Лайонел Шрайвер

Нам нужно поговорить о Кевине

Lionel Shriver

We Need to Talk about Kevin

© Lionel Shriver, 2003

© Перевод. О. Постникова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Посвящается Терри

Нам обоим однажды удалось избежать худшего варианта развития событий

Больше всего ребенок нуждается в любви тогда, когда меньше всего ее заслуживает.

Эмма Бомбек

8 ноября 2000 года

Дорогой Франклин,

сама не знаю, почему сегодня одно мелкое происшествие побудило меня написать тебе. С тех пор как мы расстались, я, наверное, больше всего скучаю по возможности прийти домой и рассказать тебе про всякие странные мелочи, случившиеся со мной за день, – так кошка кладет мышь к хозяйским ногам: маленькие скромные подношения, которые пары предлагают друг другу, добыв их на разных задних дворах. Если бы ты все еще сидел в моей кухне, расположившись поудобнее, и толстым слоем намазывал на ломтик цельнозернового хлеба арахисовое масло с кусочками арахиса, хотя уже почти время ужина, я бы вывалила тебе эту историю, едва успев поставить на пол пакеты (из одного течет нечто прозрачное и вязкое) и даже не поворчав, что на ужин у нас сегодня паста, так что, пожалуйста, не ешь этот сэндвич целиком.

Конечно, раньше мои рассказы были заграничной экзотикой из Лиссабона или Катманду. Но на самом деле никому не хотелось слушать истории про заграницу, и по твоей характерной вежливости я понимала, что ты бы куда предпочел пустяковые истории, произошедшие где-нибудь поближе к дому: например, рассказ о необычной встрече со сборщиком пошлины на мосту Джорджа Вашингтона. Чудеса из повседневной жизни помогали тебе укрепиться во мнении, что все мои поездки за рубеж были чем-то вроде жульничества. Мои сувениры – пакет чуть зачерствевших бельгийских вафель, британский эквивалент выражения «бессмыслица» («бред собачий»!) – искусственно пропитывались волшебством лишь благодаря лежавшему на них отпечатку дальних расстояний. Так же, как в тех безделушках, которыми обмениваются японцы – в коробочках, сложенных в пакетики, – весь блеск моих подношений из дальних стран заключался в упаковке. Гораздо более серьезным достижением было бы порыться в вечно неизменном хламе штата Нью-Йорк и добыть пикантную историю из поездки в семейный супермаркет в Найаке[1].

Именно там и произошла сегодняшняя история. Кажется, я наконец-то начинаю усваивать то, чему ты всегда меня учил: моя страна такая же экзотическая и даже опасная, как Алжир. Я бродила в отделе молочных продуктов, но мне там мало что было нужно – незачем. Я теперь не ем пасту, потому что нет тебя, чтобы расправиться с большей частью еды. Мне так не хватает удовольствия, с которым ты это делал.

Мне все еще трудно выходить в люди. Вроде бы в стране, которая так знаменита «отсутствием чувства истории», как утверждают европейцы, я могла бы извлечь выгоду из прославленной американской амнезии. Не тут-то было! Никто в местном «сообществе» не демонстрирует никаких признаков забывчивости, хотя прошел ровно год и восемь месяцев. Так что, когда у меня заканчиваются продукты, мне каждый раз приходится собираться с духом. Да, для продавцов в ближайшем продуктовом магазине на Хоупвелл-стрит во мне больше нет новизны, и я могу оплатить кварту молока без лишних глаз. Но вот поход в наш супермаркет «Гранд Юнион» по-прежнему напоминает прогон сквозь строй.

Там я всегда чувствую себя так, словно делаю все исподтишка. В качестве компенсации я заставляю себя выпрямиться и расправить плечи. Теперь я понимаю, что значит выражение «с высоко поднятой головой», и порой удивляюсь, насколько меняется внутреннее состояние, если идешь прямо, словно аршин проглотила. Когда мое тело стоит в горделивой позе, я чувствую себя пусть немного, но все же не такой униженной.

Раздумывая, купить ли крупные яйца или средние, я бросаю взгляд на полку с йогуртами. В паре метров от меня стояла другая покупательница; у нее были неухоженные черные волосы, седина у корней отросла на добрые пару сантиметров, а кудри остались только на кончиках – химическая завивка была давно. Лавандовый топ и юбка того же цвета когда-то, наверное, выглядели стильно, но теперь блузка стала ей тесна под мышками, а баска на юбке подчеркивала тяжелые бедра. Наряд неплохо было бы погладить, а на плечах с подплечниками были видны следы от проволочной вешалки. Она достала эти вещи из нижней части шкафа, решила я: они из тех вещей, за которыми протягиваешь руку, когда все остальные грязные или валяются на полу. Когда женщина повернула голову в сторону плавленого сыра, я заметила, что у нее двойной подбородок.

Даже не пытайся угадать; ты ни за что не узнаешь ее в моем описании. Когда-то она была такой невротически гибкой, угловатой и лощеной, словно ее завернули в подарочную упаковку. Наверное, было бы романтичнее вообразить понесшего утрату человека исхудавшим, но полагаю, горевать в компании шоколадных конфет можно так же эффективно, как и сидя на одной воде. Кроме того, бывают женщины, которые продолжают одеваться элегантно и с лоском не столько для того, чтобы порадовать супруга, сколько для того, чтобы не отставать от дочери; благодаря нам сегодня у нее нет такого стимула.

Это была Мэри Вулфорд. Я не смогла встретиться с ней лицом к лицу, и я этим не горжусь. Я отвернулась. Руки у меня вспотели, пока я теребила упаковку яиц, проверяя, все ли они целые. Я сделала вид, будто только что вспомнила, что мне нужно что-то в другом ряду, и умудрилась, не оборачиваясь, положить яйца на детское сиденье в тележке. Притворившись таким образом, я удрала, не взяв тележку, потому что у нее скрипели колеса. Я перевела дух рядом с полкой супов.

Мне стоило быть к этому готовой, и частенько так оно и есть: я напряжена, настороженна, и как часто выясняется, совершенно напрасно. Но я не могу выходить из дома закованной в броню по любому пустяковому поводу, и кроме того, что мне теперь может сделать Мэри? Она уже сделала все возможное: затащила меня в суд. И все равно я не могла усмирить свое сердцебиение, не могла сразу вернуться в молочный отдел, хотя тут же осознала, что оставила в тележке мою вышитую сумочку из Египта, а в ней кошелек.

И это единственная причина, по которой я вообще не ушла из «Гранд Юнион». Через какое-то время мне придется прокрасться к своей сумке, а пока я медитировала на банки супа «Кэмпбелл» со спаржей и сыром, бесцельно раздумывая о том, в какой ужас пришел бы Уорхол от их нового дизайна.

К тому времени, как я прокралась обратно, берег был чист, и я рванула тележку, резко став занятой работающей женщиной, которой нужно побыстрее управиться с домашними делами. Вроде бы эта роль мне знакома, и все же я так давно не думала о себе в подобном контексте, что была уверена: люди у кассы впереди меня расценили мое нетерпение не как властность второго кормильца семьи, для которого время – деньги, а как слезливую панику поспешного бегства.

Когда я выложила на ленту свои разнокалиберные покупки, коробка с яйцами оказалась липкой, что заставило кассиршу ее открыть. Эх, Мэри Вулфорд все-таки меня заметила.

– Вся дюжина! – воскликнула девушка на кассе. – Я попрошу, чтобы вам принесли другую упаковку.

Я ее остановила.

– Нет-нет, – сказала я. – Я тороплюсь, возьму, какие есть.

– Но они же все…

– Возьму, какие есть!

Нет лучшего способа заставить жителей этой страны быть более сговорчивыми, чем притвориться несколько неуравновешенным человеком. Подчеркнуто промокнув бумажной салфеткой штрих-код на коробке, она просканировала яйца и, закатив глаза, вытерла салфеткой руки.

– Качадурян, – произнесла девушка, когда я протянула ей карту. Говорила она громко, словно для всех стоявших в очереди. День клонился к вечеру – подходящее время для смены старшеклассников, которые подрабатывают после школы. Ей, наверное, лет семнадцать – она могла бы быть одноклассницей Кевина. Конечно, в этом районе полдюжины школ, и ее семья, может, вообще недавно переехала сюда из Калифорнии. Но судя по ее взгляду, это было не так. Она сурово уставилась на меня.

– Необычная фамилия.

Не знаю, что на меня нашло, но я так от этого устала. Не то чтобы мне не было стыдно. Скорее, я страшно устала от этого стыда, скользкого, словно эти липкие пятна от яичного белка. Такие эмоции ни к чему хорошему не приводят.

– Я – единственная Качадурян на весь штат Нью-Йорк, – с насмешкой сказала я и выхватила у нее свою карту. Она засунула мои яйца в пакет, и там они потекли еще сильнее.

В общем, сейчас я дома – ну, или в том месте, которое им считается. Ты, конечно, никогда здесь не был, так что позволь, я тебе его опишу.

Ты бы поразился. Не в последнюю очередь из-за того, что я решила остаться в Гладстоне – ведь я с самого начала подняла такой шум из-за переезда в пригород. Но мне казалось, я должна жить в таком месте, откуда можно доехать до Кевина на машине. Кроме того, хоть я и жажду безвестности, я все же не хочу, чтобы мои соседи забыли, кто я такая; я бы хотела сама об этом забыть, но такой возможности не даст ни один город. Это единственное место на свете, где во всей полноте ощущаются тяжелые последствия моей жизни, и мне сегодня гораздо важнее быть понятой, чем нравиться людям.

После выплат гонорара адвокатам у меня остались гроши, но их хватило бы на покупку скромного жилища. Однако мне подходила неуверенность, которую дает съемное жилье. Моя жизнь в этом игрушечном картонном дуплексе напоминает пробный брак между людьми разных темпераментов. Ох, ты бы пришел от него в ужас: хлипкая мебель из ДСП бросает вызов девизу твоего отца: «Материалы – это все». Но именно за то, что дом держится из последних сил, я его и ценю.

Все здесь шаткое и ненадежное. Лестница на второй этаж крутая, и у нее нет перил, она придает пикантность подъему в спальню с головокружением после трех бокалов вина. Полы скрипят, оконные рамы протекают, и вся атмосфера в доме дышит хрупкостью и неуверенностью, словно в любой момент вся эта конструкция может погрузиться в небытие как некая неудачная идея. На первом этаже под потолком тянется провод, с которого свисают на ржавых вешалках для одежды крошечные галогеновые лампочки; они имеют склонность мигать, и этот дрожащий свет усиливает то ощущение неуверенности, которое пронизывает мою новую жизнь. Внутренности единственной телефонной розетки торчат наружу; моя ненадежная связь с внешним миром болтается на двух плохо припаянных проводах и часто прерывается. Хоть домовладелец и обещал мне нормальную плиту, я не против пользоваться электроплиткой, у которой не работает индикатор включения. Ручка двери с внутренней стороны часто отваливается, оставаясь у меня в руке. Пока что мне удавалось поставить ее на место, но заедающий язычок замка дразнит меня, словно намекая на мою мать, которая не могла выйти из дома.

Признаюсь также, что у моего дуплекса есть общая тенденция до предела растягивать ресурсы. Отопление слабое, от радиаторов поднимается его несвежее и поверхностное дыхание, и хотя сейчас всего лишь ноябрь, я уже выкрутила регуляторы на полную мощность. Когда я принимаю душ, то пользуюсь только горячим краном, не разбавляя струю холодной водой: температуры как раз хватает, чтобы я не дрожала, но понимание того, что выше она не поднимется, пронизывает мои омовения тревогой. Регулятор в холодильнике тоже стоит на максимуме, но молоко все равно прокисает через три дня.

Что касается декора, то он вызывает насмешку, и она кажется уместной. Нижний этаж грубо и на скорую руку выкрашен в ярко-желтый цвет, мазки небрежные, и через них проступает предыдущий слой белой краски, словно стены изрисованы мелками. Наверху, в моей спальне, стены выкрашены в цвет морской волны настолько по-любительски, словно это делал первоклассник. Этот маленький дрожащий домик кажется не совсем реальным, Франклин. И точно такой же чувствую себя и я.

И все же я надеюсь, что ты не испытываешь ко мне жалости – у меня нет намерения вызвать ее в тебе. Я могла бы найти более роскошное жилье, если бы хотела. Мне тут в определенном смысле нравится. Тут все несерьезное, игрушечное. Я живу в кукольном домике. Даже мебель тут нестандартного размера. Обеденный стол доходит мне до груди, и поэтому я чувствую себя несовершеннолетней; а маленький прикроватный столик, на который я водрузила ноутбук, слишком низкий, чтобы было удобно печатать; по высоте он больше подходит для того, чтобы ставить на него кокосовое печенье и ананасовый сок для детсадовцев.

Может быть, эта искаженная и детская атмосфера поможет объяснить, почему вчера, в день президентских выборов, я не голосовала. Я просто забыла. Мне кажется, что все вокруг происходит так далеко от меня. И теперь, вместо того чтобы явить твердый контраст с моей неорганизованностью, страна, кажется, присоединилась ко мне в царстве сюрреализма. Подведены итоги голосования, но, как в рассказе Кафки, никто словно не знает имени победителя.

И у меня теперь есть эта дюжина яиц – вернее, то, что от них осталось. Я вытряхнула их в миску и выловила скорлупу. Если бы ты был здесь, я бы приготовила нам отличную фриттату[2] с нарезанной кубиками картошкой, кинзой и – главный секрет – чайной ложкой сахара. Я одна, поэтому просто вылью их в сковородку, перемешаю, поджарю и буду угрюмо ковырять вилкой. Но я все равно их съем. Было в этом поступке Мэри что-то такое, что показалось мне – самую малость – довольно элегантным.

Поначалу еда вызывала у меня отвращение. Навещая маму в Расине, я позеленела при виде ее долмы, хотя она весь день бланшировала виноградные листья и аккуратно заворачивала в них начинку из баранины и риса. Я напомнила ей, что долму можно заморозить. На Манхэттене, когда я торопливо пробегала мимо кулинарии на 57-й улице по пути в юридическую контору Харви, от острого запаха перченой пастромы[3] у меня словно переворачивался желудок. Но потом тошнота прошла, и мне ее не хватало. Когда через четыре-пять месяцев я вновь начала испытывать голод – волчий голод, если честно, – то аппетит казался мне чем-то неподобающим. Поэтому я продолжала играть роль женщины, потерявшей интерес к еде.

Однако через год я поняла, что актерство мое было напрасным. Если я стану бледной и тощей, до этого никому нет дела. Чего я ждала? Что ты возьмешь меня за бока своими огромными руками, которыми можно обхватить лошадь, и поднимешь в воздух с суровым упреком, который вызывает тайный восторг у любой западной женщины: «Ты слишком худая»?

Так что теперь каждое утро с кофе я ем круассан и подбираю каждую крошку с блюдца. Какая-то часть моих длинных вечеров уходит на методичное шинкование капусты. Я даже пару раз отклоняла те немногие приглашения сходить на ужин, которые все еще иногда звучат по телефону; обычно это друзья из-за границы, которые время от времени посылают мне электронные письма, но которых я много лет не видела. Особенно если они ничего не знают, а я всегда могу рассказать. Те, кто не в курсе, реагируют слишком бурно, а посвященные начинают почтительно запинаться и говорят приглушенным тоном, словно в церкви. Очевидно, что я не хочу пересказывать эту историю. Точно так же я не жажду молчаливого сострадания друзей, которые не знают, что сказать, и предоставляют мне выворачиваться наизнанку, поддерживая разговор. Но на самом деле придумывать отговорки о том, как я «занята», меня заставляет ужас от того, что мы закажем салат, нам принесут счет, а времени будет всего 8.30 или 9.00 вечера, и я вернусь в свой крошечный дуплекс, и мне там нечего будет шинковать.

Странно, что проведя столько лет в путешествиях для «Крыла Надежды» – каждый день новый ресторан, где официанты говорят по-испански или по-тайски, где в меню значатся севиче[4] и собачье мясо, – я так зациклилась на этой жесткой рутине. Как это ни ужасно, но я напоминаю себе свою мать. Однако я не могу отклониться от этой четкой последовательности (кусочек сыра или шесть-семь оливок; куриная грудка, котлета или омлет; горячие овощи; одно печенье с прослойкой из ванильного крема; ровно полбутылки вина, не больше), словно я иду по гимнастическому бревну и один шаг в сторону заставит меня потерять равновесие и упасть. Мне пришлось отказаться от стручкового горошка, потому что готовить его недостаточно хлопотно.

Как бы то ни было, хоть мы больше и не вместе, я знаю, что ты беспокоился бы о том, ем ли я. Ты всегда об этом беспокоился. Благодаря мелкой мести Мэри Вулфорд сегодня вечером я хорошо поела. Не все нелепые выходки наших соседей оказывались столь утешительными.

Например, три галлона алой краски, разлитой по всей веранде, когда я еще жила в нашем доме в стиле ранчо для нуворишей (да-да, Франклин, нравится тебе это или нет – это был дом в стиле ранчо) на променаде Палисейд. Краска была на всех окнах и на двери. Они пришли ночью, так что к тому времени как я проснулась на следующее утро, она почти высохла. В тот момент, спустя месяц или около того после… – как же мне назвать тот четверг? – я подумала, что меня больше нельзя напугать или ранить. Наверное, это обыкновенное зазнайство – считать, что ты уже настолько дискредитирован, что сама полнота понесенного тобой урона служит тебе защитой.

Когда в то утро я повернула из кухни в гостиную, я осознала эту идею: что я невосприимчива к абсурду. Я ахнула. В окна лился солнечный свет – вернее, в те части, которые не были залиты краской. Он проникал и сквозь те участки, где слой краски был самым тонким, и бросал на кремовые стены комнаты огненно-красные отсветы, словно в кричащем интерьере китайского ресторана.

Я всегда придерживалась линии поведения, которой ты восхищался: смотреть в лицо своим страхам, хотя этот принцип я придумала еще в те дни, когда мои страхи заключались лишь в боязни потеряться в чужом городе – какой пустяк! Чего бы я только не отдала сейчас, чтобы вернуться в то время, когда я понятия не имела, что таится впереди (например, вот такой пустяк). И все-таки старые привычки трудно изменить, поэтому вместо того, чтобы сбежать обратно в нашу кровать и накрыться с головой одеялом, я решила изучить нанесенный ущерб. Но дверь заело: она приклеилась к косяку толстым слоем алой эмали. В отличие от латексной краски эмаль нельзя растворить водой. И эмаль дорого стоит, Франклин. Кто-то хорошо вложился деньгами. Конечно, в нашем прежнем районе было множество недостатков, но деньги никогда не являлись одним из них.

Поэтому я вышла через боковую дверь и в халате подошла к главному входу. Выражаясь языком наших соседей, я чувствовала, что мое лицо застыло той же «бесстрастной маской», которую описывала «Нью-Йорк таймс» после суда. «Пост» была менее любезна – она то и дело называла выражение моего лица «вызывающим», а наша местная «Джорнал Ньюз» пошла еще дальше: «Судя по каменной непреклонности на лице Евы Качадурян, ее сын не сделал ничего более вопиющего, чем окунуть косу одноклассницы в чернильницу». (Я допускаю, что в суде я сидела с застывшим лицом, прищурив глаза и втянув щеки; помню, что ухватилась за один из твоих девизов «крутого парня»: «Не позволяй им увидеть, что ты на нервах». Но «вызывающее», Франклин?! Я лишь пыталась не расплакаться!)

Эффект был просто великолепный – для человека со вкусом к сенсации, которого у меня к тому моменту не осталось. Дом выглядел так, словно ему перерезали горло. Краска была разлита буйными и обильными пятнами Роршаха, и ее цвет – глубокий, насыщенный, сочный, с легким багрово-синим оттенком – так тщательно выбрали, что можно было подумать, его специально смешали для такого случая. Я глупо подумала, что если бы виновные попросили смешать им этот цвет, а не просто взяли краску с полки в магазине, то полиция могла бы их отследить.

Я не собиралась без крайней нужды снова приходить в полицейский участок.

Халат на мне был тонкий – то кимоно, что ты подарил мне на нашу первую годовщину в 1980 году. Оно скорее для лета, но это единственный подаренный тобой предмет одежды, поэтому других халатов я не надеваю. Я так много вещей выбросила – но ничего из того, что ты подарил мне или что осталось после тебя. Признаю, что талисманы мучительны. Поэтому я их и храню. Все эти любящие постращать психотерапевты сказали бы, что мои переполненные шкафы «нездоровы». Я позволяю себе отличаться. В противоположность мучительной, словно загрязненной боли из-за Кевина, из-за этой краски, из-за гражданских и уголовных судов, эта боль благотворна. Сильно недооцененная в шестидесятых, благотворность является качеством, которое я научилась ценить, как удивительно редкое.

В общем, схватив этот нежно-голубой хлопковый халат и оценивая несколько небрежную работу по покраске, которую наши соседи сочли возможным безвозмездно проспонсировать, я мерзла. Стоял май, но воздух был холодный, и дул пронизывающий ветер. Прежде чем узнать это на собственном опыте, я, наверное, воображала, что вследствие личного апокалипсиса мелкие жизненные хлопоты фактически исчезают. Но это не так. Ты все еще чувствуешь озноб, все еще впадаешь в отчаяние, когда почта теряет посылку, и все еще раздражаешься, когда обнаруживаешь, что тебя обсчитали в «Старбаксе». При нынешних обстоятельствах может показаться неловким, что мне все еще нужен свитер или муфта, или что я возражаю против обсчета на полтора доллара. Но с того четверга всю мою жизнь накрыло таким покровом неловкости, что я решила считать все эти мимолетные мелкие неприятности утешением – символами уцелевшего приличия. Одевшись не по погоде или досадуя на то, что в «Уолмарте»[5] размером со скотный рынок я не могу отыскать хоть одну коробку спичек, я упиваюсь эмоциональной банальностью.

Пробираясь назад к боковой двери, я озадаченно думала, как этой банде мародеров удалось так основательно атаковать дом, пока я спала в нем, ни о чем не подозревая. Я решила, что всему виной большая доза успокоительного, которую я принимала каждый вечер (пожалуйста, Франклин, не говори ничего, я знаю, что ты этого не одобряешь), пока я не поняла, что совершенно неправильно представила себе картину. Прошел ведь месяц, не день. Не было никаких глумливых выкриков, балаклав на лицах и обрезов в руках. Они пришли тайком. Единственными звуками были треск сломанных веток, глухой всплеск, когда первую полную банку краски с размаху вылили на нашу сверкающую дверь из красного дерева, убаюкивающий океанический плеск краски о стекло, тихий перестук разбрызганных капель – не громче, чем от обильного дождя. Наш дом не облили яркой флуоресцентной струей спонтанного негодования; его вымазали ненавистью, которая была уварена до смачной густоты, словно прекрасный французский соус.

Ты бы настоял, чтобы мы наняли кого-то отмыть краску. Ты всегда был энтузиастом этой великолепной американской склонности к специализации, в соответствии с которой существует специалист по каждой надобности, и ты порой листал «Желтые страницы» просто ради развлечения. «Специалист по удалению краски: Алая эмаль». Но в газетах столько писали о том, как мы богаты и как избалован был Кевин; а я не хотела доставить Гладстону удовольствия насмехаться: смотри, она может нанять еще одного подручного, чтобы навести порядок, так же, как наняла того дорогого адвоката. Нет, я заставила их день за днем наблюдать, как я вручную отскребаю краску, и только для кирпича я взяла напрокат пескоструйную машину. Однажды вечером я увидела свое отражение после дневных трудов – испачканная одежда, потрескавшиеся ногти, волосы в пятнах краски – и завопила. Я однажды уже так выглядела.

В нескольких щелях вокруг двери, наверное, еще виднеется рубиновый оттенок; глубоко в псевдостаринной кирпичной кладке, наверное, еще блестят капли злобы, до которых я не добралась со стремянки. Я не знаю. Я продала тот дом. После гражданского процесса мне пришлось это сделать.

Я ожидала, что мне будет трудно от него избавиться. Конечно же, суеверные покупатели будут сторониться, узнав, кто владел домом раньше. Но это лишний раз доказывает, насколько плохо я знала собственную страну. Ты как-то обвинил меня в том, что все свое любопытство я расточаю на «медвежьи углы Третьего мира», в то время как у меня под самым носом находится, вероятно, самая необыкновенная империя в истории человечества. Ты был прав, Франклин. Нет в мире такого места, как собственная родина.

Как только дом был выставлен на продажу, посыпались предложения. Не потому что покупатели не знали; потому что они знали. Дом ушел за гораздо более высокую цену – больше 3 миллионов долларов. В своей наивности я даже не сообразила, что сама скандальная известность этого дома является коммерческим аргументом в пользу его покупки. По-видимому, осматривая нашу буфетную, преуспевающие парочки радостно представляли себе свой звездный час во время обеда по случаю новоселья.

(Дзынь-дзынь!) Народ, послушайте! Я собираюсь произнести тост, но сначала… Вы не поверите, у кого мы купили этот особняк. Готовы? У Евы Качадурян… Знакомое имя? А как же! Куда нам было еще переехать? В Гладстон!.. Да-а, та самая Качадурян, Пит, ты что, многих Качадурян знаешь? Боже, чувак, ну ты тупишь!

…Правильно, Кевин. Дикость, да? Моему сынку Лоренсу досталась его комната. Он вчера попробовал там спать. Сказал, что будет сидеть со мной и смотреть «Генри: Портрет серийного убийцы», потому что в его комнате призрак «Кевина Кетчупа». Извини, сказал я, Кевин Кетчуп никак не может призраком бродить по твоей комнате, потому что этот никчемный мелкий ублюдок вполне себе жив и здоров в какой-нибудь тюрьме для малолеток на севере штата. Если бы это зависело от меня, приятель, этот подонок сел бы на электрический стул… Нет, было не так серьезно, как в Колумбайне. Сколько там погибло, десять, милая? Правильно, девять, семь детей, двое взрослых. А учитель, которого он ударил, такой говорит: этот засранец прям боец, типа того. Ну и я считаю, зря винят кино и рок-музыку. Мы же выросли на рок-музыке, так? Но никто из нас в старшей школе не обезумел и не пошел убивать. Или взять вот Лоренса. Этот мальчишка любит смотреть по телевизору кровавые ужастики и боевики, и как бы реалистичны они ни были, он даже не поморщится. А когда его кролик попал под машину? Он неделю рыдал. Они знают разницу.

Мы растим его так, чтоб он понимал, что правильно. Может, это кажется несправедливым, но нужно хорошенько задуматься о родителях.

Ева

15 ноября 2000 года

Дорогой Франклин,

ты знаешь, я пытаюсь быть вежливой. Поэтому, когда мои коллеги – да, веришь или нет, я работаю в турагентстве в Найаке, и благодарна за это, – когда они с пеной у рта начинают говорить о несоразмерном количестве голосов за Пата Бьюкенена[6] в Палм-Бич, я так терпеливо жду, пока они закончат, что в каком-то смысле я стала весьма ценным объектом: я единственная в офисе даю им закончить предложение. Если атмосфера в этой стране внезапно стала карнавальной и праздничной, с жаркими спорами, то я на этом празднике чувствую себя чужой. Мне все равно, кто станет президентом.

И все же слишком живо я могу видеть эту последнюю неделю сквозь призму собственного «а что, если бы». Я бы проголосовала за Гора, ты за Буша. У нас были бы достаточно горячие споры до выборов, но это… это… О, это было бы чудесно. Мы бы громко и резко стучали кулаками по столу, хлопали дверьми, я бы цитировала избранные отрывки из «Нью-Йорк таймс», ты бы яростно акцентировал внимание на обзорных статьях в «Уолл-Стрит джорнал» – и все это с подавленными улыбками. Как я скучаю по этому занятию: приходить в бешенство из-за пустяков.

С моей стороны было лицемерием намекать в начале своего предыдущего письма, что, когда мы с тобой общались, я в конечном счете рассказывала тебе обо всем. Напротив, один из стимулов, побуждающих меня писать – это то, что мой разум переполнен всеми теми мелкими историями, которые я тебе не рассказывала.

Не воображай, что я получала удовольствие от своих секретов. Я попала в их ловушку, их было слишком много, и уже давно мне ничего так сильно не хотелось, как излить душу. Но, Франклин, ты не желал меня услышать. Я уверена, что ты до сих пор этого не хочешь. И может быть, еще тогда мне следовало постараться заставить тебя слушать, но мы еще на ранней стадии оказались по разные стороны чего-то. Для многих ссорящихся пар бывает трудно четко сформулировать то, по разные стороны чего они находятся – это что-то вроде абстрактной черты, которая их разделяет: некая история или то и дело всплывающее недовольство, незаметная борьба за власть с собственной жизнью; паутина. Возможно, в моменты примирения в таких парах нереальность этой черты помогает ее исчезновению. Я с завистью вижу, как они замечают: Смотри, в комнате ничего нет; мы можем дотянуться друг до друга сквозь прозрачный воздух между нами. Но в нашем случае то, что нас разделяло, было слишком уж осязаемо, и даже если его не было в комнате, оно могло по собственной воле в нее войти.

Наш сын. Который представляет собой не сборник маленьких рассказов, а одну длинную историю. И хотя естественным побуждением рассказчика является желание начать сначала, я буду ему противиться. Мне нужно вернуться в еще более раннее время. Так много историй определены еще до своего начала.

Что на нас нашло? Мы были так счастливы! Так зачем же мы взяли все, что имели, и поставили на кон в этой жестокой азартной игре – завести ребенка? Конечно, ты сочтешь саму постановку данного вопроса богохульством. Хотя бесплодные пары имеют право на зависть, это против правил, не так ли – иметь ребенка в реальной жизни и проводить хоть какое-то время в запретной параллельной реальности, в которой у тебя его нет. Однако порочность Пандоры заставляет меня взломать этот запретный ящик. У меня есть воображение, и мне нравится бросать себе вызов. Это я тоже знала о себе заранее: что я именно такая женщина, у которой есть способность, пусть и страшная, сожалеть даже о такой неотменяемой сущности как другой человек. Но впрочем Кевин ведь не рассматривал существование других людей как неотменяемое, правда?

Мне жаль, но ты не можешь ожидать от меня, что я стану этого избегать. Я, может, и не знаю, как назвать его, тот четверг. «Злодеяние» звучит словно вырванное из газетной статьи; «происшествие» почти непристойно преуменьшает значимость события; а фраза «тот день, когда наш сын совершил массовое убийство» слишком длинна для каждого упоминания, верно? Но я буду упоминать об этом. Я просыпаюсь с тем, что он сделал, каждое утро, и ложусь с этим каждую ночь. Это моя жалкая замена мужу.

Поэтому я ломала голову, пытаясь восстановить те несколько месяцев в 1982 году, когда мы официально «принимали решение». Мы все еще жили в моем похожем на пещеру лофте в Трайбеке, где нас окружали игривые гомосексуалисты, холостые художники, которых ты осуждал, говоря, что они «потворствуют своим прихотям», и свободные интеллектуальные пары, которые каждый вечер ужинали в техасско-мексиканских заведениях и тусовались в клубе «Огни рампы» до трех часов утра. Дети в том районе были в одном ряду с пятнистой совой и прочими исчезающими видами, так что неудивительно, что наши размышления были высокопарными и абстрактными. Боже мой, мы даже установили себе крайний срок – мой тридцать седьмой день рождения в августе того года, потому что не хотели, чтобы ребенок все еще жил с нами, когда нам будет за шестьдесят.

За шестьдесят! В те дни этот возраст казался таким же непостижимо теоретическим, как и ребенок. И все же я полагаю, что окажусь на этой незнакомой территории через пять лет, и церемоний при этом будет не больше, чем при посадке в городской автобус. Скачок во времени я совершила в 1999-м, хотя я не так сильно замечала старение в зеркале, как под руководством других людей. Когда я обменивала водительские права на новые в январе этого года, чиновник за столом не выразил никакого удивления по поводу того, что мне целых пятьдесят четыре, а ты ведь помнишь, что когда-то я была весьма избалована в этом смысле, привыкнув к регулярным восклицаниям о том, что я выгляжу как минимум на десять лет моложе. Эти восклицания резко прекратились. И у меня даже случилась одна неловкая встреча, вскоре после того четверга: служитель метро на Манхэттене обратил мое внимание на то, что тем, кому больше шестидесяти пяти, полагается скидка для пожилых.

Мы договорились, что решение стать родителями будет «единственным самым важным решением, которое мы когда-либо примем вместе». И все же сама важность решения гарантировала, что оно никогда не будет казаться реальным и останется на уровне прихоти. Каждый раз, когда кто-либо из нас поднимал вопрос родительства, я чувствовала себя как семилетняя девочка, которая ждет, что на Рождество получит в подарок умеющую писаться Дюймовочку.

Я, правда, помню несколько разговоров в тот период, в который мы с внешне произвольными промежутками колебались, склоняясь то в одну, то в другую сторону. Самый оптимистичный из них точно был тот, что произошел после воскресного обеда у Брайана и Луизы на Риверсайд-драйв. Они больше не устраивали ужины, которые всегда оканчивались родительским апартеидом: один супруг играл взрослого, с греческими оливками и каберне, а другой загонял в ванную, купал и укладывал этих двух непослушных маленьких девочек. Я-то всегда предпочитала общаться вечером – это подразумевает большую распущенность; хотя распутство больше не являлось качеством, которое у меня ассоциировалось с тем приветливым, спокойным сценаристом «Хоум-Бокс-Офис»[7], который сам готовил пасту и поливал длинные стебли петрушки на своем подоконнике. Когда мы спускались в лифте, я удивилась:

– А ведь когда-то он был кокаинистом!

– Ты говоришь так, словно скучаешь по нему прежнему, – заметил ты.

– О, я уверена, что сейчас он гораздо счастливее.

Я не была в этом уверена. В те дни я еще считала благотворность подозрительной. На самом деле мы когда-то «весело» проводили с ним время, и эта история оставила меня с чувством тяжелой утраты. Я восхищалась обеденным столом и стульями из цельного дуба, купленными за бесценок на гаражной распродаже где-то на севере штата, а ты в это время согласился на полный осмотр коллекции кукол младшей из девочек и проявил при этом такое терпение, что я прямо-таки разволновалась. Мы с искренним пылом хвалили затейливый салат, потому что в начале восьмидесятых козий сыр и вяленые помидоры еще не считались passé[8].

Задолго до того мы договорились, что ты и Брайан не будете сцепляться из-за Рональда Рейгана. Для тебя он был добродушным идолом, с легким внешним лоском и финансовой изобретательностью, который вернул нации гордость. Для Брайана же он являлся угрожающей фигурой идиота, который готов ввергнуть страну в банкротство, урезая налоги для богатых. Так что мы не отклонялись от безопасных тем, фоном на взрослой громкости проникновенно звучала песня Ebony and Ivory[9], и я старалась подавить свое раздражение от того, что девочки немелодично подпевают и снова и снова заводят эту же песню. Ты горевал, что «Нью-Йорк Никс»[10] не попали в плей-офф, а Брайан впечатляюще умело изображал человека, который интересуется спортом. Мы все были разочарованы, что скоро закончится последний сезон «Всех в семье»[11], но сошлись во мнении, что шоу практически изжило себя. Пожалуй, единственным конфликтом, возникшим в тот день, была та же судьба, постигшая и «МЭШ»[12]. Отлично зная, что Брайан боготворит Алана Алда[13], ты жестоко отозвался об актере как о лицемерном зануде.

И все же меня смущало то, как добродушно разрешились эти разногласия. Слабым местом Брайана был Израиль, и меня так и подмывало мельком упомянуть об «иудейских нацистах» и взорвать эту дружескую обстановку. Вместо этого я спросила его, о чем будет его новый сценарий, но толкового ответа так и не получила, потому что у старшей девочки прилипла жвачка к волосам – светлым, как у Барби. Последовали долгие пререкания о способах решения этой проблемы. Брайан положил им конец, отрезав жвачку вместе с частью локона при помощи ножа для мяса, что немного расстроило Луизу. Однако это происшествие оказалось единственным тревожным эпизодом; в остальном же все было мило: никто не напился и не обиделся, дом у них был красивый, еда вкусная, девочки славные – мило, мило, мило.

Я разочаровала сама себя тем, что вполне приятный ланч со вполне приятными людьми оказался для меня недостаточным. Почему я предпочла бы ему ссору? Разве не были эти две девочки совершенно очаровательными? Какая разница, что они вечно нас перебивали и за весь день я не смогла закончить ни одну мысль? Разве я не была замужем за любимым мужчиной? Так отчего же какая-то грешная часть меня желала, чтобы Брайан сунул руку мне под юбку, когда я помогала ему принести из кухни вазочки с мороженым? Оглядываясь назад, я совершенно правильно кусала локти. Всего через несколько лет я бы хорошо заплатила за обычную веселую семейную встречу, во время которой самое худшее, что натворили бы дети – это прилепить жвачку к волосам.

Однако в вестибюле ты громогласно объявил:

– Отлично посидели. Я думаю, они оба потрясающие. Нужно обязательно поскорее пригласить их к нам, если они смогут найти няню для детей.

Я промолчала. У тебя не нашлось бы времени выслушивать мои мелочные придирки: а не была ли еда пресновата; и разве у тебя не возникло такое чувство… ну, типа, зачем это все; и разве нет чего-то глупого, скучного и нездорового в этой нынешней позе «папа знает лучше», если раньше (наконец-то я могу сознаться в том, что я переспала с ним в гостях еще до нашего с тобой знакомства) Брайан был таким распутником. Вполне возможно, что ты испытывал те же чувства, что и я: что эту удачную по всем признакам встречу ты тоже считал унылой и пресной; но вместо того, чтобы прибегнуть к еще одной очевидной модели – мы ведь не собирались пойти и раздобыть дозу кокаина – ты прибегнул к отрицанию. Это были хорошие люди, они хорошо к нам относились, следовательно, мы хорошо провели с ними время. Прийти к иному заключению было страшно, это грозило возникновением неназванной величины, без которой мы не могли обойтись, но которую мы не могли призвать по требованию – меньше всего тем, что продолжали бы действовать в добродетельном согласии с общепринятыми нормами.

Ты считал искупление грехов волевым актом. Ты пренебрежительно относился к людям (таким, как я) за их проклятое неконкретное недовольство, потому что неспособность радостно принять сам факт своего бытия выдавала в них слабость характера. Ты всегда ненавидел привередливых едоков, ипохондриков и снобов, которые воротили нос от «Языка нежности»[14] просто потому, что он был популярен. Хорошая еда, хороший дом, хорошие люди – чего мне было еще желать? Кроме того, хорошая жизнь не стучится в дверь сама. Радость – это работа. Так что если проявить достаточно трудолюбия и теоретически поверить в то, что мы хорошо провели время с Брайаном и Луизой, то в реальности тоже окажется, что мы провели его хорошо. Единственным намеком на то, что тебе наш день показался трудным, был твой чрезмерный энтузиазм.

Когда мы вышли через вращающиеся двери на Риверсайд-драйв, мое беспокойство, я уверена, было несформировавшимся и мимолетным. Позже эти мысли будут то и дело меня преследовать, хотя в тот момент я не ожидала, что твое непреодолимое желание затолкать в аккуратную коробочку неконтролируемые и бесформенные впечатления – словно кто-то попытался запихнуть сплетенную корягу в жесткий чемодан – равно как и то, как искренне ты путал слова «быть» и «должно быть», приведут к таким разрушительным последствиям.

Я предложила пойти домой пешком. Когда я путешествовала для «Крыла Надежды», я везде ходила пешком, и такие порывы были моей второй натурой.

– До Трайбеки миль шесть или семь! – возразил ты.

– Ты готов взять такси, чтобы потом сделать 7500 прыжков на скакалке, глядя на игру «Никс», но энергичная прогулка, которая приведет тебя туда, куда тебе нужно, – это слишком утомительно.

– Да, черт побери. Всему свое место.

Ограниченный занятиями физкультурой и определенным способом складывания рубашек, твой режим вызывал восхищение. Но в более серьезных ситуациях, Франклин, я восхищалась тобой меньше. Методичность со временем легко скатывается в конформизм.

Я пригрозила, что пойду домой одна, и это решило спор: через три дня мне нужно было уезжать в Швецию, и тебе очень хотелось провести со мной больше времени. Мы шумно и весело двинулись по пешеходной дорожке в Риверсайд-парк, где цвели деревья гинкго, а на пологой лужайке компания анорексичных граждан занималась тай-чи. Я с таким энтузиазмом уходила от своих собственных друзей, что споткнулась.

– Пьяница, – сказал ты.

– Два бокала!

Ты цыкнул.

– Середина дня!

– Надо было выпить три, – резко сказала я.

Ты нормировал любое удовольствие, кроме просмотра телевизора, и мне хотелось, чтобы ты хоть иногда давал себе волю – как в беззаботные дни ухаживания, когда ты приходил ко мне с двумя бутылками пино-нуар и упаковкой немецкого пива и смотрел на меня таким полным похоти и вожделения взглядом, что было понятно: почистить зубы мы не успеем.

– Дети Брайана, – начала я официально. – Глядя на них, ты хочешь своего?

– М-м-может быть. Они милые. К тому же я не из тех, кто станет совать зверушек в мешок, если им захотелось крекер, игрушечного кролика или попить в стотысячный раз.

Я поняла. В этих наших разговорах было что-то от игры, и твой первый ход был уклончивым. Один из нас всегда оказывался в роли кайфоломщика на тему родительства, и в прошлый такой разговор о потомстве я испоганила нам настроение словами: дети шумные, неопрятные, неблагодарные и ограничивают возможности взрослых. На этот раз я придерживалась более дерзкой роли.

– По крайней мере, если бы я забеременела, что-нибудь бы произошло.

