрочем, как и всегда, от благ, рисуемых речами первых, вторых и так далее лиц государства и области, ничего не отломилось.

Не совсем ясно, кого раньше обогащала эта дешевая электроэнергия, производимая Иркутской ГЭС, но зато точно известно, что ныне она обогащает так называемых «алюминиевых королей». Новоиспеченных в 90-е годы прошлого века российских миллиардеров. Так называемых олигархов, сумевших «законным путем» украсть у народа, у государства все то, что дает быструю и баснословную прибыль.

Впрочем, я намеревался говорить не о ворюгах-олигархах, а о железнодорожниках, которым плотина, перегородившая вольное течение быстрой и многоводной реки, нанесла непоправимый ущерб. Поскольку, из-за поднявшегося уровня воды, Ангара, подпертая плотиной, затопила все низины, превратившись, если обозревать ее с высоты птичьего полета, из голубой, прямой, стремительной водной артерии в некий раздувшийся, словно от плохого пищеварения, кишечник. Затопила она и почти семьдесят километров железнодорожного полотна, проложенного в свое время от Иркутска до Порта Байкал по левому берегу реки. Сквозное движение на восток, а если с востока, то и на запад, на этом участке дороги было прервано. А из Иркутска до Слюдянки через горы был заранее в срочном порядке проложен более прямой путь с двумя уже весьма обычными стандартными тоннелями. Красоты, одним словом, поубавилось, но кого это тогда волновало – красота возводимых сооружений, когда планов освоения Сибири было громадье.

Кругобайкальская же железная дорога превратилась в некий никуда не ведущий аппендикс. От Слюдянки, с востока, до Порта Байкал, с ее самыми восхитительными километрами.

Часть железнодорожников, лишившись работы в обжитом месте, в основном молодежь и холостежь, отправились искать доли на других участках необъятной Восточно-Сибирской магистрали. Иные, особенно люди, обремененные хозяйством, семьями, домами, пересилив профессиональную гордость, перешли работать «с железки» к речникам. Кто-то ушел на пенсию…

Одним словом, как обычно, простой народ был предоставлен самому себе. Или, как это сказано в книге Ильфа и Петрова «Золотой теленок»: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Ведь жизнь и судьба отдельного человека, с его разрушенным укладом жизни, почти никогда не вписывается в грандиозные планы по переустройству жизни любых государств и империй.

Железнодорожный детский сад был вскоре закрыт. А магазин железнодорожников уже не мог конкурировать с магазином водников. И, как-то стремительно ветшая, приносил все меньше и меньше выручки, тоже балансируя на грани закрытия. Да и по всему восьмидесятикилометровому «аппендиксу» дороги дела обстояли не лучше. Хирели и ветшали дома, построенные с неким даже изыском еще в царские времена. А штат работников таких уютных и красивых прежде станций и полустанков, где всегда можно было переждать ночь усталому путнику, неумолимо сокращался до минимума. И нередки стали в некоторых деревушках на этом пути оставленные, а, по сути, брошенные избы, с заколоченными крест-накрест досками окнами. Дошло до того, что второй путь на этом участке бывшего Транссиба разобрали за ненадобностью, оставив однопутку…

Водники же пока процветали.

По-прежнему, гоняли по Байкалу огромные плоты леса. Против чего постоянно и надоедливо выступали ученые, которых, впрочем, власть придержащие (как это бывает во все времена) не слушали, делая вид, что не слышат. Перспективных планов громадье заслоняло им все, в том числе и заботу этих самых ученых об экологическом благополучии Байкала. Страна строила коммунизм! «Светлое будущее всего человечества!», как мажорно писали в то время газеты. А в 70-х годах, когда, уже и последнему дуралею стало ясно, что построить это самое «Светлое будущее» никогда не удастся, был предпринят еще один отвлекающий народные массы маневр – решено было (видимо, вместо коммунизма) построить БАМ. Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль, «стройку века!», проходящую значительно севернее Транссиба.

Речники, прекратив к тому времени транспортировку бревен в плотах, стали «возить груза на север Байкала», для строящейся железнодорожной магистрали. Тем более что с транспортировкой леса по озеру в плотах ученые оказались правы. И выяснилось наконец, что возить его в железнодорожных составах, хоть и немного дороже, но зато значительно безопаснее и, главное, полезнее для экологической безопасности такого редкостного озера, как Байкал. Ведь не один огромный плот разбило его неистовыми штормами за многие годы транспортировки леса по воде. И сколько теперь кубических километров леса – топляков, из этих плотов, догнивает в его водах и лежит на дне, одному только Богу известно…

Однако и речников вскоре не минула злая участь.