– Естественно, – сухо сказал ты. – Ты бы родила ребенка.

Я потащила тебя по дорожке к речной набережной.

– Мне просто нравится идея перевернуть страницу, вот и все.

– Звучит как-то загадочно.

– Я хочу сказать, мы же счастливы? Разве ты бы так не сказал?

– Конечно, – осторожно согласился ты. – Думаю, да.

На твой взгляд, наше довольство жизнью не выносило пристального изучения – словно своенравная птица, которую легко напугать и которая улетит прочь, стоит кому-то из нас воскликнуть: смотри, какой прекрасный лебедь!

– Ну, может быть, мы слишком счастливы.

– Да, я как раз собирался с тобой об этом поговорить. Не могла бы сделать меня чуть более несчастным?

– Прекрати. Я говорю об истории. Ну как в сказках: «и жили они счастливо до конца своих дней» – вот как они заканчиваются.

– Давай, сделай мне одолжение и поговори со мной свысока.

Ох, ты ведь прекрасно понимал, что я имела в виду. Не то, что счастье – это скучно. Всего лишь то, что оно недостаточно хорошо рассказывает историю. А одно из наших всепоглощающих развлечений, когда мы стареем – это рассказывать свою историю не только другим людям, но и себе самим. Кому знать, как не мне: я ежедневно бегу от своей истории, а она следует за мной, словно верный бродячий пес. Соответственно, в одном отношении я не похожа на себя молодую: теперь тех людей, которые мало или вообще ничего не могут о себе рассказать, я считаю ужасно везучими.

В ярком свете апрельского солнца мы замедлили шаг у теннисных кортов и остановились, чтобы через просвет в зеленом сетчатом ограждении полюбоваться на мощные резаные подачи слева.

– Все кажется таким упорядоченным, – посетовала я. – «Крыло Надежды» так стремительно развивается, что единственное, что может случиться со мной в профессиональном плане – это разорение компании. Я всегда могу зарабатывать еще больше денег, но я ужасно люблю комиссионки, Франклин, и я не знаю, что делать с этими деньгами. Деньги нагоняют на меня тоску, и из-за них наша жизнь меняется, и мне это совсем не нравится. Множество людей не имеют детей, потому что не могут себе этого позволить. Для меня было бы облегчением найти что-то значимое, на что их можно потратить.

– А я не имею значения?

– Ты недостаточно многого хочешь.

– А новая скакалка?

– Десять баксов.

– Что ж, – уступил ты, – по крайней мере, ребенок дал бы ответ на Главный Вопрос.

Я тоже могла быть упрямой.

– Что еще за Главный Вопрос?

– Ну, знаешь, – беспечно сказал ты, растягивая слова, словно конферансье, – эта старая э-э-экзистенциальная дилемма.

Я до конца не разобралась почему, но твой Главный Вопрос меня не взволновал. Мне гораздо больше нравилось мое «перевернуть страницу».

– Я всегда могу отправиться в какую-нибудь новую страну…

– А такие еще остались? Ты меняешь страны с такой скоростью, с какой большинство людей меняет носки.

– Россия, – заметила я. – Но, во-первых, я не собираюсь отдавать свою жизнь в заложники «Аэрофлоту». Просто в последнее время… везде все кажется каким-то одинаковым. В разных странах разная еда, но во всех странах она есть. Понимаешь, о чем я?

– Как это называется? Правильно – бред собачий!

Видишь ли, тогда у тебя была привычка делать вид, что ты понятия не имеешь, о чем я говорю, если то, на что я намекала, оказывалось совсем сложным или тонким. Позже эта стратегия – прикидываться дурачком, которая началась как мягкое поддразнивание, превратилась в более мрачную неспособность осознать то, о чем я говорю, но не потому что мои слова были слишком невразумительны, а потому что они были слишком понятные, а тебе этого не хотелось.

Позволь мне теперь объяснить. Во всех странах разная погода, но в них во всех есть какая-то погода, какая-то архитектура, и отношение к отрыжке за обеденным столом, которое рассматривает ее как лестный комплимент или как невоспитанность. Следовательно, я стала меньше обращать внимание на то, нужно ли оставлять обувь у двери в Марокко, чем на тот неизменный факт, что, куда бы я ни отправилась, в этом месте будут традиции, связанные с обувью. Казалось, что слишком хлопотно куда-то ехать, регистрировать багаж, привыкать к новым часовым поясам только ради того, чтобы застрять в этом давнем погодно-обувном континууме; этот континуум, по моим ощущениям, в некотором роде сам стал местоположением, и потому каждый раз я неизменно оказывалась в одном и том же месте. Тем не менее хоть я иногда и разглагольствовала на тему глобализации – теперь твои любимые шоколадно-коричневые ботинки от «Банана Репаблик» можно было купить даже в Бангкоке, – монотонным стал именно мир в моей голове, то, как я думала, как себя чувствовала и что говорила. Единственный способ заставить мою голову по-настоящему поехать куда-то еще заключался в том, чтобы отправиться в другую жизнь, а не в другой аэропорт.

– Материнство, – сжато выразила я свою мысль в парке. – Вот это точно незнакомая страна.

В тех редких случаях, когда казалось, что я могу в самом деле захотеть сделать это, ты начинал нервничать.

– Ты можешь быть самодовольной с твоей успешностью, – сказал ты. – Поиск натуры для съемок рекламы заказчикам с Мэдисон-авеню пока не довел меня до оргазма от самореализации.

– Ладно.

Я остановилась, оперлась на теплые деревянные перила, которые ограждали Гудзон, вытянула руки в стороны и посмотрела тебе в лицо.

– Так что же тогда произойдет? С тобой в профессиональном смысле: чего мы ждем и на что надеемся?

Ты наклонил голову, чтобы видеть мое лицо. Казалось, ты понял, что я не пытаюсь ставить под сомнение твои достижения или важность твоей работы. Речь шла о другом.

– Вместо этого я мог бы искать натуру для художественных фильмов.

– Но ты же всегда говоришь, что это та же самая работа: ты находишь холст, а кто-то другой пишет на нем картину. И за рекламу лучше платят.

– Это не имеет значения; я ведь женат на миссис Толстосум.

– Для тебя – имеет.

Твое зрелое отношение к тому, что я зарабатываю гораздо больше, имело границы.

– Я вообще думал заняться чем-то совершенно другим.

– И что, ты так воодушевишься, что откроешь собственный ресторан?

Ты улыбнулся.

– Они никогда не живут долго.

– Вот именно. Ты слишком практичен. Может, ты и займешься чем-то другим, но это занятие будет практически в той же плоскости. А я говорю о топографии. Эмоциональной, вербальной топографии. Мы живем в Голландии, а мне иногда ужасно хочется в Непал.

Поскольку другие жители Нью-Йорка были высокомотивированы, ты мог обидеться, что я не считаю тебя амбициозным. Но одним из проявлений твоей практичности было отношение к себе самому, и поэтому ты не стал обижаться. Ты был амбициозным – в своей жизни, такой, какой она была, когда ты просыпался по утрам, но не в достижениях. Как большинство людей, у которых не было с раннего возраста какого-то определенного призвания, ты ставил работу рядом с собой: любое занятие заполнило бы твой день, но не твое сердце. Это мне в тебе нравилось. Мне очень это нравилось.

Мы пошли дальше, и я раскачивала твою руку.

– Наши родители скоро умрут, – снова начала я. – И все, кого мы знаем, начнут топить тяготы своей бренной жизни в выпивке. Мы постареем и в какой-то момент будем больше терять старых друзей, чем заводить новых. Конечно же, мы можем ездить в отпуск – сдадимся наконец и купим чемоданы на колесиках. Мы можем больше есть, наслаждаться бо́льшим количеством вина и больше заниматься сексом. Но – не пойми меня неправильно – меня беспокоит, что все это как-то начинает выдыхаться.

– У одного из нас всегда может обнаружиться рак поджелудочной железы, – весело сказал ты.

– Ага. Или один из нас въедет на твоем пикапе в бетономешалку, и тогда интрига нарастает. Но именно это я хочу сказать: все, что на мой взгляд может случиться с нами дальше – ну, ты понимаешь, не то, что мы получим милую открытку из Франции, а настоящие события – все это будет ужасно.

Ты поцеловал меня в макушку.

– Довольно мрачно для такого великолепного дня.

Несколько шагов мы прошли полуобнявшись, но наши ноги сталкивались. Я удовольствовалась тем, что продела указательный палец в шлевку на твоих брюках.

– Знаешь этот эвфемизм – она ждет ребенка? Он очень уместен. Появление ребенка – при условии, что он здоров – это то, чего с нетерпением ждут. Это приятно, это большое, хорошее, огромное событие. И с момента рождения все хорошее, что случается с детьми, случается и с тобой. Плохое, конечно, тоже, – торопливо добавила я, – но знаешь, еще ведь есть первые шаги, первые свидания, первые места по бегу в мешках. Дети, они ведь оканчивают школу, женятся, сами рожают детей; в каком-то смысле тебе удается все это сделать дважды. Даже если бы у нашего ребенка были проблемы, – по-идиотски предположила я, – это, по крайней мере, были бы уже не наши старые проблемы…

Довольно. От подробного рассказа об этом диалоге у меня разрывается сердце.

Оглядываясь назад, я думаю: возможно, говоря о том, что мне хочется больше «истории», я таким образом намекала на то, что мне хочется любить еще кого-то. Мы никогда не говорили такие вещи напрямую: мы слишком робели. И я боялась даже нечаянно намекнуть на то, что тебя мне было недостаточно. По правде говоря, теперь, когда мы расстались, я жалею, что не преодолела свою застенчивость и не говорила тебе почаще, что влюбленность в тебя оказалась одним из самых поразительных событий в моей жизни. Вернее, не только влюбленность – это лишь банальный и ограниченный период, – но сама любовь к тебе. Каждый день, который мы проводили не вместе, я представляла себе твою теплую широкую грудь с буграми мышц, рельефных и крепких благодаря ежедневным ста отжиманиям, большую выемку у ключицы, куда я удобно пристраивала макушку по утрам в те восхитительные дни, когда мне не нужно было торопиться на самолет. Иногда я слышала, как ты зовешь меня из соседней комнаты: «Е-ВА!» – раздражительно, отрывисто, требовательно, зовешь меня к ноге, потому что я была твоей, как собака, Франклин! Но я и правда была твоей, и я не обижалась; и я хотела, чтобы ты выдвигал это требование: «Ее-е-е-ВААА!», всегда с ударением на втором слоге, и бывали вечера, когда я едва могла отозваться, потому что в горле у меня вставал ком. Мне приходилось прекращать нарезку яблок для пирога, потому что мои глаза застилала пелена, и от этого кухня казалась жидкой и дрожащей, так что продолжи я резать яблоки дальше – порезала бы пальцы. Ты всегда кричал на меня, если я порежусь, это приводило тебя в ярость, и нелогичность этого гнева настолько меня дезориентировала, что я едва не резалась снова.

Никогда, никогда я не воспринимала тебя как должное. Для этого мы слишком поздно познакомились: мне к тому времени было почти тридцать три, и мое прошлое без тебя было насыщенным событиями, но при этом слишком пустым эмоционально, чтобы я считала чудо дружеского общения чем-то заурядным. Но после того как я так долго выживала на объедках со своего собственного эмоционального стола, ты ежедневно баловал меня банкетом из заговорщических взглядов на вечеринках, неожиданных букетов без повода и прикрепленных к холодильнику бумажек, которые всегда подписывал «Целую-целую-целую, Франклин». Ты сделал меня жадной. Как любой уважающий себя наркоман, я хотела большего. И мне было любопытно. Я хотела знать, каково это, когда тоненький голосок из той же комнаты позовет: «Мамоч-КААА!» Ты положил этому начало – как бывает, когда кто-нибудь подарит единственного резного слоника из черного дерева, и вдруг в голову приходит мысль: а здорово будет собрать коллекцию.

Ева

P.S. (03.40)

Я пытаюсь полностью отказаться от снотворного, пусть лишь из-за того, что знаю: ты бы не одобрил, что я его принимаю. Но без него я ворочаюсь в постели. Завтра на работе в турагентстве «Путешествие – это мы» от меня не будет никакого толку, но мне захотелось записать еще одно воспоминание из того периода.

Помнишь, как мы ели крабов с Айлин и Бельмонтом в моем лофте? Вот тот вечер был полон невоздержанности. Даже ты забыл всякую осторожность и в два часа ночи достал с полки малиновый бренди. Мы не прерывались на то, чтобы полюбоваться кукольными нарядами, никаких «завтра в школу», мы объедались фруктами и сорбетом, и плескали в рюмки неумеренные дополнительные порции прозрачного, пьянящего бренди, и громко приветствовали рассказанные друг другом истории из серии «а как вам вот такое», и это был разгул вечной юности, которая так характерна для бездетных людей среднего возраста.

Мы все говорили о наших родителях – боюсь, в ущерб их коллективной репутации. Мы устроили что-то вроде неофициального конкурса: чьи родители были более чокнутыми. Ты оказался в невыгодном положении: неизменный новоанглийский стоицизм твоих родителей было трудно спародировать. В противоположность этому бесхитростные попытки моей матери придумать что-то, чтобы избежать необходимости выходить из дома, вызвали большое веселье, и я даже умудрилась объяснить личную шутку, существовавшую между мной и моим братом Джайлсом про «Это очень удобно» – в нашей семье данная фразочка означала «У них есть доставка». В те дни (еще до того, когда он с неохотой стал позволять своим детям находиться рядом со мной), мне стоило лишь сказать Джайлсу «Это очень удобно», и он начинал гоготать. Ближе к утру я могла сказать Айлин и Бельмонту «Это очень удобно», и они тоже хохотали.

Ни ты, ни я не могли соревноваться с этой интернациональной водевильной компанией видавших виды представителей богемы. Мать Айлин была шизофреничкой, а отец – профессиональным карточным шулером; мать Бельмонта раньше была проституткой и по-прежнему одевалась как Бетт Дэвис в фильме «Что случилось с Бэби Джейн?»[15], а отец являлся не особо известным джазовым ударником, который когда-то играл с Диззи Гиллеспи[16]. Я чувствовала, что они рассказывали эти истории и раньше, но именно поэтому они рассказывали их очень хорошо, и после того количества шардоне, которым мы запили крабовые деликатесы, я смеялась до слез. Один раз я попробовала перевести разговор на то исполинское решение, которые мы с тобой пытались принять, но Айлин и Бельмонт были старше по крайней мере на десять лет, и я не была уверена, что они сами выбрали бездетность – возможно, поднимать этот вопрос было бы жестоко.

Они ушли от нас почти в четыре утра. И будь уверен, в тот раз я чудесно провела время. Это был один из тех вечеров, ради которого стоило суетиться, бежать на рыбный рынок, резать гору фруктов и даже убирать в кухне, где повсюду тонким слоем лежала мука, а стол стал липким от манговой кожуры. Я понимала, что немного разочарована тем, что этот вечер закончился и что голова у меня тяжелая от большого количества спиртного, головокружение от которого сначала достигло пика, а потом оставило лишь неустойчивость в ногах и трудности с фокусировкой, когда я сосредоточивалась на том, чтобы не уронить бокалы для вина. Но я грустила не поэтому.

– Ты такая тихая, – заметил ты, складывая тарелки. – Устала?

Я грызла одинокую клешню краба, которая отвалилась при готовке и осталась в сковороде.

– Мы же провели… сколько? – четыре, пять часов, говоря о наших родителях.

– И что? Если ты чувствуешь вину за то, что плохо говорила о матери, тебе светит покаяние до 2025 года. Это одно из твоих любимых развлечений.

– Знаю. Это меня и беспокоит.

– Она ведь тебя не слышала. И никто за столом не подумал, что раз ты считаешь ее смешной, то не считаешь ее жизнь также и трагической. Или что ты ее не любишь. По-своему, – добавил ты.

– Но когда она умрет, мы не сможем – я не смогу продолжать в том же духе. Невозможно стать столь язвительной, не чувствуя себя предательницей.

– Тогда высмеивай бедную женщину, пока есть возможность.

– Но разве нам вообще следует говорить о наших родителях часами в таком возрасте?

– А в чем проблема? Ты так смеялась, что, наверное, описалась.

– У меня после их ухода перед глазами осталась эта картина: мы четверо в возрасте за восемьдесят, со старческой пигментацией на коже, по-прежнему выпиваем и рассказываем все те же истории. Может, эти истории будут как-то окрашены привязанностью или сожалением после смерти родителей, но это все равно будут истории о странных маме и папе. Разве это будет не жалкое зрелище?

– Ты бы предпочла страдать из-за Сальвадора.

– Не в этом дело…

– …или горстями отмерять послеобеденные карамельки: бельгийцы невежливы, тайцы осуждают объятия на людях, а немцы помешаны на дефекации.

Оттенок горечи в таких шутках становился все сильнее. С трудом добытые крупицы моих антропологических знаний, по-видимому, служили напоминанием о том, что у меня были приключения за границей, в то время как ты прочесывал пригороды Нью-Джерси в поисках полуразрушенного гаража для рекламы Black & Decker[17]. Я могла бы огрызнуться, что сожалею о том, что тебе скучно слушать истории о моих путешествиях, но ты главным образом поддразнивал меня, было поздно, и я не была настроена цапаться.

– Не говори глупости, – сказала я. – Я такая же, как все остальные: я люблю говорить о других людях. Не о народах. О людях, которых я знаю, которые мне близки; о людях, которые сводят меня с ума. Но у меня такое чувство, будто я использую свою семью. Мой отец погиб еще до моего рождения; один брат и одна мама представляют собой не ахти какой выбор. В самом деле, Франклин, может, нам стоит завести ребенка просто для того, чтобы иметь другую тему для разговоров.

– А вот это, – ты с лязгом поставил в раковину кастрюлю из-под шпината, – это легкомысленно.

Я тебе возразила:

– Нет, не легкомысленно. То, о чем мы говорим – это то, о чем мы думаем, из чего состоит наша жизнь. Не уверена, что я хочу провести свою жизнь, оглядываясь на поколение, чью родословную я сама помогаю пресечь. Есть какой-то нигилизм в том, чтобы не иметь детей, Франклин. Как будто ты не веришь в само человечество. Если бы все последовали нашему примеру, весь вид вымер бы через сто лет.

– Да ну тебя, – насмешливо сказал ты, – никто не заводит детей, чтобы увековечить людей как вид.

– Сознательно, может, и нет. Но мы смогли принимать это решение, не уходя в монастырь, лишь примерно с 1960 года. И потом, после вечеров, подобных сегодняшнему, есть, наверное, какая-то поэтичная справедливость в том, чтобы иметь взрослых детей, которые часами будут говорить со своими друзьями обо мне.

Как мы себя защищаем! Ведь перспектива такого внимательного наблюдения за собой мне нравилась. Правда, мама была красивая? Правда, мама была отважная? Боже, она ведь ездила во все эти жуткие страны совершенно одна! Эти обрывки ночных размышлений моих детей об их матери были подернуты дымкой обожания, которое так разительно отличалось от того, как беспощадно я препарировала собственную мать. Как насчет вот такого: Разве мама не претенциозна? Правда, у нее огромный нос? А эти путеводители, которые она штампует, такие скуууучные. Хуже того, убийственно точной детской придирчивости способствуют доступность, доверие, добровольное разглашение, и поэтому она представляет собой двойное предательство.

И все же даже в ретроспективе это страстное желание «иметь другую тему для разговоров» кажется далеким от легкомыслия. В самом деле, может быть, поначалу меня соблазняла идея попробовать забеременеть из-за этих заманчивых воображаемых картинок, как в трейлере к фильму: как я открываю дверь парню, с которым у моей дочери (признаюсь, я всегда представляла себе дочь) первая любовь, как сглаживаю его смущение непринужденным подтруниванием и как бесконечно, шутливо и безжалостно оцениваю его, когда он уходит. Мое стремление сидеть допоздна с Айлин и Бельмонтом и в кои-то веки размышлять о молодых людях, у которых впереди вся жизнь – о тех, кто будет рассказывать новые истории, о которых у меня будет новое мнение и чья канва не истерлась от пересказов – это стремление было вполне реальным, и оно не являлось легкомысленным.

Ох, но мне тогда не приходило в голову, что, как только я наконец произведу на свет свою желанную свежую тему для разговоров, мне придется иметь касательно нее мнение. Еще менее я могла предположить мучительную иронию в стиле О. Генри – что, набредя на захватывающую новую тему для разговоров, я потеряю мужчину, с которым мне больше всего хотелось бы их вести.

Ева

28 ноября 2000 года

Дорогой Франклин,

непохоже, чтобы этот карнавал во Флориде сворачивался. В офисе все на ушах из-за какой-то правительственной чиновницы, которая слишком сильно красится, и некоторое количество моих взвинченных коллег предсказывают «конституционный кризис». Хотя я не слежу за деталями, в этом я сомневаюсь. Люди в закусочных ругаются друг с другом через стойку, хотя раньше они ели молча, и при этом меня больше всего поражает не то, что они чувствуют себя в опасности, а наоборот – то, насколько защищенными они себя ощущают. Только страна, чувствующая свою неуязвимость, может позволить себе политическую неразбериху в качестве развлечения.

Но подойдя так близко к уничтожению памяти о себе среди живущих (знаю, ты устал про это слушать), мало кто из американцев армянского происхождения разделяет с согражданами это самодовольное чувство безопасности. Даже числовые данные моей собственной жизни намекают на апокалипсис. Я родилась в августе 1945-го, когда споры двух ядовитых грибов дали нам ощутить вкус предстоящего ада. А Кевин родился во время тревожных последних дней перед 1984-м – как ты помнишь, наступления этого года очень страшились; хоть я и поднимала на смех людей, принимавших близко к сердцу случайно выбранный Джорджем Оруэллом заголовок, эти цифры и вправду возвещали для меня эру тирании. Тот четверг случился в 1999-м – в год, который задолго до того обсуждался как конец света. И не стал им.

Со времени моего последнего письма я рылась на своем ментальном чердаке в поисках изначальных сомнений по поводу материнства. Я точно помню смятение и страхи, но все они были ошибочными. Если бы я составляла список недостатков родительства, пункт «сын может оказаться убийцей» никогда бы в нем не появился. Скорее, этот список выглядел бы примерно так:

1. Морока.

2. Меньше времени только вдвоем. (Как насчет «больше нет времени только вдвоем»).

3. Другие люди. (Встречи родительского комитета. Учителя балета. Невыносимые друзья ребенка и их невыносимые родители.)

4. Превращение в корову. (Я была стройной и предпочитала такой оставаться. Моя сноха за время беременности обзавелась выпирающими варикозными венами, которые потом так и не исчезли, и перспектива иметь лодыжки, на которых ветвятся синие корни деревьев, оскорбляла меня больше, чем можно выразить словами. Так что я и не выражала. Я тщеславна или когда-то была такой, и одним из проявлений моего тщеславия являлось притворство, что я не такая.)

5. Неестественный альтруизм: быть вынужденной принимать решения в соответствии с тем, что лучше для кого-то другого. (Я свинья.)

6. Сокращение моих путешествий. (Заметь: сокращение. Не завершение.)

7. Сводящая с ума скука. (Я находила маленьких детей страшно скучными. В этом я признавалась себе даже в самом начале.)

8. Никчемная социальная жизнь. (Мне еще ни разу не удавалось нормально поговорить, если в комнате присутствовал пятилетний ребенок.)

9. Понижение социального статуса. (Я была уважаемым предпринимателем. Как только я обзаведусь младенцем, любой знакомый мужчина – и любая женщина тоже, что тяжело сознавать, – станут воспринимать меня менее серьезно.)

10. Возврат долга. (Родительство возвращает долг. Но кто захочет оплачивать долг, если этого можно избежать? По-видимому, бездетным сходит с рук нечто подлое. Кроме того, что толку платить долг не той стороне? Только самая извращенная мать будет чувствовать себя вознагражденной за заботы тем фактом, что наконец-то у ее дочери жизнь тоже ужасна.)

Это, насколько я помню, были те ничтожные опасения, которые я заранее взвесила, и я постаралась не отравить их ошеломляющую наивность тем, что произошло на самом деле. Несомненно, все доводы в пользу того, чтобы остаться бесплодной – какое ужасающее слово! – были мелкими неудобствами и незначительными жертвами. Они были эгоистичными, низкими и мелочными, так что любой, кто составил подобный список и все равно решил сохранить свою опрятную, безветренную, застывшую, бесперспективную, не дающую плодов жизнь, оказывался не только недальновидным, но и просто ужасным человеком.

И все же, когда я обдумываю этот список сейчас, меня поражает, что, какое бы осуждение за собой ни влекли сомнения в материнстве, они вполне практичны. В конце концов сейчас, когда дети не возделывают твои поля и не берут тебя к себе жить, когда у тебя начинается недержание, нет разумных причин их заводить, и поразительно, что с приходом эффективных методов контрацепции кто-то вообще выбирает размножение. Наоборот, любовь, семейная история, довольство жизнью, вера в человеческую «сущность» – эти современные стимулы похожи на дирижабли: огромные, парящие в воздухе и малочисленные; оптимистичные, благородные, даже глубокие, однако угрожающе безосновательные.

Долгие годы я ждала того всепоглощающего желания, о котором столько слышала, той наркотической тоски, которая неотвратимо влечет бездетных женщин к чужим коляскам в парках. Мне хотелось, чтобы меня затопил властный гормональный призыв, чтобы я проснулась однажды утром, протянула к тебе руки, обняла тебя и молилась бы о том, что пока под моими опущенными веками распускается черный цветок страсти, ты сделаешь мне ребенка. (Сделал ребенка: эта фраза звучит приятно и красиво – архаичное, но нежное признание того, что в течение девяти месяцев, куда бы ты ни пошла, у тебя есть компания. Слово беременна, наоборот, тяжелое и выпуклое, и мне всегда казалось, что звучит оно как плохие новости: «Я беременна». В моей голове инстинктивно рисуется картинка: шестнадцатилетняя девочка за обеденным столом – бледная, нездоровая, и бойфренд у нее мерзавец – заставляет себя выпалить то, чего ее мать больше всего боится.)

Каким бы ни был этот пусковой механизм, в моем организме он так и не появился, и от этого я чувствовала себя обманутой. Когда жажда материнства не появилась у меня и к тридцати пяти годам, я забеспокоилась, что со мной что-то не так, что во мне чего-то не хватает. Кевина я родила в тридцать семь и к тому времени начала терзаться мыслями о том, не превратила ли я случайный, и возможно, чисто химический недостаток в изъян шекспировского масштаба тем, что просто не приняла в себе этот дефект.

Так что же в итоге заставило меня принять решение? Прежде всего, ты. Ибо если мы были счастливы, то ты не был, не вполне, и я, наверное, знала об этом. В твоей жизни была дыра, которую я не могла до конца заполнить. У тебя была работа, и она тебе подходила. Когда ты совал нос в неисследованные конюшни и на военные заводы, выискивал поле, которое должно быть огорожено бревенчатым забором и на котором должна стоять ярко-красная силосная башня и резвиться черно-белые коровы (фирма «Крафт», чьи сырные ломтики делались из «настоящего молока»), ты работал по своему собственному графику, создавал свои собственные перспективы. Тебе нравилось разведывать места для съемок. Но ты не любил эту работу. Твоей страстью были люди, Франклин. Поэтому, когда я увидела, как ты играешь с детьми Брайана, дурачась с их игрушечными обезьянками и восхищаясь их поблекшими временными татуировками, мне страстно захотелось предоставить тебе возможность для того энтузиазма, который я сама когда-то нашла в «Крыле Надежды» – в «КН», как сказал бы ты.

Помню, однажды ты сбивчиво попытался высказаться, и это было совсем на тебя непохоже – ни чувства, ни язык. Эмоциональная риторика всегда тебя смущала, но это совсем не то же самое, что дискомфорт, вызываемый эмоциями. Ты опасался, что слишком пристальное изучение может ранить чувства, словно исполненное благих намерений, но грубоватое обращение с саламандрой в больших и неуклюжих руках.

Мы лежали в постели в том же сводчатом лофте в Трайбеке, где вечно ломался скрипучий лифт с ручным приводом. Похожий на пещеру, запыленный, не разделенный приставными столиками на цивилизованные отсеки, этот лофт всегда напоминал мне тайное убежище, которое мы с братом построили из гофрированного железа в Расине. Мы с тобой занимались любовью, и я только-только начала проваливаться в сон, но тут же резко села в постели. Мне нужно было успеть на самолет в Мадрид через десять часов, и я забыла завести будильник. Когда я завела часы, я заметила, что ты лежишь на спине, и глаза у тебя открыты.

– Что такое?

Ты вздохнул.

– Не знаю, как ты это делаешь.

Когда я снова устроилась поудобнее, чтобы насладиться еще одной хвалебной песнью моей склонности к приключениям и моему мужеству, ты, должно быть, почувствовал мою ошибку, потому что торопливо добавил:

– Уезжаешь. Уезжаешь все время так надолго. Уезжаешь от меня.

– Но мне это не нравится.

– Ну, не знаю.

– Франклин, я создала свою компанию не для того, чтобы вырваться из твоих цепких объятий. Не забывай, что это было до тебя.

– Ох, об этом я вряд ли смогу забыть.

– Это моя работа!

– Не обязательно, чтобы это было так.

Я снова села.

– Ты что…

– Нет.

Ты мягко потянул меня назад в постель. Разговор пошел не так, как ты планировал; а я видела, что ты его запланировал. Ты перекатился на живот, поставил локти по бокам от меня и ненадолго прислонился своим лбом к моему.

– Я не пытаюсь отнять у тебя твою книжную серию. Я знаю, как много это для тебя значит. В том-то и проблема. С другой стороны, я бы так не смог. Я не смог бы встать завтра, чтобы улететь в Мадрид и попытаться отговорить тебя о того, чтобы ты встретила меня в аэропорту через три недели. Может, пару раз. Но не раз за разом.

– Смог бы, если бы должен был.

– Ева. Ты знаешь, и я знаю: ты не должна.

Я дернулась. Ты был так близко; мне было жарко, и между твоими локтями я чувствовала себя словно в клетке.

– Мы это уже обсуждали…

– Не так уж часто. Твои путеводители пользуются колоссальным успехом. Ты могла бы нанять студентов колледжа, чтобы они занимались поиском всех этих ночлежек, которым ты сейчас занимаешься сама. Они ведь уже проводят бо́льшую часть нужных тебе поисков, разве не так?

Я рассердилась; я уже это проходила.

– Если я не держу руку на пульсе, они жульничают. Говорят, что подтвердили: описание соответствует действительности, не волнуйтесь, пойдите отдохните. А потом выясняется, что в мини-гостинице сменились владельцы, что там кишат вши или что она находится по новому адресу. Я получаю жалобы от катающихся по стране велосипедистов, которые проехали сотню миль и вместо заслуженной тяжким трудом постели обнаружили страховую контору. Они в ярости, и совершенно оправданно. А без заглядывающей через плечо начальницы некоторые из этих студентов будут еще и брать на лапу. Самое ценное качество «КН» – это репутация…

– Ты могла бы нанять кого-то и для выборочных проверок. Значит, ты летишь завтра в Мадрид, потому что тебе этого хочется. В этом нет ничего ужасного, кроме того, что я бы так не сделал, я не смог бы. Ты знаешь, что, когда тебя нет, я все время о тебе думаю? Каждый час я думаю: что ты ешь, с кем ты встречаешься…

– Но я ведь тоже о тебе думаю!

Ты рассмеялся тихим и приятным смехом; ты не пытался затеять ссору. Ты перекатился обратно на спину и выпустил меня.

– Брехня, Ева. Ты думаешь о том, продержится ли фалафельная на углу до следующего обновленного выпуска, и о том, как описать цвет местного неба. Прекрасно. Но в таком случае ты должна испытывать ко мне не те чувства, что испытываю я к тебе. Вот и все, к чему я вел.

– Ты всерьез заявляешь, что я люблю тебя не так сильно?

– Ты любишь меня по-другому, не так, как я тебя. Степень любви тут ни при чем. Есть что-то… – ты попытался найти нужные слова, – что ты оставляешь при себе. Может быть, я этому завидую. Это что-то вроде запасного резервуара. Ты выходишь отсюда, и этот второй источник начинает работать. Ты слоняешься по Европе или Малайзии, пока он не истощится, и тогда ты приезжаешь домой.

И все же на самом деле то, что ты описал, было больше похоже на Еву до встречи с Франклином. Когда-то я была весьма эффективным маленьким механизмом – как складная дорожная зубная щетка. Я знаю, что склонна излишне романтизировать те времена, хотя тогда во мне горел огонь, особенно в самом начале. Я ведь была очень молода. И идея создания «Крыла Надежды» появилась у меня во время моей первой поездки по Европе, в которую я взяла слишком мало наличных. Эта идея о путеводителе в богемном стиле придала осмысленность тому, что без нее превращалось в один бесконечный короткий визит, и с тех пор я везде ездила с потрепанным блокнотом, куда записывала цены на одноместные гостиничные номера, есть ли в них горячая вода, говорит ли персонал по-английски и засорены ли туалеты.

Сейчас, когда у «КН» появилось столько конкурентов, легко забыть о том, что в середине шестидесятых заядлые путешественники в основном полагались на «Синий путеводитель»[18], чьей целевой аудиторией были люди среднего класса и среднего возраста. В 1966-м, когда первое издание путеводителя «Западная Европа на Крыльях Надежды» почти мгновенно пошло в допечатку, я поняла, что нашла интересную идею. Я люблю изображать себя проницательной, но мы оба знаем, что мне просто повезло. Я не могла предвидеть бум самостоятельного бюджетного туризма, и не была в достаточной степени демографом-любителем, чтобы сознательно воспользоваться неугомонностью представителей послевоенного поколения, которые разом стали совершеннолетними, жили на родительские деньги в эру процветания, оптимистично смотрели на то, как далеко можно проехать по Италии на несколько сотен долларов, и отчаянно нуждались в советах о способах как можно дольше продлить поездку, в которую родители изначально не хотели их отпускать. Моим основным аргументом было то, что идущий по моим стопам путешественник будет напуган, так же как была напугана я; будет нервничать, что его обманут, как иногда обманывали меня; и, если уж я была готова заполучить пищевое отравление первой, я могла быть уверена, что по крайней мере наш путник-новичок не будет блевать в первую же волнующую ночь за океаном. Я не хочу сказать, что была филантропом; я просто написала путеводитель, которым мне хотелось бы иметь возможность пользоваться самой.

Ты сейчас закатываешь глаза. Эти практические знания банальны, и, наверное, неизбежно происходит так, что те самые вещи, которые изначально привлекают в человеке, позже начинают тебя раздражать. Но наберись терпения.

Ты знаешь, что меня всегда ужасала перспектива оказаться такой же, как моя мать. Странно, но мы с Джайлсом узнали о термине «агорафобия» лишь когда нам было за тридцать, и меня всегда озадачивало его строгое определение: «боязнь открытых пространств и публичных мест». Насколько я могла судить, это не было подходящим описанием ее жалоб. Моя мать не боялась футбольных стадионов, она боялась выходить из дома, и у меня сложилось впечатление, что замкнутые пространства вызывали у нее такую же панику, как и открытые, если оказывалось, что замкнутое пространство – это не дом № 137 на Эндерби-авеню в Расине, штат Висконсин. Но мне кажется, для данного состояния не существует определения (разве что «эндербифилия»?); по крайней мере, когда я говорю, что у матери агорафобия, люди вроде понимают, почему она все заказывает на дом.

Господи, какая ирония, слышала я бессчетное количество раз. И это при том, что ты побывала в стольких местах? Другие люди смакуют симметрию явных противоположностей.

Однако позволь мне быть откровенной. Я очень похожа на свою мать. Может быть, потому что ребенком я вечно бегала с поручениями, для которых была еще слишком мала, и следовательно, они меня страшили: меня отправили на поиски новых прокладок для кухонной раковины, когда мне было восемь лет. Вынуждая меня быть своим эмиссаром, когда я была такой маленькой, моя мать умудрилась породить во мне то же страдание от мелких взаимодействий с внешним миром, которое она сама испытывала в свои тридцать два.

Я не могу вспомнить ни одной предстоявшей мне поездки за границу, которую я бы действительно хотела предпринять, которой бы я не страшилась и которой отчаянно не хотела бы избежать. Выйти за дверь меня то и дело вынуждал сговор предварительных обязательств: билет куплен, такси заказано, подтверждена масса бронирований, и просто чтобы окончательно лишить себя возможности маневра, я всегда расхваливала предстоящую поездку друзьям, а они потом цветисто желали мне доброго пути. Даже в самолете я была бы блаженно довольна, если бы его широкий фюзеляж пронзал стратосферу до бесконечности. Приземление было мукой, поиск первого места для ночлега был мукой, хотя сама передышка – в моей произвольной копии Эндбери-авеню – была восхитительна. В итоге я подсела на эту последовательность все убыстряющихся страхов, кульминацией которых становилось головокружительное погружение в «приемную» кровать. Всю свою жизнь я заставляла себя что-то делать. Я никогда не ездила в Мадрид, Франклин, только потому что мне хотелось поесть паэльи; каждая из этих исследовательских поездок, которые, по твоему мнению, я использовала для того, чтобы сбежать от суровых уз нашей спокойной домашней жизни – каждая из этих поездок на самом деле была вызовом, который я бросала сама себе и который сама себя заставляла принять. Если я когда и радовалась тому, что поехала, то сам отъезд никогда не доставлял мне радости.

Однако с течением времени отвращение уменьшилось, а преодоление того, что является обычным неудобством, уже не так ценно. Как только я привыкла принимать брошенный самой себе вызов – снова и снова доказывать, что я независимая, компетентная, мобильная и взрослая, – постепенно страх обратился в противоположную сторону: единственное, чего я боялась больше, чем очередной поездки в Малайзию, было остаться дома.

Так что я не просто боялась стать такой же, как моя мать; я боялась стать матерью. Я боялась, что стану надежным неподвижным якорем, который превратится в трамплин для другого, молодого искателя приключений, чьим путешествиям я, возможно, стану завидовать и чье будущее пока не нанесено на карту и не имеет ориентиров. Я боялась стать этим архетипом: стоящей в дверях неопрятной и полноватой фигурой, которая прощально машет рукой и посылает воздушные поцелуи, пока рюкзак укладывают в багажник; которая промокает глаза краем фартука в облаке выхлопных газов уехавшей машины; которая с покинутым видом поворачивается, запирает дверь на щеколду и моет слишком немногочисленные тарелки в раковине, а тишина в комнате давит на нее, словно рухнувший потолок. Я стала бояться быть покинутой больше, чем боялась уезжать. Как часто я поступала так с тобой: оставляла тебя, словно корабль на мели, с крошками от багета, съеденного за нашим прощальным ужином, и убегала в ждущее меня такси. Не думаю, что я когда-либо говорила тебе, как мне жаль, что я заставляла тебя пережить все эти маленькие смерти моих серийных уходов или когда-либо хвалила тебя за то, что ты сдерживал свое вполне оправданное чувство заброшенности и оно лишь иногда выражалось в язвительных колкостях.

Франклин, я до ужаса боялась рожать ребенка. До того как я забеременела, мое видение воспитания детей – чтение историй о попках улыбающимся рожицам перед укладыванием спать, скармливание какой-то бурды в вялые рты – казалось картинками, на которых был кто-то другой. Я страшилась столкновения с тем, что могла оказаться замкнутой, бесчувственной натурой, с собственным эгоизмом и недостатком щедрости, с отвратительной и непреодолимой силой моей собственной неприязни. Как бы ни была я заинтригована «новой страницей жизни», меня оскорбляла перспектива попасть в ловушку чужой истории, из которой нет надежды выбраться. И я думаю, что именно этот страх являлся тем, что меня изводило – как оконный карниз притягивает и заставляет спрыгнуть. Сама непреодолимость задачи, сама ее непривлекательность оказалась в конце концов тем, что меня в ней манило.

Ева

2 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

я устроилась в маленькой кофейне в Чатеме[19], поэтому пишу данное письмо от руки; но ты всегда мог разобрать мои паучьи каракули на открытках, поскольку я предоставляла тебе кучу возможностей для практики. Пара за соседним столиком ведет сокрушительно долгий и нудный разговор по поводу процесса рассмотрения заявления о бюллетенях тех, кто не пришел на выборы в округе Семинол[20] – кажется, такого рода мелочами поглощена сейчас вся страна, потому что все кругом превратились в процедурных педантов. Но все равно их горячность меня согревает – как раньше грела дровяная печь. Моя собственная апатия пробирает меня холодом до костей.

Кафе «Бейгель» – по-домашнему уютное заведение, и я думаю, официантка не станет возражать, если я буду неспешно пить свой кофе, положив рядом линованный блокнот. Чатем тоже по-домашнему уютный и настоящий – в нем есть та причудливая старомодность, на имитацию которой тратят кучу денег более зажиточные города вроде Стокбриджа и Линокса[21]. На его вокзал до сих пор приходят поезда. На главной торговой улице расположены традиционные ряды букинистических магазинов (там полно романов Лорена Эстлемана[22], которыми ты так зачитывался), булочные с чуть подгоревшими кексами с отрубями, благотворительные комиссионки, кинотеатр с маркизой над входом, на которой написано «theatre» – местные, видимо, решили, что британское написание выглядит более утонченно[23], и магазин алкоголя, где помимо вина «Тейлор»[24] в больших двухквартовых бутылях[25] – для местных – можно найти на удивление дорогие виды калифорнийского зинфанделя[26] для приезжих. Сейчас, когда большинство местных предприятий закрылось, жители Манхэттена, у которых тут есть второй дом, не дают умереть этой заброшенной деревушке; отдыхающие да еще, конечно, новое исправительное учреждение на окраине городка.

По дороге сюда я думала о тебе, но это и без слов понятно. Для контраста я пыталась вообразить себе тип мужчины, с которым, как мне казалось, я буду жить – до того как мы с тобой встретились. Картинка, без сомнения, складывалась из встреченных в путешествиях парней, из-за которых ты меня вечно доставал. Некоторые из моих мимолетных спутников были милыми; хотя, если женщина описывает мужчину словом «милый», это подразумевает лишь легкий флирт.

Если этот ассортимент эпизодических спутников (прости, «неудачников») в Арле или Тель-Авиве можно принять за образец, то судьбой мне было предназначено остепениться рядом с жилистым интеллектуальным типом, чей быстрый метаболизм со страшной скоростью расправляется со стряпней из нута. Острые локти, торчащий кадык, узкие запястья. Строгий вегетарианец. Страдалец, который читает Ницше и носит очки, чужд своему времени и с презрением относится к автомобилям. Заядлый любитель велосипеда и пеших прогулок по холмам. С маргинальной профессией – возможно, гончар с любовью к древесине твердых пород и к ароматическим травам, чье стремление к скромной жизни, проходящей в тяжелом физическом труде и долгом созерцании закатов на крыльце, несколько противоречит тому холодному подавленному гневу, с которым он швыряет плохо удавшиеся вазы в мусорный бак. У него слабость к травке; он погружен в раздумья. Обладает недооцененным, но беспощадным чувством юмора. Массаж спины. Переработка отходов. Музыка, исполняемая на ситаре[27], и заигрывания с буддизмом, который его милосердно поддерживает. Витамины и криббидж[28], фильтры для воды и французское кино. Пацифист, у которого есть три гитары, но нет телевизора, потому что он вызывает у него неприятные ассоциации с командными видами спорта из детства, в котором его дразнили. Намек на ранимость в редеющей линии волос на висках; мягкие темные волосы собраны в спускающийся на спину хвост. Желтовато-оливковый, почти болезненный цвет лица. Нежный секс, сопровождающийся тихим шепотом. На шее – необычный талисман из резного дерева на кожаном шнурке, про который он ничего не рассказывает и который никогда не снимает, даже в ванне. Дневники, которые мне нельзя читать и в которых наклеены газетные вырезки с памфлетами, иллюстрирующими ужасный мир, в котором мы живем. («Жуткая находка: полиция обнаружила разрозненные части человеческого тела, включая две кисти и две ноги, в шести ячейках камеры хранения на центральном железнодорожном вокзале в Токио. Проверив все 2500 ячеек, полиция нашла две ягодицы в черном пластиковом пакете для мусора».) Циник в отношении основных направлений в политике с неослабной ироничной отчужденностью от поп-культуры. И в большинстве случаев – бегло и с красивым акцентом говорящий по-английски иностранец.

Мы с ним поселились бы в сельской местности – в Португалии или в маленькой деревушке в Центральной Америке – где на ферме неподалеку продают сырое молоко, свежесбитое сладко-сливочное масло и толстобокие, наполненные семечками тыквы. Наш коттедж каменной кладки был бы оплетен вьющимися растениями, на окнах пламенела бы красная герань, и мы бы пекли плотный ржаной хлеб и морковные брауни для наших деревенских соседей. Будучи чересчур образованным человеком, мой воображаемый спутник жизни все равно продолжал бы копаться в почве нашей идиллии в поисках источников своей неудовлетворенности. А будучи окруженным щедростью природы, он стал бы язвительным аскетом.

Ты уже посмеиваешься? Потому что потом появился ты. Большой и широкоплечий мясоед с непослушными светлыми волосами и красноватой кожей, которая обгорает на солнце. С аппетитом к огромному количеству вещей. Любитель громогласно хохотать; мужчина, который рассказывает непритязательные анекдоты. Ест хот-доги – даже не братвурст[29] на 86-й Восточной улице, а рыхлые, жирные свиные кишки того самого жуткого розового цвета. Бейсбол. Сувенирные кепки. Каламбуры и фильмы-блокбастеры, вода из-под крана и пиво в упаковках по шесть банок. Бесстрашный доверчивый потребитель, который читает этикетки только для того, чтобы убедиться, что в продукте достаточное количество химических добавок. Фанат пустынных загородных шоссе, страстно любящий свой пикап и считающий, что велосипеды созданы для зануд и ботаников. Неистово трахающийся и говорящий непристойности. Имеющий сокровенную и при этом бесстыдную страсть к порно. Детективы, триллеры и научная фантастика; подписка на журнал National Geographic. Барбекю на День независимости и намерение заняться гольфом, когда пробьет нужный час. Восторг от дрянных закусок самых разных видов: кукурузные чипсы; кукурузные палочки; сырные палочки; шоколадные печенья (ты смеешься, но я ничего этого не ем) – все, что похоже не столько на еду, сколько на упаковочный материал, и отдалилось от первоначального природного состояния по крайней мере на шесть ступеней. Брюс Спрингстин,[30] ранние альбомы, заведенные на полную громкость, окно в машине опущено, и твои волосы треплет ветер. Ты подпеваешь, не попадая в ноты – как так вышло, что я полюбила человека, которому медведь на ухо наступил? «Бич Бойз»[31]. Элвис – ты никогда не отрывался от своих корней, верно? Ты всегда любил старый добрый рок-н-ролл. Пафосный и напыщенный. Хотя ты не был невыносимо старомодным – я помню, что ты увлекся Pearl Jam[32], как раз тогда, когда Кевину они разонравились… (прости). Музыка просто должна была быть шумной и громкой; у тебя не было времени на моего Элгара[33], моего Лео Коттке[34], хотя для Аарона Коупленда[35] ты сделал исключение. Ты резким движением вытирал глаза в Тэнглвуде[36], словно в них попала соринка, надеясь, что я не заметила того, что его «Тихий город»[37] заставил тебя плакать. И заурядные, банальные удовольствия: зоопарк в Бронксе[38] и Ботанический сад, аттракционы Кони-Айленда[39], паром на Стейтен-Айленд[40], Эмпайр-стейт-билдинг[41]. Ты был единственным из моих знакомых ньюйоркцев, который доплыл на пароме до статуи Свободы. Однажды ты потащил меня с собой, и мы были единственными туристами на пароме, кто говорил по-английски. Изобразительное искусство – Эдвард Хоппер[42]. И, боже мой, Франклин, республиканец. Вера в сильную оборону, но в остальном компактный государственный аппарат и низкие налоги. В физическом смысле ты тоже оказался удивительным – ты сам был сильной обороной. Случались времена, когда ты беспокоился, что я считаю тебя слишком тяжелым: я слишком много говорила о твоих размерах, хотя ты весил довольно стандартные 165–170 фунтов[43] и вечно боролся с этими пятью фунтами, которые нарастали у тебя на животе из-за любви к сырным палочкам. Но для меня ты был огромным. Такой крепкий и плотный, такой широкий, такой полный – ничего общего с мужчиной с тонкими запястьями из моих грез. Ты был словно дуб, к стволу которого я могла прислонить подушку и читать; по утрам я могла свернуться калачиком в изгибах твоих ветвей. Как нам везет, когда нас минует то, чего, как нам кажется, мы хотим! Как меня утомили бы, наверное, все эти дурацкие глиняные горшки и прихотливые диеты, и как я ненавижу завывание ситара!

Но самым большим сюрпризом оказалось то, что я вышла замуж на американца. И не за любого американца, не за человека, который случайно им оказался. Нет, ты был американцем по выбору так же, как и по рождению. На самом деле ты был патриотом. Я их раньше никогда не встречала. Провинциальных мужланов – да. Слепых, никуда не выезжавших, невежественных людей, которые считали, что Соединенные Штаты – это и есть весь мир, поэтому сказать что-то против страны было все равно что хулить Вселенную или воздух. Ты был другим: ты кое-где побывал – в Мексике, и один раз в долгой поездке по Италии, вместе с женщиной, чьи многочисленные аллергены включали в себя помидоры – и решил, что тебе нравится твоя родная страна. Нет, не так: что ты любишь свою родную страну, ее плавность и деловитость, ее практичность, ее простые и сильные акценты и упор на честность. Я бы сказала – да я так и говорила, – что ты был очарован архаичной версией США, той Америкой, которая давно исчезла или никогда не существовала; ты был очарован самой идеей. А ты бы сказал – и ты так и говорил, – что эта идея была частью того, чем являлась Америка, и это было весомее, чем могут предъявить большинство стран, которые в основном являлись обрывками прошлых событий и очертаниями на картах. Это была возвышенная, прекрасная идея, говорил ты, и ты напоминал мне – отдаю тебе должное, – что государство, которое стремится прежде всего сохранить для своих граждан возможность делать по большей части то, что они хотят, является именно тем местом, которое должно очаровывать таких, как я. Но получилось не совсем так, возражала я, а ты возражал в ответ: здесь лучше, чем в любом другом месте; и на этом мы прекращали спор.

Это правда, со временем я стала разочаровываться. Но мне все равно хочется поблагодарить тебя за то, что ты познакомил меня с моей собственной страной. Разве не так мы с тобой встретились? Мы в «КН» решили дать рекламу в Mother Jones[44] и в Rolling Stone[45], и когда я пыталась сформулировать, какие именно фотографии нам нужны, в Young & Rubicam[46] заглянул ты. Ты пришел в мой офис одетым во фланелевую рубашку и пыльные джинсы – это выглядело дерзко, но привлекательно. Я очень старалась вести себя профессионально, потому что меня отвлекали твои плечи. Франция, предложила я. Долина Роны. А потом я впала в нерешительность относительно расходов на то, чтобы отправить тебя туда и где-то поселить. Ты рассмеялся. Не говорите ерунды, отмахнулся ты. Я могу найти вам долину Роны в Пенсильвании. И ты ее нашел.

До сих пор я считала Соединенные Штаты страной, из которой нужно уезжать. После того как ты нахально пригласил меня на свидание – меня, руководителя компании, с которой у тебя деловые отношения, – ты вынудил меня признать, что, родись я в любом другом месте, США были бы, наверное, первой страной, куда я прямиком рванула бы с визитом. Что бы я о ней ни думала, но это страна, которая правит бал и является кукловодом, снимает кино, продает кока-колу и экспортирует «Звездный путь»[47] до самой Явы; это центр событий, страна, отношения с которой нужны, даже если они враждебны; страна, которая требует если не принятия, то по крайней мере отторжения – чего угодно, но только не пренебрежения. Эта страна, имеющая напряженные отношения с другими странами, пришла бы с визитом к тебе практически в любом месте планеты, нравится тебе это или нет. Ладно, ладно, протестовала я. Ладно. Я бы туда поехала.

И я ездила. Помнишь, как ты то и дело изумлялся в те первые дни? Что я ни разу не была на бейсбольном матче. Или в Йеллоустоне[48]. Не видела Большой каньон. Насмехалась над горячими яблочными пирожками в «Макдоналдсе», которых никогда не пробовала (признаюсь: они мне понравились). Когда-нибудь, заметил ты, «Макдоналдса» не будет. Тот факт, что сейчас этих забегаловок полно, не означает, что горячие яблочные пирожки не превосходны, или что возможность жить в то время, когда их можно купить за 99 центов, не является привилегией. Это была одна из твоих излюбленных тем: что изобилие, тиражирование, популярность не обязательно означают обесценивание и что само время делает все вещи редкими. Ты любил наслаждаться настоящим моментом и больше чем кто-либо другой из моих знакомых осознавал, что каждая его составляющая мимолетна.

И такой же была в твоих глазах перспектива твоей страны: что она не будет существовать вечно. Что, разумеется, она является империей, хотя в этом нет ничего постыдного. История состоит из империй, и Соединенные Штаты безоговорочно являются величайшей, богатейшей и справедливейшей империей, которая когда-либо правила на земле. Она неизбежно падет – империи всегда рушатся. Но нам повезло, говорил ты. Нам довелось участвовать в самом увлекательном социальном эксперименте, который когда-либо был поставлен. Разумеется, он не идеален, добавлял ты с той же торопливостью, с которой я замечала до рождения Кевина, что разумеется, у некоторых детей «бывают проблемы». Но ты говорил, что, если Соединенным Штатам суждено пасть или пойти ко дну на твоем веку, пережить экономический крах, быть захваченными агрессором или разложиться изнутри, превратившись в нечто порочное, ты будешь их оплакивать.

Я верю, что ты стал бы плакать. Но порой я считала – в те дни, когда ты силком тащил меня в Смитсоновский институт[49], изводил меня требованиями перечислить президентов по порядку, с пристрастием допрашивал о причинах бунта на Хеймаркет[50] – я считала, что посещаю не совсем эту страну. Я посещала твою страну. Ту, которую ты создал для себя – как ребенок строит шалаш из палочек от эскимо. Это была красивая репродукция. Даже сейчас, когда я мельком вижу фрагменты из преамбулы к Конституции – «Мы, народ Соединенных Штатов…»[51] – у меня мурашки бегут по коже. Потому что я слышу твой голос. Декларация независимости[52] – «Мы считаем за очевидные истины…» – снова твой голос.

Ирония. Я думаю о тебе и иронии. Тебя всегда раздражало, когда появлялись мои друзья из Европы и отмахивались от наших с тобой соотечественников как от людей, «не имеющих чувства иронии». И все же (по иронии судьбы) в конце двадцатого века ирония в США была огромна, мучительно огромна. На самом деле мне она надоела, хотя я этого не осознавала, пока мы с тобой не встретились. В начале восьмидесятых все стало «ретро», и появилась скрытая тенденция к подделыванию, отстранению во всех этих закусочных в стиле пятидесятых, с хромированными барными стульями и огромными коктейлями из рутбира[53]. Ирония означает одновременно иметь и не иметь. Ирония включает в себя ханжеское любительство, дезавуирование. У нас имелись друзья, чьи навороченные квартиры были полны сардонического китча: крохотные куколки, вставленные в рамку рекламные плакаты хлопьев для завтрака «Келлогг»[54] двадцатых годов («Смотрите, как быстро съедается полная миска!») и у которых каждая вещь выглядела как объект для шуток.

Ты бы не стал так жить. «Не иметь чувства иронии», по общему мнению, означало не понимать, что это такое; быть идиотом; не иметь чувства юмора. А ты знал, что такое ирония. Ты слегка посмеялся над подставкой под лампу в виде черного чугунного жокея, которую Бельмонт выбрал для их каминной полки – чтобы проявить вежливость. Ты понял шутку. Просто ты не считал, что это настолько уж смешно, и в своей собственной жизни ты хотел иметь предметы, которые были красивы по-настоящему, а не просто для смеха. Ты, такой умный мужчина, был искренним умышленно, а не только по натуре; ты был американцем по личному принуждению, и ты принимал все хорошее, что в этом есть. Называется ли это наивностью, когда ты целенаправленно наивен? Ты ездил на пикники. Ты брал традиционный отпуск и ездил смотреть государственные памятники. Ты во все свое немузыкальное горло распевал государственный гимн на играх «Нью-Йорк Метс»[55] и никогда при этом не ухмылялся. Соединенные Штаты, заявлял ты, находятся на переднем крае эволюции. Это страна, чье процветание не имеет прецедентов; страна, в которой практически у каждого достаточно еды; страна, которая стремится к справедливости и предлагает почти все возможные виды спорта и развлечений, любую религию, этничность, род занятий и политические взгляды, которые только можно предложить; страна, в которой огромное разнообразие ландшафтов, флоры, фауны и климата. Если невозможно вести прекрасную, богатую, роскошную жизнь в этой стране, с красивой женой и здоровым растущим мальчиком, тогда эта жизнь невозможна нигде. И даже сейчас я думаю, что, быть может, ты прав. Что, наверное, это невозможно нигде.

21.00 (снова дома)

Официантка оказалась терпеливой, но кафе закрывалось. И печатный текст, может, и обезличен, но он легче воспринимается глазом. В этом отношении я беспокоюсь, что пока ты читал рукописный кусок, ты просматривал его мельком, перескакивая со строчки на строчку. Я беспокоюсь о том, что, увидев вверху страницы «Чатем», ты больше ни о чем не мог думать и что в кои-то веки тебе наплевать на мои чувства к Соединенным Штатам. Чатем. Я езжу в Чатем?

Да, езжу. Езжу при любой возможности. К счастью, эти поездки каждые две недели в Клэверак[56], в воспитательную колонию для несовершеннолетних, рассчитаны на такой ограниченный интервал часов, разрешенных для посещения, что я не вольна решить поехать туда на час позже или в другой день. Я выхожу из дома ровно в 11.30, потому что сегодня первая суббота месяца, и я должна прибыть туда сразу после второго перерыва на ланч, в 14.00. Я не балую себя размышлениями о том, насколько я боюсь ехать, чтобы с ним повидаться, или – что более неправдоподобно – с каким нетерпением я этого жду. Я просто еду.

Ты поражен. Не стоит так удивляться. Он и мой сын тоже, а мать должна навещать своих детей в тюрьме. У меня как матери бесконечно много недостатков, но я всегда следовала правилам. Если на то пошло, следование неписаным законам для родителей было одним из моих недостатков. Это выяснилось на суде – на гражданском процессе. Меня привело в ужас то, насколько порядочной я выглядела на бумаге. Винс Манчини, адвокат Мэри, в суде обвинил меня в том, что я так добросовестно посещала находящегося под арестом сына, пока его самого судили, лишь потому, что предвидела, что мне предъявят иск за пренебрежение родительскими обязанностями. Я играла роль, заявил он, делала это для галочки. Конечно, проблема юриспруденции в том, что она не может улаживать тонкости. Манчини кое о чем догадался. Возможно, в этих посещениях и правда есть элемент театра. Но они продолжаются, когда никто за мной не наблюдает, потому что я пытаюсь доказать, что я хорошая мать; я доказываю это – печально, так уж вышло – самой себе.

Кевин и сам удивляется моим упорным появлениям, хотя это не означает (по крайней мере, не означало поначалу), что они его радуют. В 1999-м, когда ему было шестнадцать, он находился еще в том возрасте, когда испытываешь неловкость, если тебя видят с матерью. Как противоречиво эти подростковые трюизмы продолжают сосуществовать с самыми что ни на есть взрослыми проблемами! И во время тех первых посещений он, кажется, считал само мое присутствие обвинением и начинал злиться еще до того, как я успевала сказать хоть слово. Казалось неразумным, что он злится на меня.

Но я заметила, что подобным же образом, когда машина почти врезается в меня на пешеходном переходе, водитель часто впадает в ярость, орет, жестикулирует и ругается – на меня, ту, которую он едва не переехал и у которой есть безоговорочное право на проход. Это всегда происходит во время случайных столкновений с водителями-мужчинами, которые, как мне кажется, испытывают тем большее негодование, чем сильнее они не правы. Думаю, что эмоциональное мышление, если это можно так назвать, преходяще: ты заставляешь меня чувствовать себя плохо – это меня бесит – следовательно, ты меня бесишь. Если бы в те дни я была в состоянии ухватиться за первую часть этой формулы, то, возможно, увидела бы луч надежды в мгновенно появлявшемся негодовании Кевина. Но в то время его ярость просто ставила меня в тупик. Она казалась мне такой несправедливой. У женщин больше склонности к огорчению, и не только в уличном движении. Поэтому я винила себя, и он винил меня. Я чувствовала, что все на меня ополчились.

Поэтому, когда его только посадили в тюрьму, как таковых разговоров у нас с ним не было. Само нахождение в его присутствии лишало меня воли. Он лишал меня энергии даже на то, чтобы плакать, хотя это в любом случае было бы малополезным. Через пять минут я могла хрипло спросить его про питание. А он с недоверием таращился на меня, словно при текущих обстоятельствах этот вопрос был бессмысленным – каким он на самом деле и являлся. Или я спрашивала: «С тобой нормально обращаются?», хотя я не была уверена в том, что это значит, и даже в том, хочу ли я, чтобы эти надсмотрщики обращались с ним «нормально». А он пренебрежительно отвечал: конечно, каждый вечер они целуют меня в кроватке перед сном. Довольно быстро у меня закончились задаваемые для проформы «мамочкины» вопросы, и я думаю, мы оба испытали от этого облегчение.

Но если мне понадобилось мало времени, чтобы покончить с позой преданной матери, которая просто заботится о том, чтобы сыночек ел овощи, то мы до сих пор боремся с более неприступной позой Кевина – позой социопата, до которого не достучаться. Проблема в том, что моя роль матери, которая поддерживает сына несмотря ни на что, в высшей степени унизительна – она бессмысленна, иррациональна, слепа и слащава, а потому от такой роли я бы с благодарностью освободилась; а Кевин получает от своей роли-штампа слишком большую подпитку, чтобы спокойно от нее отказаться. Кажется, он до сих пор настойчиво стремится показать мне, что он, может, и был в моем доме подчиненным, который должен был съедать все, что лежит на тарелке, но теперь он – знаменитость, чья фотография появилась на обложке «Ньюсуик»[57] и чье состоящее из смычных согласных имя – Кевин Качадурян, или «К.К.» для таблоидов, как Кеннет Каунда[58] в Замбии – с бранью произносилось ведущими всех крупных новостных компаний. Он даже поучаствовал в создании новых государственных целей: спровоцировал новые призывы к телесным наказаниям, смертным приговорам для несовершеннолетних и к введению технологий родительского контроля при просмотре телевизора. Сидя в тюрьме, он дал мне понять, что он не мелкий правонарушитель, а скандально известный злодей, перед которым трепещут его менее искусные несовершеннолетние товарищи по заключению.

Однажды, в те первые дни (когда он стал более разговорчивым), я спросила его: «Как они смотрят на тебя, другие ребята? Они… не одобряют тебя? То, что ты сделал?» Это было ближе всего к тому, чтобы спросить: подставляют ли они тебе подножки в коридорах и плюют ли тебе в суп. Понимаешь, поначалу я колебалась и была почтительной. Он пугал меня, физически пугал, и я отчаянно старалась его не заводить. Конечно, поблизости находились тюремные охранники, но в его старшей школе тоже имелись сотрудники службы безопасности, в Гладстоне была полиция, и что с них всех было толку? Я больше не чувствую себя защищенной.

Кевин гоготнул – таким жестким, безрадостным смехом через нос. И ответил что-то вроде: «Шутишь? Они, черт подери, меня боготворят, мамси. В этом заведении нет ни одного малолетки, который не застрелил бы пятьдесят мудаков среди своих ровесников еще до завтрака – в своем воображении. Я – единственный, у кого оказались стальные яйца для того, чтобы сделать это в реальной жизни». Каждый раз, когда Кевин говорит о «реальной жизни», он делает это с преувеличенной твердостью, с которой фундаменталисты упоминают ад или рай. Он словно сам себя пытается на что-то уговорить.

Конечно, у меня не было других доказательств, кроме его собственных слов, что его не только не избегают, но он еще и достиг положения неслыханных масштабов среди бандитов, которые всего лишь угоняли машины или пырнули ножом конкурирующего наркодилера. Но я пришла к убеждению, что, должно быть, он поначалу обзавелся некоторым престижем, потому что сегодня он, в своей уклончивой манере, признал, что этот престиж начал убывать. Он сказал:

– Знаешь что? Я, черт подери, устал рассказывать одну и ту же долбаную историю.

Из чего я могу заключить, что, скорее всего, его товарищи по тюрьме устали эту историю слушать. Полтора с лишним года – это долгий срок для подростков, и Кевин – это уже вчерашний день. Он становится достаточно взрослым, чтобы понять, что разница между «уголовником», как их называют в полицейских сериалах, и среднестатистическим читателем газеты еще и в том, что зрители могут позволить себе роскошь «черт подери, устать от одной и той же долбаной истории» и могут перейти к другой. Преступники же застряли в том, что можно назвать деспотичной репетицией одной и той же старой пьесы. Кевин будет до конца своих дней подниматься по ступенькам к площадке с тренажерами в спортивном зале своей старшей школы в Гладстоне.

Так что он обижен, и я не виню его за то, что ему уже наскучило совершенное им самим злодеяние или что он завидует способности других перестать о нем говорить. Сегодня он брюзжал по поводу какого-то недавно прибывшего в Клэверак «ничтожества», которому всего тринадцать лет. Чтобы произвести на меня впечатление, Кевин добавил:

– Член у него размером с косячок марихуаны. Знаешь, бывают такие маленькие? – Кевин помахал мизинцем. – Три штуки за четвертак.

Кевин с большим удовольствием рассказал, чем бахвалится этот мальчик: пожилая супружеская пара в соседней квартире пожаловалась, что он слишком громко слушает диски группы The Monkees[59] в три часа ночи. В следующие выходные дочь этой пожилой пары обнаружила своих родителей в кровати – тела их были разрезаны от горла до промежности.

– Какой ужас, – сказала я, – поверить не могу, что кто-то еще слушает The Monkees.

Этим я заслужила скупое фырканье. Дальше он рассказал, что полиция так и не нашла их внутренности – деталь, за которую ухватились СМИ, не говоря уж о мгновенно образовавшемся фан-клубе парня в Клэвераке.

– Твой приятель развит не по годам, – сказала я. – Отсутствующие кишки… Ты ведь говорил мне, что в таких делах, если хочешь, чтобы тебя заметили, нужно добавить изюминку?

Ты придешь в ужас, Франклин, но у меня ушло почти два года на то, чтобы вот так разговаривать с ним, и когда мы с непроницаемыми лицами обмениваемся такими зловещими репликами, это может считаться прогрессом. Но Кевин пока не очень воспринимает мою храбрость. Я узурпирую его манеру поведения. И я заставила его завидовать.

– Не думаю, что он такой уж толковый, – холодно сказал Кевин. – Может, он посмотрел на эти кишки и подумал: «Круто! Бесплатные сосиски!»

Он исподтишка бросил на меня взгляд. Моя бесстрастность явно его разочаровала.

– Все тут думают, что этот идиот такой крутой, – снова заговорил Кевин. – Все такие: чувак, да ты хоть «Звуки музыки»[60] заводи на полную громкость, я ничо не скажу.

Его афроамериканский акцент вполне убедителен и проник в его собственную манеру речи.

– Но я не впечатлен. Он же всего лишь ребенок. Слишком мал, чтобы понимать, что он творит.

– А ты не был слишком мал? – спросила я резко.

Кевин удовлетворенно сложил на груди руки: я снова вернулась к роли матери.

– Я четко понимал, что я делаю. – Он поставил локти на стол и оперся на них. – И я бы сделал это снова.

– И я понимаю почему, – натянуто сказала я, обведя рукой комнату без окон, со стенами, выкрашенными в ярко-красный и желто-зеленый цвет (не понимаю, зачем делать тюрьму похожей на декорации из телесериала для дошкольников), – у тебя все вышло как надо.

– Просто сменил одну дыру на другую. – Он помахал правой рукой, вытянув два пальца; этот жест выдавал, что он пристрастился к курению. – Так что вышло отлично.

Тема закрыта, как обычно. И все же я взяла себе на заметку: то, что этот тринадцатилетний выскочка переключил внимание всей тюрьмы на себя, задело нашего сына. Кажется, мы с тобой зря беспокоились, что у него недостаточно амбиций.

Что касается нашего с ним сегодняшнего прощания, то я думала не писать о нем. Но может быть, мне стоит включить в письмо именно то, что я хотела бы от тебя скрыть.

Охранник, у которого все лицо было в родинках, словно его забрызгали грязью, сказал, что время вышло; хоть один раз мы разговаривали все отведенное время целиком, а не смотрели то и дело на часы. Мы стояли по разные стороны стола, и я собиралась пробормотать какую-нибудь дежурную фразу, вроде «Увидимся через две недели», когда поняла, что Кевин пристально смотрит прямо на меня, хотя почти всегда его взгляды были косыми. Это лишило меня присутствия духа, заставило остановиться и задуматься, зачем я вообще когда-либо хотела, чтобы он смотрел мне в глаза.

Когда я перестала возиться с пальто, он сказал:

– Ты можешь дурачить соседей, охранников, Иисуса и свою чокнутую мать этими своими благочестивыми визитами, но ты не одурачишь меня. Продолжай в том же духе, если хочешь получить награду. Но не таскай сюда свою задницу из-за меня.

И добавил:

– Потому что я тебя ненавижу.

Я знаю, дети вечно так говорят в истерике, зажмурив заплаканные глаза: Ненавижу, ненавижу тебя! Но Кевину почти восемнадцать, и сказал он это совершенно недвусмысленно.

Я примерно представляла себе, что я должна была ответить: Ну, я же знаю, что ты не это имел в виду, но я знала, что он имел в виду именно это. Или: Я все равно люблю тебя, юноша, нравится это тебе или нет. Но я полагала, что именно следование стандартным сценариям привело меня в эту кричаще яркую, слишком жаркую комнату, в которой воняло как в автобусном туалете, в этот в остальном прекрасный и необыкновенно теплый для декабря день. Потому я сказала тем же тоном, просто сообщая информацию:

– Я тоже часто тебя ненавижу, Кевин.

Круто развернулась и ушла.

Так что ты понимаешь, почему мне требовалось взбодриться чашкой кофе. Это была попытка устоять перед желанием отправиться в бар.

По дороге домой я размышляла о том, что как бы ни хотела я избежать жизни в стране, где граждане, поощряемые «делать по большей части то, что они хотят», потрошат пожилых людей, было совершенно закономерно, что я вышла замуж за американца. У меня было больше причин, чем у большинства людей, считать иностранцев вчерашним днем, поскольку я разглядела их экзотичность до той пустоты, которой они являются друг для друга. Кроме того, к тридцати трем годам я устала той накопленной усталостью, которая бывает, когда приходится весь день проводить на ногах, и которую чувствуешь лишь когда садишься. Я сама была вечной иностранкой, которая лихорадочно репетировала по разговорнику, как сказать по-итальянски «хлебная корзинка». Даже в Англии мне приходилось помнить о том, что нужно говорить «метро» вместо «подземка». Сознавая, что я в некотором роде посол, я ежедневно противостояла шквалу предубеждений, стараясь не быть высокомерной, бесцеремонной, невежественной, самонадеянной, грубой или шумной на людях.

Но если я присвоила себе всю планету в качестве личного заднего двора, сама эта наглость выдавала во мне безнадежную американку, так же как и странная идея, что я могу перекроить себя в гибрид тропической интернационалистки, имея жутко специфическое происхождение из города Расин в штате Висконсин. Даже легкомыслие, с которым я покинула родные места, классически представляло собой единое целое с нашим любопытным, беспокойным, агрессивным народом, каждый представитель которого (за исключением тебя) самодовольно полагает, что Америка постоянна и неизменна. Европейцы осведомлены получше. Они знают о том, что история жива и современна, знают о ее сиюминутной ненасытности, и часто торопятся обратно в свои бренные сады, чтобы позаботиться о них и убедиться, что, скажем, Дания все еще на своем месте. Но для тех из нас, для кого слово «вторжение» ассоциируется исключительно с космосом, наша страна – это неприступный фундамент, который останется нетронутым и будет бесконечно ждать нашего возвращения. И я в самом деле часто объясняла иностранцам, что моим странствиям способствовало понимание того, что «Соединенные Штаты во мне не нуждаются».

Кажется неловким выбирать спутника жизни, исходя из того, какие телешоу он смотрел в детстве, но в каком-то смысле именно так я и поступила. Мне хотелось иметь возможность описать какого-нибудь жилистого, низкорослого, никчемного мужчину как «Барни Файфа», не добавляя при этом многословных объяснений, что Барни – один из героев в милом, редко показываемом за границей сериале «Шоу Энди Гриффита»[61], в котором неумелый помощник шерифа то и дело попадает в неприятности по причине собственной надменности. Я хотела иметь возможность напевать заглавную песню из «Новобрачных»[62] и чтобы ты стал подпевать на фразе «Как это мило!». Мне хотелось иметь возможность сказать: «чудной, как мяч с третьей базы»[63], и не ругать себя за то, что я позабыла: образы из бейсбола не обязательно должны быть понятны за границей. Мне хотелось избавиться от необходимости притворяться, что я двинутая на культуре чудачка, у которой нет собственных традиций; хотелось иметь дом, в котором будут свои правила относительно обуви и гости должны им подчиняться. Ты вернул мне понятие домашнего очага.

Домашний очаг – это именно то, что Кевин у меня отнял. Соседи теперь смотрят на меня с той же подозрительностью, которая припасена у них для нелегальных мигрантов. Они подыскивают слова и разговаривают со мной с преувеличенной неторопливостью – как с женщиной, для которой английский язык не является родным. И поскольку меня депортировали в эту редкую категорию – матерей «мальчиков из Колумбайна», – я тоже подыскиваю слова, потому что не уверена в том, как правильно перевести свои мысли из параллельного мира на язык распродаж «два-по-цене-одного» и штрафов за неправильную парковку. Кевин вновь сделал меня иностранкой в моей собственной стране. И возможно, это помогает объяснить субботние визиты в тюрьму дважды в месяц, потому что только в исправительной тюрьме в Клэвераке мне не нужно переводить мой иностранный жаргон на язык обычных жителей пригорода. Только в исправительной тюрьме в Клэвераке мы можем ссылаться на что-то без объяснений и воспринимать наше общее культурное прошлое как нечто понятное.

Ева

8 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

в турагентстве «Путешествие – это мы» я тот, кто добровольно вызывается задержаться на работе и закончить дела; но большинство рейсов на Рождество уже забронированы, так что сегодня нас всех в качестве поощрения отправили по домам пораньше – пятница же. Снова начинать одинокий марафон в этом дуплексе, когда на часах едва пять вечера, – это почти доводит меня до истерики.

Сидя перед телевизором, лениво ковыряя курицу и вписывая легкие ответы в кроссворд в «Таймс», я часто испытываю неотступное чувство ожидания чего-то. Я не имею в виду классический случай ожидания, когда начнется жизнь, словно болван на старте, который не услышал выстрел к началу гонки. Нет, это ожидание чего-то конкретного – стука в дверь, и это чувство может стать весьма настойчивым. Сегодня оно вернулось. Что-то во мне прислушивается вполуха и всю ночь, каждую ночь ждет, что ты вернешься домой.

И это неизбежно напоминает мне тот майский вечер в 1982 году, с которого все началось и в который ожидание того, что ты в любой момент можешь войти в кухню, было не таким беспочвенным. Ты искал место для съемок рекламы «Форда» в сосновых пустошах на юге Нью-Джерси и должен был вернуться домой около семи вечера. Я незадолго до того прилетела из месячной поездки, посвященной обновлению путеводителя «Греция на Крыльях Надежды», и когда ты не появился и к восьми, я напомнила себе, что мой рейс задержался на шесть часов, и поэтому ты не смог забрать меня в аэропорту Кеннеди и отвезти в кафе на Юнион-сквер.

И все же к девяти я начала нервничать, не говоря уж о том, что была голодна. Я рассеянно сжевала кусок фисташковой халвы из Афин. На волне этнического настроя я приготовила сковороду мусаки, с помощью которой планировала убедить тебя, что, если смешать баклажаны с рубленой бараниной и большим количеством корицы, то окажется, что ты все-таки их любишь.

К 21.30 корочка на мусаке стала темнеть и подсыхать по краям, хоть я и убавила температуру в духовке до 120°. Я достала оттуда сковороду. Балансируя между гневом и душевными терзаниями, я позволила себе приступ раздражения: хлопнула ящиком, достав из него фольгу, и поворчала, что мне пришлось отдельно обжарить каждый кружочек баклажана, а теперь все это превращается в кучу пересушенного и обугленного непонятно чего! Резким движением я достала из холодильника приготовленный мной греческий салат и стала яростно удалять косточки из греческих оливок, но потом бросила их засыхать на столе, и одна чаша весов перевесила. Я больше не могла злиться. Я была напугана. Я проверила, лежат ли на месте обе телефонные трубки. Я убедилась, что лифт работает – хотя ты мог подняться и по лестнице. Через десять минут я снова проверила телефоны.

Вот почему люди курят, подумала я.

Когда около 22.20 телефон наконец зазвонил, я схватила трубку. Сердце у меня упало – я услышала голос матери. Я коротко сказала ей, что ты задерживаешься уже больше чем на три часа, и мне нельзя занимать линию. Она мне посочувствовала – редкость для моей матери, которая в то время расценивала мою жизнь как одно бесконечное предъявляемое ей обвинение – словно единственной причиной, по которой я отправилась в очередную страну, было желание утереть ей нос, потому что она в очередной раз не вышла из дома дальше его крыльца. Мне следовало вспомнить, что она тоже пережила такое в двадцать три года и ждала не часами, а неделями, пока однажды в щель для писем на парадной двери не опустился тонкий конверт от Военного ведомства. Вместо этого я жестоко ей нагрубила и повесила трубку.

22.40. Юг Нью-Джерси не опасен – лесозаготовки и фермерские угодья, это же не Ньюарк[64]. Но ведь были еще машины, несущиеся, словно реактивные ракеты, и водители, чья глупость могла оказаться смертоносной. Почему же ты не звонишь?!

Это было еще до появления мобильных телефонов, так что я тебя не виню. И я понимаю, что такое случается сплошь и рядом: муж, или жена, или ребенок задерживаются, ужасно задерживаются, но потом они все-таки возвращаются домой, и всему есть объяснение. По большей части эти картинки из параллельной вселенной, в которой они так и не возвращаются домой – для чего тоже есть объяснение, но такое, которое разделяет всю жизнь на до и после – исчезают потом без следа. Часы, которые тянулись, словно целая жизнь, внезапно схлопываются как веер. Поэтому, хоть соленый вкус страха во рту и был мне знаком, я не могла припомнить случая, чтобы я ходила туда-сюда по квартире, а в голове у меня крутились бы мысли о катаклизмах типа аневризмы или огорченного почтового работника с автоматом в «Бургер Кинг».

К 23.00 я начала давать клятвы.

Я залпом выпила бокал совиньон блан. На вкус оно показалось мне огуречным рассолом. Это было вино, выпитое без тебя. Мусака, вся эта пересушенная, невкусная масса, была едой без тебя. Наш лофт, полный международных трофеев в виде корзин и резных украшений, стал похож на безвкусный и захламленный магазин заграничных товаров; это был наш дом без тебя. Я никогда прежде не замечала в предметах такой инертности, такого воинственного нежелания что-то собой компенсировать. Оставшиеся после тебя вещи словно насмехались надо мной: безвольно висящая на крючке скакалка; грязные носки – застывшие, карикатурно сдувшиеся очертания твоих ног сорок пятого размера.

Ох, Франклин, ну конечно же я знала, что ребенок не может заменить мужа, потому что я видела, как сутулился мой брат под гнетом необходимости быть «маленьким мужчиной в доме»; я видела, как терзает его то, что мать вечно ищет в его лице сходство с нестареющей фотографией на каминной полке. Это было несправедливо. Джайлс даже не помнил нашего отца, который погиб, когда брату было три года, и который давно перестал быть папой из плоти и крови, проливавшим суп на галстук, и стал высоким и смуглым кумиром в безукоризненно чистой форме летных войск; он стал маячившим над камином безупречным символом того, чем его сын не являлся. Джайлс до сих пор держится неуверенно. Когда весной 1999 года он заставил себя прийти ко мне и нам нечем было заняться и нечего было сказать друг другу, он вспыхнул от безмолвной обиды, потому что в моем присутствии в нем оживало то же чувство – что он не соответствует требованиям, – которым было пропитано все его детство. Еще больше его оскорбляло внимание общественности, которое из-за нашего сына частично попало и на него. Кевин и тот четверг выгнали его из собственной кроличьей норы, и он злился на меня за это публичное обнажение. Его единственным стремлением является безвестность, потому что любое пристальное внимание Джайлс ассоциирует с тем, что его сочтут неполноценным.

И все равно я кусала себе локти, потому что прошлой ночью мы с тобой занимались любовью, а вечером перед тем я снова рассеянно поставила маточный колпачок. Что мне делать с твоей скакалкой и с твоими грязными носками? Ведь есть лишь одно напоминание о мужчине, которое стоит сохранить – такое, что будет рисовать открытки ко Дню святого Валентина и учиться правильно писать слово «Миссисипи». Никакой отпрыск не смог бы заменить мне тебя. Но если бы мне когда-нибудь пришлось скучать по тебе, тосковать по тебе вечно, я бы хотела иметь кого-то, кто тосковал бы вместе со мной, пусть бы он знал тебя лишь как глубокую трещину в своей жизни, так же как ты был глубокой трещиной в моей.

Когда телефон снова зазвонил почти в полночь, я помедлила. Было уже достаточно поздно, чтобы это оказался вынужденный эмиссар из больницы или из полиции. Я дождалась, когда он зазвонит во второй раз, держа руку на трубке и согревая пластик, словно волшебный фонарь, который, может быть, исполнит одно последнее желание. Мать рассказывала, что в 1945-м оставила конверт на столе на долгие часы, в течение которых снова и снова заваривала себе черный терпкий чай, который каждый раз остывал в чашке. Она была уже беременна мной – результат его последнего отпуска дома – и часто ходила в туалет, закрывая дверь и не включая свет, словно прячась. Она сбивчиво описала мне почти гладиаторский день: как она смотрела на врага, который был больше и безжалостнее ее, и знала, что проиграет.

Голос у тебя был очень усталый и такой бестелесный, что на какой-то ужасный миг я приняла его за голос моей матери. Ты попросил прощения за то, что заставил меня волноваться. Твой пикап сломался в какой-то глуши. Ты прошел пешком двенадцать миль в поисках телефона.

В долгих разговорах не было смысла, но повесить трубку оказалось пыткой. Когда мы попрощались, глаза мои наполнились слезами от стыда за то, что я говорила «Я люблю тебя» таким тоном, каким это обычно говорится с поцелуем у дверей и который представляет собой пародию на страсть.