Грянула так называемая горбачевская перестройка! Вначале очень многими воспринятая как глоток свежего воздуха в застойной атмосфере страны. На деле же оказавшаяся просто сквозняком и словесным поносом. Скрепы империи в это время трещали основательно, не выдерживая, кое-где, мощи центростремительных сил. И на просторах бывшего СССР – некогда единого государства, занимающего одну шестую часть планеты, образовалось более десятка самостоятельных государств. А в самой России началась «чума», именуемая «приватизацией», точно определенной в народе как «прихватизация». Ловкачи от власти, бывшие и вновь образовавшиеся, быстро и за бесценок прибрали к рукам то, что прежде именовалось «народным достоянием» и являлось государственной собственностью. Стремительно разбогатев, новые капиталисты – «хозяева жизни», кроме миллионов и миллиардов, приобретенных ими на разграблении страны, приобрели еще и хроническое косоглазие. Поскольку грабя Россию на дела российские и ее народ, никакого внимания, конечно же, не обращали. И не видели, да и не хотели, скорее всего, видеть того, что происходило в стране. И, как брошенный на произвол судьбы «Шоковой терапией» Гайдара народ пытался в этих немыслимых условиях, когда даже имея работу люди годами не получали зарплату, выжить. Когда старушки-пенсионерки, я тому свидетель, в складчину, на свои немерянные тысячи покупали литр молока на двоих или троих, боясь только одного, что из-за ежедневной жуткой инфляции их пенсионные тысячи к вечеру превратятся в рубли. И завтра на них уже ничего не удастся купить, поскольку цены не просто скакали, они будто взбесились окончательно, устремляясь все выше и выше.

Новоиспеченные же олигархи, как я уже сказал, приобрели хроническое косоглазие еще и из-за того, что постоянно косили на Запад, который был им и указ, и вожделенный рай. Где они со временем, наворовав здесь, в России, или, как они говорили «в этой стране», еще больше, смогут наконец-то обосноваться, со всеми своими домочадцами и капиталами. И где наконец-то отдохнут и от «этой страны» и от «этого народа».

Речники, поддавшись речам сладкоголосых разрушителей державы, тоже поначалу поверили в то, что смогут зажить самостоятельно и припеваючи, притом. Для чего приватизировали свое предприятие. Поимели акции, кто сколько смог. Решив про себя, что будут теперь возить по Байкалу не груза, а богатых иностранных туристов. «А что, чисто и денежно!» – думали многие речники.

Несколько больших судов – бывших буксировщиков плотов: «Александр Невский», «Дмитрий Донской» – были срочно переделаны в «круизные лайнеры», со всем возможным для такого дела комфортом. И, конечно же, переименованы в разные там «Империи» и прочее завлекающие звучные названия…

Однако богатеи из Европы и Америки со своими долларами и евро отчего-то не спешили совершать «комфортабельные круизы по Байкалу». А построить капитализм, как прежде строили коммунизм, большинству людей тоже отчего-то не удавалось. Переделанные же, окрашенные в белый цвет суда (а как же иначе – «Синее море, белый пароход») стояли летом, в основном у причальной стенки, постепенно ржавея. Где стоят эти суда зимой, я не знаю. Во-первых, потому, что почти не бываю зимой в Порту – дров надо много, чтобы в доме держать тепло. А, во-вторых, потому что Байкал зимой покрывается льдом, порою и метровой толщины. А такой лед, как скорлупку яйца, может раздавить корпус любого судна.

Туристическая эйфория у речников быстро схлынула. Единичные акции простыми работниками были вскоре проданы и пропиты. А новые хозяева порта и судоверфи стали урезать до минимума штаты, оставляя для работы только самых послушных и безропотных, ничего не требующих для себя и своих семей, кроме денег на прокорм. Ибо новым хозяевам, и так было по всей стране, нужны были не работники, умеющие отстаивать свои права, им нужны были бессловесные рабы.

Оставшиеся немногочисленные работники порта приступили вскоре к резке на металлолом оставшихся судов. Металл за бесценок продавался в Китай. Когда почти все корабли были превращены в металлолом, приступили к резке портовых кранов, так украшавших пространство порта своей ажурной конструкцией, похожей на фоне неба на изящных, танцующих брачный танец журавлей.

И опять местные жители в большинстве своем остались ни при чем и не с чем. Брошенные, как и вся страна, на произвол судьбы. Ни нормальной работы, ни нормальных перспектив впереди. Котят учили плавать новым способом, скинув их с корабля современности в бушующее море.

И «котята» кто тонул, переходя в мир иной, не выдержав этого душевного раздрызга – разрыва между существом и существованием человека, от непонимания того, что происходит со страной. Кто прибегнул к традиционному российскому лекарству – водке и попросту спился, превратившись очень быстро в некое подобие человека. Не спившиеся же и не окочурившиеся еще, не имея работы, приобщились к единственному средству, спасающему от нищеты – рыбалке. Браконьеря (то есть, уже ничего не жалея, не загадывая на будущее, выгребая сетями из Байкала все подряд) и продавая рыбу оптом и в розницу. Благо что спрос на омулей и хариусов, особенно горячего и холодного копчения (отчего почти в каждом дворе появились коптильни), был постоянный. Кое-кто, более предприимчивый и двужильный, ибо доставлять ежедневно продукты из города, да еще каждый раз озадачиваясь тем, попадешь ли на паром, особенно летом, когда машин очень много, открыли свои магазинчики. Как говорится, жизнь постепенно устаканивалась…

Но вот к вере, в храм, пришли за эти дикие годы, увы, немногие. Не веря уже никому и ничему. Да еще и не приступив даже к прополке в душе своей сорняков многолетней атеистической советской пропаганды, десятилетиями пытавшейся свести православие в России на нет.