Меня пощадили. За тот час, что такси везло тебя на Манхэттен, мне была позволена роскошь вернуться в мой прежний мир, в котором я беспокоилась о запеканке, уговаривала тебя поесть баклажаны и доставала требованием заняться стиркой. Это был тот же мир, в котором я могла еще на одну ночь отложить возможность завести ребенка, потому что у нас оставались сомнения и потому что впереди ждало еще много ночей.

Но я не желала немедленно расслабиться и свалиться в привычное безрассудство, которое делает возможной повседневную жизнь, и без которого мы все безвылазно сидели бы в своих гостиных, как моя мать. По сути, на несколько часов мне была дарована возможность на собственной шкуре ощутить вкус всей послевоенной жизни моей матери и понять, что ей, возможно, не хватает не столько мужества, сколько необходимой дозы самообмана. Представителей ее народа массово убивали турки, ее мужа сбили в небе далекие низкорослые и желтолицые люди; поэтому моя мать видит, как хаос грызет порог ее дома, в то время как мы, остальные, живем в искусственно созданном мирке, чья благожелательность – лишь коллективное заблуждение. В 1999 году, когда я навеки попала во вселенную моей матери – в место, где может случиться что угодно, и часто так оно и бывало – я стала гораздо мягче относиться к тому, что мы с Джайлсом всегда считали ее неврозом.

Ты и вправду вернулся домой – на этот раз. Но когда я положила трубку, раздался щелчок, в котором слышался шепот: и все же может настать день, когда ты не вернешься.

Таким образом время, вместо того чтобы тянуться бесконечно медленно, понеслось безумно быстро. Когда ты пришел, ты был таким уставшим, что едва мог говорить. Я позволила тебе пропустить ужин, но не дала тебе спать. Я знаю, что такое пылкое сексуальное желание, и я могу тебя уверить, что это была потребность другого рода. Я хотела создать резервную копию тебя и нас, так же, как вставляла копирку в пишущую машинку. Я хотела быть уверена, что, случись несчастье с кем-нибудь из нас, на свете останется что-то кроме носков. Только в ту ночь я хотела, чтобы ребенок был в каждом углу – как деньги, рассованные по банкам, как спрятанные бутылки водки для слабовольных алкоголиков.

– Я не поставила колпачок, – пробормотала я, когда мы закончили.

Ты пошевелился.

– Это опасно?

– Это очень опасно, – сказала я. И правда, ведь через девять месяцев у нас в доме мог появиться какой угодно незнакомец. С тем же успехом мы могли бы оставить незапертой дверь.

На следующее утро, когда мы одевались, ты спросил:

– Ты ведь не просто забыла, да?

Довольная собой, я отрицательно покачала головой.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Франклин, мы никогда не будем уверены. Мы понятия не имеем, каково это – иметь ребенка. И есть только один способ об этом узнать.

Ты подхватил меня под мышки и поднял вверх; я увидела на твоем лице то же радостное выражение, с которым ты играл в «самолетик» с дочками Брайана.

– Супер!

Я говорила уверенно, но, когда ты поставил меня на землю, я запаниковала. Самоуспокоение имеет свойство восстанавливаться само по себе, и я уже перестала тревожиться, что ты можешь не дожить до конца этой недели. Что я наделала? Когда позже в том же месяце у меня пошли месячные, я сказала тебе, что огорчена. Это была моя первая ложь, и она была бессовестной.

Следующие шесть недель ты старался каждую ночь. Ты любил, когда перед тобой стояла какая-нибудь задача, и делил со мной ложе с тем же энергичным подходом – «хочешь сделать что-то – делай как следует», – с которым сколачивал наши книжные полки. Сама я была не так уж уверена насчет этих добросовестных совокуплений. Мне всегда нравилась фривольность секса, и я любила, чтобы он был бесстыдным и непристойным. Тот факт, что даже армянская апостольская церковь теперь смотрела бы на него с горячим одобрением, сбивал мне весь настрой.

Тем временем я стала видеть свое тело в новом свете. Впервые я поняла, что холмики на моей грудной клетке – это соски, которые будет сосать детеныш, а их физиологическое сходство с коровьим выменем или вытянутыми молочными железами у кормящих собак внезапно стало неизбежным. Странно, что даже женщины забывают, для чего нужна грудь.

Моя промежность тоже изменилась. Она утратила определенную оскорбительность и непристойность или же приобрела непристойность иного сорта. Казалось, теперь половые губы открываются и ведут не в узкий и укромный тупик, а в нечто зияющее. Само отверстие стало дорогой в какое-то реальное место, а не просто во тьму в моем мозгу. Складка плоти спереди стала чем-то вторичным, ее присутствие казалось чрезмерно скрытым – этакий искуситель, подсластитель для тяжелой видовой работы, как леденец, который дают у зубного врача.

Глядь – и все, что делало меня красивой, отдано во власть материнству, и даже само мое желание быть привлекательной для мужчин оказалось находчивой затеей тела, созданного для того, чтобы воспроизвести себе замену. Я не стану притворяться, будто я первая женщина, узнавшая о предназначении пестиков и тычинок. Но все это стало новым для меня. И откровенно говоря, я не была уверена, что мне это нравится. Я чувствовала себя расходным материалом, одноразовой деталью, затерянной в большом биологическом проекте, который я не выбирала и которому не я положила начало – это был проект, который произвел меня на свет, но который точно так же сжует меня и выплюнет. Я чувствовала себя использованной.

Я уверена, ты помнишь наши ссоры из-за выпивки. Ты считал, что мне вообще не следует пить. Я упиралась. Как только я узнаю, что беременна – я беременна, я не ударялась в эту ерунду про «мы» – я сразу завяжу с алкоголем. Но зачатие может занять годы, и я не собиралась все это время ломать себе кайф по вечерам, попивая из стакана молоко. Многие поколения женщин бодро потягивали спиртное во время беременности, и что – все они родили умственно отсталых?

Ты обижался. Ты замолкал, если я наливала себе второй бокал вина, и твои неодобрительные взгляды лишали меня удовольствия (на что они и были нацелены). Ты угрюмо ворчал, что на моем месте ты бы прекратил пить, и да, на годы, если нужно, и в этом я не сомневалась. Я бы позволила роли родителей влиять на наше поведение; ты бы позволил этой роли диктовать его. Кажется, что разница очень невелика, но на самом деле это небо и земля.

Я была лишена классических киношных намеков на беременность в виде рвотных позывов над унитазом, но кажется, киношники не хотят принимать тот факт, что некоторых женщин не тошнит по утрам. Хоть ты и предложил пойти со мной сдавать анализ мочи, я тебя отговорила: «Я ведь не проверяюсь на рак или что-то подобное». Я помню эту фразу. Очень похоже на то, что обычно говорят в шутку.

У гинеколога я достала свою баночку из-под маринованных артишоков, прикрывая проворством внутреннюю неловкость от того, что передаю в ней незнакомым людям дурно пахнущие отходы жизнедеятельности, и села ждать. Доктор Райнштейн – молодая женщина, холодная для своей профессии, с равнодушным и бесстрастным темпераментом, который больше подошел бы для фармацевтических опытов на крысах – вплыла в кабинет через десять минут и, наклонившись над столом, что-то коротко записала.

– Тест положительный, – сказала она коротко.

Подняв глаза, она присмотрелась ко мне повнимательнее.

– С вами все в порядке? Вы побледнели.

Я и правда ощущала странный холод.

– Ева, я думала, что вы пытались забеременеть. Это ведь должна быть хорошая новость для вас.

Она сказала это сурово, с упреком. Было такое впечатление, что, если я сейчас же не проявлю радости по этому поводу, она заберет моего ребенка и отдаст его тому, кто нормально соображает и кто примется скакать от радости, словно участник телешоу, выигравший машину.

– Опустите голову между коленей.

Кажется, я закачалась.

Когда я заставила себя выпрямиться, сделав это лишь потому, что у нее был такой скучающий вид, доктор Райнштейн зачитала длинный список того, чего мне нельзя делать, есть и пить, когда я должна прийти на следующий прием – и плевать на мои планы по обновлению нашего издания, посвященного Западной Европе. Это было мое первое знакомство с дорогой, на которой, перейдя порог материнства, ты внезапно становишься социальной собственностью, живым эквивалентом общественного парка. Это жеманное выражение «Ты теперь ешь за двоих, дорогая» целиком направлено на то, чтобы дать тебе понять, что даже твой обед не является больше твоим личным делом. И в самом деле, земля свободных людей стала все больше склоняться к принуждению, и кажется, что вывод звучит так: «ты теперь ешь за нас» – за 200 с лишним миллионов людей, вмешивающихся не в свои дела, чьей прерогативой является возражать, если ты вдруг захочешь съесть пончик с вареньем, а не полноценный обед с цельными злаками и листовыми овощами, в который входят пять основных групп питательных веществ. Право третировать беременных женщин наверняка вот-вот закрепят в Конституции.

Доктор Райнштейн перечислила рекомендованные марки витаминов и прочла лекцию об опасности продолжения игры в сквош.

У меня впереди был целый день, чтобы собраться и принять сияющий вид будущей матери. Я инстинктивно выбрала простой хлопковый сарафан – скорее дерзкий, чем сексуальный, потом подготовила продукты для обеда, который был агрессивно питательным (тушеный лосось без панировки и щеголяющий проростками салат). По ходу дела я пробовала разные подходы к избитой сцене: жеманный и замедленный; ошеломленный и искусственно сымпровизированный; сентиментальный – о, мой дорогой! Ни один из них не казался мне подходящим. Бегая по лофту и вставляя новые свечи в подсвечники, я храбро попыталась петь, но в голову мне лезли лишь театральные мелодии из высокобюджетных мюзиклов типа «Хэллоу, Долли!».

Ненавижу мюзиклы.

Обычно последним штрихом к праздничному ужину являлся выбор вина. Я уныло смотрела на нашу просторную винную полку, которая теперь будет пылиться без дела. Тот еще праздник.

Когда лифт остановился на нашем этаже, я стояла спиной к двери и приводила в порядок лицо. Бросив взгляд на несогласованный набор мучительных жестов, которые мы делаем, приводя в порядок лицо, ты избавил меня от необходимости делать объявление.

– Ты беременна.

Я пожала плечами.

– Похоже на то.

Ты поцеловал меня – целомудренно, не взасос.

– И как ты себя почувствовала, когда узнала?

– Вообще-то у меня закружилась голова.

Ты нежно коснулся моих волос.

– Добро пожаловать в новую жизнь.

Поскольку моя мать боялась алкоголя так же сильно, как соседней улицы, бокал вина так и не утратил для меня манящего свойства чего-то недозволенного. Я не считала, что у меня с этим проблемы, но долгий глоток насыщенного красного вина вечером с давних пор был для меня символом взрослости, тем самым хваленым американским Святым Граалем свободы. Но я уже начинала понимать, что абсолютная зрелость не очень-то отличается от детства. И там, и тут кругом правила, которым нужно следовать.

Так что я налила себе клюквенного сока и бодро произнесла тост: «Лехаим!»[65]

Забавно, как легко загнать себя в угол мелкими шагами – крошечными компромиссами, небольшими смягчениями фраз, легкими преобразованиями одних эмоций в другие, чуть более соответствующие или лестные. Меня не очень заботил отказ от бокала вина сам по себе. Но, как в том пресловутом путешествии, которое начинается с одного шага, я уже ощутила первую обиду.

Обида была мелкая, но большинство обид именно такие. И именно из-за ее малости я чувствовала себя обязанной ее подавить. Если на то пошло, то природа обиды – это возражение, которое мы не можем выразить. Само молчание, а не жалоба, делает это чувство таким отравляющим – словно яд, который тело не может вывести с мочой. Поэтому, как бы усердно я ни старалась быть взрослой по отношению к клюквенному соку, который тщательно выбрала за сходство с молодым божоле, в глубине души я была бунтующим подростком. Пока ты придумывал имена (для мальчика), я ломала голову в попытках понять, чего во всем этом – в подгузниках, в бессонных ночах, в поездках на тренировки по футболу – я должна с нетерпением ждать.

Ты очень хотел разделить это со мной, потому предложил добровольно отказаться от выпивки на время моей беременности, хотя наш младенец не стал бы более здоровым, если бы ты воздержался от крафтового пива перед ужином. Так что ты радостно принялся литрами заливать в себя клюквенный сок. Казалось, ты наслаждался возможностью доказать, как мало значит для тебя спиртное. Меня это раздражало.

И потом, тебя всегда захватывала идея самопожертвования. Какой бы привлекательной ни была твоя готовность отдать свою жизнь другому, она в некоторой степени происходила из того факта, что, когда твоя жизнь полностью принадлежит тебе, ты не знаешь, что с ней делать. Самопожертвование было простым выходом. Я знаю, это звучит жестоко. Но я в самом деле считаю, что это твое отчаянное желание – избавиться от самого себя, если это не выглядит слишком абстрактно – оказалось огромным бременем для нашего сына.

Помнишь тот вечер? По идее, мы должны были столько всего обсудить, но мы говорили неловко, запинаясь. Мы больше не были Евой и Франклином; мы стали мамочкой и папочкой, и это был наш первый ужин в качестве семьи – это слово и это понятие всегда вызывали во мне тревогу. И я была вспыльчивой, отвергая все предложенные тобой имена – Стив, Марк, Джордж – как «слишком обычные», а ты обижался.

Я не могла с тобой говорить. Я чувствовала, что мне мешают, меня ограничивают. Мне хотелось сказать: Франклин, я не уверена, что это хорошая идея. Ты знаешь, что в третьем триместре меня даже не пустят в самолет? И меня бесит вся эта нравственная чепуха – придерживаться правильной диеты, и подавать хороший пример, и искать хорошую школу…

Слишком поздно. Нам полагалось праздновать, и мне полагалось быть в приподнятом настроении.

Неистово пытаясь воссоздать мое страстное желание иметь «копию», которое ко всему этому привело, я воскрешала в памяти ту ночь, когда ты застрял на бесплодных сосновых пустошах: неужели слово «бесплодный» побудило меня к этому шагу? Но то необдуманное решение, принятое майским вечером, оказалось иллюзией. Да, я приняла решение, но гораздо раньше – когда так сильно и непоправимо влюбилась в твою американскую улыбку, твою душераздирающую веру в пикники. Как бы сильно я ни устала составлять подробные описания новых стран, с течением времени еда, напитки, цвета, деревья и сама жизнь неизбежно теряют свежесть. Но даже если этот блеск потускнел, это все равно была жизнь, которую я любила и в которую невозможно было без всякого труда вписать детей. Единственным, что я любила еще больше, был Франклин Пласкетт. Ты желал столь немногого: была лишь одна дорогая вещь, которую ты хотел и которую я могла тебе подарить. Как я могла лишить тебя того светящегося от радости лица, с которым ты кружил в воздухе визжащих девчонок Брайана?

В отсутствие бутылки, с которой можно посидеть подольше, мы легли спать рано. Ты нервничал насчет того, «положено» ли нам заниматься сексом, не повредит ли это ребенку, и меня это рассердило. Меня, словно какую-то принцессу, уже сделал своей жертвой организм размером с горошину. Сама я действительно хотела заниматься сексом – впервые за многие недели мы наконец могли делать это, потому что хотим секса, а не потому что должны внести свой вклад в эту гонку. Ты уступил. Но был тоскливо нежен.

Я ожидала, что мои метания улягутся, но эти противоречивые чувства лишь обострились и потому стали еще более скрытыми. Мне следует наконец рассказать все начистоту. Думаю, мои метания не исчезли, потому что они не были тем, чем казались. Неправда, что я испытывала «двойственные» чувства по поводу материнства. Ты хотел ребенка. Я, по большому счету, нет. Сложенные вместе, эти чувства были похожи на нерешительность, но, хоть мы и были превосходной парой, мы не являлись одним человеком. Я ведь так и не заставила тебя полюбить баклажаны.

Ева

9 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

знаю, я писала тебе только вчера, но я теперь завишу от этих писем – они помогают мне рассказывать о поездках в Чатем. Кевин был особенно воинственно настроен. Первым делом он предъявил мне обвинение:

– Ты ведь не хотела меня рожать, да?

До того, как его заперли, словно кусачую собаку, Кевин не питал слабости к расспросам меня обо мне, и этот вопрос показался мне многообещающим. Он выбрал его из тупого упрямства, шагая взад-вперед по своей клетке – ведь надо же что-то говорить, когда тебе безумно скучно. Должно быть, он еще прежде осознал, что у меня была какая-то жизнь, чтобы заняться ее разрушением с такой целеустремленностью. Но теперь он уловил кое-что еще: что я совершила волевой акт – выбрала родить ребенка, имея при этом другие стремления, осуществлению которых его рождение могло помешать. Такое проявление интуиции настолько не вязалось с поставленным ему медицинским диагнозом «отсутствие способности к эмпатии», что я решила: он заслуживает честного ответа.

– Я думала, что хочу, – сказала я. – А твой отец – он отчаянно тебя хотел.

Я отвела взгляд – на лице Кевина немедленно появилось выражение ленивого сарказма. Возможно, мне не стоило упоминать именно твое отчаяние. Мне-то как раз очень нравилось твое страстное желание, я получала личную выгоду от твоего ненасытного одиночества. Но детям такие сильные желания, должно быть, кажутся тревожными, а Кевин по обыкновению переводил тревогу в презрение.

– Ты думала, что хочешь. Ты передумала.

– Я думала, что мне нужны перемены, – сказала я. – Но никому не нужны перемены к худшему.

Кевин победоносно посмотрел на меня. Многие годы он искушал меня, заставляя быть злой и гадкой. Я решила придерживаться фактов. Если представить эмоции в виде фактов – которыми они и являются, – это дает хотя бы слабую защиту.

– Быть матерью оказалось труднее, чем я ожидала, – объяснила я. – Я привыкла к аэропортам, морским видам и музеям. А тут вдруг оказалась запертой в нескольких комнатах с конструктором «Лего».

– Но ведь я из кожи вон лез, чтобы тебя развлечь, – сказал он с улыбкой настолько безжизненной, словно кто-то насильно приподнял уголки его губ.

– Я ожидала, что придется подтирать рвоту. Печь рождественское печенье. Но я никак не ожидала…

Взгляд Кевина бросал мне вызов.

– Я никак не ожидала, что просто привязаться к тебе, – я выразилась так дипломатично, как только могла, – окажется такой трудной работой. Я думала…

Я перевела дух.

– Я думала, что хотя бы часть этого достанется мне просто так.

– Просто так? – ухмыльнулся он. – Возможность просыпаться каждое утро не достается просто так.

– Больше нет, – печально признала я.

Опыт повседневной жизни у меня и у Кевина совпадает. Время висит на моих плечах, словно сбрасываемая кожа.

– А тебе когда-нибудь приходило в голову, – хитро спросил он, – может, это я не хотел быть вашим ребенком?

– Никакая другая пара не понравилась бы тебе больше нас. Кто бы чем ни зарабатывал на жизнь, ты все считал дурацким.

– Путеводители для крохоборов? Поиски очередного дорожного виража для рекламы джипа «Чероки»? Должен признать, это особенно глупо.

– Вот видишь? – взорвалась я. – Вот честно, Кевин – а ты бы сам себя хотел? Если в мире есть справедливость, однажды утром ты проснешься и обнаружишь себя самого в колыбели у кровати!

Он не отшатнулся и не набросился на меня; он обмяк. Эта его черта более характерна для пожилых, чем для детей: глаза стекленеют, взгляд тускнеет, мускулатура становится вялой. Это такая абсолютная апатия, что в нее можно провалиться, как в дыру.

Ты считаешь, что я повела себя низко, и поэтому он отступил. Я так не думаю. Я думаю, он хочет, чтобы я так с ним поступала – вот так же другие люди щипают сами себя, чтобы убедиться, что не спят; и если на то пошло, обмяк он от разочарования: я наконец бросила несколько равнодушно-оскорбительных реплик, а он ничего не почувствовал. Кроме того, полагаю, образ того как он «проснется сам с собой» тоже сыграл роль, потому что именно это он и делает – вот почему каждое утро кажется ему таким дорогостоящим. Франклин, я никогда не встречала никого – а ведь собственных детей мы тоже встречаем, – кто считал бы свое существование бо́льшей обузой или унижением. Если тебе кажется, что это мое грубое обращение довело нашего сына до низкой самооценки, подумай еще раз. Я видела точно такое же угрюмое выражение в его глазах, когда ему был год от роду. Скорее наоборот, он очень хорошего мнения о себе, особенно с тех пор как стал таким знаменитым. Есть огромная разница между нелюбовью к себе и простым нежеланием быть.

Уходя, я кинула ему кость:

– Мне пришлось вести ожесточенную борьбу, чтобы дать тебе свою фамилию.

– Ага. Что ж, я избавил тебя от хлопот. Это вот К-А-Ч… – небрежно произнес он. – Благодаря мне теперь вся страна знает, как она пишется.

Ты знаешь, что американцы глазеют на беременных? В развитых странах с низким уровнем рождаемости беременность – это новшество; а в эпоху сисек и жоп в каждом газетном киоске, то есть самой настоящей порнографии, беременность вызывает в воображении назойливо интимные видения: раскинутые ляжки, неконтролируемый отход вод, скользкие движения пуповины. Бросая взгляд на Пятую авеню в то время, когда у меня рос живот, я с недоверием отмечала: каждый из этих людей появился из женской вагины. Мысленно я использовала данное слово – самое грубое из возможных, чтобы довести это до своего сознания. В этом состоит один из тех вопиющих фактов, которые мы склонны замалчивать, так же, как и назначение женской груди.

Однако когда-то на меня оборачивались потому, что я была в короткой юбке, так что теперь мимолетные взгляды незнакомых людей в магазинах стали действовать мне на нервы. Их взгляды были не только очарованными, даже завороженными; порой я замечала на их лицах и дрожь отвращения.

Ты скажешь, что я преувеличиваю. Нет. Ты когда-нибудь замечал, в скольких фильмах беременность изображается как заражение, как скрытая колонизация? «Ребенок Розмари»[66] был лишь началом. В «Чужом»[67] мерзкий инопланетянин когтями разрывает живот Джона Херта[68] и вылезает наружу. В «Мутантах»[69] женщина рожает полуметровую личинку. Позже «Секретные материалы»[70] превратили пучеглазых пришельцев, рвущихся наружу из окровавленных человеческих животов, в вечно неизменную тему. В фильмах ужасов и фантастике организм человека используют или уничтожают, от него остается лишь оболочка, остальное поглощается, чтобы какое-то кошмарное существо могло выжить внутри нее.

Извини, но не я выдумала эти фильмы, и любая женщина, у которой сгнили зубы, истончились кости, растянулась кожа, знает унизительную цену, в которую ей обходится девятимесячное вынашивание внутреннего дармоеда. Эти документальные фильмы о природе, в которых самки лосося изо всех сил поднимаются против течения лишь для того, чтобы отложить икру и потом распасться на куски, с тускнеющими глазами и отваливающейся чешуей – они сводили меня с ума. Все то время, что я была беременна Кевином, я сражалась с самой идеей Кевина, с пониманием того, что я понизила свой статус и превратила себя из водителя в транспортное средство, из владелицы дома в сам дом.

В физическом плане мне было легче, чем я ожидала. Самым большим унижением первого триместра были отеки, от которых меня разнесло и которые легко было выдать за слабость к батончикам «Марс». Мое лицо округлилось, превратив угловатые андрогинные черты в по-девичьи мягкие. Лицо стало выглядеть моложе, но – на мой взгляд – глупее.

Не знаю, почему до меня так поздно дошло, что ты простодушно считал, что у ребенка будет твоя фамилия; и даже по поводу имени у нас не было согласия. Ты предлагал Леонарда или Питера. Когда я в ответ предлагала назвать его Энгин, или Карапет, или Селим – в честь деда по отцу, на твоем лице появлялось то же терпеливое выражение, что и у меня, когда дочери Брайана показывали мне своих пупсов. Наконец ты сказал:

– Ты ведь не предлагаешь мне назвать моего сына Карапет Пласкетт?

– Н-нет, – ответила я. – Карапет Качадурян. Это звучит лучше.

– Звучит как имя ребенка, не имеющего ко мне никакого отношения.

– Забавно – точно так же звучит для меня Питер Пласкетт.

Мы сидели в «Бич-Хаус» – очаровательном маленьком баре на углу Бич-стрит (боюсь, его там больше нет), в котором не умели толком делать свежевыжатый апельсиновый сок, но зато подавали отличный чили.

Ты побарабанил пальцами по столу.

– Можем мы по крайней мере отказаться от двойной фамилии Пласкетт-Качадурян? Потому что, когда люди с двойными фамилиями станут жениться друг на друге, их дети будут иметь в качестве фамилий целый телефонный справочник. И поскольку кто-то все равно должен быть в проигрыше, проще всего придерживаться традиций.

– Согласно традиции, в некоторых штатах женщины не имели права собственности до семидесятых годов. На Ближнем Востоке мы традиционно ходим одетыми в черный мешок, а в Африке нам традиционно вырезают клиторы, словно кусок хряща…

Ты заткнул мне рот куском кукурузного хлеба.

– Хватит лекций, детка. Мы говорим не о женском обрезании, а о фамилии нашего ребенка.

– Мужчины вечно дают детям свою фамилию, не делая при этом никакой работы. – Изо рта у меня посыпались хлебные крошки. – Пора нам отыграться.

– Зачем же отыгрываться на мне? Господи, американские мужчины и так уже под каблуком у женщин. Ты ведь сама жаловалась, что все они – придурковатые гомики, которые ходят в специальные кружки, чтобы поплакать.

Я сложила руки на груди и выкатила тяжелую артиллерию.

– Мой отец родился в концлагере в Дайр-эз-Зауре[71]. В лагерях свирепствовали болезни, у армян почти не было еды и даже воды; поразительно, как он выжил, будучи младенцем – ведь трое его братьев погибли. Его отца, Селима, расстреляли. Две трети всех родственников моей матери, Серафянов, уничтожили так тщательно, что не сохранилось даже историй о них. Извини, что пользуюсь этим, как аргументом; однако англосаксов вряд ли можно назвать народом, находящимся под угрозой исчезновения. Моих предков систематически истребляли, и никто об этом даже не говорит, Франклин!

– Целых полтора миллиона! – стал вторить ты, отчаянно жестикулируя. – Ты хоть понимаешь, что то, что младотурки сделали с армянами в 1915-м, подало Гитлеру идею холокоста?!

Я свирепо посмотрела на тебя.

– Ева, у твоего брата двое детей. В одних только Соединенных Штатах живет миллион армян. Никому не грозит исчезновение.

– Но ты ведь серьезно относишься к своей фамилии – просто потому, что она твоя. А я серьезно отношусь к своей – мне она кажется более важной.

– Мои родители взбесятся. Они решат, что я от них открещиваюсь. Или что я у тебя под каблуком. Они сочтут меня засранцем.

– Я должна заполучить варикоз ради фамилии Пласкетт? Она вульгарная!

Ты выглядел уязвленным.

– Ты никогда не говорила, что тебе не нравится моя фамилия.

– Этот открытый звук А, такой громкий и бестолковый…

– Бестолковый?!

– Твоя фамилия такая ужасно американская. Она напоминает мне о толстых гнусавых туристах в Ницце, чьи дети вечно хотят мороженого и которые кричат: «Дорогая, взгляни на этого Пла-а-а-скетта», хотя фамилия французская и должна произноситься «Пласке́».

– Не «Пласке́», зануда ты антиамериканская! Пласкетт – небольшой, но старый и уважаемый шотландский род, и эту фамилию я с гордостью передам своим детям! Теперь я понимаю, почему ты не взяла ее, когда мы поженились! Ты ненавидишь мою фамилию!

– Ну прости! Ясно же, что в некотором смысле мне твоя фамилия нравится, пусть только потому, что она твоя…

– Знаешь что? – предложил ты (в этой стране пострадавшая сторона пользуется большими преимуществами): – Если это мальчик, он будет Пласкетт. Если девочка – можешь назвать ее Качадурян.

Я оттолкнула в сторону корзинку с хлебом и ткнула тебя кулаком в грудь.

– Значит, девочка не имеет для тебя значения?! Будь ты иранцем, ее бы держали дома, не позволяя ходить в школу. Будь ты индийцем, ее бы отдали незнакомцу в обмен на корову. Будь ты китайцем, ее бы заморили голодом и похоронили бы на заднем дворе…

Ты поднял руки, сдаваясь.

– Тогда, если будет девочка, она будет Пласкетт! Но с одним условием: никаких этих Кара-шашлык в имени для мальчика. Что-нибудь американское. Договорились?

Мы договорились. И задним числом я понимаю, что мы приняли правильное решение. В 1996-м четырнадцатилетний Барри Лукатис убил учителя и двух учеников, взяв в заложники целый класс в Мозес-Лейк, штат Вашингтон. Годом позже тринадцатилетний Троннил Мэнгам в своей средней школе застрелил мальчика, который был должен ему 40 долларов. Через месяц шестнадцатилетний Эван Рамси убил ученика и директора школы и ранил еще двоих в Бетеле, штат Аляска. Той же осенью шестнадцатилетний Люк Вудхэм убил свою мать и двух учеников и еще семерых ранил в Перле, штат Миссисипи. Через два месяца четырнадцатилетний Майкл Карнил застрелил трех учеников и ранил пятерых в Падуке, штат Кентукки. Следующей весной, в 1998-м, тринадцатилетний Митчелл Джонсон и одиннадцатилетний Эндрю Голден устроили стрельбу в своей школе, убив одного учителя и четырех учеников и ранив десятерых, в Джонсборо, штат Арканзас. Месяц спустя четырнадцатилетний Эндрю Вурст убил учителя и ранил трех учеников в Эдинборо, штат Пенсильвания. Еще через месяц в Спрингфилде, штат Орегон, пятнадцатилетний Кип Кинкел убил своих родителей, а потом двух учеников и ранил еще двадцать пять человек. В 1999-м, всего через десять дней после того четверга, восемнадцатилетний Эрик Харрис и семнадцатилетний Дилан Клеболд заложили бомбы в своей школе в Литлтоне, штат Колорадо, и устроили вооруженные беспорядки, в которых погибли один учитель и двенадцать учеников, ранены были двадцать три, а эти двое потом застрелились[72]. Так что юный Кевин – такое имя ты ему выбрал – оказался таким же американцем, как Смит и Вессон[73].

А что касается фамилии, то наш сын сделал для сохранения фамилии Качадурян больше, чем кто-либо другой в моей семье.

Как многие наши соседи, которые цеплялись за трагедию, чтобы выделиться из толпы, – за рабство, инцесты и суицид, – я преувеличивала свою затаенную этническую обиду, чтобы произвести впечатление. С тех пор я поняла, что трагедию нельзя хранить про запас. Только нетронутые, сытые и довольные жизнью люди могут желать страдания, как желают дизайнерский пиджак. Я бы с готовностью отдала свою историю Армии спасения, чтобы ее носила какая-нибудь другая грымза, которой хочется больше яркости в жизни.

А имя? Думаю, я просто хотела сделать этого ребенка своим. Я не могла отделаться от ощущения, что меня присвоили. Даже когда мне делали УЗИ и доктор Райнштейн обводила пальцем шевелящуюся массу на мониторе, я думала: кто это такой? Хоть этот сгусток и находился прямо у меня под кожей, он плавал в ином мире и казался далеким. И разве у эмбриона есть чувства? Я никак не могла ожидать, что стану задаваться этим вопросом и тогда, когда Кевину исполнится пятнадцать.

Признаюсь, когда доктор Райнштейн указала на мониторе на бугорок между ног, сердце у меня упало. Хотя в соответствии с нашим соглашением я теперь вынашивала Качадуряна, наличие моей фамилии на документах совершенно не означало присоединения ребенка к матери. И даже если я наслаждалась обществом мужчин (мне нравилась их приземленность, я была склонна принимать агрессивность за честность и презирала утонченность), насчет мальчиков я совсем не была уверена.

Когда мне было восемь или девять лет и мать в очередной раз отправила меня с поручением принести что-то взрослое и сложное, на меня напала группа мальчишек ненамного старше. Нет, меня не изнасиловали; они задрали на мне платье, стянули с меня трусы, бросили в меня несколько комьев грязи и убежали. И все равно я испугалась. Став старше, в парках я продолжала обходить десятой дорогой одиннадцатилетних мальчишек, стоявших лицом к кустам с расстегнутыми ширинками и с ухмылкой косившихся на меня через плечо. Мальчики по-настоящему пугали меня еще до того, как я сама родила мальчика. А сейчас – что ж, полагаю, сейчас меня пугают все.

При всей нашей склонности смешивать два пола и считать их идентичными, мало у кого учащается сердцебиение, когда он проходит мимо кучки хихикающих школьниц. Но любая женщина, которая проходит мимо группы опьяненных тестостероном юнцов и при этом не ускоряет шаг, не избегает зрительного контакта (который может подразумевать вызов или приглашение) и не вздыхает с облегчением, дойдя до следующего квартала – в зоологическом смысле является идиоткой. Мальчик – это опасное животное.

Смотрят ли мужчины на это иначе? Я никогда не спрашивала. Может быть, их видно насквозь – до самых потаенных мук по поводу того, нормально ли иметь искривленный пенис, и откровенной манеры выпендриваться друг перед другом (хотя именно этого я и боюсь). Конечно же, новость о том, что в твоем доме вскоре появится одно из этих наказаний господних, привело тебя в такой восторг, что тебе пришлось слегка скрывать свое воодушевление. А пол нашего ребенка заставил тебя ощутить еще сильнее, что этот младенец – твой, твой, твой.

Честно говоря, Франклин, твое собственническое отношение действовало на нервы. Если я едва успевала перейти улицу под носом у машины, ты не тревожился о моей собственной безопасности – тебя возмущала моя безответственность. Все эти «риски», на которые я шла – и которые я воспринимала лишь как свою привычную жизнь, – по твоему мнению, представляли собой демонстрацию бесцеремонного обращения с одной из твоих личных вещей. Могу поклясться, что каждый раз, когда я выходила из дома, ты смотрел на меня сердито, словно я без спроса уносила с собой часть твоего ценного имущества.

Франклин, ты даже не позволял мне танцевать! Однажды днем моя едва уловимая, но неослабевающая тревога милосердно отступила. Я поставила пластинку Speaking in Tongues группы Talking Heads[74] и принялась бодро скакать по нашему не до конца обставленному лофту. Еще на закончилась первая песня альбома и я едва вспотела, когда лифт остановился на нашем этаже, и вошел ты. Когда ты безапелляционным движением снял иглу проигрывателя с пластинки, ты сильно ее поцарапал, и потом она вечно заедала на фразе «Детка, а чего ты ожидала», и не добиралась до фразы «Я сейчас загорюсь», если я мягко не нажимала на головку звукоснимателя пальцем.

– Эй! – сказала я. – Чего это ты?

– Какого хрена ты делаешь?!

– В кои-то веки мне было весело. Это что, незаконно?

Ты схватил меня за плечо.

– Ты что, пытаешься устроить себе выкидыш?! Или ты просто ловишь кайф, искушая судьбу?

Я вырвалась.

– Если мне не изменяет память, беременность – это не тюремное заключение!

– Скачешь тут, кидаешься на мебель…

– Ох, да пошел ты, Франклин! Не так давно женщины до самых родов работали в поле, а потом просто садились на корточки между грядками овощей. В старину дети на самом деле рождались в капусте.

– В старину смертность среди матерей и младенцев была неимоверно высокой!

– А какое тебе дело до смертности среди матерей? Если ребенка выскребут из моего безжизненного тела и его сердце будет биться, ты будешь рад-радешенек.

– Что за мерзости ты говоришь!

– А у меня мерзкое настроение, – мрачно сказала я, плюхнувшись на диван. – Хотя, пока папочка-доктор не пришел домой, оно было прекрасным.

– Осталось два месяца. Неужели это такая большая жертва – вести себя спокойно ради благополучия другого живого существа?

Господи, как я уже устала от того, что надо мной вечно нависает это «благополучие другого живого существа»!

– Мое благополучие, по всей видимости, теперь гроша ломаного не стоит.

– Никто не мешает тебе слушать музыку, только не настолько громко, чтобы Джон снизу принялся стучать в потолок.

Ты вернул иглу на пластинку, поставив ее в начало первой стороны и убавив громкость настолько, что голос Дэвида Бирна стал похож на писк Минни Маус.

– И как нормальная беременная женщина, ты можешь сидеть и притопывать ногой.

– Даже не знаю, – сказала я. – Все эти вибрации от ног могут дойти до маленького лорда Фаунтлероя[75] и потревожить его чудесный сон. И потом, разве мы не должны слушать Моцарта? Может, группы Talking Heads нет в Библии Для Родителей? Может, слушая Psycho Killer[76], мы внушаем ему Дурные Мысли? Тебе стоить проверить.

Ведь именно ты пытался осилить все эти советы для родителей по поводу дыхания, режущихся зубов и отнятия от груди – а я в это время читала историю Португалии.

– Хватит себя жалеть, Ева. Я думал, смысл родительства в том, чтобы повзрослеть самому.

– Если бы я знала, что для тебя это означает изображать вот эту фальшивую занудную взрослость, я бы заново обдумала всю эту затею.

– Не смей так говорить, – сказал ты, побагровев. – Никогда не говори мне, что сожалеешь о том, что мы завели ребенка.

И тогда я расплакалась. Раньше я делилась с тобой своими самыми грязными сексуальными фантазиями, которые настолько выходили за рамки гетеросексуальной нормы, что без помощи твоих собственных непристойных и грязных выдумок мне было бы слишком неловко рассказать о них в этом письме; так с каких пор вдруг появилось что-то, о чем один из нас никогда не должен был говорить?

Детка, а чего ты ожидала?.. Детка, а чего ты ожидала?..

Пластинку снова заело.

Ева

12 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

сегодня у меня не было никакого желания задерживаться в агентстве. Весь персонал перешел от добродушной пикировки к полномасштабной войне. Если смотреть на разборки в нашем маленьком офисе, не принимая ничью сторону, это придает им немного комичный и совершенно не трогающий за душу вид картинки в телевизоре с выключенным звуком.

Я в некотором недоумении насчет того, как голосование во Флориде стало расовым вопросом; хотя в этой стране все рано или поздно становится расовым вопросом – и как правило, это случается рано. Так что три наших демократа обзывают словами типа «расист» двух осажденных республиканцев, которые ютятся в дальней комнате и говорят вполголоса, что истолковывается остальными как перешептывание двух фанатичных заговорщиков. Забавно: до выборов ни один из этих людей не выказывал ни малейшего интереса к тому, что, по общему мнению, являлось отчаянно скучными прениями.

В общем, сегодня Верховный суд должен был вынести какое-то решение, и радио работало весь день. Персонал настолько шумно и буйно сыпал взаимными обвинениями, что несколько клиентов, покинутых у стойки, развернулись и ушли. В конце концов я сделала то же самое. В то время как два консерватора склонны открыто отстаивать свою позицию, либералы всегда вступают в спор от имени истины, справедливости или гуманности. Чаще всего я ума не приложу, как мне защищаться.

К тому же, хоть я и надеюсь, что эти письма не превратились в назойливые попытки оправдать себя, я в равной степени беспокоюсь, что может показаться, будто я готовлю почву для утверждения, что Кевин – это целиком моя вина. Я и правда иногда потакаю себе в этом и жадно упиваюсь чувством вины. Но я сказала «потакаю». В наслаждении всеми этими mea culpa[77] есть некое возвеличивание, некое тщеславие. Вина дарует страшную силу. И она все упрощает не только для зрителей и жертв, но больше всего для самих виновных. Она наводит порядок в сухом остатке. Вина транслирует простые уроки, в которых другие могут найти утешение: вот если бы она не… – и косвенным образом получается, что трагедии можно было избежать. Наверное, можно даже найти какое-то хрупкое спокойствие в предположении, что существует полная ответственность, и порой я вижу это спокойствие в Кевине. Это выражение, которое его тюремщики путают с безжалостностью.

Но со мной это жадное упоение виной не работает. Я никак не могу собрать внутри полную картину. Она больше меня. Эта история повредила слишком многим людям – тетям, кузенам и их лучшим друзьям, с которыми я никогда не познакомлюсь и которых не узнала бы при встрече. Я не могу одновременно держать в себе многочисленные семейные обеды, на которых один стул остается пустым. Я не могу терзаться из-за того, что фотография на пианино навеки испорчена, потому что этот снимок отдали в газеты или потому что портреты братьев и сестер по бокам продолжают отмечать этапы дальнейшей зрелости – окончание колледжа, свадьбы – пока неподвижная фотография из школьного выпускного альбома выцветает на солнце. Я не причастна к постепенному разрушению когда-то крепких браков; я не улавливаю мимолетный и тошнотворно-сладкий запах джина в дыхании прежде усердного риелтора во все более ранние дневные часы. Я не чувствую веса всех этих коробок, которые складывают в грузовик, после того как в одночасье оказывается, что невозможно больше терпеть этот цветущий район с роскошными дубами, с ручьями, бегущими по круглым камням, и с веселым смехом других, живых и здоровых детей. Кажется, что мне, для того чтобы осмысленно чувствовать себя виноватой, нужно держать в голове образы всех этих потерь. А я, как в той игре, в которую мы играли в машине, когда нужно повторять: Я еду в путешествие и беру с собой антикварный абажур, болтливую бабушку, веселого волка… – я всегда застреваю в паре мест прежде, чем закончится алфавит. Я начинаю жонглировать неестественно красивой дочерью Мэри, близоруким компьютерным гением – ребенком Фергюсонов, долговязым рыжеволосым отпрыском Корбиттов, который всегда переигрывал в школьных пьесах, а потом добавляю еще неизъяснимо грациозную учительницу английского Дану Рокко – и все шары летят на пол.

Конечно же, тот факт, что я не в состоянии проглотить всю эту вину, совершенно не означает, что другие не будут все равно валить ее на меня, и я с радостью предоставила бы для нее пригодное хранилище, если бы считала, что его наполнение принесет им пользу. Я все время возвращаюсь к Мэри Вулфорд, для которой пережитая несправедливость до сих пор является крайне неудобной дорогой с односторонним движением. Думаю, я могла бы назвать ее избалованной: она ведь подняла слишком уж большую шумиху, когда Лора не попала в команду по легкой атлетике, хотя ее дочь, какой бы она ни была красавицей, была физически слабой и совершенно не атлетичной. Но, наверное, несправедливо называть недостатком то, что чья-то жизнь всегда шла гладко и с минимальным сопротивлением. Кроме того, она – своенравная женщина, и, как мои коллеги-демократы, по природе склонна негодовать. До того четверга она привыкла выпускать пар, который в противном случае скапливался бы в ней во взрывоопасных количествах, и делала это в разных кампаниях: например, заставить муниципалитет сделать пешеходный переход или запретить приюты для бездомных в Гладстоне; следовательно, отказ в финансировании перехода или прибытие волосатого сброда на окраину города раньше составляли ее версию катастрофы. Не представляю, как таким людям удается осмыслить настоящее несчастье после того, как они неоднократно и в полной мере пользовались правом высказывать свой ужас, вызванный дорожным движением.

Так что я могу понять, почему женщина, долгое время боровшаяся с мелкими проблемами, не сумела справиться с настоящим горем. И тем не менее жаль, что она не смогла оставаться в тихом неподвижном омуте полного непонимания. О, я осознаю – нельзя оставаться в недоумении, слишком велика потребность понять или по крайней мере притвориться, что понимаешь; но лично я обнаружила, что безгранично пустое ошеломление в моем разуме – это блаженно спокойное место. И боюсь, что альтернатива, которую выбрала Мэри, – гнев и евангельский пыл в желании привлечь виновных к ответственности – это шумное пространство, которое создает иллюзию путешествия к цели, но лишь до тех пор, пока цель остается вне досягаемости. Честно говоря, на гражданском процессе мне пришлось бороться с собой, чтобы не отвести ее в сторонку и не спросить мягко: «Ты ведь не думаешь, что тебе станет легче, если ты выиграешь?» На самом деле я убеждена, что она нашла бы больше утешения в том, чтобы дело о случае на удивление незначительной родительской халатности было прекращено – ведь тогда она могла бы создать альтернативную абстрактную вселенную, где она с успехом обрушила бы свои мучения на черствую, равнодушную мать, которая это заслужила. В каком-то смысле Мэри словно не понимала, в чем проблема. Проблема была не в том, кого за что наказали. Проблема была в том, что ее дочь погибла. И хотя я очень ей сочувствовала, этот факт нельзя было обрушить на кого-то другого.

Кроме того, я, может, и отнеслась бы более благожелательно к той крайне мирской идее, что если происходит что-то плохое, то кто-то должен за это ответить, если бы этот любопытный маленький ореол невиновности не окружал, казалось бы, тех самых людей, которые считают, что их со всех сторон осаждают агенты порока. То есть мне кажется, что это те же люди, которые обычно подают в суд на строителей, не сумевших полностью защитить их от разрушительных последствий землетрясения, и первыми заявляют, что их сын провалил тест по математике, потому что он страдает синдромом дефицита внимания, а не потому, что предыдущую ночь он провел в салоне видеоигр, вместо того чтобы повторять сложные дроби. Более того, если бы в основе этого обидчивого отношения к катастрофам – главного признака американского среднего класса – лежало бы глубокое убеждение, что плохое просто не может случаться, и точка, я бы даже сочла такую наивность обезоруживающей. Но ключевое убеждение этих разгневанных типов, которые сами с жадным любопытством разглядывают аварии на федеральных трассах, – это, скорее, то, что плохое не должно происходить с ними. Наконец, хотя тебе известно, что я никогда не была особенно религиозна, после того как в детстве мне навязывали всю эту ортодоксальную чушь (хотя мне повезло, что к моим одиннадцати годам мать уже не отваживалась пройти целых четыре квартала до церкви и проводила лишенные энтузиазма «службы» дома), я все же удивляюсь, что нация стала настолько антропоцентричной, что все события – от извержений вулканов до глобальных изменений температуры – стали делами, за которые ответственны отдельные люди. Сам наш вид – это деяние (за неимением лучшего слова) Господа. Лично я бы поспорила, что рождение отдельных опасных детей – это тоже деяния Господа, но в том и состояло наше судебное дело.

Харви с самого начала считал, что мне следует уладить дело до суда. Ты ведь помнишь Харви Лэнсдона? Ты считал, что у него большое самомнение. Так и есть; но он рассказывал такие чудесные истории. Теперь его приглашают на ужин другие люди, и там он рассказывает истории обо мне.

Харви и правда слегка меня бранил, потому что он любит сразу переходить к сути дела. В его офисе я мямлила и отклонялась от темы, а он возился с бумагами, намекая на то, что я зря трачу его время или свои деньги – что, в общем, одно и то же. Мы не пришли к согласию в понимании того, что есть истина. Он хотел знать только самую суть. Я же считаю, что суть можно понять, лишь собрав воедино все крошечные неоконченные истории, которые не имеют успеха за обеденным столом и кажутся несущественными, пока ты не соберешь их вместе. Может быть, именно это я пытаюсь сделать в своих письмах, Франклин, потому что, хоть я и старалась отвечать на его вопросы прямо, каждый раз, когда я делала простое оправдательное утверждение типа «Конечно же, я люблю своего сына», я чувствовала, что лгу и что любой судья и присяжные смогут об этом догадаться.

Харви было плевать. Он один из тех адвокатов, для которых закон – игра, а не моралите. Говорят, именно такие адвокаты и нужны. Харви любит с пафосом утверждать, что никто не выигрывал дело только потому что был прав, и он даже внушил мне неясное ощущение, что если справедливость на твоей стороне, то это даже небольшая помеха.

Разумеется, я вовсе не была уверена, что справедливость на моей стороне, а Харви мое отчаяние казалось утомительным. Он скомандовал мне отбросить всякое смятение по поводу того, как это будет выглядеть, если я приму свою репутацию Плохой Матери, и ему явно было совершенно плевать, являюсь ли я плохой матерью на самом деле. (А я, Франклин, была ею. Я была ужасной матерью. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить.) Его аргументы были откровенной экономикой, и, насколько я понимаю, так решается множество судебных процессов. Он сказал, что во внесудебном порядке мы сможем выплатить родителям гораздо меньшую сумму, чем та, которую могут присудить им чувствительные присяжные. Самое главное, что не было гарантии получить компенсацию за судебные издержки, даже если бы мы выиграли. Я постепенно поняла: это означает, что в стране, где ты «невиновен, пока не доказано обратное», любой может обвинить меня в чем угодно, и я могу потерять сотни тысяч долларов, даже если докажу, что обвинения были беспочвенны. Добро пожаловать в США, весело сказал он. Мне так не хватает тебя, чтобы хорошенько на это посетовать. Харви не интересовало мое раздражение. Его забавляли эти юридические парадоксы, потому что под ударом была не его компания, которая когда-то началась с единственного льготного авиабилета.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Харви был совершенно прав – я имею в виду насчет денег. И с тех самых пор я все думаю: что же заставило меня вынудить Мэри передать дело против меня в суд, вопреки здравым советам юриста. Должно быть, злость. Если я что-то и сделала не так, то мне казалось, что я уже достаточно сильно наказана. Ни один суд не смог бы приговорить меня ни к чему хуже, чем эта лишенная событий жизнь в убогом дуплексе, с куриной грудкой и капустой на ужин, с мерцающими галогеновыми лампами и доведенными до автоматизма визитами в Чатем дважды в месяц; или, что еще хуже, к почти шестнадцати годам жизни с сыном, который, по его собственному утверждению, не желал иметь меня в качестве матери и который почти ежедневно давал мне повод не желать иметь его в качестве сына. И все равно я, наверное, должна была сама сообразить, что, если обвинительный вердикт присяжных никогда не смягчит горе Мэри, точно так же более мягкое решение никогда не уменьшит мое чувство соучастия. Грустно это признавать, но, должно быть, в большой степени мною двигало отчаянное желание быть публично оправданной.

Увы, по-настоящему я желала вовсе не публичного оправдания; наверное, именно поэтому я сижу тут ночь за ночью и пытаюсь вспомнить любую уличающую деталь. Посмотрите на этот жалкий образчик: будучи зрелой, счастливой в браке женщиной почти тридцати семи лет, она узнает о своей первой беременности и чуть не падает в обморок от ужаса – реакция, которую она скрывает от своего обрадованного мужа, надев дерзкий хлопковый сарафан. Благословленная чудом новой жизни, она вместо радости предпочитает рассуждать о бокале вина, от которого ей теперь придется воздерживаться, и о венах на ногах. Она скачет по гостиной под песню безвкусной попсовой группы, совершенно не думая о своем нерожденном ребенке. В момент, когда ей всем своим нутром стоило бы усваивать истинное значение слова «наш», она вместо этого решает беспокоиться о том, является ли будущий ребенок ее чадом. Даже перейдя черту, за которой она уже давно должна была усвоить урок, она все равно продолжает разглагольствовать о фильме, в котором человеческие роды перепутаны с выталкиванием из чрева огромной личинки. И она – лицемерка, которой невозможно угодить: она признала, что порхание по всему земному шару – это не волшебная загадочная поездка, как она раньше притворялась, и что эти поверхностные странствия на самом деле стали трудными и монотонными; но в тот же миг, когда эти разъезды оказались под угрозой из-за потребностей другого человека, она начала восторженно млеть от своей прежней безмятежной жизни, в которой записывала, есть ли кухонные удобства в молодежных хостелах в Йоркшире. А хуже всего то, что еще прежде, чем ее несчастному сыну удалось выжить в стиснутой, сопротивляющейся матке, она совершила то, что ты сам, Франклин, считал невозможным говорить вслух. Она закапризничала и передумала, как будто дети – это всего лишь одежки, которые можно примерить, придя из магазина домой, и, критически осмотрев себя в зеркале, решить: нет, извините, очень жаль, но это мне действительно не очень подходит – и отвезти их обратно в магазин.

Признаю, что портрет, который я рисую, не привлекателен, и если уж на то пошло, я не могу вспомнить, когда я в последний раз чувствовала себя привлекательной в своих собственных глазах или в чужих. За много лет до моей беременности я встретила в баре на Манхэттене одну молодую женщину, с которой когда-то училась в колледже в Грин-Бэй. Она незадолго до того родила первого ребенка, и, хотя после колледжа мы с ней ни разу не говорили, мне стоило лишь поздороваться с ней, и она тут же выплеснула на меня свое отчаяние. Плотно сбитая, с необыкновенно широкими плечами и густыми кудрявыми черными волосами, Рита была физически привлекательной женщиной. Без какого бы то ни было побуждения с моей стороны она принялась развлекать меня рассказами о том, каким было ее телосложение до беременности. По-видимому, раньше она ежедневно ходила в спортзал, и прежде ее мышцы выглядели весьма рельефными, соотношение жира и мышц в теле было просто невероятным, а физическая выносливость била все рекорды. А потом случилась беременность, и это было ужасно! Спортзал больше не приносил ей удовольствия, и ей пришлось бросить занятия… А теперь? Теперь она развалина, она едва может сделать один подъем корпуса лежа, не говоря уж о трех подходах правильных скручиваний, ей придется начинать все с нуля или даже хуже!.. Эта женщина просто кипела, Франклин, она явственно бормотала что-то о мышцах пресса, когда в гневе шагала по улице. И ни разу за время разговора она не назвала имя своего ребенка, его пол, возраст и его отца. Я помню, что сделала шаг назад, извинилась, зашла в бар и ускользнула от Риты не попрощавшись. Самым унизительным для меня – тем, что спровоцировало побег – стало то, что она казалась не только бесчувственной и самовлюбленной, но и в точности такой же, как я.

Я больше не уверена в том, сожалела ли я о появлении нашего первого ребенка еще до его рождения. Мне трудно восстановить в памяти тот период, не отравляя эти воспоминания огромным сожалением последующих лет, сожалением, которое разрывает временные рамки и потоком льется в тот период, когда Кевин еще не родился, и я еще не желала, чтобы его вообще не было. Однако мне меньше всего хотелось бы обелить себя и свою роль в этой ужасной истории. При этом я решительно готова принять на себя положенную ответственность за каждую непокорную мысль, каждое раздраженное замечание, каждый миг эгоизма – но не для того, чтобы взять на себя всю вину, а для того, чтобы признать, что я виновата вот в том и вот в этом; а вот там, там, именно там я провожу черту, и по другую ее сторону, Франклин, моей вины нет.

И однако же, чтобы провести эту черту, боюсь, мне придется подойти к ней вплотную.

К последнему месяцу беременность уже почти доставляла мне удовольствие. Я стала такой неуклюжей, что в этом состоянии была даже некая придурочная новизна, а для женщины, которая всегда добросовестно приводила себя в порядок, было облегчением обнаружить, что она превращается в корову. И живет так, как вторая половина нации – или, если угодно, больше, чем половина, поскольку, по данным статистики, 1998-й стал первым годом, когда в США больше половины людей были официально признаны толстыми.

Кевин родился на две недели позже срока. Оглядываясь назад, я с суеверной убежденностью думаю, что он нарочно тянул время даже в матке, что он прятался. Может, я была не единственной стороной эксперимента, у которой были сомнения.

Почему тебя никогда не терзало это предчувствие дурного? Мне пришлось отговаривать тебя от покупки многочисленных зайцев, колясок и детских одеялец до его рождения. Я заметила: а что, если что-то пойдет не так? Разве не может случиться так, что ты обрекаешь себя на провал? Ты презрительно фыркнул: думать о плохом – значит, призывать его в свою жизнь. (Поэтому, ожидая более темного близнеца вместо того ослепительно здорового и счастливого младенца, на которого ты рассчитывал, я выпустила этого подкинутого эльфами оборотня в мир.) Я стала матерью после тридцати пяти и очень хотела проверить плод на болезнь Дауна; ты категорически возражал. Все, что тебе скажут, – это процентное соотношение, утверждал ты. Ты хочешь мне сказать, что если оно будет 1:500, ты станешь вынашивать ребенка дальше, а если 1:50 – избавишься от него и попробуешь снова? Конечно нет, сказала я. Тогда 1:10. Или 1:3. Какое соотношение станет причиной для прерывания? Зачем принуждать себя к такому выбору?

Твои аргументы были убедительны, хоть я и думаю: а не скрывалась ли за ними плохо продуманная романтическая история про жизнь с ребенком-инвалидом – одним из этих неуклюжих, но мягких характером посланцев божиих, которые учат своих родителей тому, что в жизни есть вещи поважнее, чем умственные способности; бесхитростная душа, щедро осыпаемая той же любовью, с которой все треплют шерстку хвостатого домашнего любимца. Ты был готов с жадностью выпить любой генетический коктейль, приготовленный из наших с тобой ДНК, и, должно быть, заигрывал с перспективой получить все эти дополнительные очки за самопожертвование: твое терпение, когда нашему дорогому дурню требуется шесть месяцев ежедневных тренировок, чтобы научиться зашнуровывать ботинки, оказывается сверхчеловеческим. Безмерно щедрый и решительно встающий на его защиту, ты обнаруживаешь в себе кажущийся бездонным источник великодушия, из которого никогда не пьет твоя «завтра-я-уезжаю-в-Гвиану» жена, и в конце концов ты бросаешь работу по поиску мест для съемок, чтобы полностью посвятить себя нашему ребенку с ростом выше полутора метров и разумом трехлетки. Все соседи превозносят твое смирение и готовность мужественно переносить тяготы судьбы, разыгрывать те карты, что сдала тебе Жизнь, зрелость и умение справляться с такими обстоятельствами, которые другие люди нашей расы и класса сочли бы тяжким, сокрушительным ударом. Ты прямо-таки отчаянно мечтал броситься в эту жизнь в роли отца, правда? Броситься вниз со скалы, рухнуть в костер. Неужели наша совместная жизнь была для тебя настолько невыносимой, настолько безрадостной?

Я никогда тебе об этом не говорила, но я сдала этот анализ тайком. Оптимизм результата (вероятность 1:100) позволил мне вновь избежать широты наших различий. Я ведь всегда была разборчива. Мой подход к материнству имел условия, и эти условия были строгими. Я не хотела быть матерью умственно отсталого или страдающего параличом ребенка. Когда я видела измученных женщин, кативших в инвалидной коляске своих отпрысков с ножками-палочками и мышечной дистрофией на водные процедуры в больнице Найака, сердце мое не таяло – оно обрывалось. Более того, честный список всего того, что я не желала растить, – от банально слабоумного до абсурдно толстого – мог бы, черт побери, растянуться на две страницы. Однако в ретроспективе моя ошибка была не в том, что я сдала анализ тайком, а в том, что его результат меня успокоил. Доктор Райнштейн не проводила анализы на злобу, презрительное равнодушие или врожденную подлость. Если бы это было возможно – интересно, сколько рыбы было бы выброшено обратно в реку?

Что касается самих родов, то я всегда пыталась изображать суровое отношение к боли – что лишь выдавало тот факт, что я ни разу не страдала от подрывающих здоровье недугов, у меня не было ни единого перелома, и я ни разу не попадала в массовые автомобильные аварии. Честно говоря, Франклин, я даже не знаю, с чего я решила, что я такая крутая. В физическом смысле я была Мэри Вулфорд. Мое понятие о боли складывалось из ушибленных пальцев на ногах, ободранной кожи на локтях и менструальных спазмов. Я знала, что такое чувствовать боль во всем теле после первого дня сезона игры в сквош; я понятия не имела, каково это – потерять кисть, работая у промышленного станка, или когда тебе отрезало ногу поездом в метро. И тем не менее как же охотно мы верим в мифы, которые рассказываем друг другу – неважно, насколько они неправдоподобны. Ты решил, что моя невозмутимая реакция на порезанный палец во время готовки – а это, мой дорогой, была лишь откровенная попытка вызвать твое восхищение – достаточное доказательство того, что я смогу протолкнуть объект размером с целый ростбиф из спинной мякоти через отверстие, в которое раньше не проникало ничего толще сардельки – и что я сделаю это с таким же стоицизмом. То, что анестезии я буду избегать, даже не обсуждалось.

Я совершенно не могу понять, что именно мы пытались доказать. Ты со своей стороны, возможно, доказывал, что я – героическая яркая личность, на которой ты хотел жениться. Я со своей стороны, наверное, была втянута в это женское соревнование по деторождению. Даже скромная жена Брайана, Луиза, объявила, что рожала Кайли двадцать шесть часов, и для облегчения боли пила лишь «чай из листьев малины» – бережно хранимая в ее семье неправдоподобная история, которую она рассказывала по трем разным поводам. Именно случайные встречи такого рода способствовали увеличению числа посетителей курсов естественных родов, на которые я ходила в Новой школе[78]; хотя держу пари, многие из тех, кто гордо надувал щеки и говорил: «Я хочу знать, каково это», ломались и начинали просить эпидуральную анестезию при первых же схватках.

Но не я. Я не была храброй, но была упрямой и гордой. Чистое упрямство надежнее мужества, хотя выглядит не так привлекательно.

Поэтому, когда я в первый раз почувствовала, как мои внутренности скрутило, словно мокрую простыню, я слегка вытаращила от удивления глаза и сжала губы. Тебя впечатлило мое спокойствие. Я этого и хотела. Мы снова обедали в «Бич-Хаус», и я решила не доедать свой чили. Продемонстрировав в ответ собственное самообладание, ты быстро доел кусок кукурузного хлеба, а затем принес из туалета огромную стопку бумажных полотенец: у меня отошли воды – целое ведро, как мне показалось – и сиденье подо мной насквозь промокло. Ты заплатил по счету и даже не забыл оставить чаевые, а потом повел меня под руку в нашу квартиру, проверяя продолжительность схваток по часам. Мы не собирались ставить себя в неловкое положение, заявившись в Бет-Изрейел[79] задолго до того, как у меня начнется раскрытие.

Позже, когда ты вез меня через Канал-стрит в своем светло-голубом пикапе, ты бормотал, что все будет хорошо, хотя не мог этого знать. В приемном отделении меня поразил обыденный характер моего состояния: медсестра зевала, отчего я укрепилась в решимости показать себя образцовой пациенткой. Я поражу доктора Райнштейн своим грубым практицизмом! Я знала, что роды – это естественный процесс, и не собиралась суетиться. Поэтому, когда от очередной схватки я согнулась пополам, словно меня внезапно ударили в живот, я лишь тихо охнула.

Все это было нелепо и совершенно бессмысленно. Незачем было стараться поразить доктора Райнштейн, которая мне не особо-то и нравилась. Я намеревалась вести себя так, чтобы ты мной гордился, но ведь ты получал от этой сделки сына – вполне достаточное вознаграждение за то, чтобы немножко потерпеть крики и грубость. Тебе даже было бы полезно признать, что твоя жена – простая смертная, которая обожает комфорт и ненавидит страдания, и потому разумно отдаст предпочтение анестезии. Вместо этого я слабо шутила, лежа на каталке в коридоре, и держала тебя за руку. Потом ты сказал мне, что эту руку я тебе чуть не сломала.

Ох, Франклин, сейчас незачем притворяться. Это было ужасно. Может, у меня и есть какой-то запас прочности в отношении некоторых видов боли, но если и так, то находится эта стойкость в моих икрах или предплечьях, но никак не между ног. Эту часть тела я никогда не ассоциировала со способностью переносить боль с чем-то столь отвратительным, как физкультура. И когда потянулись часы схваток, я начала подозревать, что просто слишком стара для этого, слишком неэластична к своим почти сорока годам, чтобы растянуть себя ради новой жизни. Доктор Райнштейн строго сказала, что у меня узкий таз – словно хотела указать на несоответствие требованиям, и по прошествии примерно пятнадцати часов она грозно возопила: «Ева! Ты должна наконец сделать усилие!» Вот тебе и поразила доктора!

Примерно через сутки несколько слезинок стекали по моим вискам, и я торопливо вытирала их, чтобы ты не видел. Мне неоднократно предлагали сделать эпидуральную анестезию, и в ответ на мою решимость воздержаться от спасительного облегчения на меня смотрели как на чокнутую. Я так ухватилась за этот отказ, словно смысл был в том, чтобы пройти это испытание, а не в том, чтобы произвести на свет сына. Пока я отталкивала иглу, я побеждала.

В конце концов вопрос решила угроза кесарева сечения. Доктор Райнштейн прямо заявила, что ее ждут другие пациентки и что мои посредственные старания вызывают у нее отвращение. Я испытывала аномальный страх перед хирургическими операциями. Я не хотела, чтобы у меня остался шрам: стыдно признаться, но я, как и Рита, боялась за мышцы своего пресса, и сама процедура слишком напоминала все эти фильмы ужасов.

Поэтому я сделала усилие и тут осознала, что все это время сопротивлялась рождению. Каждый раз, когда эта огромная масса приближалась к узкому проходу, я втягивала ее назад. Потому что мне было больно. Мне было очень больно. На курсах в Новой школе нам вдалбливали, что боль – это хорошо, нужно принять ее, нужно столкнуть себя в боль; и только совершенно обессилев, я поняла, насколько этот совет устарел. Боль – это хорошо?! Меня охватило презрение. Я никогда тебе этого не говорила, но эмоцией, за которую я уцепилась, чтобы превозмочь себя на этой критической отметке, было отвращение. Мне было противно, что я лежу распростертой, словно какой-то живой экспонат, и незнакомые люди таращатся мне между согнутых коленей. Я ненавидела похожее на крысиную морду заостренное личико доктора Райнштейн и ее отрывистые и строгие манеры. Я ненавидела себя за то, что вообще согласилась на этот унизительный спектакль, хотя раньше у меня все было хорошо и прямо сейчас я могла бы находиться во Франции. Я отреклась от всех подруг, которые прежде делились со мной своими сомнениями касательно экономики с уклоном на предложение, или хотя бы вяло расспрашивали меня о последней поездке за границу, а теперь месяцами болтали только о растяжках и средствах от запора или весело хвастались жуткими историями о преэклампсии[80] на поздних сроках или об отпрыске-аутисте, который целыми днями только раскачивается взад-вперед и кусает себя за руки. От твоего лица, на котором застыло желание помочь и ободрить, меня тошнило. Легко тебе было хотеть стать папочкой и уверовать во все эти нелепые мифы, когда именно мне предстояло раздуться, словно свиноматка; именно я вынуждена была превратиться в трезвенницу и пай-девочку, глотающую витамины; именно мне пришлось наблюдать, как моя грудь, прежде такая плотная и аккуратная, расплывается, отекает и болит; и именно я должна была разорваться на клочки, проталкивая арбуз через проход диаметром в поливочный шланг. Это правда: я ненавидела тебя, твое воркование и бормотание, и мне хотелось, чтобы ты прекратил промокать мне лоб влажной салфеткой, как будто это хоть чем-то мне помогало, и думаю, я понимала, что причиняю тебе боль, сжимая твою руку. И да, я ненавидела даже ребенка – пока что он не принес в мою жизнь надежду на будущее, историю, и удовлетворение, и «перевернутую страницу», а подарил лишь неповоротливость, неловкость и грохочущую подземную дрожь, которая сотрясала самые основы той личности, которой я себя считала.

Но пытаясь перейти этот порог, я испытала такую адскую муку, что больше не могла себе позволить тратить силы на ненависть. Я кричала, и мне было на это плевать. В тот момент я бы сделала что угодно, чтобы эта мука прекратилась: заложила бы свою компанию, продала нашего ребенка в рабство, отдала бы душу дьяволу.

– Пожалуйста, – задыхаясь, просила я, – сделайте мне анестезию.

Доктор Райнштейн принялась меня распекать:

– Слишком поздно, Ева; если вам совсем невмоготу терпеть боль, нужно было сказать об этом раньше. Уже видна головка плода. Ради бога, не расслабляйтесь сейчас.

И вдруг все закончилось. Потом мы будем шутить о том, как долго я продержалась и как стала умолять облегчить мне страдания, лишь когда они почти прекратились, но в тот момент мне было совсем не смешно. В самый миг его рождения я связала Кевина с пределом своих возможностей – не только со страданием, но и с поражением.

Ева

13 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

когда я сегодня утром пришла на работу, то по злым и угрюмым лицам демократов сразу поняла, что «флоридский вопрос» закрыт. Такое чувство, словно оба лагеря испытывают послеродовое разочарование.

Но если мои коллеги по обе стороны баррикад разочарованы окончанием такой вдохновляющей публичной драки, то я чувствую себя в еще большей степени безутешной, потому что мне недоступно даже это связывающее их совместное чувство утраты. Мое многократно умноженное одиночество, должно быть, приближается к состоянию моей матери в конце войны, потому что день моего рождения – 15 августа – совпадает с Днем победы над Японией, когда Хирохито[81] по радио объявил японцам о капитуляции. Медсестры пришли от этой новости в такой исступленный восторг, что их было трудно заставить следить за частотой ее схваток. Слушая, как в холле падают на пол пробки от шампанского, она, должно быть, печалилась и чувствовала себя такой брошенной. Мужья многих медсестер вернутся домой, но не мой отец. Если вся остальная страна выиграла войну, то Качадуряны из Расина, штат Висконсин, ее проиграли.

Позже она, должно быть, точно так же ощущала себя не в ладах с чувствами, запечатленными на готовых поздравительных открытках, выпускаемых компанией, в которую она устроилась работать (куда угодно, только не на производство моющих средств!). Как жутко – упаковывать подарки других людей и вкладывать в них открытку с надписью «С годовщиной», когда тебе незачем класть в свою сумочку такую открытку по случаю наступления годовщины в твоем собственном доме. Я не уверена, следует ли мне радоваться, что эта работа навела ее на мысль открыть собственный бизнес по изготовлению поздравительных открыток ручной работы, потому что это позволило ей безвылазно сидеть на Эндерби-авеню. Но скажу, что открытка, которую она сделала специально для меня – «С рождением первенца!», обклеенная шелковой бумагой в сине-зеленых тонах – была очень красива.

На самом деле, когда в Бет-Изрейел голова моя немного прояснилась, я вспомнила о матери и почувствовала себя неблагодарной. Мой отец не имел возможности держать ее за руку, как ты держал меня. Я же, сжимая руку живого мужа, едва ее не сломала.

Однако все мы знаем, что женщины в родах могут становиться жестокими, поэтому мне очень хочется признать, что в разгар событий я вела себя немного враждебно, и тем и ограничиться. В конце концов, я немедленно смутилась и поцеловала тебя. Это было в те дни, когда врачи еще не прикладывали новорожденного к материнской груди сразу после родов, и у нас было несколько минут, пока они перевязывали пуповину и мыли ребенка. Я была взволнована, сжимала и гладила твою руку, прислонившись лбом к мягкой коже на сгибе твоего локтя. Я еще не держала нашего ребенка на руках.

Но я не могу так легко себя простить.

Вплоть до 11 апреля 1983 года я тешила себя мыслью, что я – исключительная личность. Но с момента рождения Кевина я стала подозревать, что все мы глубоко стандартны. (По правде говоря, думать о себе как о ком-то исключительном – это скорее правило, чем исключение.) У нас есть четкие ожидания от самих себя в определенных ситуациях; это даже не ожидания – это требования. Некоторые из них мелкие: если для нас устроят вечеринку-сюрприз, мы будем очень рады. Другие существенные: если у нас умрет один из родителей, мы будем убиты горем. Но, возможно, в паре с этими ожиданиями идет скрытый страх, что в кризисной ситуации мы не сможем вести себя согласно традиции. Что мы получим роковой телефонный звонок, узнаем, что мать умерла, и ничего не почувствуем. Интересно, не является ли этот тихий, невыразимый маленький страх более острым, чем боязнь самих плохих новостей: страх обнаружить, что ты – чудовище. Если это не слишком тебя шокирует, то на протяжении всего нашего с тобой брака я жила с одним страхом: что, если с тобой что-нибудь случится, это меня сломит. Но у этого страха всегда была странная тень – еще более глубокий страх, если угодно, – что это меня НЕ сломит, что в тот же день я беззаботно отправлюсь играть в сквош.

Тот факт, что этот более глубокий страх редко становится чрезмерным, рождается из голой веры. Приходится надеяться, что, если немыслимое все-таки произойдет, отчаяние само ворвется в твою жизнь; и что горе, к примеру – это не опыт, который нужно приобрести, и не навык, который требуется отрабатывать. То же касается и предписанной традициями радости.

Вот так даже трагедия может сопровождаться чувством облегчения. Когда мы обнаруживаем, что разбитое сердце действительно болит, это утешает: значит, в нас есть человечность (хотя, если подумать о том, что порой творят люди, то странно считать это слово синонимом сострадания или хотя бы эмоциональной состоятельности). В качестве готового примера возьмем вчерашний день, Франклин. Я ехала на работу по шоссе 9W, когда какая-то фиеста повернула вправо, задела и выбросила на обочину велосипедиста. Переднее колесо велосипеда, столкнувшееся с пассажирской дверью, превратилось в крендель, а велосипедиста перебросило через крышу машины. Он упал на землю в неестественной позе, словно на наброске неумелого художника. Я уже проехала мимо, но в зеркало заднего вида заметила, что три ехавших сзади машины свернули на обочину, чтобы оказать ему помощь.

Кажется неправильным находить утешение в таком несчастье. Однако я могу предположить, что ни один из водителей, которые остановились, чтобы вызвать скорую, не знали этого велосипедиста лично и не были заинтересованы в его судьбе. И все же им было в достаточной степени не все равно, чтобы доставить себе потенциальные неудобства – вплоть до необходимости давать показания в суде. Что касается меня, то эта драма сильно подействовала на меня физически: мои руки на руле тряслись, в открытом рту пересохло. Но у меня было хорошее оправдание: я все еще бледнею и слабею при виде мучений незнакомых людей.

И все же я знаю, что значит действовать не по сценарию. Вечеринка-сюрприз? Забавно, что я об этом упомянула. В ту неделю, на которой мне должно было исполниться десять, я почувствовала, что что-то затевается. Перешептывания, кладовка, в которую мне было велено не заглядывать. Как будто всего этого было недостаточно, Джайлс то и дело проникновенно говорил: «Тебя ждет сюрприз!» Во вторую неделю августа я поняла, что знаменательный день приближается, и когда он наконец настал, меня разрывало от любопытства.

После полудня в день рождения мне велели выйти в сад за домом.

«Сюрприз!» Когда меня позвали обратно в дом, я обнаружила пятерых своих друзей, которые тихонько вошли через парадную дверь, пока я пыталась подсматривать в кухонное окно через задернутые занавески. Они стояли в украшенной флажками гостиной вокруг покрытого кружевной бумажной скатертью столика. На нем расположились разноцветные бумажные тарелки, а рядом с ними мама разложила именные карточки в тон, подписанные ее профессиональным каллиграфическим почерком. Там лежали и прочие купленные в супермаркете принадлежности для праздника: крошечные бамбуковые зонтики и бумажные язычки-шумелки. Торт тоже был покупной, а в лимонад мать добавила ярко-розовый краситель, чтобы придать ему более праздничный вид.

Без сомнения, она увидела, как вытянулось мое лицо. Дети паршиво умеют скрывать свои чувства. Во время вечеринки я говорила мало и обрывками фраз. Я попробовала открыть и закрыть свой зонтик, но мне это быстро наскучило; странно – ведь раньше я сильно завидовала девочкам, побывавшим на празднике, куда меня не пригласили, и пришедшим в школу именно с такими розово-голубыми зонтиками. И тут я обнаружила, что они продаются упаковками по десять штук, и купить их может любой – даже такие, как мы, что несказанно обесценило для меня эти предметы. Двоих из гостей я не очень-то жаловала – родители никогда не разбираются в друзьях своих детей. Торт был залит сверху помадкой и был похож на пластиковый, а на вкус оказался пресно-сладким; мамина выпечка была лучше. Подарков было больше, чем обычно, но все, что я о них помню, – это то, что каждый меня необъяснимо разочаровал. И меня посетило пророческое чувство взросления – редко досаждающее детям ощущение, что выхода нет: мы сидим в комнате, и нам нечего сказать и нечем заняться. Когда это чувство исчезло, а пол покрылся крошками от торта и обрывками подарочной упаковки, я расплакалась.

Я, должно быть, кажусь избалованной, но я такой не была. Раньше на мои дни рождения обращали мало внимания. Оглядываясь назад, я чувствую себя просто жалкой. Моя мать так старалась. Долгое время ее бизнес не приносил больших денег: она трудилась над одной открыткой больше часа, а потом продавала ее за четверть доллара, и даже эту цену ее клиенты платили со скрипом. В масштабах ничтожной экономики нашей семьи расходы на этот праздник были существенными. Она, наверное, была сбита с толку; будь у нее другие родительские принципы, она бы отшлепала меня неблагодарную по заднице. Чего же такого я ждала, по сравнению с чем мой праздник-сюрприз оказался таким разочарованием?

Ничего. Вернее, ничего конкретного – ничего такого, что я могла бы четко сформулировать. В этом и была проблема. Я ждала чего-то большого, не имеющего формы, и такого безбрежно-чудесного, что я даже не могла его себе представить. Праздник, который она устроила, было слишком легко вообразить. И даже если бы она пригласила духовой оркестр и фокусников, я бы все равно приуныла. Не было ничего экстравагантного, что могло бы оправдать мои ожидания, потому что все это было бы окончательным и неизменным, чем-то одним, а не другим. Это было бы лишь тем, чем оно являлось.

Суть в том, что я не знаю, что именно, по моим представлениям, должно было со мной произойти, когда я впервые поднесла Кевина к груди. Я не предвидела ничего конкретного. Я хотела того, чего не могла себе представить. Я хотела, чтобы во мне произошла перемена; я хотела перенестись в иную реальность. Я хотела, чтобы открылась дверь и передо мной возникла бы совершенно новая перспектива, о существовании которой я даже не подозревала. Я не хотела ничего, кроме откровения; а откровения – по самой его природе – нельзя ожидать: оно обещает то, к чему мы еще не причастны. Но если я и извлекла какой-то урок из праздника по случаю моего десятого дня рождения, то он был таким: ожидания опасны, если они одновременно высоки и бесформенны.

Наверное, я представила себя здесь в неверном свете. Разумеется, у меня имелись опасения. Но мои ожидания от материнства действительно были высоки, иначе я бы на него не пошла. Я жадно прислушивалась к рассказам друзей: Ты не сможешь даже представить, каково это, пока не родишь сама. Каждый раз, когда я признавалась, что меня вовсе не очаровывают младенцы и маленькие дети, меня уверяли: Я чувствовала то же самое! Терпеть не могла чужих детей! Но все иначе – все совершенно иначе, когда рождаются свои! Мне это нравилось – эта перспектива другой страны, незнакомой территории, где надменные еретики чудесным образом превращались, как ты сам сказал, в ответ на Главный Вопрос. И возможно, я даже неправильно понимала собственные чувства относительно других стран. Да, я очень уставала от дороги, и да, я в самом деле вечно боролась с наследственным страхом перед посадкой в самолет. Но впервые ступая на землю в Намибии, или Гонконге, или даже в Люксембурге, я испытывала настоящий кайф.

Чего я не осознавал, – признавался Брайан, – это того, что ты влюбляешься в своих детей. Ты не просто любишь их. Ты влюбляешься. И этот момент, когда ты впервые их видишь – его невозможно описать. Очень жаль, что он хоть как-то его не описал. Очень жаль, что он не попытался это сделать.

Доктор Райнштейн покачала младенца над моей грудью и опустила это крошечное создание со старательной мягкостью – я была рада, что она ее наконец-то продемонстрировала. Кевин был влажным, кожа на его шее и согнутых конечностях сморщилась от крови. Я неуверенно обняла его. Его искаженное лицо казалось недовольным. Тело его было вялым, и я могла расценить эту апатию лишь как отсутствие энтузиазма. Сосание – один из врожденных инстинктов, но, хотя его рот был совсем рядом с моим большим коричневым соском, голова его лениво кренилась в сторону.

Я продолжала попытки; он продолжал им сопротивляться, и второй сосок понравился ему ничуть не больше. И все это время я ждала. Я дышала мелкими вдохами и ждала. И я продолжала ждать. Но ведь все говорят… – думала я. А потом пришла четкая мысль: Берегись того, что «все говорят».

Франклин, я чувствовала себя… отсутствующей. Я шарила внутри себя в поисках этого неописуемого чувства, словно копалась в ящике со столовыми приборами в поисках картофелечистки, но как бы я ни рылась, что бы ни отодвигала в сторону, этого чувства не было. В конце концов картофелечистка всегда находится в ящике: она под кухонной лопаткой или завалилась под гарантийный талон на кухонный комбайн…

– Он такой красивый, – пробормотала я, нашарив фразу из телевизора.

– Можно? – робко спросил ты.

Я протянула тебе ребенка. На моей груди Кевин печально корчился, но тебе он сразу закинул ручку на шею, словно нашел своего настоящего защитника. Когда я посмотрела на твое лицо – глаза закрыты, щека прижата к тельцу новорожденного сына – я поняла (и пусть это не прозвучит слишком несерьезно): вот она, картофелечистка. Это показалось мне таким несправедливым. Ты совершенно явственно был готов заплакать, тебя переполняло удивление, которое невозможно было выразить. Я словно смотрела, как ты ешь мороженое, которым отказываешься поделиться со мной. Я села, ты неохотно вернул его мне, и тут Кевин завопил. Я держала на руках ребенка, который по-прежнему отказывался сосать, и меня снова посетило то же чувство, что и в мой десятый день рождения: и что теперь? Вот мы, в этой комнате, и похоже, нам нечего сказать и нечем заняться. Тянулись минуты, Кевин то выл, то вяло лежал и время от времени раздраженно подергивался. Я почувствовала первые признаки того, что, как это ни чудовищно, я могу назвать лишь скукой.

Пожалуйста, не начинай. Я знаю, что ты скажешь. Я была измучена. Роды продолжались тридцать семь часов, и глупо было думать, что я окажусь способна на что-то, кроме ощущения усталости и оцепенения. И абсурдно было воображать себе фейерверк: ребенок – это лишь ребенок. Ты бы заставил меня вспомнить ту дурацкую историю, которую я рассказала тебе о том, как впервые поехала за границу, когда училась на третьем курсе в Грин-Бэй. Я шагнула на трап самолета в Мадриде, и меня смутно обескуражил тот факт, что в Испании тоже есть деревья. «Разумеется, в Испании есть деревья!» – глумился ты. Я сконфузилась: конечно, я знала – в каком-то смысле, – что там есть деревья, но на фоне земли и неба и с гуляющими вокруг людьми… ну, мне показалось, что она не очень отличается от Америки. Позже ты ссылался на эту историю, когда хотел показать, что мои ожидания всегда до нелепости огромны и что сама моя жажда экзотики была саморазрушительной, потому что как только я дорывалась до чего-то из другого мира, оно становилось частью этого мира и больше не засчитывалось.

Кроме того, уговаривал ты меня, быть родителем – не значит стать им мгновенно. Факт появления ребенка, когда совсем недавно его еще не было, настолько сбивает с толку, что я, возможно, просто не осознала все это до конца. Я была ошеломлена. Да-да, я была ошеломлена. Я не была бессердечной или неполноценной. Кроме того, когда наблюдаешь за собой слишком пристально, внимательно изучая собственные чувства, они убегают, их не удается ухватить. Я была не уверенной в себе, и я слишком старалась. Я довела себя до какого-то эмоционального паралича. Разве я только что не отметила, что эти спонтанные излияния бурных страстей – это лишь вопрос веры? Значит, моя вера дрогнула: я позволила скрытому страху на время овладеть мной. Мне просто нужно было расслабиться и позволить природе сделать свое дело. И ради всего святого, отдохнуть. Я знаю, что ты сказал бы мне все это, потому что я говорила то же сама себе. И все это не оказало никакого влияния на мое ощущение, что с самого начала все пошло не так, что я не следую программе, что я удручающе подвела и нас, и нашего новорожденного сына. Что, если честно, я была ненормальной.