Вот и на сей раз в церкви было вместе с батюшкой, алтарником, хором из трех женщин, не более двадцати человек. Слева в притворе в преобладающем большинстве стояли женщины. В основном, местные жительницы – пенсионерки. Мужей многих из них сгубила водка. И глядя на этих изработавшихся, измочаленных жизнью женщин, со строгими печальными лицами, вспоминалось отчего-то стихотворение поэта, имя которого я забыл: «У кого нога кривая. У кого болит живот. Только лошадь ломовая, всех прекраснее живет…» и еще строка из стихотворения Шемшученко: «Мы все вспоминаем о Боге, когда никому не нужны…» и запомнившееся четверостишие из Анатолия Змиевского: «Бог обойдется и без нас, как без планетной свиты – Солнце, а мы без Бога ни на час и ни на миг не обойдемся».

Справа в притворе стояли мужчины. Из дачников – я один. Два – три новых трудника, да староста храма Сергей Карандин.

Ваня, старший сын старосты, которому было лет четырнадцать, уже служил алтарником, помогая молодому, чрезвычайно серьезному батюшке, отцу Николаю. Коего, несмотря на его густую черную, красиво подстриженную бороду, хотелось назвать не батюшкой, а сынком.

Дочь Сергея Карандина, Вероника, младше Вани, наверное, года на два, пела в церковном хоре. Руководила им аккуратная старушка, приезжающая из Иркутска вместе с батюшкой, поскольку жилье отцу Николаю, по его же просьбе, было решено построить уже после завершения строительства храма, чтобы не отвлекать от дел более важных и без того малые силы строителей.

Младшая дочь Сергея, Люда, была калекой с рождения. У нее не двигались ноги. Да и руки с телом слушались ее не очень-то. Она, опрятно одетая, в белой чистой косыночке, из-под которой на спину спадала русая коса, сидела в инвалидном кресле-каталке, за спинкой которого стоял ее отец. Высокий, симпатичный, с добрым лицом и мягкой светлой бородкой человек. Время от времени он то поправлял дочери ноги, ставя их на специальную подножку, то чуть приподнимал или опускал спинку кресла, стараясь создать более удобное для долгого сидения положение. Ноги Людмилы, когда Сергей, наклоняясь, поправлял их, напоминали мне ноги кукол-марионеток, набитые опилками или ватой, так они были безжизненны и беспомощны.

Глядя на эту несчастную девочку, я всегда испытывал к ней острое чувство жалости. И частенько эта острая жалость возвращала меня в детство…

Вспоминалось, например, что обычно в ноябре, перед началом зимы, мы с отцом, из нашего поселка под Ангарском ездили на городской рынок торговать мясом заколотого бычка или борова. Причем очень часто, узнав о готовящемся забое (отец не мог сам убивать, выращенных им животных и просил об этом своего приятеля-бурята, живущего в соседнем бараке), мы с моей младшей сестрой, движимые чувством жалости к обреченной на смерть скотине, тайно от родителей выгоняли ее из стайки, в надежде на то, что та куда-нибудь убежит. Но, как правило, попытки наши были тщетны, потому что животные вскоре, побродив по поселку, возвращались к загону, где им давали корм…

На рынке мне всегда очень нравилось. Там было много народа. Много небольших разноцветных деревянных киосков, со стеклянными, разделенными множеством перегородок витринами. В киосках этих торговали всякой всячиной, в том числе и конфетами с пряниками. В толпе народа беспрепятственно сновали и воры-«щипачи». Все знали, что это воры. Но их никто не трогал и не останавливал, даже редкие милиционеры, возникающие иногда среди базарной толчеи. И только время от времени где-нибудь в гуще народа вдруг раздавался истошный крик какой-нибудь деревенской бабы, уже расторговавшейся и готовой укатить рейсовым автобусом в свою деревню, но вознамерившейся перед отъездом купить подарки всем своим домочадцам: «Караул! Ограбили! Люди добрые, что же это деется?! Воруют среди бела дня!» Вдогон истошному крику раздавалась трель милицейского свистка. И возле потерпевшей оказывался один или два милиционера, начинавшие расспрашивать ее. Где она держала деньги? Сколько их было? Что собиралась купить? Где хранила выручку? После беглого опроса на месте, ее уводили в милицию – писать заявление о краже…

Впрочем, воров почти никогда (во всяком случае, я такого не припомню) поймать с поличным не удавалось. Они к тому времени уже успевали раствориться в толпе. Через какое-то время, появляясь вновь и отличаясь ото всех, прежде всего, по одежде, по независимой, высокомерной даже, манере говорить со всеми, в том числе и с милиционерами, как бы выражая этим свою особость, неуязвимость и презрительное отношение ко всем и всему. Они были одеты в добротные, распахнутые на все пуговицы габардиновые пальто. Из-под пальто были видны двубортные бостоновые костюмы в полоску, светлые рубашки, в расстегнутом отложном вороте которых почти обязательно виднелось несколько сине-белых полос тельняшки. Брюки костюма обычно заправлялись в до блеска начищенные хромовые сапоги. Кепка восьмиклинка, из того же материала, что и костюм, дополняла наряд. С какой-то вальяжной ленцой, будто бы даже брезгливо, пробуя у торговок семечки или кедровые орехи, эти щеголи, блестя, почти обязательной золотой фиксой, демонстративно то и дело поглядывали на циферблаты наручных часов, большую редкость по тем послевоенным временам, и, как бы нехотя, прислушивались к шуму создаваемому обворованной бабой.

Время от времени, к ворам подбегали мальчишки-«шестерки», приблизительно моего, в десять – одиннадцать лет, возраста. Отличались они от моих сверстников и меня постоянно бегающими глазами, нагловатой напористостью, если с кем-то возникал спор, невероятной шустростью, когда они могли мгновенно раствориться в толпе, да еще пергаментной кожей, такой же, как у их покровителей, по-видимому, ставшей таковой от питья чифира.