Пока мне зашивали разрывы, ты снова предложил взять Кевина, и я знала, что мне следовало бы протестовать. Я не стала. Когда меня от него избавили, я почувствовала благодарность, которая была разрушительной для моей души. Хочешь знать правду? Я была зла. Я была напугана, мне было стыдно, но еще я чувствовала себя обманутой. Я хотела получить свой праздничный сюрприз. Я подумала: если женщина не может положиться даже на себя в такой ситуации, тогда ей не на что рассчитывать; с этого момента мир перевернулся с ног на голову. Обессиленная, распростертая, с раздвинутыми ногами, я поклялась: хоть я и научилась демонстрировать всем интимные части своего тела, я никогда и никому на свете не признаюсь, что рождение ребенка меня совершенно не тронуло. У тебя были свои слова, которые нельзя произносить: «Никогда не говори мне, что сожалеешь о том, что мы завели ребенка». Теперь и у меня были свои такие слова. Позже, вспоминая об этом моменте в обществе других людей, я использовала выражение «это невозможно описать». Брайан был великолепным отцом. Я могла на день одолжить у моего доброго друга его нежность.

Ева

18 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

сегодня на работе была рождественская вечеринка, а это нелегко – праздновать с шестью людьми, которые совсем недавно были готовы вцепиться друг другу в горло. У нас мало общего, но в целом я рада их компании – не столько из-за разговоров по душам в обеденный перерыв, сколько из-за обыденных перебранок по поводу пакетных туров на Багамы. (Порой я так благодарна за бесполезную работу по бронированию рейсов, что готова расплакаться.) Кроме того, простое соседство теплых тел обеспечивает глубочайший животный комфорт.

Управляющая была добра, взяв меня к себе на работу. Тот четверг причинил боль многим жителям района, и Ванда поначалу тревожилась, что люди станут избегать ее офиса, просто чтобы не думать об этом. И все же надо отдать должное нашим соседям: часто именно исключительно прочувствованные поздравления с праздниками дают мне понять, что клиент меня узнал. А персонал я разочаровала. Они, должно быть, надеялись, что общение с какой-никакой знаменитостью придаст им самим значимости и что я буду источником волнующих и захватывающих историй, которые мои коллеги станут обсуждать за обедом. Но мы общаемся очень поверхностно, и я сомневаюсь, что их друзья впечатлены: большинство моих историй обыкновенны. Есть лишь одна история, которую они действительно хотят услышать, и эту историю они знали спереди назад и задом наперед еще до моего появления в фирме.

Разведенка с широкими бедрами и пронзительным смехом, Ванда и сама, может быть, надеялась, что мы быстро станем друзьями. К концу нашего первого совместного ланча она по секрету сообщила мне, что ее бывший муж возбуждался, глядя на то, как она писает, что у нее только что вырезали геморроидальный узел и что до тридцати шести лет она страдала маниакальным пристрастием к магазинным кражам, пока однажды ее чуть не поймал охранник в «Сакс»[82]. В ответ я призналась, что, лишь прожив в своем дуплексе полгода, я наконец заставила себя купить шторы. Понятное дело, ее несколько смутило то, что в ответ на ее откровенность я рассказала ей о себе какую-то ерунду.

В общем, сегодня Ванда поймала меня возле факса. Она не хочет совать нос не в свое дело, но обращалась ли я за помощью? Я, конечно, поняла, о чем она. Управление образования предложило бесплатные психологические консультации всему коллективу учащихся старшей школы в Гладстоне; и даже некоторые из поступивших туда в этом году, а не в 1999-м, заявили, что пережили психологическую травму и бросились на кушетки в кабинетах специалистов. Я не хотела быть недружелюбной и поэтому не стала честно говорить, что не понимаю, как простое повторение моих проблем чужому человеку может хоть на йоту их уменьшить и что уж конечно психологические консультации – это логичный способ бегства для тех, чьи проблемы являются эфемерными фантазиями, а не свершившимся фактом. Так что я с сомнением возразила, что мой опыт общения со специалистами по душевному здоровью был не очень приятным, милосердно умолчав о том, что несостоятельность психиатрической помощи моему сыну наделала много шума от одного побережья страны до другого. Кроме того, мне показалось неразумным сообщать, что пока что я нашла лишь один метод «помощи» – письма тебе, Франклин. Ибо я уверена, что эти письма не входят в список рекомендованных методов терапии, поскольку ты находишься в самом центре того, что мне нужно «оставить позади», чтобы испытать «успокоение». И какая же это страшная перспектива!

Даже тогда, в 1983-м, меня озадачивало, почему стандартный психиатрический ярлык вроде «послеродовой депрессии» должен успокаивать. Кажется, наши соотечественники придают большое значение тому, чтобы налепить ярлык на свои недуги. Вероятно, если жалоба достаточно распространена для того, чтобы иметь название, это подразумевает, что ты не одинок и что для тебя имеются соблазнительные опции вроде интернет-чатов и групп поддержки, где можно в экстазе поскулить хором. Иррациональная тяга к этому повальному увлечению просочилась даже в светскую болтовню американцев. Я уж и не помню, когда мне в последний раз кто-то говорил, что «с трудом просыпается по утрам». Вместо этого человек обычно сообщает мне, что он «не жаворонок». Все эти попутчики, которым требуется убойная доза кофе, чтобы проснуться, непременно хотят дать дополнительный пинок нежеланию человека вскакивать с постели и бежать десять миль.

Я могла бы достичь нового уровня признательности за мои стандартные наклонности, включая вполне разумное ожидание того, что, вынашивая ребенка, я буду что-то чувствовать – может быть, даже что-то приятное. Но я не настолько изменилась. Я никогда не находила утешения в том, чтобы быть как все. И хотя доктор Райнштейн предложила диагноз «послеродовая депрессия», словно это подарок – словно если вам просто говорят, что вы несчастны, то одного этого достаточно, чтобы приободриться – я не стала платить профессионалам за то, чтобы меня потчевали очевидными фактами и обычными описаниями. Этот термин был не столько диагнозом, сколько тавтологией: я была в депрессии после рождения Кевина, потому что рождение Кевина вызвало у меня депрессию. Спасибо.

И тем не менее она предположила, что, поскольку Кевин продолжал игнорировать мою грудь, то я, вероятно, страдаю от того, что меня отвергают. Я покраснела. Меня смутило то, что я могу принимать близко к сердцу невразумительные предпочтения такого крошечного полусформировавшегося создания.

Разумеется, она была права. Сначала я думала, что делаю что-то не так – неправильно даю ему грудь. Но нет, я вкладывала ему сосок между губ – куда ж еще? Он сосал разок-другой, но потом отворачивался, и голубоватое молоко текло у него по подбородку. Он начинал кашлять и даже давиться (хотя, возможно, я это себе воображала). Когда я пришла на экстренно назначенный прием, доктор Райнштейн безучастно сообщила мне, что «иногда так бывает». Господи, Франклин, то, что ты обнаруживаешь, став родителем, иногда бывает! Я совсем потеряла голову. Я сидела в ее кабинете в окружении брошюр о том, как укрепить иммунитет ребенка. И я перепробовала все. Я не пила. Я перестала есть молочное. Ценой огромных жертв я отказалась от лука, чеснока и чили. Я отказалась от мяса и рыбы. Я перешла на безглютеновое питание, в результате чего в моем рационе остался практически один рис и салаты без заправки.

В конечном итоге я морила себя голодом, а Кевин продолжал уныло сосать из бутылочки приготовленную в микроволновке смесь и принимал ее только из твоих рук. Он не желал сосать мое молоко даже из бутылочки и уворачивался от нее, не выпив ни глотка. Он чувствовал запах молока. Он чувствовал мой запах. И тем не менее анализы не показывали наличия у него аллергии, по крайней мере в медицинском смысле. А тем временем моя прежде миниатюрная грудь туго наливалась, болела, из нее текло молоко. Райнштейн категорично требовала, чтобы я не позволяла молоку иссякнуть, поскольку иногда эта неприязнь – да, именно это слово она использовала, Франклин – иногда эта неприязнь ослабевала. Это было столь неудобно и болезненно, что я так и не приноровилась использовать молокоотсос, хотя с твоей стороны было очень мило купить модель «Меделы» специально для больниц. Боюсь, я ее возненавидела – это была холодная пластиковая замена теплого сосущего младенца. Я жаждала дать ему молоко самой человеческой доброты, а он его не желал – или не желал принять его от меня.

Мне не следовало принимать ситуацию на свой счет, но как я могла этого избежать? Он отказывался не от материнского молока, а от матери. На самом деле я пришла к убеждению, что наш маленький ребенок меня вычислил. У младенцев великолепная интуиция, потому что это практически все, что у них есть. Я была уверена, что он засекает красноречивое напряжение моих мышц, когда я беру его на руки. Я была убеждена, что по едва уловимому раздражению в моем голосе, когда я ворковала и агукала с ним, он понимал, что агуканье и воркование не даются мне естественно; и что его не по возрасту развитый слух улавливал в этом бесконечном потоке успокаивающего вздора незаметно вкравшийся непреодолимый сарказм. Более того, поскольку я прочла (извини, ты прочел), что важно улыбаться младенцам, чтобы они начали улыбаться в ответ, я улыбалась, улыбалась и улыбалась, пока у меня не начинало болеть лицо, и когда оно болело – я уверена, он мог это определить. Каждый раз, когда я заставляла себя улыбнуться, он явно понимал, что я делаю это без желания, потому что он никогда не улыбался в ответ. За свою жизнь он пока повидал мало улыбок, но он видел твою – и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что по сравнению с ней с улыбкой матери что-то не так. Она фальшиво изгибала ее губы; она с красноречивой скоростью исчезала, когда я отворачивалась от его кроватки. Это тогда Кевин научился так улыбаться? Этой улыбкой, которую я увидела в тюрьме – как у марионетки, которую потянули за веревочки в уголках рта.

Я знаю, что ты сомневаешься во мне на этот счет, но я правда изо всех сил старалась развить в себе страстную привязанность к сыну. Но мое чувство к тебе, например, я никогда не рассматривала как упражнение, которое нужно повторять, словно фортепианные гаммы. Чем усерднее я старалась, тем больше осознавала, что само это усилие – мерзость. Несомненно, вся эта нежность, которую я в конечном итоге просто имитировала, должна была наконец внезапно проявиться в реальности. Следовательно, меня вгонял в депрессию не только Кевин и не только тот факт, что твоя привязанность все больше уходила от меня в другое русло. Я сама вгоняла себя в депрессию: я была виновна в эмоциональном преступлении.

Но и Кевин тоже вгонял меня в депрессию, и я имею в виду именно Кевина, а не ребенка. С самого начала этот ребенок казался мне специфическим. Несмотря на то что ты часто спрашивал: «Как малыш?», или «Как там мой мальчик?», или «Где ребенок?», для меня он никогда не был «ребенком». Он был особенной, необыкновенно хитрой личностью, которая появилась в нашей жизни и просто по случайности оказалась очень маленькой. Ты называл его «наш сын» или «мой сын», когда ты уже начал разочаровываться во мне. Твое обожание словно превратилось в постоянный и типичный видовой признак, который он чувствовал, я в этом уверена.

Не злись: я говорю это не в качестве критики. Должно быть, это та самая всеобъемлющая преданность тому, что на самом деле является абстракцией: своим детям, какими бы они ни были. И она может быть даже сильнее, чем преданность им как определенным, трудным людям, и, следовательно, благодаря ей можно продолжать любить своих детей, даже когда как личности они тебя разочаровывают. Наверное, со своей стороны я не смогла выполнить именно этот завет относительно «любить детей в принципе», и именно к нему я не могла прибегнуть, когда Кевин испытал мои материнские узы на прочность до полного математического предела – в тот четверг. Я всегда голосовала не за партии, а за кандидатов. Мои взгляды представляли собой такую же ойкумену, как и мой кухонный шкаф с припасами: в то время он был битком набит зеленой сальсой из Мехико, анчоусами из Барселоны, листьями лайма из Бангкока. Я не возражала против абортов, но ненавидела смертную казнь – наверное, это означало, что я воспринимаю неприкосновенность жизни только взрослых людей. Мои привычки в отношении заботы об окружающей среде были непостоянны: я клала кирпич в сливной бачок унитаза[83], но после того как в Европе мне сотни раз приходилось стоять под душем с весьма слабым напором, дома я могла по полчаса наслаждаться потоком обжигающе горячей воды. В моем шкафу колыхались индийские сари, юбки с запа́хом из Ганы и вьетнамские шелковые платья с узором из лотосов. Моя речь пестрела заимствованиями: gemütlich[84], scusa[85], bugge[86], mzungu[87]. Я так сочетала и комбинировала по своему вкусу всю планету, что ты порой тревожился о том, что у меня нигде нет никаких обязательств, но тут ты ошибался: просто мои обязательства были широко разбросаны и до неприличия специфичны.

Таким же образом я не могла любить какого-то ребенка – мне нужно было любить именно этого. Моя связь с миром представляла собой множество нитей; твоя – несколько крепких канатов. То же и с патриотизмом: ты любил понятие «Соединенные Штаты» гораздо сильнее, чем саму страну, и именно благодаря тому что ты принимал стремления американцев, ты мог смотреть сквозь пальцы на то, как такие же, как ты, родители-янки с ночи выстраивались в очереди у магазинов игрушек, чтобы купить Nintendo ограниченной серии. В привередливых живет любовь к дешевому шику. В отвлеченном живет великое, непостижимое, вечное. Земные страны и отдельно взятые злобные мальчики могут идти к дьяволу, а понятие «страна» и понятие «сын» будут вечно процветать. Хотя ни ты, ни я никогда не ходили в церковь, я пришла к выводу, что ты по природе своей религиозен.

В конце концов мастит положил конец моим отчаянным попыткам понять, из-за какой именно еды Кевин отказывается от моего молока. Наверное, плохое питание сделало меня восприимчивой к болезням; это, а еще то, как я без конца теребила грудь, чтобы заставить Кевина сосать ее – этого было достаточно, чтобы поранить соски и чтобы из его рта в них попала инфекция. Враждебный к питанию от моей груди, он все равно смог познакомить меня с разложением и распадом, словно в свой нулевой год он уже представлял собой более приземленную часть нашей пары.

Поскольку первым признаком мастита является сильная усталость, нет ничего удивительного в том, что ранние симптомы остались незамеченными. Кевин изматывал меня неделями. Готова поспорить, что ты до сих пор не веришь моим рассказам о его припадках раздражения, хотя неистовство, длящееся шесть-восемь часов, похоже уже не столько на припадок, сколько на естественное состояние, а странными отклонениями от него были те спокойные передышки, свидетелем которых ты становился. У нашего сына случались приступы спокойствия. Это может показаться полным безумием, но упорство, с которым Кевин не по возрасту громко верещал все то время, что мы с ним были одни, а потом, словно кто-то выключал хеви-метал-радио, резко прекращал орать в ту же секунду, как ты возвращался домой – все это выглядело умышленным. В наступившей тишине у меня все еще звенело в ушах, а ты склонялся над нашим сонным ангелом, который без твоего ведома как раз начинал отсыпаться после своих олимпийских усилий в течение дня. Хоть я никогда и не желала тебе испытать ту пульсирующую головную боль, от которой страдала сама, мне трудно было переносить едва уловимое недоверие, которое нарастало между нами, потому что твой опыт общения с сыном совершенно не совпадал с моим. Иногда я питаю ретроспективное заблуждение, думая, что даже в колыбели Кевин учился разделять и властвовать, и планировал показывать нам свой темперамент с настолько разных сторон, что мы с тобой просто обязаны были разругаться. Черты лица у нашего сына были необычно резкими для младенца, в то время как мое лицо все по-прежнему оставалось круглым и доверчивым, как у Марло Томас[88], словно он, еще будучи в утробе, высосал из меня мою проницательность.

Пока у меня не было своих детей, я воспринимала детский плач как нечто недифференцированное. Он был для меня громким или не очень громким. Однако, став матерью, я развила слух. Бывает вопль немой потребности, который, в сущности, есть попытка ребенка нащупать средства языка: эти звуки означают «мокро», «еда», «неудобно». Бывает вопль ужаса: здесь никого нет и вдруг никогда больше никого не появится? Бывает усталое нытье, похожее на призыв в мечеть на Ближнем Востоке или на импровизированное пение – это творческий плач, плач ради развлечения; так плачут дети, которые не особо несчастны – они просто не усвоили, что мы любим ограничивать плач лишь состоянием физического или душевного страдания. Наверное, самым печальным из всех является приглушенное, привычное хныканье младенца, который, возможно, совершенно несчастен, но из-за пренебрежения или предвидения больше не ждет облегчения; он уже в младенчестве смирился с тем, что жить – значит страдать.

О, я могу себе представить, что у новорожденных столько же причин для плача, сколько и у взрослых; однако Кевин не использовал ни один из этих стандартных режимов. Конечно, иногда после твоего возвращения домой он немного капризничал, как нормальный ребенок, которого нужно покормить или переодеть. Ты кормил и переодевал его, и он прекращал плакать. А потом ты смотрел на меня, словно говоря: вот видишь? – и мне хотелось тебя стукнуть.

Когда ты уходил и Кевин оставался со мной, от него невозможно было откупиться чем-то столь мелким и преходящим, как молоко или сухие подгузники. Если его страх быть покинутым повышал уровень децибел, который мог соперничать с промышленной дисковой пилой, то казалось, что он испытывает одиночество поразительной экзистенциальной чистоты: его и близко не могла смягчить эта нависающая над ним изможденная корова и возникающая из нее струя тошнотворной белой жидкости. И я не слышала в этом плаче ни жалобной просьбы, ни острого отчаяния, ни клокочущего безымянного страха. Скорее, он использовал свой голос в качестве оружия, и его вопли бились в стены нашего лофта словно бейсбольная бита, сокрушающая стекла павильона на автобусной остановке. Его кулаки дружно колотили по висящему над кроваткой мобилю, ногами он пинал одеяло, и порой, устав его похлопывать, гладить и переодевать, я отступала и с удивлением наблюдала за чистой энергией этого спектакля. Можно было безошибочно утверждать, что этот поразительный двигатель внутреннего сгорания питался одним: чистым и бесконечно возобновляемым горючим под названием возмущение.

Возмущение чем? – вполне мог бы спросить ты.

Он был сухим, накормленным, выспавшимся. Я накрывала его одеялом и снова его убирала – ему не было ни жарко, ни холодно. Он отрыгнул после еды, и я нутром чуяла, что у него нет колик: Кевин кричал не от боли, а от гнева. Над головой у него висели игрушки, в кроватке были резиновые кубики. Его мать взяла на работе полугодовой отпуск, чтобы проводить с ним каждый день, и я так часто брала его на руки, что у меня болели мышцы. Никак нельзя было сказать, что ему недостает внимания. Как с удовольствием будут отмечать газеты шестнадцать лет спустя, у Кевина имелось в наличии все.

У меня возникла теория, что большинство людей можно поместить в самый простой диапазон, и может быть, в соответствии с их положением на этой шкале проявляется их каждая вторая черта: а именно, насколько им нравится там находиться, просто жить. Думаю, Кевин питал к жизни отвращение. Думаю, Кевин был вне этой шкалы – настолько ему не нравилось здесь находиться. Может, он даже сохранил некие следы духовной памяти о бытии до зачатия, и этого чудесного ничто ему недоставало гораздо больше, чем моей утробы. Казалось, Кевина приводило в ярость то, что никто не спросил, хочет ли он появиться в колыбели, где время бесконечно тянется, а его в этой колыбели не интересует абсолютно ничего. Он – самый нелюбопытный мальчик, которого я когда-либо встречала; из этого правила было лишь несколько исключений, думая о которых я содрогаюсь.

Как-то днем мое состояние стало более тягостным, чем обычно, и временами у меня кружилась голова. Уже много дней я никак не могла согреться, а ведь стоял конец мая, и жители Нью-Йорка ходили в шортах. Кевин устроил мне виртуозный сольный концерт. Я лежала на диване, завернувшись в одеяло, и раздраженно думала о том, что ты набрал как никогда много работы. Это выглядело разумно, поскольку ты, будучи фрилансером, не хотел, чтобы твои давние клиенты нашли тебе замену, а мою компанию можно было доверить подчиненным – никуда она не денется. Но как-то получилось, что из-за этого я весь день торчала в домашнем аду, пока ты весело катался в своем голубом пикапе, высматривая поля с коровами нужной масти. Я подозревала, что, будь ситуация обратной – если бы ты возглавлял процветающую компанию, а я была специалистом по поиску натуры, работающим в одиночку, – то ты ожидал бы, что твоя Ева мигом бросит свою работу.

Когда я услышала, как на нашем этаже с лязгом и дрожью остановился лифт, я как раз заметила, что небольшой участок кожи под моей правой грудью стал ярко-красным, болезненным и странно плотным; точно такая же, только гораздо большего размера область была слева. Ты открыл решетчатую дверь и сразу направился к кроватке. Я была рада, что ты стал таким внимательным отцом, но из двух прочих обитателей нашего лофта только твоя жена понимала значение слова «привет».

– Пожалуйста, не буди его, – прошептала я. – Он уснул всего двадцать минут назад, и сегодня превзошел самого себя. Сомневаюсь, что он вообще засыпает. Он просто вырубается.

– Ты его кормила?

Ты остался глух к моим проклятиям; ты взял его на руки и стал трогать его лицо. Он был в полной отключке и выглядел обманчиво довольным. Может, видел сны о небытии.

– Да, Франклин, – ответила я с чрезмерным самообладанием, – после того как я четыре или пять часов слушала, как маленький Кевин производит фурор своим ором, я об этом подумала. Зачем ты включил плиту?

– В микроволновке разрушаются питательные вещества.

За ланчем в «Макдоналдсе» ты читал книги о грудных детях.

– Это не так просто – понять, чего он хочет и не может попросить. Большую часть времени он понятия не имеет, чего он хочет.

Я успела увидеть, как ты закатил глаза с выражением «о нет, только не начинай снова».

– Ты считаешь, что я преувеличиваю.

– Я этого не говорил.

– Ты думаешь, что он «ноет». Кевин иногда «капризный», потому что голодный…

– Слушай, Ева, я уверен, что он иногда вредничает…

– Вот видишь? Иногда вредничает.

Я проковыляла в кухню, не снимая с себя одеяла.

– Ты мне не веришь!

Я покрылась холодным потом и, должно быть, сильно покраснела или побледнела. От ходьбы у меня болели стопы, и по левой руке прокатывались волны боли.

– Думаю, ты сейчас честно говоришь о том, как тяжело ты это воспринимаешь. Ну а чего ты ждала – что это будет похоже на прогулку в парке?

– Нет, я не ждала, что это будет беззаботная прогулка; но это больше похоже на нападение бандита в парке!

– Слушай, он и мой сын тоже. Я вижу его каждый день. Иногда он немного поплачет – и что? Я бы беспокоился, если бы он не плакал.

Судя по всему, мои свидетельские показания не вызывали доверия. Мне придется призвать в свидетели другого человека.

– Ты понимаешь, что Джон снизу грозится переехать?

– Джон гей, а они не любят детей. Вся эта страна настроена против детей, я только что начал это замечать.

Такая суровость была на тебя не похожа, разве что в кои-то веки ты говорил о реальной стране, а не об усыпанной звездами Валгалле в твоей голове.

– Вот видишь?

Кевин приподнялся у тебя на руках, и мирно, не открывая глаз, взял бутылочку.

– Прости, но большую часть времени он кажется мне вполне добродушным.

– Он сейчас не добродушный, он измотанный! Так же, как и я! Я знаю, что я очень устала, но я как-то не так себя чувствую. Голова кружится. Знобит. Может, у меня температура?

– Очень жаль, – сказал ты официальным тоном. – Тогда отдохни. Я приготовлю ужин.

Я пристально посмотрела на тебя. Такая холодность была совершенно не в твоем характере! Я должна была преуменьшать свои недомогания, а ты – суетиться из-за них. Чтобы вынудить тебя хотя бы для галочки изобразить свою озабоченность, я взяла у тебя бутылочку и приложила твою руку к своему лбу.

– Теплый, – сказал ты, сразу убрав руку.

Боюсь, я не могла больше стоять; кожа болела везде, где ее касалось одеяло. Я, шатаясь, дошла до дивана, и голова моя теперь кружилась от только что сделанного открытия: ты злился на меня. Отцовство тебя не разочаровало – тебя разочаровала я. Ты думал, что женился на стойкой женщине. Вместо этого твоя жена стала проявлять черты нытика того самого капризного сорта, который она сама осуждала в среде недовольных перекормленных американцев, тех, для которых банальное усилие – когда ты трижды пропустил доставку от FedEx и теперь должен идти за ней на склад – представляет собой невыносимый «стресс» и является поводом для дорогостоящей психотерапии и корректировки фармацевтическими препаратами. Ты считал меня смутно ответственной даже за то, что Кевин отказывался сосать грудь. Я отказывала тебе в картине материнства: сладкая нега в постели воскресным утром, тост с маслом в руке, сын сосет грудь, жена раскраснелась, груди проливают свои щедрые дары на подушку, и ты вскакиваешь с кровати и бежишь за фотоаппаратом.

И вот я думала, что вплоть до настоящего момента блестяще скрывала свои истинные чувства по поводу материнства, вплоть до полного небрежения к себе: для того, чтобы в семейной жизни было много лжи, достаточно хранить молчание. Я удерживалась от того, чтобы словно трофей швырнуть на стол самоочевидный диагноз «послеродовая депрессия», и держала эту официальную формулировку при себе. При этом я брала домой горы редактур, но мне удалось просмотреть лишь несколько страниц. Я плохо ела, плохо спала и принимала душ в лучшем случае раз в три дня; я ни с кем не виделась и редко выходила из дома, потому что истерики Кевина были социально неприемлемы для пребывания на публике. И каждый день, сталкиваясь с бесконечно повторяющимися приступами его багровой ненасытной ярости, я повторяла про себя с тупым непониманием: Мне полагается это любить.

– Если ты не справляешься, у нас ведь нет недостатка в средствах.

Я лежала на диване, а ты возвышался надо мной, держа на руках своего сына. Ты был похож на один из тех мощных символов крестьянской преданности семье и родине, которые изображали в советских настенных росписях.

– Мы могли бы нанять помощницу.

– Ой, забыла тебе сказать, – с трудом пробормотала я, – у меня была конференц-связь с офисом. Мы исследуем спрос на издание об Африке. «Африка на Крыльях Надежды». Я подумала, это звучит неплохо.

– Я не имел в виду, – ты наклонился, и твой голос тяжело и жарко отдавался у меня в ушах, – что кто-то другой будет воспитывать нашего сына, пока ты ищешь питонов в бельгийском Конго.

– В Заире, – поправила я.

– Мы в одной лодке, Ева.

– Тогда почему ты всегда принимаешь его сторону?

– Ему семь недель от роду! Он слишком мал, чтобы у него была какая-то сторона!

Я рывком встала. Ты, наверное, подумал, что я готова расплакаться, но мои глаза слезились сами по себе. Когда я неуклюже добралась до ванной, это было не столько для того, чтобы взять термометр, сколько для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что ты не додумался принести мне его сам. Когда я вернулась с градусником, торчащим изо рта, мне показалось, или ты снова закатил глаза?

Я посмотрела на ртутный столбик в свете лампы.

– На, посмотри. У меня все как-то расплывается перед глазами.

Ты рассеянно поднял градусник повыше к свету.

– Ева, ты это специально сделала: поднесла его к лампе или еще что.

Ты потряс градусник, сунул его мне в рот и пошел менять Кевину подгузник.

Я прошаркала к пеленальному столику и снова предложила тебе посмотреть. Ты посмотрел на шкалу и пронзил меня недобрым взглядом.

– Ева, это не смешно.

– О чем ты?

На этот раз я и правда готова была заплакать.

– Ты греешь термометр. Это грязная шутка.

– Я не грею термометр. Я просто подержала его кончик во рту…

– Чушь, Ева, он показывает почти 40 °С!

– Ох.

Ты посмотрел на меня. Ты посмотрел на Кевина, в кои-то веки разрываясь между преданностью нам обоим. Ты торопливо взял его с пеленального столика и уложил в кроватку с такой небрежностью, что он забыл о своем строгом театральном графике и выдал фирменный дневной вопль под названием «я ненавижу весь мир». С мужеством, которое меня всегда в тебе восхищало, ты его проигнорировал.

– Прости меня! – Одним движением ты поднял меня с пола и положил обратно на диван. – Ты и впрямь заболела. Надо позвонить Райнштейн, отвезти тебя в больницу…

Меня клонило в сон, я совсем ослабела. Но я точно помню, как думала, что от меня требуют слишком многого. Интересно, был бы у меня прохладный компресс на лбу, вода со льдом, три таблетки аспирина под рукой и доктор Райнштейн по телефону, если бы термометр показал всего 38,3 °С.

Ева

21 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

я нахожусь в некотором замешательстве, потому что мне только что позвонили по телефону, и я понятия не имею, откуда этот Джек Марлин добыл мой номер, не внесенный ни в один справочник. Он утверждал, что снимает документальные фильмы для NBC. Мне кажется, что курьезное рабочее название его проекта – «Внеклассная деятельность» – выглядит вполне подлинным, и он, по крайней мере, быстро дал понять, что не имеет отношения к фильму «Боль в старшей школе Гладстона» – этому шоу, второпях снятому телеканалом Fox. Джайлс говорил мне, что оно по большей части состояло из слез на камеру и церковных молебнов. И все же я спросила Марлина, с чего он решил, что я захочу поучаствовать еще в одном сенсационном анализе того дня, когда моя жизнь, как я ее понимала, закончилась. Он сказал, что я, возможно, захочу рассказать, как это выглядело «с моей стороны».

– И что же это за сторона?

Я ведь официально заявила, что предполагаю наличие противостояния в семье, когда Кевину было семь недель от роду.

– Например, не был ли ваш сын жертвой сексуального насилия? – сделал маневр Марлин.

– Жертвой? Мы точно говорим об одном и том же мальчике?

– А что с прозаком[89]? – Сочувствующее мурлыканье в его голосе могло быть лишь насмешкой. – Это ведь линия защиты на суде, и довольно хорошо обоснованная.

– Это была идея его адвоката, – еле выговорила я.

– Ну а в целом – может быть, вы считаете, что Кевина недопонимали?

Прости, Франклин, я знаю, что мне стоило повесить трубку, но я так мало общаюсь с людьми за пределами офиса… Что я сказала? Что-то вроде «Боюсь, что я понимаю своего сына слишком хорошо». А еще я сказала: «Если на то пошло, то Кевин, должно быть, один из самых понятых молодых людей в стране. Судят ведь не по словам, а по делам, так? Мне кажется, он донес до людей свое личное мировоззрение лучше, чем это удается большинству. Мне кажется, вам следует брать интервью у детей, которые имеют гораздо меньше способностей к самовыражению».

– Как по-вашему, что именно он пытался сказать? – спросил Марлин, взволновавшись оттого, что сумел выловить живой образчик труднодоступной родительской элиты, представители которой странным образом не желали получить свои пятнадцать минут славы на ТВ.

Я уверена, что звонок записывали, и мне следовало следить за языком. Вместо этого я выпалила:

– Каким бы ни было его послание, мистер Марлин, оно было откровенно неприятным. Ради чего, собственно, вам так хочется предоставить ему еще один форум для обсуждения?

Когда мой собеседник принялся нести какую-то чушь про то, как важно понимать внутренние мотивы детей с нарушениями, чтобы в следующий раз «мы могли это предвидеть», я его обрубила:

– Я предвидела это в течение шестнадцати лет, мистер Марлин, – рявкнула я. – Какая, к черту, от этого польза?!

И я повесила трубку. Я знаю, что он просто выполнял свою работу, но его работа мне не нравится. Меня тошнит от ищеек-журналистов, сопящих у меня под дверью, словно собаки, почуявшие мясо. Я устала от того, что вокруг меня устраивают спектакль.

Я испытала удовлетворение, когда доктор Райнштейн сначала прочла лекцию о том, что это практически небывалый случай, но после этого все же вынуждена была признать, что у меня двусторонний инфекционный мастит. Те пять дней, проведенных в Бет-Изрейел под капельницей с антибиотиками, были мучительными, но я стала ценить физическую боль как форму страдания, которая была мне понятна, в противоположность непостижимому отчаянию, которое принесло мне материнство. И я испытывала огромное облегчение от простого покоя, который меня окружал.

Все еще под влиянием лихорадочного желания зарабатывать на жизнь и возможно – ну признайся! – не желая подвергать проверке «добродушный» темперамент нашего сына, ты воспользовался этой возможностью, чтобы нанять няню. Или правильнее будет сказать двух нянь? Потому что к тому времени, как меня выписали, первая из них уволилась.

И не то чтобы ты сообщил мне об этом сам, добровольно. Когда ты вез меня домой в пикапе, ты просто принялся болтать о чудесной Шиван, и мне пришлось прервать тебя.

– Я думала, ее зовут Карлотта.

– А, та… Знаешь, многие из этих девчонок – иммигрантки, которые просто исчезают, когда в установленный срок их виза превращается в тыкву. Им плевать на детей.

Каждый раз, когда пикап наезжал на кочку, мои груди горели огнем. Мне совсем не хотелось сцеживать молоко по приезде, а именно это мне было велено делать строго раз в четыре часа из-за мастита, даже если молоко потом придется спустить в канализацию.

– Я так понимаю, у Карлотты не получилось.

– Я ей сразу сказал, что он – ребенок. Какающий, пукающий, отрыгивающий…

– …орущий…

– …ребенок. А она как будто ожидала чего-то вроде самоочищающейся духовки.

– И ты ее уволил.

– Не совсем так. Но Шиван – святая. Из Северной Ирландии, подумать только! Может, люди, которые привыкли к взрывам и всякому дерьму, в состоянии не придавать большого значения детскому плачу.

– Значит, Карлотта ушла сама. Всего через несколько дней. Потому что Кевин – какой там у тебя был специальный термин? Капризничал?

– Ты не поверишь: она ушла всего через день. А когда я в обеденный перерыв заглянул проверить, все ли в порядке, у нее хватило наглости настаивать, чтобы я взял на работе короткий день и избавил ее от своего сына. У меня было большое искушение не заплатить ей ни цента, но я не хотел, чтобы приславшее ее агентство внесло нас в черный список.

(Ты как в воду глядел. Приславшее ее агентство внесло нас в черный список два года спустя.)

Шиван и вправду оказалась святой. Невзрачная на первый взгляд, с непослушными черными кудрями и белой кожей без всякого румянца, которая бывает у ирландцев, она имела словно кукольное тело: оно не сужалось в суставах, а лишь слегка изгибалось, и, хотя она была вполне стройной, из-за этих колоннообразных конечностей и отсутствия талии Шиван выглядела толстой. Но со временем она стала казаться мне красивее, потому что была очень доброй. Правда, я встревожилась, когда при нашей первой встрече она упомянула, что является членом христианской секты «Альфа Курс»[90]. Подобных людей я представляла себе бездумными фанатиками и боялась, что меня станут подвергать ежедневным проповедям. Но мое предубеждение Шиван никак не подкрепила – она больше почти не упоминала об этом. Может быть, этот оригинальный религиозный путь был ее попыткой устраниться от католическо-протестантской мишуры на ее родине, в графстве Антрим[91], о которой она никогда не говорила и от которой еще больше отгородилась Атлантическим океаном, словно для пущей надежности.

Ты дразнил меня, говоря, что я так полюбила Шиван просто потому, что она была поклонницей «Крыла Надежды»: она пользовалась нашим путеводителем, когда путешествовала по Европе. Не будучи уверенной в том, к чему «призывает» ее Господь, она сказала, что не представляет себе более восхитительного занятия, чем профессиональный путешественник, и это пробудило во мне ностальгию по той жизни, которая уже отдалялась от меня. Она горела той же гордостью, которой, как я надеялась, однажды загорится и Кевин, когда будет достаточно взрослым, чтобы оценить достижения родителей. В своем воображении я уже радостно представляла, как сын будет внимательно изучать мои старые фотографии и спрашивать, затаив дыхание: Где это? А это что? Ты бывала в АФРИКЕ? Ух ты! Но восхищение Шиван жестоко меня обмануло. Кевин действительно однажды уделил внимание коробке с моими фотографиями: он облил их керосином.

После повторного лечения антибиотиками мастит у меня прошел. Решив, что ребенка нужно окончательно перевести на детскую смесь, я сначала перетерпела нагрубание груди, а потом молоко иссякло; и поскольку теперь у меня дома стояла на страже Шиван, осенью я наконец смогла вернуться в «Крыло Надежды». Какое было облегчение снова хорошо одеваться, быстро двигаться, говорить спокойным взрослым тоном, объяснять людям, что нужно сделать и следить, чтобы они это делали. Пока я заново наслаждалась тем, что прежде было для меня будничным, я также бранила себя за то, что приписывала крошечному бестолковому свертку такие злобные побуждения, как намерение вбить клин между мной и тобой. Мне ведь нездоровилось. Мне оказалось труднее приспособиться к нашей новой жизни, чем я ожидала. Восстановив прежние силы и с радостью обнаружив, что из-за нервотрепки я вернулась к прежней своей фигуре, я решила, что худшее позади, а также сделала себе мысленную пометку: в следующий раз, когда кто-то из подруг родит первого ребенка, я буду из кожи вон лезть, выражая ей сочувствие.

Когда я приходила домой, я часто приглашала Шиван посидеть со мной за чашкой кофе. Удовольствие, которое я получала от бесед с женщиной почти вдвое младше меня, было не столько радостью от общения с другим поколением, сколько более привычной радостью от возможности хоть с кем-то поговорить. Я доверялась Шиван, потому что не могла довериться своему мужу.

– Вы, наверное, ужасно хотели родить Кевина, – сказала однажды Шиван. – Видеть столько достопримечательностей, встречаться с удивительными людьми – и подумать только, вам еще за это платят! Не представляю, как можно от этого отказаться.

– А я и не отказывалась, – сказала я. – Примерно через год я буду заниматься бизнесом как обычно.

Шиван помешала свой кофе.

– А это то, чего ожидает Франклин?

– Это то, чего ему следует ожидать.

– Но он как-то сказал, что вроде… – было видно, что ей неудобно сплетничать, – что ваши отъезды на месяц или вроде того… что этого больше не будет.

– Ну, в какой-то момент я действительно немного выгорела. У меня вечно заканчивалось чистое нижнее белье, вечно эти забастовки железнодорожников во Франции. Может, у него сложилось неверное впечатление.

– Ох, да, – печально сказала она. Сомневаюсь, что она пыталась доставить мне неприятности, хотя явно видела, что они грядут. – Должно быть, ему было очень одиноко, когда вы уезжали. А теперь, если вы снова отправитесь в путешествия, он будет единственным, кто присмотрит за крошкой Кевином в мое отсутствие. Хотя, конечно, в Америке некоторые папы ведь сидят дома, пока мамы работают, да?

– Американцы бывают разные. Франклин не из тех, кто станет сидеть дома.

– Но вы ведь управляете целой компанией. Вы-то уж точно можете себе позволить…

– Только в финансовом смысле. То, что про его жену пишут в журнале Fortune[92], а он при этом всего лишь подбирает место для съемок рекламы на одном из разворотов – это само по себе уже достаточно тяжело.

– Франклин сказал, что вы раньше проводили в путешествиях по пять месяцев в году.

– Очевидно, – мрачно сказала я, – мне придется сократить длительность отъездов.

– Знаете, вам может казаться, что Кевин чуточку хитроват или вроде того. Он… неспокойный мальчик. Иногда они это перерастают.

А потом отважилась решительно добавить:

– А иногда нет.

Ты считал, что Шиван предана нашему сыну, но мне казалось, что ее лояльность больше касается тебя и меня. Она редко говорила о Кевине вне практического контекста: новый набор бутылочек простерилизован; одноразовые подгузники заканчиваются. Такой механический подход казался несвойственным ей с ее пылким характером. (Хотя однажды она заметила: «Глаза у него словно пуговицы, верно?» Она нервно засмеялась и уточнила: «То есть они… смотрят очень пристально». «Да, их взгляд пугает, правда?» – откликнулась я настолько нейтрально, насколько могла.) Но нас с тобой она обожала. Ее восхищала свобода, которую нам обоим давало индивидуальное предпринимательство, и несмотря на евангельскую романтику «семейных ценностей», она явно была обескуражена тем, что мы по собственной воле урезали эту головокружительную свободу, обременив себя младенцем. И может быть, мы давали ей надежду на ее собственное будущее. Мы достигли средних лет, но мы слушали The Cars[93] и Джо Джексона[94]; даже если она не одобряла сквернословия в их песнях, ее вполне мог воодушевить тот факт, что почти сорокалетние чудаки могут ругать сомнительное руководство по воспитанию детей, называя его «говно собачье». Мы, в свою очередь, хорошо ей платили и приспосабливались к ее церковным обязанностям. Я как-то вручила ей подарок без повода, шелковый шарф из Таиланда или что-то в этом роде, и она так им восхищалась, что мне стало неловко. Тебя она считала невероятным красавцем, восторгалась твоей крепкой фигурой и обезоруживающе небрежной прической на твоих льняных волосах. Интересно, не была ли она немного в тебя влюблена?

Я имела все основания считать, что Шиван устраивала работа у нас, но шли месяцы, и я с недоумением отмечала, что она стала выглядеть странно осунувшейся. Я знаю, что ирландцев возраст не красит, но даже для ее тонкокожей национальности она слишком рано обзавелась глубокими морщинами от забот на лбу. Иногда, когда я возвращалась с работы, она бывала вспыльчива и отвечала мне резко, хотя я всего лишь выражала удивление тем, что у нас снова заканчивается детское питание: «Ох, но вы же знаете, что не все попадает ему в рот!» Она тут же извинялась и немножко плакала, но объяснять ничего не желала. Ее стало труднее уговорить выпить со мной чашку кофе и поболтать – словно ей очень хотелось поскорее убраться из нашей квартиры; и меня привела в замешательство ее реакция, когда я предложила ей к нам переехать. Помнишь, я предложила отгородить тот угол, которым мы не пользовались и складывали туда всякий хлам, и установить там отдельную ванну. Задуманное мной стало бы гораздо более просторным жильем, чем та каморка, которую она снимала в Ист-Виллидж[95] вместе с распутной и пьющей неверующей официанткой, которая ей совсем не нравилась. Я не собиралась урезать ей зарплату, так что она могла бы экономить приличную сумму на аренде. И все же она с ужасом отшатнулась от перспективы стать няней с проживанием. Когда она принялась протестовать и говорить, что ни за что не сможет разорвать договор аренды на эту халупу на авеню С, звучало это как… ну, как «говно собачье».

А потом она стала то и дело звонить и говорить, что болеет. Сначала это случалось пару раз в месяц, но в конце концов она звонила и сообщала про больное горло и расстройство кишечника по меньшей мере раз в неделю. Выглядела Шиван довольно скверно: она наверняка плохо ела, потому что ее кукольное тело превратилось в хрупкий каркас из тонких палочек, а когда ирландцы бледны, они похожи на мертвецов. Поэтому я не решалась обвинить ее в притворстве. Я уважительно расспрашивала ее, нет ли у нее проблем с парнем, все ли хорошо с ее семьей в Каррикфергусе[96], и не тоскует ли она по Северной Ирландии. «Тосковать по Северной Ирландии?» – повторила она с оттенком сухой иронии. – «Вы надо мной смеетесь». И эта минутка юмора как-то резко подчеркнула тот факт, что шутить она стала редко.

Эти ее внезапные выходные доставляли мне большие неудобства, поскольку в соответствии с установившейся в нашей семье новой логикой – твоя скудная фрилансерская занятость против моей дурацкой благополучной должности руководителя – дома должна была оставаться именно я. Мне приходилось не только менять график встреч или проводить их по конференц-связи, что было очень неудобно; весь этот дополнительный день, проведенный с нашим драгоценным маленьким подопечным нарушал то хрупкое равновесие, что было у меня внутри. К ночи такого дня, когда я не была морально готова к непрерывному ужасу Кевина от его собственного существования, я превращалась, как выражалась наша няня, в психа. И именно из-за добавления этого невыносимого дополнительного дня в неделю я и Шиван, сначала без слов, наконец поняли друг друга.

Несомненно, чада Господа должны наслаждаться его щедрыми дарами без раздражения, ибо необъяснимое терпение Шиван могло иметь своим источником лишь катехизис. Никаким способом из нее невозможно было вытянуть, что заставляет ее болеть каждую пятницу. Так что я принялась жаловаться сама – пусть лишь только для того, чтобы позволить ей сделать то же самое.

– Я не жалею о том, что столько путешествовала, – начала я как-то вечером, когда она собиралась уходить. – Но ужасно жаль, что я встретила Франклина так поздно. Мы прожили с ним четыре года, и этого даже и близко было недостаточно, чтобы от него устать! Наверное, здорово познакомиться со своим спутником, когда вам за двадцать, чтобы прожить без детей достаточно долго и – ну не знаю, слегка заскучать, что ли. Тогда в тридцать вы готовы к переменам, и ребенок будет желанным.

Шиван бросила на меня острый взгляд, и, хотя я ожидала увидеть в нем осуждение, я заметила лишь внезапную настороженность.

– Вы ведь не хотите сказать, что Кевин – нежеланный ребенок?

Я знала, что в этот момент должна начать торопливо разуверять ее в этом, но я не смогла ничего придумать. Это будет время от времени со мной случаться в последующие годы: я буду исправно, неделя за неделей, говорить и делать то, что от меня требуется, а потом внезапно оказываться в тупике. Я буду открывать рот, но фразы «Это очень красивый рисунок, Кевин», или «Если вырвать цветы из земли, они умрут, а ты ведь не хочешь, чтобы они умерли, правда?», или «Да, мы ужасно гордимся своим сыном, мистер Картленд» будут застревать у меня в горле.

– Шиван, – неохотно сказала я, – я немного разочарована.

– Я знаю, Ева, я плохо…

– Не в тебе. – Я сочла, что она прекрасно меня поняла, и нарочно сделала вид, что она поняла меня неправильно. Мне не следовало обременять эту молодую девушку своими секретами, но я чувствовала к этому странное побуждение. – Весь этот ор и мерзкие пластиковые игрушки… Не знаю точно, чего именно я ожидала, но не этого.

– У вас точно послеродовая…

– Как это ни назови, но я не испытываю радости. И Кевин, похоже, тоже ее не испытывает.

– Он ведь ребенок!

– Ему уже больше полутора лет. Знаешь, как люди вечно воркуют: он такой счастливый малыш! Что ж, в таком случае бывают несчастливые дети. И что бы я ни делала, ничего не меняется.

Она продолжала возиться со своим рюкзачком, с чрезмерной сосредоточенностью укладывая в него вещи. Она всегда брала с собой книгу, чтобы почитать, пока Кевин спит, и тут я наконец заметила, что она уже многие месяцы кладет в рюкзак один и тот же том. Я бы могла понять, будь это Библия, но это оказалось лишь небольшое воодушевляющее произведение – тонкая книжечка в обложке, которая теперь была вся покрыта пятнами; а ведь Шиван как-то сказала, что она большой книголюб.

– Шиван, я не гожусь для возни с малышами. У меня никогда не было особого взаимопонимания с маленькими детьми, но я надеялась… Ну, что материнство раскроет во мне другую сторону. – Я встретила ее быстрый взгляд. – Не раскрыло.

Она поежилась.

– Говорили когда-нибудь Франклину о том, что вы чувствуете?

Я рассмеялась одним-единственным «ха!».

– Тогда нам пришлось бы что-то с этим делать. И что именно?

– А вы не думаете, что первые два года – самые трудные? Что потом станет легче?

Я облизнула губы.

– Я понимаю, что это звучит не очень хорошо, но я все еще жду эмоционального вознаграждения.

– Но ведь только отдавая, можно получить что-то взамен.

Она меня стыдила, но потом я об этом задумалась.

– Я отдаю ему каждые выходные и вечер каждого дня. Я отдала ему своего мужа, которому теперь неинтересно говорить ни о чем, кроме нашего сына, и неинтересно делать что-то со мной вместе, кроме как катать туда-сюда коляску по аллее в Бэттери-Парк[97]. Взамен Кевин сверлит меня недобрым взглядом и не выносит, если я беру его на руки. Он вообще ничего не выносит, насколько я могу судить.

Такие разговоры заставляли Шиван нервничать: это была домашняя ересь. Но в ней, кажется, что-то сломалось, и она не могла больше продолжать твердить подбадривающие фразы. Так что вместо того, чтобы предсказывать, какие радости меня ждут, когда Кевин станет маленькой самостоятельной личностью, она мрачно сказала:

– Ох, я понимаю, о чем вы.

– Скажи, Кевин… он реагирует на тебя?

– Реагирует? – Этот ее сардонический тон был чем-то новым. – Можно и так сказать.

– Когда ты днем с ним, он смеется? Гулит радостно? Спит?

Я осознала, что все эти месяцы я воздерживалась от того, чтобы спросить ее об этом, и что поступая таким образом, я злоупотребляла ее добротой.

– Он дергает меня за волосы, – тихо сказала она.

– Но все дети… Они не понимают…

– Он очень-очень сильно дергает. Он уже достаточно подрос, и я думаю, он понимает, что это больно. И, Ева, тот прекрасный шелковый шарф из Бангкока… Он изодрал его в клочья.

Блям! Блям! Кевин проснулся и принялся колотить по металлическому ксилофону, который ты (увы!) принес как-то домой; таланта к музыке у него явно не было.

– Когда он остается со мной, – сказала я поверх этого шума, – Франклин называет это поведение «капризы».

– Он выбрасывает все игрушки из манежа, а потом кричит и не перестает кричать, пока их все не положишь обратно. А потом он снова их выбрасывает. Вышвыривает.

Б-б-блям-плям-БАМС! ПЛЮХ! П-П-П-плямплямплямплям! Послышался громкий лязг, по которому я поняла, что Кевин выпихнул инструмент между прутьями кроватки, и тот упал на пол.

– Это безнадежно! – в отчаянии сказала Шиван. – То же самое он делает в своем стульчике для кормления – с хлопьями, овсянкой, галетами… Вся еда на полу, и я ума не приложу, откуда у него столько энергии!

– То есть, – я коснулась ее руки, – откуда у тебя столько энергии.

Уаа… Уаааа… Уауааа…

Он завелся, словно газонокосилка. Шиван и я посмотрели друг другу в глаза.

Уааа-эээ! ЭЭЭеее! ЭЭЭЭЭЭЭ! ЭЭАЭЭЭЭЭЭ!

Ни я, ни она не поднялись со стульев.

– Конечно, – с надеждой сказала Шиван, – я думаю, все иначе, когда это твой ребенок.

– Ага, – сказала я. – Совершенно иначе.

– Раньше я хотела большую семью, – сказала она, отведя взгляд. – Теперь я не так в этом уверена.

– На твоем месте, – сказала я, – я бы десять раз подумала.

Паузы в нашей беседе заполнял ор Кевина, а я боролась с поднимающейся в душе паникой. Я должна была сказать что-то, чтобы предотвратить то, что на меня надвигалось, но я не могла придумать ни одной реплики, которая бы лишний раз не оправдала бы то, что я так горячо желала предотвратить.

– Ева, – начала она, – я выбилась из сил. Я думаю, Кевину я не нравлюсь. Я молилась до изнеможения – о терпении, о любви, о силе. Я думала, Господь меня испытывает…

– Когда Иисус сказал: «Пустите детей»[98], – сухо сказала я, – не думаю, что он имел в виду работу няни.

– Ужасно думать, что я подвела Его! И вас, Ева! И все-таки, как вы думаете, есть хоть какой-то шанс… что я могу быть вам полезна в «Крыле Надежды»? Все эти путеводители – вы ведь говорили, что информацию для многих из них находят студенты, и все такое. Не могли бы вы… Пожалуйста, пожалуйста, отправьте меня в Европу или Азию! Я отлично поработаю, обещаю!

Я обмякла.

– Ты хочешь сказать, что увольняешься.

– Вы с Франклином обращались со мной очень прилично, вы должны считать меня ужасно неблагодарной. Но все равно ведь, когда вы переедете в пригород, вам придется искать на мое место кого-то другого, так? Потому что я приехала сюда с намерением и решимостью жить в Нью-Йорке.

– Я тоже! Кто сказал, что мы переедем в пригород?

– Франклин, разумеется.

– Мы не переедем ни в какой пригород, – твердо сказала я.

Она пожала плечами. Она уже была далека от нашего маленького мирка и сочла, что это недопонимание не ее дело.

– Может, тебе прибавить зарплату? – жалко предложила я – видимо, постоянное проживание в этой стране стало на мне сказываться.

– Зарплата отличная, Ева. Я просто больше не могу. Каждое утро я просыпаюсь и…

Я прекрасно знала, как она чувствует себя по утрам. И я больше не могла с ней так поступать. Думаю, я плохая мать, да и ты тоже всегда так считал. Но в глубине моей души изредка проглядывает материнская сущность. Шиван была на пределе. И хотя это шло совершенно вразрез с нашими интересами, в моей власти было даровать ей земное спасение.

– Мы готовим новое издание по Голландии, – угрюмо сказала я: у меня было ужасное предчувствие, что Шиван уволится прямо сейчас. – Хочешь этим заняться? Нужно будет оценить хостелы в Амстердаме. Там подают отличный рийстафель[99].

Шиван, забывшись, бросилась мне на шею.

– Хотите, я попробую его успокоить? – предложила она. – Может, у него подгузник…

– Сомневаюсь – это было бы слишком рациональным объяснением. Нет, ты и так отработала полный день. И возьми выходные до конца недели. Ты совсем выбилась из сил. – Я уже пыталась умаслить ее, чтобы уговорить продержаться до тех пор, пока мы не найдем ей замену. Черта с два.

– И последнее, – сказала Шиван, засовывая в рюкзак листок с именем редактора путеводителя по Голландии. – Малыши, конечно, все разные, но Кевину по идее пора бы начать говорить. Хотя бы несколько слов. Может, вам стоит обсудить это с врачом. Или больше разговаривать с Кевином.

Я пообещала этим заняться, а потом проводила ее к лифту, бросив унылый взгляд в сторону кроватки.

– Знаешь, когда это твой ребенок, все действительно иначе. Ты не можешь уйти от него к себе домой.

И в самом деле у меня стало периодически возникать нестерпимое желание уйти к себе домой, но сильнее всего оно ощущалось, когда я уже была дома.

Мы с Шиван обменялись измученными улыбками, и она помахала мне из-за решетки лифта. Я подошла к окну, выходившему на улицу, и смотрела, как она бежит по Хадсон-стрит – прочь от нашего лофта и от малыша Кевина – так быстро, как только позволяли ее некрасивые ноги.

Я вернулась к непрерывному ору нашего сына и смотрела, как он весь извивается от негодования. Я не собиралась брать его на руки. Рядом не было никого, кто мог бы меня заставить это сделать, а я не хотела его брать. Я не стала, как предложила Шиван, проверять его подгузник и не стала греть молоко в бутылочке. Я позволила ему орать и плакать сколько угодно. Положив локти на перила кроватки, я опустила подбородок на сплетенные пальцы. Кевин скорчился на четвереньках в одной из тех поз, которая была одобрена для деторождения Новой школой, и был настроен усиленно стараться дальше. Большинство малышей плачут, закрыв глаза, но его глаза были широко распахнуты. Когда наши пристальные взгляды пересеклись, я почувствовала, что мы с ним наконец общаемся. Его зрачки были почти черными, и по ним я видела, как он жестко отмечает, что в кои-то веки мать не собирается паниковать по поводу того, что происходит.

– Шиван считает, что мне следует с тобой разговаривать, – насмешливо сказала я поверх шума. – А кому же еще этим заниматься, раз ты заставил ее уйти? Да, так и есть: ты своим ором и блевотиной выставил ее за дверь. Что у тебя за проблема, ты, маленький говнюк? Гордишься собой, потому что разрушил мамину жизнь? – Я очень старалась говорить ровным фальцетом, который одобряют специалисты. – Ты запудрил мозги папочке, но мамочка тебя раскусила. Ты маленький говнюк, верно?

Не прекращая вопить, Кевин поднялся на ноги. Цепляясь за прутья кроватки, он орал на меня с расстояния в несколько дюймов, и от этого у меня болели уши. Он стоял, скорчившись, его лицо было похоже на стариковское, и на нем застыло выражение «я тебе покажу», как у заключенного, который уже начал копать тоннель пилкой для ногтей. С точки зрения смотрителя зоопарка, моя близость к нему была рискованной: Шиван не шутила насчет волос.

– Мамочка была счастлива, пока на свет не появился маленький Кевин – ты ведь это знаешь, да? А теперь мамочка каждый день просыпается и думает, как хорошо было бы сейчас оказаться во Франции. Мамочкина жизнь теперь отстой; разве мамочкина жизнь не отстой? Ты знаешь, что бывают дни, когда мамочка предпочла бы умереть? Чем слушать твой визг еще хоть одну минуту, в некоторые дни мамочка предпочла бы спрыгнуть с Бруклинского моста.

Я обернулась и побледнела. Наверное, я никогда не видела на твоем лице такого каменного выражения.

– Они начинают понимать речь задолго до того, как научатся говорить, – сказал ты, оттолкнув меня, чтобы взять его на руки. – Не понимаю, как ты можешь стоять и смотреть на то, как он плачет.

– Успокойся, Франклин, я просто валяла дурака. – Я бросила прощальный приватный взгляд на Кевина: именно благодаря его кошачьему концерту я не услышала, как открылась решетка лифта. – Я просто немного выпустила пар. Шиван уволилась. Слышал? Шиван уволилась.

– Да, слышал. Очень жаль. Найдем кого-нибудь другого.

– Оказывается, все это время она считала свою работу современной версией Книги Иова. Слушай, давай я сменю ему подгузник.

Ты увернулся, не давая мне его взять.

– Держись от него подальше, пока у тебя мозги не встанут на место. Или прыгай с моста. Не знаю, что случится раньше.

Я пошла за тобой следом.

– А что это еще за разговоры про переезд в пригород? С какой стати?

– С такой – цитирую – что «маленький говнюк» становится подвижным. Этот лифт – настоящая смертельная ловушка.

– Лифт можно закрыть на запирающуюся решетку!

– Ему нужен двор. – Самодовольным жестом ты швырнул свернутый подгузник в ведро. – Где мы сможем бросать мячик и ставить бассейн.

И тут на меня снизошло страшное озарение: мы имеем дело с твоим детством – вернее, с его идеализированной версией, которая, как и твои воображаемые Соединенные Штаты, оказалась прекрасным орудием. Нет борьбы более обреченной, чем битва с чем-то воображаемым.

– Но я люблю Нью-Йорк!

Это прозвучало, словно лозунг со стикера на бампере.

– Он грязный и утопает в болезнях, а иммунная система ребенка полностью развивается лишь к семи годам. И мы вполне перенесем переезд в район с хорошей школой.

– В этом городе лучшие частные школы страны.

– Нью-йоркские частные школы полны снобов и бандитов. Дети в этом городе с шестилетнего возраста начинают волноваться о поступлении в Гарвард.

– А как насчет такой мелочи, как нежелание твоей жены покидать этот город?

– У тебя было двадцать лет на то, чтобы делать что вздумается. У меня тоже. Кроме того, ты говорила, что тебе очень хочется потратить наши деньги на что-то стоящее. Вот он – твой шанс. Нам нужно купить дом. С землей и качелями на дереве.

– Моя мать не приняла ни одного решения, которое бы исходило из того, что хорошо для меня.

– Твоя мать сорок лет просидела взаперти. Твоя мать – сумасшедшая. Твою мать вряд ли можно считать образцом родителя, на который стоило бы равняться.

– Я имела в виду, что, когда мы были детьми, условия диктовали родители. Теперь, когда я сама стала матерью, условия диктуют дети. А мы пошли к черту и делаем, что они велят! Поверить не могу!

Я бросилась на диван.

– Я хочу поехать в Африку, а ты хочешь в Нью-Джерси.

– Что еще за разговоры об Африке? Почему ты снова об этом заговорила?

– Потому что мы продолжаем работу над путеводителем по Африке. The Lonely Planet[100] и The Rough Guide[101] сильно теснят нас в Европе.

– А какое отношение этот путеводитель имеет к тебе?

– Это огромный континент. Кто-то должен сделать предварительные наметки по странам.

– Кто-нибудь другой. Ты до сих пор не поняла, да? Может, с твоей стороны было ошибкой думать о материнстве как о «другой стране». Это не заграничный отпуск. Это серьезно…

– Мы говорим о человеческих жизнях, Джим![102]

Ты даже не улыбнулся.

– Как бы ты себя чувствовала, если бы он лишился руки, протянув ее через отверстие в решетке лифта? А если бы у него началась астма из-за всякой дряни в воздухе? А если бы какой-нибудь преступник украл его из твоей тележки в супермаркете?

– На самом деле это ты хочешь дом, – обвинительным тоном сказала я. – Это ты хочешь двор. Это у тебя сложилась дурацкая картинка «страны папочек» в стиле Нормана Роквелла[103], и это ты хочешь тренировать юных бейсболистов.

– В самую точку. – Ты победно выпрямился у пеленального столика, с Кевином в белоснежном свежем памперсе у твоего бедра. – И нас двое, а ты одна.

Теперь я была обречена то и дело сталкиваться с таким соотношением.

Ева

25 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

я согласилась съездить к матери на Рождество, так что пишу тебе из Расина. В последнюю минуту, узнав, что я приеду, Джайлс решил, что они с семьей проведут праздники с родней жены. Я могла бы обидеться, к тому же я очень скучаю по брату – пусть лишь как по человеку, вместе с которым можно посмеяться над матерью. Но в свои семьдесят восемь она так ослабела, что наше обращенное на нее снисходительное отчаяние уже выглядит несправедливым. Кроме того, я его понимаю. В присутствии Джайлса и его детей я никогда не говорю о Кевине, судебном иске Мэри, и даже – хоть это и маленькое предательство – о тебе. Но среди мягких споров о снеге и о том, стоит ли класть орешки пинии в сарму[104], я все равно олицетворяю собой ужас, который проник в дом матери, несмотря на запертые двери и закрытые окна.

Негодование Джайлса вызывает то, что я присвоила себе роль трагической фигуры в нашей семье. Он уехал всего лишь в Милуоки, а ребенок, который находится под рукой, всегда пустое место; я же десятилетиями зарабатывала на жизнь тем, что уезжала от Расина как можно дальше. Словно De Beers[105], ограничившие добычу алмазов, я сделала себя редкостью – в глазах Джайлса это дешевая уловка, искусственное создание ценности. А теперь я пала еще ниже, использовав своего сына, чтобы монополизировать рынок сочувствия. Он всю жизнь не высовывался, работая в компании «Будвайзер», и поэтому любой, чье имя попало в газеты, вызывает у него зависть и благоговейный ужас. Я все пытаюсь найти способ донести до него, что это тот род дешевой славы, который может достаться любому, самому непримечательному родителю за шестьдесят секунд, за которые штурмовая автоматическая винтовка выплевывает сто пуль. Я не чувствую себя кем-то особенным.

Знаешь, в этом доме царит странный запах, который раньше казался мне противным. Помнишь, как я все время настаивала, что воздух разрежен? Моя мать редко открывает дверь, еще реже проветривает дом, и я была уверена, что отчетливая головная боль, которая всегда настигала меня по приезде сюда, была первым симптомом отравления углекислым газом. Но теперь эта плотная, стойкая смесь запахов застывшего бараньего жира, пыли и плесени, с острой примесью запаха цветных чернил странным образом меня успокаивает.

Долгие годы я списывала мать со счетов, потому что она не имела никакого представления о моей жизни, но после того четверга я усвоила, что сама я не прилагала никаких усилий, чтобы понять ее жизнь. Мы с ней десятилетиями были далеки друг от друга не потому, что она страдал агорафобией, а потому, что я вела себя отстраненно и жестоко. Теперь, когда я нуждаюсь в доброте, я сама стала добрее, и мы с мамой на удивление хорошо ладим. Когда я проводила дни в путешествиях, я, должно быть, казалась высокомерной и недоступной, но мое нынешнее отчаянное желание безопасности восстановило мой статус нормальной дочери. Со своей стороны я пришла к осознанию: поскольку любой мир по определению является замкнутой системой и единственным, что существует для его обитателей, значит, география относительна. Для моей бесстрашной матери гостиная могла быть Восточной Европой, а моя прежняя комната – Камеруном.

Конечно же, Интернет – лучшее и одновременно худшее, что могло с ней случиться. Теперь она может заказать там все что угодно, от компрессионных колготок до виноградных листьев. Следовательно, большинство тех поручений, которые я когда-то для нее выполняла, приезжая домой, теперь выполняются без меня, и я чувствую себя несколько бесполезной. Полагаю, это хорошо, что технология подарила ей независимость – если это можно так назвать.

Кстати, моя мать совершенно не избегает разговоров о Кевине. Сегодня утром, когда мы с ней открывали свои немногочисленные подарки под длинной и тонкой елкой (заказанной онлайн), она заметила, что Кевин редко вел себя плохо в общепринятом смысле, и это всегда вызывало у нее подозрения. Все дети иногда плохо себя ведут, сказала она. И лучше, когда они делают это у всех на виду. И тут мать вспомнила наш приезд, когда Кевину было около десяти лет; достаточно взрослый, чтобы соображать что к чему, сказала она. Она тогда только что закончила делать двадцать пять одинаковых рождественских открыток, заказанных каким-то богатым начальником из компании «Джонсон Уэкс». Пока мы в кухне готовили курабье[106] с сахарной пудрой, он методично нарезал из открыток неровные снежинки. (Ты произнес словно мантру: «Он просто старался помочь».) Мальчику чего-то не хватало, сказала она в прошедшем времени, словно он умер. Она старалась поднять мне настроение, хотя я беспокоилась о том, что Кевину если чего и не хватало, так это той матери, которая была у меня.

На самом деле я могу проследить расцвет моей нынешней дочерней добродетельности до вечера того самого четверга, когда я, задыхаясь, позвонила матери. К кому еще мне было обратиться? Примитивность этих уз была отрезвляющей. Хоть убей, не могу вспомнить ни единого раза, когда Кевин, будучи сильно расстроенным – хоть из-за разбитой коленки, хоть из-за ссоры с товарищем по играм – позвонил бы мне.

По ее собранному официальному приветствию: «Алло, Соня Качадурян у телефона» – я поняла, что она не смотрела вечерние новости.

– Мама?

Это все, что я смогла сказать – жалобно и по-детски. Дальше я лишь тяжело дышала – наверное, это было похоже на телефонный розыгрыш. Внезапно во мне проснулось желание оградить ее от этого. Если она смертельно боялась дойти до ближайшей аптеки, то как же она справится с гораздо более существенным ужасом от того, что ее внук – убийца? Ради бога, думала я, ей семьдесят шесть, и она уже живет, глядя на мир через щель для писем. После такого она вообще никогда не снимет шоры с глаз.

Однако у армян есть талант к скорби. Знаешь, она даже не удивилась. Она говорила мрачно, но при этом оставалась собранной, и в кои-то веки, пусть и в преклонном возрасте, она вела себя как настоящий родитель. Я могу на нее положиться, уверяла она меня – утверждение, которое до этого момента могло вызвать у меня лишь насмешку. Словно весь этот испытываемый ею ужас наконец оправдался; словно она в каком-то смысле ощутила облегчение от того, что ее вечный посыл «готовься к худшему» оказался небеспочвенным. В конце концов, она уже испытала эти чувства до нас, когда волны трагедий остального мира плескались о ее берег. Она, может, и редко выходила из дома, но из нас всех она наиболее глубоко понимала, насколько сильно бездумный образ жизни окружающих тебя людей может угрожать всему, чем ты дорожишь. Большинство ее дальних родственников погибло во время резни, ее собственный муж стал стрелковой мишенью для японца, так что устроенное Кевином смертельное буйство вполне вписывалось в эту картину. Мне даже показалось, что это событие освободило в ней что-то – не только любовь, но и храбрость, хотя во многих отношениях они равны друг другу. Памятуя о том, что полиция непременно пожелает, чтобы я оставалась на месте, я отклонила ее приглашение приехать в Расин. И тогда моя затворница-мать серьезно предложила: она может прилететь ко мне.

Вскоре после того как Шиван сбежала с корабля (она так больше и не вернулась, так что последний зарплатный чек мне пришлось отправить ей через «Американ Экспресс» в Амстердам), Кевин перестал кричать. Совершенно перестал. Может быть, после того как его няня уволилась, он почувствовал, что выполнил свою миссию. Может быть, он в итоге пришел к выводу, что эти упражнения на предельной громкости не облегчают ему безжалостное течение жизни в четырех стенах и не стоят затрачиваемых усилий. А может, теперь он придумывал какую-нибудь новую уловку, поскольку его мать уже привыкла к его нытью, как привыкают к звуку автомобильной сигнализации, которую слишком долго не выключают.

Хоть я и не могла жаловаться на тишину, молчание Кевина производило гнетущее впечатление. Во-первых, это было самое настоящее молчание: полное, с закрытым ртом, без всяких звуков и вскриков, с которыми большинство детей исследуют бесконечно захватывающий мирок своего огороженного нейлоновой сеткой манежа. Во-вторых, это молчание было инертным. Он уже умел ходить – навык, который он освоил без свидетелей, как и все последующие умения; однако казалось, что ему не особенно хочется куда-то идти. Так что он часами сидел в манеже или на полу, его темные, без искорки, глаза двигались и выражали лишь несфокусированное недовольство. Я не могла понять, почему он хотя бы не собирает бесцельно ворс с наших армянских ковров, раз уж отказывается надевать разноцветные кольца на подставку или нажимать кнопки и вертеть ручки на развивающих игрушках. Я окружала его игрушками (ты редко когда приходил домой, не купив ему новую), а он лишь таращился на них или отпихивал от себя. Он вообще не играл.

Ты потом вспоминал тот период в основном как время, когда мы ссорились по поводу переезда и того, стоит ли мне предпринимать длинную поездку по Африке. Но я чаще всего вспоминаю, как оставалась дома в те тягомотные дни, когда от нас уходила очередная няня, и каким-то таинственным образом они проходили ничуть не быстрее, чем те дни, когда Кевин орал.

До того, как стать матерью, я представляла себе, что маленький ребенок рядом – это что-то вроде сообразительной общительной собаки, но наш сын оказывал своим присутствием гораздо более плотное влияние, чем всякое домашнее животное. В любой момент времени я остро ощущала его присутствие. Несмотря на то что его недавно появившаяся флегматичность облегчила мне редакторскую работу дома, я чувствовала, что он за мной наблюдает, и впадала в беспокойство. Я подкатывала мячики к ногам Кевина, и однажды мне удалось соблазнить его на то, чтобы он покатил его назад ко мне. Обрадованная – какая глупость! – я покатила его обратно; он его вернул. Но как только в третий раз я прокатила мяч между его ног, все закончилось. Он безразлично взглянул на мяч и оставил его лежать у своей коленки. Я в самом деле начала думать, Франклин, что он отлично соображает. Он за минуту понял: если мы продолжим эту «игру», то мяч будет кататься туда-сюда по одной и той же траектории – а это откровенно бессмысленное занятие. Мне ни разу больше не удавалось уговорить его на это.

Его непроницаемое безразличие сочеталось с молчаливостью, которая уже выходила далеко за пределы возраста, в коем, по мнению всех прочитанных тобой пособий, он должен был начать говорить; все это заставило меня пойти на консультацию к педиатру. Доктор Фульке старался меня обнадежить, с готовностью повторяя традиционные успокоительные фразы о том, что свойственное для «нормального развития» поведение подразумевает широкий спектр уникальных скачков и задержек; однако он все-таки подверг нашего сына ряду простых тестов. Я беспокоилась, что отсутствие реакции у Кевина было связано с проблемами со слухом: когда я звала его по имени, он оборачивался так медленно и с таким бесстрастным лицом, что невозможно было понять, слышал ли он меня. И все-таки, хоть его не обязательно интересовало то, что я говорила, слух у него оказался в порядке; а моя теория насчет того, что постоянный крик в младенческом возрасте повредил его голосовые связки, не подтверждалась медицинскими данными. Я даже выразила опасение, что замкнутость Кевина может оказаться ранним признаком аутизма, но он явно не демонстрировал красноречивого раскачивания и повторяющихся действий, характерных для таких несчастных, запертых в своем собственном мире. Если Кевин и был заперт, то в том же самом мире, что и мы с тобой. Единственным, чего мне удалось добиться от доктора Фульке, была задумчивая фраза: «Кевин – вялый малыш, не так ли?» Он произнес это касательно его некоторой физической расслабленности. Доктор поднимал руку нашего сына, отпускал ее, и она падала, словно вареная макаронина.

Я так настойчиво добивалась того, чтобы Фульке пришпилил к нашему сыну какой-нибудь диагноз, чтобы он прилепил ему на лоб ярлык с каким-нибудь известным в Америке синдромом, что педиатр наверняка принял меня за одну из тех мамаш-невротичек, которым страшно хочется, чтобы их ребенок чем-то выделялся, но в нынешние вырожденческие для нашей цивилизации времена они могут представить себе исключительность лишь в рамках неполноценности или болезни. И если честно, я в самом деле хотела, чтобы он нашел у Кевина какой-нибудь дефект. Я страстно хотела, чтобы у нашего сына был какой-нибудь недостаток или изъян, который мог бы пробудить во мне сочувствие. Я ведь не железная, и когда я издали видела терпеливо ждущего в приемной малыша с витилиго[107] на щеке или с перепонками между пальцев, я всем сердцем ему сочувствовала и содрогалась при мысли о том, какие муки ждут его на переменах в школе. Я хотела хотя бы жалеть Кевина, это казалось мне началом чего-то большего. Неужели я действительно хотела, чтобы у нашего сына были перепончатые пальцы? Да, Франклин. Если это помогло бы его полюбить.

Вес у него был ниже нормы, и поэтому у него никогда не было закругленных глуповатых черт, которые встречаются у пухлых малышей и которые в возрасте двух-трех лет делают фотогеничными лапочками даже некрасивых детей. Черты его лица были острыми, и с самого раннего возраста он походил на хорька. Я бы как минимум хотела иметь возможность разглядывать потом фотографии толстенького малыша, который позже разбил мне сердце, и гадать, что пошло не так. Вместо этого на всех снимках, которые у меня есть (а ты делал их пачками), запечатлены сдержанная осмотрительность и внушающее беспокойство самообладание. Узкое лицо с оливкового цвета кожей мгновенно узнаваемо: глубоко посаженные глаза, абсолютно прямой нос с широкой переносицей и слегка загнутым кончиком, тонкие губы, сжатые с непонятной решимостью. Эти снимки узнаваемы не только потому, что напоминают о школьных фотографиях, которые потом появились во всех газетах, но и потому, что они напоминают меня.

А я хотела, чтобы он был похож на тебя. Основой всей геометрии его тела был треугольник, а у тебя – квадрат; в острых углах есть что-то коварное и вкрадчивое, а в прямых – стабильность и надежность. Я не ждала, что по дому будет бегать маленький клон Франклина Пласкетта, но мне хотелось взглянуть на профиль сына и ощутить прилив искрящейся радости оттого, что у него твой крепкий высокий лоб, а не этот, резко опускающийся над глазами, которые в детстве были поразительно глубоко посаженными, но с возрастом станут казаться запавшими (мне ли об этом не знать). Я была довольна его явно армянской внешностью, но я надеялась, что твой белый американский оптимизм оживит инертную, злопамятную кровь моего оттоманского наследия, подарит его желтоватой коже легкий румянец от осенней игры в футбол, придаст его тусклым черным волосам блеск фейерверков по случаю Дня независимости. К тому же его хитрый взгляд, скрытность и молчаливость словно сталкивали меня лицом к лицу с миниатюрной версией моего собственного притворства. Он наблюдал за мной, и я сама наблюдала за собой, и под этим двойным пристальным взглядом я чувствовала себя вдвойне неловко и фальшиво. Если я и находила лицо нашего сына слишком проницательным и сдержанным, то та же самая хитрая и непроницаемая маска смотрела на меня из зеркала, когда я чистила зубы.

Мне претила идея сажать Кевина перед телевизором. Детские программы меня бесили: мультфильмы были гиперактивными, образовательные шоу – легкомысленными, неискренними и снисходительными. Но он казался таким апатичным; поэтому однажды днем, когда я прощебетала: «Пора нам пить сок!» – и почувствовала, что на этой фразе я окончательно иссякла, я включила ему мультфильмы, которые обычно показывают после школы.

– Мне не нравится.

Я резко обернулась, прекратив лущить бобы для обеда, потому что по безжизненной монотонности этого предложения поняла, что его не мог произнести герой мультфильма. Я поспешила приглушить звук телевизора и наклонилась к нашему сыну.

– Что ты сказал?

– Мне не нравится, – ровно повторил он.

С настойчивостью, которую я, наверное, никогда прежде не вкладывала в эти безнадежные отношения, я взяла его руками за плечи и спросила:

– Кевин, а что тебе нравится?

На этот вопрос он не был готов ответить, и даже сегодня, в возрасте семнадцати лет, он все еще не может дать на него ответ, который удовлетворил бы его самого, не говоря уж обо мне. Поэтому я вернулась к тому, что ему не нравится – тема, которая вскоре окажется неисчерпаемой.

– Милый, что тебе не нравится? Что нужно убрать?

Он похлопал рукой по экрану телевизора.

– Мне не нравится. Выключи.

Я в изумлении выпрямилась. Конечно же, я выключила телевизор, думая при этом: боже, мой ребенок так мал, но уже с хорошим вкусом. Я словно сама стала ребенком, и мне непременно захотелось поэкспериментировать с этой новой интересной игрушкой, нажать на все кнопки и посмотреть, какие лампочки загорятся.

– Кевин, хочешь печенье?

– Ненавижу печенье.

– Кевин, а ты поговоришь с папой, когда он придет домой?

– Нет, если мне чуть-чуть не захочется.

– Кевин, а можешь сказать «мамочка»?

До этого я все не могла решить, как бы мне хотелось, чтобы наш сын меня называл. «Мамочка» звучало слишком по-детски, «мать» – по-деревенски, «мамуля» – по-рабски, «мама» говорили куклы на батарейках, «ма» было где-то на уровне «потрясно», а «матушка» казалось слишком официальным для 1986 года. Оглядываясь назад, я думаю: может быть, мне не нравилось в отношении себя ни одно из этих слов просто потому, что мне не нравилось… в общем, потому что я все еще чувствовала себя не в своей тарелке в роли матери. Но это имело мало значения, потому что ответ Кевина был предсказуем.

– Нет.

Когда ты пришел домой, Кевин отказался повторить свое красноречивое выступление, но я пересказала его тебе слово в слово. Ты был вне себя от радости.

– Полными предложениями, вот так сразу! Я читал, что дети, которые кажутся отстающими в развитии, могут оказаться чрезвычайно сообразительными. Они перфекционисты. Они не хотят пробовать, пока не научатся делать это правильно.

У меня была конкурирующая теория: что, втайне давным-давно научившись говорить, он наслаждался подслушиванием не осведомленных об этом людей, что он был шпионом. И я обращала внимание не на его грамматику, а на то, что именно он говорил. Я знаю, что такие утверждения тебя бесят, но я в самом деле порой думала, что из нас двоих я интересовалась Кевином больше. (Мысленным взором я вижу, как при этих словах ты багровеешь от злости.) Я хочу сказать, что я интересовалась тем Кевином, каким он на самом деле был, а не Кевином – Твоим Сыном, который был постоянно вынужден сражаться с пугающим воображаемым образцом совершенства в твоей голове; его соперничество с этой моделью было гораздо более ожесточенным, чем соперничество с Селией. К примеру, тем вечером я заметила:

– Я целую вечность ждала возможности выяснить, что происходит за этими проницательными маленькими глазками.

Ты пожал плечами:

– Пружинки-картинки, игрушки-погремушки.

Видишь? Кевин был (и остается) для меня тайной. Ты же беззаботно решил, что все отлично – ты ведь сам был мальчишкой и беспечно предполагал, что выяснять тут нечего. И наверное, мы с тобой отличались друг от друга на таком глубоком уровне, как природа человеческого характера. Ты считал ребенка неполным творением, более простой формой жизни, которая у тебя на глазах эволюционирует в более сложное взрослое состояние. Я же, с того самого мгновения, когда его положили мне на грудь, воспринимала Кевина Качадуряна как существо, жившее и до появления на свет, с огромной и меняющейся внутренней жизнью, интенсивность и тонкость которой с возрастом могут лишь уменьшиться. Чаще всего мне казалось, что он скрывается от меня, в то время как у тебя было ощущение жизнерадостной и неспешной доступности.

В общем, в последующие несколько недель он разговаривал со мной днем, а когда ты приходил домой, он словно воды в рот набирал. Когда он слышал звук лифта, то бросал на меня заговорщицкий взгляд, означавший: давай-ка одурачим папу. Возможно, я находила порочное удовольствие в эксклюзивности моих бесед с сыном, благодаря которой он оповестил меня о том, что ему не нравится рисовый пудинг – с корицей или без, и что ему не нравятся книги доктора Сьюза[108], и что ему не нравятся детские стишки, положенные на музыку, которые я взяла в библиотеке. У Кевина был специфический словарь: он был гением отрицания.

Единственным воспоминанием о настоящей детской радости, которое у меня сохранилось за тот период, был его третий день рождения. Я наливала клюквенный сок в его чашку-непроливайку, а ты завязывал ленты на свертках с подарками, которые сам же через несколько минут будешь для него развязывать. Ты принес из кондитерской на Первой авеню трехярусный бело-шоколадный торт, украшенный масляным кремом на традиционную бейсбольную тему, и гордо поставил его на стол перед его высоким детским стульчиком. За те две минуты, что мы стояли к нему спиной, Кевин продемонстрировал тот же талант, что он показал нам в начале той недели, когда методично вынул через маленькую дырочку всю набивку из кролика, которого мы считали его любимой игрушкой. Мое внимание привлек тихий сухой смешок, который я могла бы описать лишь как зарождающееся хихиканье. Руки Кевина были руками скульптора. А на его лице светился восторг.

У такого маленького именинника, еще не до конца понимавшего идею дня рождения, не было никаких причин осмыслять необходимость резать торт на кусочки торта. Ты рассмеялся, и я была рада, что после стольких стараний ты смог увидеть комизм в этом происшествии. Но вытирая ему руки влажным полотенцем, я подавила смех. То, как Кевин погрузил обе руки в середину торта и одним хирургическим движением разделил его на две части, тревожно напоминало сцены в телесериалах про медиков, когда пациента нужно реанимировать, и кто-нибудь из врачей вопит: «Ломайте!» Еще более кровавые программы, которые показывали ближе к концу тысячелетия, вообще не оставляли простора воображению: грудная клетка раскалывается под электропилой, ребра растягивают в стороны, и наш красавец-доктор скорой помощи погружается в красное море. Кевин не просто играл с тем тортом. Он вырвал у него сердце.