Одеты «шестерки» были так себе. Не богаче меня. И больше походили на попрошаек, давящих на жалость или голодных, драчливых воробьев. Подбегая к ворам и что-то быстро говоря им на ухо, для чего им приходилось тянуться вверх, поднимаясь на цыпочки, они попутно прикуривали от их папирос свои чинарики, подобранные где-нибудь с асфальта рыночной площади.

«Шестерки» мне не нравились. В основном из-за их нахальных рож, особенно когда они задирали кого-то на рынке кучей, бывало даже, и человека много старше их. Да еще – из-за их пустых, ничего не выражающих глаз. А вот воры, и особенно их одеяние, или, как они сами называли: «Прикид», нравились очень. Тем более, как сообщили мне наши поселковые сорванцы, у каждого из них за голенищем сапога должна была быть финка с красивой наборной ручкой.

Я мечтал, что, когда вырасту, обязательно куплю себе такой же вот бостоновый костюм в полоску, серое габардиновое пальто в елочку, тельняшку, шелковую рубашку с отложным воротником, наручные часы. И, само собой разумеется, за голенище сапога засуну финку. А золотую коронку на зуб ставить не буду – дорого. Хотя из золотинок от конфет мы с дворовыми ребятами себе такие фиксы на зуб делали.

И если воры, в основном своей кажущейся независимостью ото всех и вся, вызывали у меня скрытое восхищение, крикливые торговки нахваливающие свой товар, отторжение, то еще одна категория постоянных обитателей рынка вызывала острую жалость. Это были калеки-фронтовики.

Многие из них попрошайничали. И я всегда, если у меня была хоть какая-то мелочь, подавал им, бросая монеты в жестяные банки из-под консервов, стоящие рядом с ними на асфальте. Иногда, так и не купив из-за этого сахарного петушка на палочке. (Деньги, на покупку подобных изысков после первой выручки мне выдавал отец.)

Столько лет прошло, а я до сих пор отчетливо помню одного морячка, с того рынка моего детства. Он всегда был в черном бушлате, не застегнутом только на самую верхнюю пуговицу. И в этом пространстве, чуть ниже открытой мощной шеи, был виден небольшой треугольничек всегда чистой тельняшки. Кроме того, несмотря уже на нешуточный морозец, он неизменно носил бескозырку, надвинутую почти до бровей, с развевающимися сзади его коротко остриженной головы лентами Черноморского флота.

Ног у него не было. И свой могучий торс, с широкой грудью, отчего-то напоминающей мне колокол, он ловко и быстро передвигал по базарной площади, лавируя среди ног прохожих, сидя на самодельной, сделанной из двух широких толстых досок, тележке с четырьмя небольшими подшипниками, служащими ей колесиками. Отталкиваясь от земли руками, а вернее, какими-то кожаными подушечками с деревянной ручкой, он время от времени покрикивал простуженным низким голосом: «Посторонись, народ! Эсминец прет!»

В очередной раз энергично оттолкнувшись, он устремлялся дальше. И, пока ноги людей снова не загораживали обзор, было видно, как слегка запорошивший асфальт, робкий снег весело взвихривает за его тележкой и его широкой спиной легкой поземкой.

Я ни разу не видел, чтобы он попрошайничал, как это делали другие фронтовики-калеки. Изредка только, подъезжая на своей «карете» к красномордому, здоровенному мужику в собачьей шубе, с неизменной папироской в углу губастого рта, торгующему «картинами» с русалками и лебедями на пруду, нарисованными яркими красками на обратной стороне клеенки, матросик весело, поправив бескозырку, говорил: «Угости «Беломором», браток!»

Торговец молча и, как мне казалось, неохотно, лез в карман рыжей, необъятной шубы. Доставал пачку папирос и протягивал ее матросу.

Тот вынимал из нее две штуки. Одну клал сверху за ухо. Вторую подкуривал от едва тлеющей папиросы торговца. С удовольствием делал затяжку, выдыхал курчавый белый дым и так же весело говорил: «Ну, бывай!»

Сильно оттолкнувшись от тверди земной, катил дальше. Наверное, так независимо мог катить барин на добротном рысаке, объезжая свои владения…

Слепой танкист, с обожженным, изуродованным шрамами лицом, на немецком трофейном аккордеоне в тонких шерстяных перчатках со срезанными сверху напальчниками (точно такие же были у кондукторши автобуса, на котором мы приезжали с отцом на рынок) играл какие-то очень красивые протяжные мелодии. Одну из них отец называл: «Сказки венского леса».

В консервной банке музыканта, с неотодранной этикеткой: «Кильки в томатном соусе», частенько можно было увидеть не только мелочь, но даже рубли, а иногда, и зеленые трешки.

И глядя на его страшное лицо с выкаченными безжизненными белками глаз, вместе с острой жалостью к нему в мое сердце проникало еще два чувства – страх (Не дай бог, стать таким. Ведь многие из нас, тогдашних, родившихся после войны мальчишек, жалели что не попали на войну, которую представляли себе в основном по героическим кинофильмам, в которых советские солдаты всегда лихо, бесстрашно и с неизменным успехом били каких-то уж совсем затюканных, фашистов.) и боязнь, что деньги у него могут стащить. Например, те же воры или их «шестерки». И слушая задумчивые наигрыши танкиста, мне поначалу все хотелось засунуть деньги, вытащив их из банки, в карман его шинели. И лишь некоторое время спустя я заметил, что это время от времени делает девочка лет шести. С очень бледным, болезненным лицом. В широком, явно с чужого плеча, болтающемся на ней, как на вешалке, демисезонным пальто сиреневого цвета.

Иногда, крепко выпив, танкист начинал буянить. Кому-то, невидимому нам, он, некрасиво брызжа слюной, кричал:

– Я из-за вас, паскуд, в танке горел! А вы меня угостить не желаете?! Суки тыловые!..

Девочка тянула его за руку. И он, поправив за спиной, прощально вякнувший аккордеон, покорно и осторожно шагал за ней. И его яростные слова доносились до толпы все тише и тише. И вскоре со своей молчаливой и печальной, чуть выше его пояса, спутницей, в сильно разношенных, хлябающих на ее тонких ногах ботинках, он покидал рыночную площадь. И его порывистые, казалось, будто острые, задышливые и уже негромкие слова, про Прохоровку, Курскую дугу теперь почти никто не слышал.

Возвращаясь к прилавку крытого рынка, к отцу, тоже фронтовику, правда, воевавшему на Востоке, с Японией, где война не была такая долгая, я спрашивал о том, что было непонятно.

– На Курской дуге, сынок, произошло знаменитое танковое сражение. Две могучие силы сошлись на Прохоровском поле. И русский дух одолел дух тевтонский. Страшная была битва. Переломная для всей войны, пожалуй. Сталинград да Прохоровка – два ада наяву для тех, кто там побывал… Ну что, все деньжонки, вижу, раздал, раз без петушка явился? – спрашивал чуть погодя отец, взвесив перед тем очередному покупателю мясца, как он говорил: «С походиком!» То есть сверх того веса, который заказывал очередной человек, не беря за это плату. – На вот тебе рубль! – доставал он из кармана старенького пиджака деньги. В бумажных купюрах в основном преобладали трешки, потому что килограмм мяса тогда стоил три рубля. – Иди купи себе, чего хочется. Пряников там, мороженого. И сдачу можешь себе оставить. Цыганам только не подавай, мимо них проходи. А то заговорят и все деньги выманят.

Часа за три – четыре распродав все, мы с отцом, теперь уже налегке, положив окровавленный мешок из-под мяса в его солдатский рюкзак, возвращались домой, предварительно купив в каком-нибудь ларьке конфет и пряников для мамы и моей младшей сестры Шуры. И чекушку водки – для отца.

Дома, источая аппетитный аромат, обычно грелась на еще неостывшей печи большая сковорода с поджаренным заранее мясом с луком и картошкой. Да еще рядом с боком печи погуживал на табурете с изогнутой трубой, вставленной в специальное отверстие в кладке печи, сверкающий самовар!..

А еще, глядя в церкви на эту девочку-калеку, мне на память приходило и иное. Отчего я испытывал порою жуткий стыд и горькое раскаяние, вспоминая все те же пятидесятые годы двадцатого века, годы моего еще такого раннего детства.

Мы жили тогда, как я уже говорил, в поселке, именуемом отчего-то Четвертым. В нем, кроме бараков, был еще красивый, с белыми деревянными колоннами клуб, столовая рядом с ним, несколько магазинов и добротная бревенчатая начальная школа. Учился я тогда в классе, наверное, третьем, а может, и четвертом, выпускном уже, значит, для начальной школы. И один год, помню, училась в нашем классе Клещевникова Света, приехавшая в поселок с родителями (отец офицер, мать официантка) откуда-то с Юга, кажется, из Харькова. Света была некрасивая, с жиденькими волосами неопределенного цвета, заплетенными в две тоненькие косицы. Глаза у нее были выпуклые, словно стремящиеся выйти из орбит, да еще с изрядной косиной. И кроме всего прочего, Света на своих тоненьких ногах, как у той девочки с рынка, сопровождавшей слепого танкиста, носила ортопедическую обувь с толстыми (разной высоты) и, как казалось со стороны, очень тяжелыми подошвами…

Отчего я задирал ее? Для чего? Да и не только я, к сожалению, а почти все мои одноклассники как-то не принявшие ее. Помнится, однажды, после какой-то обидной моей реплики в ее адрес, Света в ярости, так как догнать меня между парт не сумела, бросила в догон, первую попавшуюся ей чернильницу, выдернув ту из специально сделанного для этого в деревянной парте с откидными крышками гнезда. И хотя эта стеклянная чернильница называлась «непроливашка», целое «созвездие» капель фиолетового цвета забрызгало мою новую школьную серую форму, которой я так гордился и которой так радовался, когда родители перед началом, кажется, все-таки «выпускного» учебного года купили ее мне.

Упав на пол, чернильница не разбилась, а покатилась по проходу между рядами парт, остановившись у классной доски, на черном пространстве которой белым мелом и при том очень красивым почерком было написано какое-то длинное предложение. (Почему именно это запомнилось так отчетливо, вряд ли смогу объяснить.)

– Ты че, совсем сдурела?! – опешил я. Испытывая целую гамму весьма разнородных чувств. И растерянность, и злость на эту некрасивую девчонку, и жалость к себе и родителям.

Я представил, как они расстроятся, увидев на моей серого цвета шерстяной школьной гимнастерке, так лихо подпоясанной сейчас широким ремнем с блестящей пряжкой, чернильные пятна разного размера – от совсем маленьких до довольно крупных.

– А ты ее пряжкой отходи как следует, – посоветовал мне одноклассник Олег Конторин, с еще незажившими на лице царапинами от цепких Светиных пальцев.

Эти меты Света оставила ему несколько дней назад, прямо во время урока, после того как он сильно дернул ее за косичку.

– А-аа-а! – не то от испуга, не то от неожиданности заорал тогда на весь класс Олег, кличка которого в школе по неведомой мне причине (я учился в этой школе не с первого, а со второго класса) была «Предатель». Выскочив из-за парты, он стал показывать учительнице – красивой, всегда очень аккуратной и выдержанной женщине Ирине Сергеевне царапины и кровь на руке, которую он отнял от щеки. – Это она меня так! – показывал он правой рукой в сторону Светы, снова приложив ладонь к левой щеке.

– Успокойся, Олег, – негромко, но внятно проговорила Ирина Сергеевна. – Пойди в медпункт (была у нас в школе и такая комнатка, с нарисованным на ее белой двери красным крестом), пусть тебе медсестра смажет царапины йодом. А когда вернешься, можешь пересесть на свободную парту в третьем ряду. Продолжим урок, – спокойно сказала она, подождав, когда Олег, все так же прижимая ладонь к щеке, покинет класс.

А затем, обратившись к Светлане, попросила:

– Света, пожалуйста, не делай больше этого. Ты ведь могла ему глаз повредить. А вам всем, ребята, я хочу сказать – будьте друг к другу хоть чуточку добрее. Ведь несчастье, такое как у Светы, могло произойти с каждым из вас. Света, иди к доске.

Клещевникова, неуклюже переставляя тонкие разной длины ноги в тяжелых черных ботинках, молча побрела к доске. Она, как и Олег была отличницей. И ей ничего не стоило написать по заданию учителя без ошибок самое заковыристое слово или предложение…

– Прости меня, Игорь. Я не хотела, – сказала Света, глядя на быстро подсыхающие на моей гимнастерке темные пятна, все так же стоя у задней парты ряда.

– Отбуцкай ее, че ты стоишь, как пень? – снова ласково посоветовал Олег, стоя за моей спиной.

– Да отвали ты со своими советами, предатель! – обернулся я, неизвестно от чего вдруг взъярившись на него и чувствуя, что к Светлане у меня уже нет никакой злобы.

– Че ты сказал, повтори! – надвинулся на меня Конторин.

– Че слышал, – ответил я уже вяловато, неохотно, и, чувствуя себя так, будто только что, по горячке, спрыгнул с высокой крыши, вернуться на которую теперь уже из состояния свободного полета не удастся никакими силами.

– Выйдем? – недобро улыбаясь, предложил Олег, который был значительно выше, но, наверное, не плотнее меня.

– Пойдем, – согласился я, совсем уж апатично, будто потеряв интерес ко всему на свете.

Мое согласие означало, что мы должны были пройти наискосок в дальний угол школьного двора, до стоящего там беленого деревянного туалета, разделенного на две половины: «М» и «Ж», с обратной стороны которого обычно и происходили мальчишеские драчки. В небольшом пространстве между забором пришкольного участка и тыльной стороной туалета.

– Ребята, прекратите! – начала расталкивать нас в разные стороны подошедшая к доске Света. – Ну, что вы, ей-богу, как боевые петухи.

Руки у нее оказались неожиданно сильными, и она сумела отделить нас друг от друга. И в этот самый миг прозвенел звонок на урок.

– Ну, мы тебя с ребятами после школы встретим, – криво улыбнувшись, пообещал Олег в общем шуме гогочущей и заполняющей класс ребятни, хлынувшей из просторного коридора в дверь и пробегающей мимо нас к своим местам.

Я тоже пошел к своей парте и вдруг почувствовал, что кроме безразличия ко всему и жалости к самому себе мне стало жалко еще и Свету, с ее нелепыми ботинками, в которых не побегаешь во время перемены, как все другие ребята. И она мне представилась в этот миг жалким, потерянным котенком, который никому не нужен, которого никто не ищет и не желает погладить, приласкать, а, наоборот, всяк отчего-то норовит его пнуть побольнее. Может быть, только за то, что он не такого цвета, как все остальные котята. А котенок на очередной пинок только и может что ответить испуганным, а вовсе не грозным, как ему представляется, шипением. Выгнув при этом свою маленькую спинку и распушив хвост. Ибо ничем, кроме совсем не страшных коготков на своих маленьких лапках, защитить себя не может…

Выйдя после уроков из школы, я издали заметил сидящего на скамейке Олега, поджидавшего, несомненно, меня в небольшом четырехугольном, расположенном через дорогу от школы, перед клубом, скверике, через который я обычно возвращался домой. Увидев меня еще на достаточном удалении, он разулыбался и, встав с лавки, подошел к гипсовой беленой вазе, сократив на несколько шагов расстояние, разделяющее нас. Эта нелепая ваза стояла на невысоком бетонном постаменте в центре скверика, с затоптанными вокруг нее клумбами и остатками чахлой акации, когда-то посаженной по периметру скверика.

Не скрою, что я очень неохотно, как бы через силу, шел навстречу Конторину, понимая, что его улыбка, такая, казалось бы, даже добродушная, не сулит мне ничего хорошего.

Так оно и вышло. Не успел я подойти к нему, как сзади, осыпая градом тумаков, на меня набросились откуда-то вдруг появившиеся двое ребят, которые были постарше нас с Олегом. Местная шпана, с которой Олег знался. Краем глаза я успел разглядеть Серегу Градоблянского и Ваську Кулакова, от общения с которыми нас постоянно предостерегали родители. Кажется, эти двое переростков нигде не учились, занимаясь бог знает чем. И, как выяснилось чуть позже, за то, чтобы меня отбуцкать, Олег пообещал им пачку папирос. У него, пожалуй, единственного в классе всегда водились карманные деньги. И он мог спокойно купить себе мороженое или газировку. Взрослые говорили, что это оттого, что отец Олега работал начальником базы, снабжающей продовольствием воинские части, располагавшиеся в нашем поселке. О том же, что его отец «ворюга», они говорили только негромким шепотом между собой, и то только тогда, когда надеялись, что дети их не слышат.

Не успел я опомнится от ударов: в спину, ухо, голову, челюсть, как эти двое, на вид довольно чахлых ребят, свалили меня неожиданной подножкой и, как-то не очень азартно и не очень больно попинывая, всего изваляли в пыли. И так же лениво, что-то пожевывая или дожевывая, в надвинутых на глаза кепчонках, не спеша отошли в сторонку.

– Ну что, доволен? – осведомился Олег, продолжая улыбаться и глядя, как я, сидя на земле, пытаюсь одной рукой стряхнуть пыль со своей формы, а другой утереть кровь из разбитой губы, размазывая вместе с нею по лицу и грязь.

Я не стал отвечать, хотя мне так хотелось сказать ему что-нибудь обидное, ну, хотя бы повторить: «Предатель!». Однако новых тумаков я получать не хотел.

– Для первого раза, надеюсь, достаточно? – снова спросил меня Олег уже без улыбки, глядя сверху вниз.

Я снова промолчал. А они втроем вразвалочку направились к недалекому отсюда киоску (видимо, за папиросами), даже не оглянувшись на меня. Поднявшись с земли, я стал собирать, выпавшие из портфеля и разбросанные по земле тетрадки, книги, карандаши и перьевую ручку, со специальной медной проволочкой закрученной спиралью и прикрепленной к перу снизу, для того, чтобы оно подольше писало, и не надо было так часто его обмакивать в чернильницу.

С тех пор прошло уже больше полувека. И я не знаю, что сталось со Светой Клещевниковой. Где она? Чем занимается? Жива ли? Но в независимости от того в этом она мире или ином, поскольку: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, ибо у него все живы», мне хочется попросить у нее, пусть и очень запоздалое, прощение за то, что я, так нередко, увы, обижал ее, не зная даже, отчего. Но точно не со зла.

Да и на Олега Конторина я зла теперь не держу. Ведь характер, как известно, не лечится. А он по натуре своей был действительно все-таки предатель и любил нападать со спины. И однажды тоже получил удар в спину, от одного из своих бывших «корешей», который после очередной отсидки вонзил ему под левую лопатку нож, лезвие которого угодило в самое сердце. Поговаривали, что причиной тому стал отказ Олега в очередной раз дать ему денег на водку. Но так это было или не так, я не знаю. И случилось это все уже в семидесятых годах прошлого века, когда и сам Олег стал начальником все той же продовольственной базы, сменив своего отца, «быстро сгоревшего» от рака печени…

Очнувшись от своих мыслей, я снова взглянул на девочку-калеку и увидел, что она сосредоточенно и почти не слышно, со строгим лицом, подпевает хору.

«Значит, знает почти всю литургию, – подумал я. – Какая умница!»

И еще я заметил, как она, неуклюже пытается дирижировать себе рукой, с длинными, бледными, красивыми пальцами. Однако рука плохо слушалась ее. Только чуть поднималась и опускалась вновь, не желая производить плавные, ритмичные движения из стороны в сторону.

А иногда Люда откидывала голову на подголовник кресла и улыбалась, какой-то странной улыбкой, порою похожей на гримасу, своему отцу, стоящему за ее спиной. Но и это движение, как было ощутимо, давалось ей с трудом. При этом глаза ее как будто закатывались и были видны лишь их белки. И так она мне в эти минуты напоминала Клещевникову Свету.

«Бедняга, – думал я, украдкой поглядывая на Люду, – какое же это, наверное, несчастье – чувствовать себя такой…»

К причастию матушка отца Николая, молодая, симпатичная, стройная женщина лет двадцати пяти, поднесла их маленькую, всю в рыжих кудряшках, дочь, годков трех. И с ними же, держась за длинный материн подол, к чаше подошел сын батюшки, мальчик лет четырех – пяти, с очень озорным лицом, неизменившимся даже в этот торжественный миг. За ними Сергей Карандин подвез к причастию Людмилу, лицо которой прямо-таки просияло от счастья, когда батюшка поднес к ее раскрытому рту ложечку «со Святыми Дарами» и торжественно произнес: «Причащается, раба божия Людмила, во оставление грехов и в жизнь вечную, аминь…»

«Да какие уж у нее грехи, если она с рождения такая? – подумалось мне. Это мы все в грехах, как в коросте. Вон и постоянный, в отличие от прочих, трудник Геннадий причащается вслед за Людмилой. А поговаривают, что он когда-то человека убил. Ой, да мало ли что говорят! – укорил я себя. – Не надо осуждать других. Тогда, глядишь, и тебя никто не осудит. Лучше, как говорит батюшка, свою: «грядку от сорняков пропалывать, а на чужой огород не заглядываться».

Всего причащающихся было человек девять. И в основном это были женщины, двое из которых пели в церковном хоре.

По окончании службы, когда немногочисленные присутствующие в храме, еще не потянулись нестройной цепочкой к кресту в руках священника, батюшка сделал объявление:

– Сегодня, ровно за неделю до храмового праздника – Преображения Господня, у прихожанки нашей церкви Людмилы Карандиной день рождения! Мы от души ее все поздравляем. Желаем всего хорошего и вручаем наши скромные подарки.

Батюшка сошел с амвона, подошел к Людмиле и положил ей на колени какие-то цветные коробочки, поданные ему кем-то из постоянных прихожанок. Потом, по православному обычаю, трижды поцеловал улыбающуюся девочку в обе щеки. После чего, вернувшись на амвон, сделал почти невидимый жест певчим, а те, хоть и не очень стройно, с преобладанием старческих дребезжащих голосов, но с воодушевлением пропели: «Многая лета!», повторив этот речитатив несколько раз.

Пока звучало песнопение, из-за барьера свечной лавки вышла мать Людмилы, высокая, строгая, задумчивая женщина. Подойдя к дочери, она поправила на ее голове косынку и, тоже поцеловав ее и что-то сказав ей и мужу, отнесла коробки в свечную лавку.

Когда «Многая лета!..» было пропето, я вспомнил запомнившееся мне изречение чилийского поэта Пабло Неруды (из его автобиографической книги: «Признаюсь: я жил», которая мне очень нравилась): «Я часто задаю себе вопрос: долгая жизнь – это награда или наказание?»

Я не видел лица девочки во время песнопения, потому что стоял сзади и в стороне от нее. Но когда ее отец, развернув кресло, покатил его к полукруглым ступеням, ведущим в этот цокольный этаж от двухстворчатой входной двери, я увидел, что лицо девочки, по-прежнему радостно светится, как во время причастия. И чувствовалось, что она счастлива каким-то безмерным, непонятным, не постижимым для нас счастьем.

У самых ступеней к коляске Людмилы подошел трудник Гена и, застенчиво улыбаясь, достал из кармана своего заношенного пиджака большую шоколадку. Склонившись, он протянул ее девочке и что-то сказал ей, а потом, видя, как она неуклюже тянет к ней руку, положил шоколадку в карман ее курточки. Распрямившись, он заодно перекинулся и несколькими словами с отцом девочки, по-видимому, уже по храмовым делам, которых всегда очень много. После чего отошел в сторонку.

И все это время Люда продолжала счастливо, осознанно улыбаться, прижимая левой рукой карман, из которого чуть не на половину высовывалась плитка шоколада.

Отец поднял ее из кресла и на руках понес к выходу из храма, к машине, стоящей невдалеке от него. И все это время, пока Сергей с дочерью поднимался по ступеням, ноги Люды безжизненно болтались, как у тряпичной куклы. Зато лицо продолжало светиться великой радостью. И взгляд ее был устремлен в сторону алтаря, уже с закрытыми Царскими вратами, открываемыми периодически во время литургии несколько раз. Что она видела там, за иконостасом, и занавесом на Царских вратах? Видимо, что-то такое, чего не видел, кажется, никто из нас, находящихся сейчас в этом маленьком храме. И я вдруг подумал, насколько она, возможно, счастливее и чище многих из нас, усладою которых стали привычные земные утехи. Кому еда, кому алкоголь, кому что-то иное…

И еще я подумал, что это для всех нас она несчастная и убогая. Она же о себе наверняка может сказать по-другому: «У Бога я»…

И как это, наверное, здорово верить, а точнее, чувствовать и точно знать, что ты неодинок в этом бесконечном мире, что кроме близких тебе людей есть еще и высшее, постоянно заботящееся и любящее тебя существо. Ибо Бог есть любовь.

А любовь, несомненно, есть самое высокое, самое благородное, самое лучшее чувство, подаренное нам, неразумным детям Божьим, Творцом. Желающим нам всем без исключения только одного – спасения и жизни вечной.

Недаром же сказал наш земляк, поэт Анатолий Змиевский:

«Но и самою беззвездной,

бесконечной самой ночью

подает нам знак в морозном

мраке лучик одиночный,

что никто, никто не брошен,

не отвергнут, что за Летой

мы потонем все в хорошем,

потому что смерти нету!

Небо высветится тонко,

сквозь песок цветы пробьются;

утро солнцу, как котенку,

синевы нацедит в блюдце».

И действительно, когда я вышел из храма, небо было такое ласковое, тихое, доброе, с такой, казалось, беспредельной синевой, что верилось – это и есть улыбка Бога.

Примечания

1

Перефразированные работы В. И. Ленина: «Лучше меньше, да лучше»; «Шаг вперед, два шага назад»; «Империализм и эмпиририокритицизм».

Content

Владимир Максимов
Бусы из плодов шиповника

Бусы из плодов шиповника

Праздник, который всегда…

…А вот еще был случай!

Откормочный комплекс

Последний понедельник

Пределы разума

Три дня до осени…

«Я отомщу!»

Туман

Непрочитанное письмо

«Самое время!..»

Экзамен по научному коммунизму

Зал для VIP-персон

Улыбка бога

Примечания