Конечно, в итоге мы пришли к неизбежному обмену: я позволила тебе найти нам дом за Гудзоном, а ты дал согласие на то, чтобы я поехала на разведку в Африку. Эта сделка была нечестной по отношению ко мне, но ведь от отчаяния люди часто выбирают краткосрочное облегчение в обмен на долгосрочные потери. Так что я продала свое право первородства за миску супа[109].

Я не хочу сказать, что жалею о времени, проведенном в Африке, хотя оно и было не очень качественным, потому что я неправильно выбрала момент для поездки. Материнство затянуло меня в круг проблем, которые мы обычно считаем низшими материями: еда и дефекация. И в конечном счете Африка состоит именно из этого. Наверное, в конечном счете из этого состоит любая страна, но я всегда ценила усилия, направленные на сокрытие данного факта; и, наверное, мне было бы лучше путешествовать в другие, более декоративные страны, где в ванной лежит розовое мыло, а еду украшают хотя бы листиком зеленого салата. Брайан рекомендовал детей в качестве отличного антидота против пресыщенности: он говорил, что человек учится заново ценить мир, глядя на него через их широко распахнутые от восхищения глаза, и все, от чего ты уже успел устать, вдруг кажется полным жизни и новизны. Что ж, звучало круто, словно настоящая панацея – лучше, чем подтяжка лица или рецепт на валиум[110]. Но я вынуждена с досадой сообщить, что, когда бы я ни посмотрела на мир глазами Кевина, он всегда казался необыкновенно унылым. Если смотреть на мир глазами Кевина, он всегда выглядел как Африка, где люди толпятся, воруют, попрошайничают, незаконно селятся на чужой земле, ложатся и умирают.

И все же среди всей этой нищеты и убожества я не могла найти компанию по организации сафари, которая была бы в состоянии как следует просчитать бюджет: большинство из них запрашивали несколько сотен долларов в сутки. Точно таким же образом и жилье делилось лишь на два типа, что полностью исключало мою целевую аудиторию: оно было либо роскошным и дорогим, либо грязным и дешевым. Разнообразные итальянские и индийские рестораны предлагали хорошую еду за нормальные деньги, но в аутентичных африканских заведениях подавали лишь ничем не приправленную козлятину. Транспортное сообщение было ужасным: поезда то и дело просто останавливались, самолеты были старыми и изношенными, а пилоты – только что из какой-нибудь безвестной летной школы; водители носились по дорогам словно камикадзе, а болтливых пассажиров в автобусы набивалось втрое больше положенного, да еще и с курами.

Знаю, звучит так, словно я привередничаю. Я побывала на этом континенте в возрасте чуть за двадцать, и была очарована. Африка и в самом деле казалась каким-то совершенно иным местом. Но с тех пор популяция диких животных резко снизилась, а популяция людей резко увеличилась, и все это время нищета возрастала по экспоненте. На этот раз я смотрела на континент взглядом профессионала и сбрасывала со счетов целые страны, которые можно было даже не обсуждать. В Уганде все еще извлекали из кишащих крокодилами рек части тел тех, кого бросали туда Амин[111] и Оботе[112]; Либерией правил кровожадный идиот Сэмюэл Доу[113]; в Бурунди даже в те дни хуту и тутси[114] рубили друг друга на куски. Заир был во власти Мобуту Сесе Секо[115], в то время как Менгисту[116] продолжал грабить Эфиопию, а в Мозамбике неистовствовала РЕНАМО[117]. Если бы я внесла в список Южную Африку, то был риск того, что всю серию путеводителей в США будут бойкотировать[118]. Что касается небольшого количества остававшихся мест, то, хоть меня и можно было обвинить в черствости, но я не имела никакого желания брать на себя ответственность за неопытных юных уроженцев Запада, которые направятся в эти опасные земли, вооружившись лишь путеводителем «Крыла Надежды» характерного небесно-голубого цвета. Иначе мне придется прочесть в газете об ограблении в Цаво[119], в результате которого троих человек убили и бросили в канаву ради 2000 шиллингов, фотоаппарата и путеводителя, и я буду чувствовать, что виновата во всем этом. Как позже продемонстрирует Кевин, я привлекаю к себе ответственность, реальную или воображаемую.

Я пришла к выводу, что у людей из отдела маркетинга голова растет из задницы. Они исследовали спрос, но не предложение. Я не верила в то, что вся наша неустрашимая армия студентов и мой скрупулезный персонал смогут собрать хоть один выпуск путеводителя, способный защитить своих читателей от самых грубых оплошностей, за которые они могут заплатить такую высокую цену, что даже континент, полный выгодных предложений, все равно окажется слишком дорогим. В кои-то веки я испытывала самое настоящее материнское чувство – по отношению к моим клиентам, таким как Шиван; и я меньше всего хотела бы, чтобы Шиван с ее бледным личиком и уверенностью в том, что «в каждом из нас есть хорошее», оказалась бы в знойных и безжалостных трущобах Найроби. Проект путеводителя по Африке был обречен.

Но самым большим разочарованием для меня оказалась я сама. Оставив идею путеводителя, я была свободна и могла мотаться по стране, не делая никаких заметок, но я привыкла полагаться на исследовательскую деятельность, потому что она придавала смысл путешествию. Свободная от маршрута, продиктованного удобно расположенными главами, я чувствовала себя бесцельно бродящей по этой земле. Африка – паршивое место, чтобы без конца задаваться вопросом «Что я здесь делаю?», хотя в ее беззаботных и зловонных городах есть что-то такое, что заставляет тебя это делать.

Я не могла отделаться от мыслей о тебе и Кевине. То, как страшно я по тебе скучаю, служило мне мучительным напоминанием о том, что я скучала по тебе с самого рождения Кевина. Вдали от тебя я чувствовала себя не эмансипированной женщиной, а нерадивой матерью и женой и со страхом думала о том, что, если ты не решил наконец проблему с няней, то тебе придется брать его с собой и возить в пикапе на поиски локаций. Куда бы я ни ехала, я ощущала на себе это бремя, словно тащилась по узким портовым улочкам Лагоса с гирями на ногах: дома, в Нью-Йорке, я кое-что затеяла, дело это было совершенно не закончено, я увиливала от него, но что хуже – то, что я затеяла, шло очень плохо. Вот этим фактам я смотрела в лицо; вот для этого мне пригодилось мое одиночество. В конце концов, единственное, чего нельзя избежать в Африке, – это дети.

На последнем этапе трехмесячной поездки, которую, как ты помнишь, я сократила, я приняла несколько важных решений. Слишком много у меня было поездок, и эту я затеяла не столько ради исследовательской атмосферы, сколько для того, чтобы добиться своего и доказать, что моя жизнь не изменилась, что я все еще молода, все еще любопытна, все еще свободна; несомненно, это лишь доказывало, что моя жизнь на самом деле изменилась, что в свои сорок один я и близко не молода, что я и вправду удовлетворила свое поверхностное любопытство по отношению к другим странам и что существует разновидность свободы, которой я не могу воспользоваться, не утопив при этом единственный крошечный островок постоянства, прочного смысла и длительного желания, который мне удалось аннексировать в этом огромном и произвольном море интернационального равнодушия.

Устроившись на полу в зале аэропорта в Хараре и сидя на грязном линолеуме (сидеть было больше негде, а самолет опаздывал на восемь часов, потому что весь этот Боинг-737 присвоила жена какого-то министра, которой захотелось слетать за покупками в Париж), я, кажется, необъяснимым образом утратила свою прежнюю спокойную уверенность в том, что неудобство (если не полная катастрофа) было трамплином почти перед каждым настоящим приключением за границей. Меня больше не убеждал старый афоризм, помещенный во введении к каждому выпуску путеводителей «Крыла Надежды» и утверждавший, что худшее, что может случиться в любой поездке, – это если она пройдет гладко. Вместо этого я, как любой турист с Запада, нетерпеливо мечтала о кондиционере и сердилась, что единственным доступным напитком была апельсиновая фанта, которую я не люблю. С учетом того, что холодильник в торговом ряду сломался, фанта имела температуру, близкую к кипению.

Это затянувшееся потное ожидание позволило мне поразмыслить и решить, что на данный момент в вопросе материнских обязанностей я сделала лишь первые шаги. Странным образом я решила, что мне нужно заново принять трудное решение 1982 года и окунуться в материнство с головой. Мне нужно было заново забеременеть Кевином. Как и его рождение, воспитание нашего сына могло стать опытом, который перенесет меня в другую жизнь, если только я перестану этому сопротивляться. Как я в последующие годы изо всех сил старалась внушить Кевину (безуспешно), редко так бывает, чтобы объект твоего внимания был от природы скучным или интересным. Ничто не будет интересным, если ты не интересуешься. Напрасно я ждала, сложа руки, чтобы Кевин проявил готовность доказать, что он достоин моего энтузиазма. Это было слишком высоким требованием по отношению к маленькому мальчику, который был бы ко мне мил настолько, насколько я ему это позволю. Мне давно пора было пойти Кевину навстречу.

По прилету в аэропорт Кеннеди я прямо-таки излучала решительность, оптимизм и добрую волю. Но в ретроспективе я все же должна заметить, что я больше всего пылала любовью к нашему сыну тогда, когда его не было рядом.

С рождеством,

Ева

27 декабря 2000 года

Дорогой Франклин,

заранее спросив, не против ли я, сегодня моя мама устроила тут небольшие девичьи посиделки; думаю, она пожалела, что выбрала именно этот день. Оказывается, вчера в Уэйкфилде, штат Массачусетс, очень крупный несчастный мужчина – инженер-программист по имени Майкл Макдермотт, который теперь известен всей стране как фанат научной фантастики (точно так же большинству людей с улицы теперь известно пристрастие нашего сына к одежде меньшего размера) – вошел в здание компании «Эджуотер Технолоджи» с дробовиком, автоматом и пистолетом и убил семерых своих коллег[120]. Насколько я понимаю, мистер Макдермотт был расстроен – и вот я уже хорошо знакома с деталями его финансового положения, вплоть до того факта, что его машину вот-вот должны были изъять за неуплату долгов и что его работодатели удерживали его зарплату в счет просроченных налогов.

Я не могла не подумать о твоих родителях, поскольку они живут недалеко от Уэйкфилда. Твоего отца всегда заботило, чтобы его первоклассные приспособления были сделаны с тонким чувством пропорциональности; такая озабоченность, конечно же, распространяется и на поведенческие рамки – например на способы устранения несправедливости. Твоим родителям, наверное, кажется, что вокруг них сжимается физически абсурдный мир, который не уважает ресурсы.

Давным-давно отказавшись от трудной задачи приглашать Соню Качадурян на ответные посиделки и терпеть те причудливые отговорки, которые она всегда придумывала, когда объясняла мне, почему не может пойти на премьеру школьной пьесы, в которой я играю, эти стреляные воробьихи уже много раз пробовали приготовленные матерью лахмаджун[121] и посыпанные кунжутом печенья, так что они не слишком долго задержались на фуршетных закусках. Вместо этого они до смерти хотели поговорить о Майкле Макдермотте, хоть и вели себя несколько неуверенно (принимая во внимание присутствие почетной гостьи). Одна вдова печально заметила, что она понимает, каким отщепенцем должен был чувствовать себя молодой человек с прозвищем Навозник. Моя раздражительная тетя Алин пробормотала, что ее собственная продолжающаяся битва со службой внутреннего налогообложения (недоплаченные в 1991 году 17 долларов за годы обросли процентами и пенями, раздувшись до суммы больше 1300 долларов) – скоро тоже вполне может довести ее до того, что она возьмет в руки оружие. Но все они исподволь обращались ко мне – штатному эксперту, который умеет заглянуть в извращенный ум.

В конце концов мне пришлось проявить твердость и напомнить этим дамам, что я и обсуждаемый толстяк-одиночка никогда не были знакомы. Внезапно всем показалось, что в этой стране в наши дни никто больше не специализируется на банальном убийстве – не больше, чем юрист, который изучает старую добрую юриспруденцию. Есть «убийство на работе» и есть «стрельба в школе» – совершенно иная область специализации; и я почувствовала, как в комнате повисла всеобщая неловкость, словно все они позвонили в Отдел продаж, а надо было звонить в Службу поддержки клиентов. Поскольку тему выборов во Флориде до сих пор слишком опасно поднимать, не будучи уверенными, что все присутствующие занимают одну сторону в текущем вопросе, одна из дам благоразумно вернула беседу к лахмаджуну.

И вообще, кто сказал, что преступление себя не оправдывает? Сомневаюсь, что налоговая когда-нибудь увидит хоть цент из денег этого Навозника, и сорокадвухлетний налоговый мошенник будет стоить дядюшке Сэму гораздо более солидной суммы, израсходованной на судебные издержки, чем налоговая когда-либо выжала бы из его зарплаты.

Вот так я теперь думаю, потому что цена правосудия больше не является каким-то абстрактным понятием в моей жизни – это жесткий и непреклонный счет, идущий на доллары и центы. И я на самом деле часто внезапно вспоминаю эпизоды того процесса – гражданского процесса. Суд по уголовному делу почти не отложился у меня в памяти.

– Госпожа Качадурян, – слышу я. Харви зычным голосом начинает свою часть прямого допроса. – Обвинение подробно остановилось на том, что вы управляли компанией на Манхэттене и в это время оставляли своего сына на попечении посторонних людей и что вы были в Африке, когда ему исполнилось четыре года.

– Я в то время не знала, что иметь свою собственную жизнь – это незаконно.

– Однако после возвращения из той поездки вы наняли человека, который контролировал бы текущие дела вашей фирмы, чтобы вы могли быть лучшей матерью своему ребенку?

– Да, это так.

– Разве вы не стали его главным опекуном? В сущности, если не считать приглашаемых время от времени приходящих нянь, разве вы не отказались полностью от внешней помощи?

– Откровенно говоря, мы отказались от найма няни, потому что не могли найти никого, кто мог бы выдержать Кевина дольше нескольких недель.

Вид у Харви был кислый. Его клиентка вредила сама себе. Я воображала, что это качество делает меня особенной, но усталое выражение лица моего адвоката говорило о том, что таких, как я, – множество.

– Однако вы беспокоились о том, что ему нужно постоянное и неизменное окружение, и именно поэтому вы прервали тот непрерывный поток молодых девушек. Вы больше не ходили на работу с девяти до пяти.

– Да.

– Госпожа Качадурян, вы любили свою работу, верно? Она давала вам чувство большого удовлетворения. Значит, это решение было большой жертвой и все ради ребенка?

– Жертва была огромной, – сказала я. – Она также оказалась напрасной.

– Больше нет вопросов, ваша честь.

Мы заранее отрепетировали лишь слово «огромная», и точка. Он бросил на меня сердитый взгляд.

Неужели еще тогда, в 1987 году, я уже планировала свою защиту? Хотя мой не ограниченный по времени уход из «Крыла Надежды» был обставлен с большим размахом, как шаг, представляющий собой огромную компенсацию, он оказался лишь косметической процедурой. Я думала, что это хорошо выглядит со стороны. Я никогда не считала себя человеком, которого заботит мнение других людей, но тех, у кого есть большие запасы позорных тайн, неизбежно поглощает забота о приличиях.

Поэтому, когда вы с Кевином встретили меня с самолета в аэропорту Кеннеди, я наклонилась, чтобы первым обнять сына. Он был все в той же ставящей в тупик фазе «тряпичной куклы», то есть вялым. Он не обнял меня в ответ. Однако сила и продолжительность моих объятий демонстрировали мое перерождение, случившееся в Хараре.

– Я так по тебе скучала, – сказала я. – У мамы есть для тебя два сюрприза, милый. Я привезла тебе подарок. А еще я обещаю, что больше никогда не уеду так надолго!

Кевин стал еще более вялым. Я выпрямилась и принялась смущенно поправлять непослушную копну его волос. Я хорошо играла свою роль, но по неестественной апатии моего ребенка зрители могли бы прийти к заключению, что на самом деле я держу его в подвале пристегнутым наручниками к бойлеру.

Я поцеловала тебя. Я всегда думала, что детям нравится видеть, как их родители проявляют друг к другу нежность, однако Кевин нетерпеливо топнул ногой и замычал, повиснув на твоей руке. Возможно, я ошибалась. Я никогда не видела, как моя мать целует отца. Жаль.

Ты прервал наш поцелуй и пробормотал:

– Наверное, нужно время, Ева. Для детей в таком возрасте три месяца – это целая жизнь. Они сходят с ума, потому что думают, что ты больше не вернешься.

Я хотела пошутить, что Кевина, похоже, больше расстроило то, что я вернулась, но я сдержалась: одной из первых жертв, принесенных на алтарь семейной жизни, была веселость.

– Что это за звуки он издает? – спросила я. Кевин продолжал тащить тебя за руку и мычать.

– Сырные палочки, – бодро ответил ты. – Его недавнее увлечение. Ладно, парень! Пойдем, найдем тебе пачку светящихся в темноте продуктов нефтепереработки, малыш!

И ты пошел по терминалу, спотыкающийся Кевин трусил за тобой, а я сама катила на тележке свои чемоданы.

В пикапе мне пришлось убрать с пассажирского сиденья несколько липких палочек разной степени замусоленности. Диетический энтузиазм Кевина не распространялся на поедание: он лишь сосал эти палочки, смачивая их слюной до тех пор, пока не растворялась их неоновая оболочка.

– Большинство детей ведь любят сахар? – с жаром объяснил ты. – А наш любит соль!

По-видимому, любовь к натрию была во всех смыслах выше, чем пристрастия сладкоежек.

– Японцы считают, что эти вкусы противоположны друг другу, – сказала я, выбрасывая липкие трофеи в окно.

Несмотря на то что в пикапе было небольшое заднее сиденье, детское кресло Кевина было установлено впереди, между нами, и я огорчилась, что не могу, как раньше, положить руку тебе на бедро.

– Мамс пукнула, – сказал Кевин, выдав свою версию вместо слов «мама» или «мамочка». (Это было мило. Должно было быть.). – Воняет.

– Не нужно сообщать о таких вещах вслух, Кевин, – с нажимом сказала я. В Норфолке перед посадкой я поела на гарнир пюре из бобов и бананов.

– Как насчет «Джуниорс»[122]? – предложил ты. – Он по дороге, и там можно комфортно посидеть с детьми.

Это было не похоже на тебя: ты даже не подумал о том, что я добиралась из Найроби в течение пятнадцати часов и что, может быть, я немного устала, отекла от сидения в самолете, сыта по горло булочками и сыром из пакетиков и совсем не в настроении сидеть в шумной, выпендрежной, ярко освещенной забегаловке, единственным преимуществом которой был чизкейк. Я втайне надеялась, что ты нашел няню на несколько часов, один встретишь меня в аэропорту и отвезешь выпить в какое-нибудь тихое место, где я смогу робко рассказать тебе о том, как начала свою жизнь в роли матери с чистого листа. Другими словами, я хотела отвлечься от Кевина, чтобы лучше суметь рассказать тебе, насколько больше времени я собираюсь с ним проводить.

– Отлично, – слабым голосом сказала я. – Кевин, или ешь эти сырные штучки, или я их уберу. Не нужно крошить их по всей машине.

– Дети всегда неаккуратны, Ева, – весело сказал ты. – Расслабься!

Кевин хитро улыбнулся мне оранжевым ртом и бросил сырную палочку мне на колени.

В ресторане Кевин отверг высокий детский стул, сказав, что он для малышей. Поскольку, став родителем, человек явно тут же превращается в невыносимого педанта, я начала читать нотацию:

– ХОРОШО, Кевин. Но запомни: ты будешь сидеть как взрослый, только если станешь вести себя как взрослый.

– НА-НА-НА, на-на. На на-на-на: на на-на на-на на на-на, на-на на-на на-на на-на на-на на на-на.

Он с удовольствием передразнил меня, при этом с такой точностью уловив мой строгий тон и нравоучительную интонацию, что в будущем, наверное, смог бы стать ресторанным певцом и исполнять кавер-версии хитов.

– Прекрати, Кевин. – Я старалась говорить небрежно.

– На-на-на, на-на!

Я повернулась к тебе.

– И как давно продолжается вот это?

– На на на-на на-на-на-на-на НА НА-НА?

– Наверное, около месяца. Это такой возраст. Он это перерастет.

– На-на-на-на на-на-на на-на-на. На-на на-на на-на. На на-на на-на-на-на.

– Жду не дождусь, – сказала я, все больше не желая произнести еще хоть слово, чтобы не слышать, как он попугайничает на этом «на-на» языке.

Ты хотел заказать Кевину жареные луковые кольца, но я возразила, что он, должно быть, весь день ел всякую соленую гадость.

– Слушай, – сказал ты, – как и ты, я рад, когда он ест хоть что-нибудь. Может, ему нужен какой-нибудь микроэлемент типа йода. Я считаю, надо доверять природе.

– Перевожу: ты тоже любишь всякие странные блюда и дурацкие снеки, так что вы подружились на почве нездоровой еды. Закажи ему котлету – ему нужен белок.

Когда официантка зачитывала наш заказ, Кевин повторял за ней каждое слово. «На-на-на на-на, на-на-на-на на-на-на на-на-на», по-видимому, переводится как «садовый салат, фирменная заправка отдельно».

– Какой милый малыш, – сказала она, бросив отчаянный взгляд на часы на стене.

Когда Кевину принесли котлету, он взял со стола высокую граненую солонку с огромными отверстиями в крышке и принялся сыпать соль на мясо, пока котлета не стала похожа на припорошенную снегом Килиманджаро. Я пришла в ужас и протянула руку, чтобы ножом убрать с котлеты соль, но ты удержал меня.

– Почему ты не можешь радоваться и получать удовольствие от того, что происходит с этим малышом? – тихо пожурил ты меня. – Соль – это тоже временное явление, и его он тоже перерастет, а потом, когда он станет старше, мы будем рассказывать ему об этом, что позволит Кевину почувствовать, что даже будучи маленьким, он обладал множеством необычных черт. Это жизнь. Это хорошая жизнь.

– Сомневаюсь, что у Кевина будут проблемы с тем, чтобы найти в себе странности.

Несмотря на то что вдохновлявшее меня все последние две недели чувство моей материнской миссии быстро ослабевало, я ведь дала обещание самой себе и обещание Кевину по приезде – последнее также подразумевало обещание тебе. Я сделала глубокий вдох.

– Франклин, я приняла важное решение, пока была в отъезде.

Классически точно выбрав время, как это обычно бывает, когда обедаешь в ресторане, именно в этот момент официантка принесла мой салат и твой чизкейк. Линолеум скрипел под ее ногами, потому что Кевин высыпал остатки соли из солонки на пол.

– У тети какашка на лице.

Кевин показывал пальцем на родимое пятно на левой щеке официантки – оно было шириной около семи сантиметров и формой напоминало очертания Анголы. Она обильно нанесла на это большое коричневое пятно бежевый консилер, но большая его часть уже стерлась. Как это случается почти со всеми попытками скрыть дефект, маскировка выглядит хуже, чем сам неприкрытый недостаток – этот урок мне еще придется усвоить в отношении самой себя. Прежде чем я успела его остановить, Кевин прямо спросил у нее:

– Почему ты не умоешь лицо? Оно в какашках.

Я рассыпалась в извинениях перед девушкой; ей вряд ли было больше восемнадцати, и она наверняка страдала от этого дефекта всю свою жизнь. Она через силу улыбнулась и сказала, что сейчас принесет заправку для моего салата.

Я резко повернулась к нашему сыну.

– Ты ведь знаешь, что это пятно – не какашка?

– На на НА-НА на на-на на-на на на-на-на?

Кевин спрятался за стол, глаза его блестели над краем столешницы. Он положил пальцы на стол и прижался носом к его краю, но по его выразительно блестящим и хитро прищуренным глазам я понимала, что под столом на его лице появилась ухмылка – широкая, с плотно сжатыми губами и странно натянутая.

– Кевин, ты ведь знаешь, что обидел ее? – сказала я. – Как бы тебе понравилось, если бы я сказала, что у тебя лицо в какашках?

– Ева, дети не понимают, что взрослые могут быть чувствительны в том, что касается их внешности.

– Ты в этом уверен? Ты где-то об этом прочел?

– Может, не будем портить наш первый день вместе? – взмолился ты. – Почему тебе всегда обязательно нужно думать о нем самое плохое?

– Это еще откуда взялось? – озадаченно спросила я. – Больше похоже на то, что ты всегда думаешь самое плохое обо мне.

Бесхитростные мистификации станут моей линией поведения на ближайшие три года. А пока что сложилась совершенно неподходящая атмосфера для моего важного объявления, и потому я сделала его без особых церемоний. Боюсь, оно прозвучало вызывающе: вот тебе, раз ты считаешь меня такой плохой матерью.

– Ого, – сказал ты. – Ты уверена? Это серьезный шаг.

– Я помню, что ты сказал о Кевине, когда он начал говорить – что он, возможно, не говорил так долго, потому что хотел делать это правильно. Что ж, я тоже перфекционист. И я не занимаюсь как следует ни «Крылом Надежды», ни материнством. На работе я постоянно беру отгулы без предупреждения, и публикации отстают от графика. А тем временем Кевин просыпается по утрам и понятия не имеет, кто будет присматривать за ним сегодня – его мать или какая-нибудь беспомощная новая няня, которая сбежит к концу недели. Я думаю, что побуду с ним, пока он не пойдет в начальную школу. Эй, это даже может пойти на пользу компании. Привнесет новую перспективу, свежие идеи. Может, мое мнение слишком доминирует над всей серией.

– Ты? – переспросил ты совершенно потрясенным голосом, – ты доминируешь?

– НААААА? На-на-нааа-на-на?

– Кевин, прекрати! Хватит, дай маме с папой поговорить.

– НАНА, на-на-НА! НА-НА, на на-на на-на на-на-на-на…

– Я серьезно, Кевин, прекращай это «на-на», или мы уходим.

– На на-НАА-на, на-на, на-на-на на-на на-на, на-на на на-НААА-на!

Не знаю, зачем я пригрозила ему тем, что мы уйдем из кафе – у меня ведь не было никаких оснований думать, что он хочет там оставаться. Так я впервые ощутила то, что впоследствии станет для меня хронической проблемой: как наказать ребенка, который почти как дзен-буддист равнодушен к тому, в чем ты ему отказываешь.

– Ева, ты делаешь только хуже.

– Как ты предлагаешь заставить его замолчать?

– На НА на-на-на-на на-на-на на-на на-на-наааааа?

Я шлепнула его, не очень сильно. Вид у него был довольный.

– Где ты научилась этому приему? – мрачно спросил ты. И это действительно был прием: впервые за все время обеда Кевин не перевел очередное предложение на язык «на-на».

– Франклин, он говорил все громче. Люди уже стали на нас оборачиваться.

Тут Кевин разревелся. На мой взгляд, слезы его несколько запоздали. Меня они не тронули, и я не стала его утешать.

– Они оборачиваются, потому что ты его ударила, – сказал ты вполголоса, беря нашего сына на руки и усаживая его к себе на колени, потому что его плач начал переходить в крик. – Так больше не делают, Ева. Не здесь. Кажется, приняли закон или что-то в этом роде. Или могли бы принять. Это считается физическим насилием.

– Я шлепаю собственного ребенка, и меня за это арестуют?

– Существует единодушное мнение, что насилие – это не способ донести до кого-то свою точку зрения. И черт подери, это действительно так. Я хочу, чтобы ты больше этого не делала, Ева. Никогда.

Понятно: я шлепаю Кевина – ты шлепаешь меня. Картина была мне ясна.

– Пожалуйста, можем мы уйти отсюда? – холодно предложила я. Кевин притих и сбавил громкость до неуверенных всхлипываний, но он мог легко растянуть этот этап еще на добрые десять минут. Господи, этот маленький актер сыграл почти драматическую роль.

Ты сделал знак, чтобы нам принесли счет.

– Это, конечно, не та обстановка, в которой мне хотелось сделать мое объявление, – сказал ты, вытирая Кевину нос салфеткой. – Но у меня тоже есть новости. Я купил нам дом.

Я не поверила своим ушам.

– Ты купил нам дом. Ты не нашел дом, чтобы я могла на него посмотреть. Дело сделано.

– Если бы я не поторопился, у нас бы его увел другой покупатель. Кроме того, ты ведь не интересовалась этим делом. Я подумал, что ты обрадуешься, что все закончилось без твоего участия.

– Ясно. Насколько я вообще могу быть рада тому, что изначально даже не было моей идеей.

– Так вот в чем дело, да? Ты не в состоянии одобрить ничего, что не было твоей задумкой. Если не ты сама придумала проект «Пригород», то ты им страшно недовольна. Удачи в делегировании полномочий на работе; тебе это дастся нелегко.

Ты оставил официантке щедрые чаевые. Лишние три доллара, как я поняла, должны были компенсировать шутку про лицо в какашках. Твои движения были механическими. Я видела, что ты обижен. Ты всюду искал этот дом, ты с нетерпением ждал возможности сообщить эту новость, и ты, наверное, очень хотел обладать недвижимостью, иначе не стал бы его покупать.

– Прости, – прошептала я, когда мы выходили из ресторана и другие клиенты украдкой глазели на нашу компанию. – Я просто устала. Я рада. Жду не дождусь, когда увижу дом.

– На-на-на. На на на-на…

Я подумала: все в ресторане испытали облегчение от нашего ухода. Я подумала: я стала одной из тех женщин, которых мне всегда было жаль. Я подумала: и мне до сих пор их жаль.

Больше, чем когда-либо.

Ева

1 января 2001 года

Дорогой Франклин,

можешь считать это данным самой себе новогодним обещанием, но я скажу тебе то, что меня подмывало сказать долгие годы: я ненавидела этот дом. Я возненавидела его с первого взгляда. И со временем он не стал нравиться мне больше. Каждое утро я просыпалась среди этих гладких поверхностей, элегантных конструкторских деталей, ровных горизонтальных контуров и активно все это ненавидела.

Я допускаю, что район Найак – лесистый и расположенный прямо на Гудзоне – был правильным выбором. Ты был так добр, что отдал предпочтение округу Рокленд в Нью-Йорке, вместо того чтобы найти дом в Нью-Джерси – в этом штате наверняка есть множество прекрасных мест для жизни, но само его название звучит для меня убийственно. Найак был неоднородным в расовом отношении и на первый взгляд выглядел непритязательно и слегка неопрятно, как и Чатем; но в отличие от Чатема, эта внешняя потрепанность и непритязательность была иллюзией, поскольку на протяжении многих десятилетий все новоприбывшие здесь были неприлично богаты. Главная улица, вечно с обеих сторон заставленная ауди и БМВ, дорогущие забегаловки с фахитас[123] и винные бары, переполненные посетителями, и унылые обшитые деревом трехкомнатные дома на отшибе, выставленные на продажу за 700 штук баксов. Единственная претензия Найака – недостаточное притворство. Боюсь, он контрастировал с самим Гладстоном – расположенным севернее, относительно новым спальным районом, чей крошечный центр с имитацией газовых фонарей, заборами из горизонтальных балок и торговыми фирмами с названиями вроде «Старая Добрая Сэндвичная», являл собой квинтэссенцию того, что британцы называют «шикарным».

По правде говоря, сердце у меня упало, когда ты свернул с променада Палисейд и с гордостью плавно повел пикап по длинной помпезной аллее. Ты ничего не рассказал мне о доме, чтобы «сюрприз» удался лучше. Что ж, тебе удалось меня удивить. Это было одноэтажное просторное здание из стекла и бежевого кирпича, с плоской крышей, и с первого взгляда оно напоминало штаб-квартиру какой-нибудь могущественной филантропической организации по разрешению конфликтов, у которой куча денег, и в этой штаб-квартире они вручают «премии за сохранение мира» людям вроде Мэри Робинсон[124] и Нельсона Манделы.

Разве мы с тобой не обсуждали, какой дом я рисовала в своем воображении? У тебя должно было сложиться хоть какое-то представление. Дом, который представляла себе я, был старым, в викторианском стиле. Если уж он должен был быть большим, то в высоту: три этажа и чердак; он должен был быть полон укромных уголков и закутков, чье изначальное предназначение уже утрачено: комнаты для рабов и инструмента, погреб для хранения овощей и коптильня, кухонный лифт и «вдовья площадка»[125] на крыше. Дом, который рассыпается на части, в котором с крыши падают куски шифера, а из стен сочится история, который требует по субботам кропотливо ремонтировать шаткую балюстраду, в то время как вверх поднимается аромат от остывающих на кухонной столешнице пирогов. Я бы обставила его подержанной мебелью с выцветшей и потертой цветочной обивкой, повесила бы купленные на гаражной распродаже шторы с кисточками на подхватах, расставила бы в нем серванты из красного дерева с потемневшими от времени зеркалами. На веранде висели бы качели, а рядом в старом жестяном ведре росла бы чахлая герань. Никто не стал бы вставлять в рамки наши потрепанные стеганые одеяла или продавать их с аукциона как ценнейшие образцы раннего американского рукоделия – мы бы стелили их на кровати и пользовались ими, пока они не износятся. Как появляются катышки на шерсти, так и в этом доме сам по себе появлялся бы разный хлам: велосипед со стертыми тормозными колодками и спущенной шиной; требующие небольшого ремонта стулья с прямой спинкой; старинный угловой шкаф из хорошего дерева, выкрашенный в отвратительный синий цвет, про который я вечно буду говорить, что обдеру его и перекрашу, и которым так и не найду времени заняться.

Я не стану продолжать, потому что ты совершенно точно знаешь, о чем я говорю. Я знаю, что такие дома сложно протопить; я знаю, что в них гуляют сквозняки. Я знаю, что септик в них часто протекает, а счета за электричество огромны. Я знаю, что ты страдал бы из-за того, что старый колодец на заднем дворе опасно привлекателен для окрестных ежиков. Я в состоянии так ярко представить себе этот дом, что могу с закрытыми глазами пройти через его заросший двор и сама упасть в тот колодец.

Выйдя из машины и распрямив спину на бетонной площадке перед нашим новым обиталищем, я подумала: обиталище, вот самое подходящее слово. Мой идеальный дом был уютным и оставлял внешний мир за пределами своих стен; а эти выходящие на Гудзон широкие зеркальные окна (вид, надо признать, был потрясающий) демонстрировали весь дом так, словно он вечно открыт для показа покупателям. Розовый гравий заполнял пространство между плитами дорожек, и все вместе это выглядело как огромный придверный коврик. Вдоль фасада и центрального прохода росли низкие кусты. Никаких ореховых деревьев, никакого неухоженного буйства золотарника и мха – только низкие стриженые кусты. А вокруг них? Лужайка. И трава на ней не того приятного прохладного сорта, чьи тонкие ярко-зеленые травинки манят лениво поваляться с лимонадом в окружении пчел, а упругая и шершавая, как зеленая абразивная сторона губки для мытья посуды.

Ты широко распахнул парадную дверь. Холл переходил в гостиную размером с баскетбольную площадку; пара низких ступенек вела оттуда в столовую, которую частично отделяла от кухни специальная перегородка для передачи еды – без сомнения, какой-нибудь стряпни из вяленных на солнце помидоров. Мне на глаза еще не попалась ни одна дверь. В панике я подумала: здесь негде спрятаться.

– Скажи, разве не впечатляюще? – спросил ты.

– У меня нет слов, – честно ответила я.

По идее, маленький ребенок, которого впустили в просторный дом без мебели, с гладким деревянным полом, сверкающим в лучах бледного солнца, должен бы был носиться по нему, скользя ножками в носках по полу, визжа и хохоча, совершенно не обеспокоенный тем, что его привели в стерильную пустоту – пустоту, Франклин! Вместо этого Кевин мертвым грузом повис на твоей руке, и его пришлось уговаривать «пойти на разведку дома». Он медленно дотащился до середины гостиной и сел на пол. Я не раз испытывала минуты отчуждения по отношению к сыну, но в тот момент, увидев его глаза – круглые и пустые, как у Сиротки Энни[126], и тусклые, словно их покрывал слой воска, и его руки, безвольными рыбами лежащие на деревянных половицах, я поняла, что никогда еще не испытывала настолько схожих с ним чувств.

– Ты должна посмотреть главную спальню! – сказал ты, хватая меня за руку. – Окна в крыше потрясающие!

– Окна в крыше! – бодро воскликнула я.

Все углы в нашей громадной спальне были скошенными, а потолок – наклонным. Это действовало на нервы, а явно выраженное в конструкции дома недоверие к привычным параллельным и перпендикулярным линиям и к понятию «комната» вызывало ощущение ненадежности.

– Отпад, да?

– Отпад!

В какой-то неопределенный момент в 90-е такое количество тикового дерева в доме станет считаться старомодным. Нам до этого еще нужно было дожить, но я уже тогда это предчувствовала.

Ты продемонстрировал мне встроенную тиковую корзину для белья, которая также служила скамьей; к ее крышке сверху крепилась подушка в виде желтого смайла. Ты открыл двери шкафа, которые раздвигались на роликовых направляющих. Все движущиеся части в доме были бесшумными, поверхности – гладкими. На дверцах шкафов не имелось ручек, на деревянных поверхностях – никаких внешних элементов. У ящиков были только углубления мягких очертаний. Шкафы в кухне открывались и закрывались легким нажатием. Франклин, весь дом словно сидел на антидепрессантах.

Через раздвижные стеклянные двери ты повел меня на веранду. Я подумала: у меня веранда. Я никогда не крикну: «Я на крыльце!»; только – «Я на веранде!». Я сказала себе, что это всего лишь слово. И все же эта площадка требовала барбекю с соседями, а я не особо это люблю. Стейки из рыбы-меча могут подгореть, хотя минуту назад они были сырыми, и я стану из-за этого переживать.

Дорогой, я знаю, что проявляю неблагодарность. Ты ведь так старательно его искал, взяв на себя труд найти нам дом с той же серьезностью, с которой искал место для съемок рекламы «Жиллет». Сейчас я лучше знакома с нехваткой недвижимости в этом районе, поэтому верю, что все остальные дома, которые ты посмотрел, были просто ужасны. Этот дом ужасным не был. Строившие его не ограничивали себя в расходах. (Горе тем, кто не ограничивает себя в расходах. Мне ли об этом не знать: именно такие путешественники презирают мои путеводители за отпуска, проведенные «за рубежом» с таким комфортом, что их можно считать опытом клинической смерти.) Дерево в нем было ценных пород, краны позолоченные. Прежние владельцы заказывали все это в соответствии со своими взыскательными вкусами. Ты купил нам Дом Мечты какой-то другой семьи.

Я представила себе эту картину. Трудолюбивая пара прокладывает себе путь наверх, начав с дешевого съемного жилья, затем сменив череду обычных двухуровневых квартир, а потом на них наконец сваливается наследство, или случается повышение активности на рынке, или происходит продвижение по службе. И вот наконец они могут позволить себе построить с нуля Дом Сокровенной Мечты. Пара склоняется над чертежами проекта, взвешенно решает, куда спрятать каждый шкаф и как оформить плавный переход между гостиной и спальней (при помощи ДВЕРИ, хочется завопить мне, но уже слишком поздно для моих отсталых советов). Все эти инновационные углы так динамично выглядят на бумаге. Даже подстриженные кусты – на бумаге они высотой в четверть дюйма – выглядят прекрасно.

Но у меня есть теория относительно Домов Мечты. Не зря ведь слово «причуда» имеет два значения: не только «что-то своеобразное и оригинальное», но и «чудачество, странный каприз». Потому что я ни разу не видела Дом Мечты, который был бы удачным. Так же, как и в нашем случае, иногда они почти удаются, хотя так же часто встречаются и абсолютные катастрофы. Частично проблема состоит в том, что, сколько бы денег вы ни истратили на дубовые плинтусы, в других аспектах дом без истории неизменно останется дешевым. В остальном же беда кроется в природе самой красоты – это качество удивительно неуловимо, и его редко можно просто взять и купить. Сталкиваясь со слишком большими усилиями, красота убегает. Она становится вознаграждением за непроизвольность, она соблаговоляет появиться лишь по собственной прихоти, случайно. За время своих путешествий я стала поклонницей искусства повседневности: луч света на стене полуразрушенной оружейной фабрики 1914 года постройки; старый рекламный щит, многочисленные слои на котором стерлись и превратились в коллаж-пентименто[127] из рекламы кока-колы, «Шевроле» и крема для бритья; дешевые пансионы, в которых потертые подушки на диванах случайно подобрались таким образом, что теперь идеально подходят друг к другу; выбеленные солнцем занавески, трепещущие на ветру.

И вот потому эти хоромы в Гладстоне потом превратятся – балка за балкой – в разъедающее душу разочарование. Потому ли, что строители срезали углы, или архитектор позволял себе вольно обращаться с этими доскональными планами? Нет-нет. Весь этот проект мечты был неукоснительно реализован, вплоть до мучительно пустых кухонных шкафов. Этот мавзолей на променаде Палисейд вышел в точности таким, каким задумали его создатели, и именно поэтому он производил такое гнетущее впечатление.

Откровенно говоря, между способностью большинства людей сотворить красоту из ничего и способностью просто узнать ее, когда она им встречается, существует пропасть шириной в Атлантику. Поэтому, хоть все вокруг и свидетельствовало об обратном, у прежних владельцев мог быть вполне хороший вкус; что ж, тем прискорбнее. Разумеется, тот факт, что эти двое построили аттракцион ужасов, не являлся доказательством моего предположения, что они хорошо понимали, что сделали именно это. У меня появилось убеждение, что ни муж, ни жена ни разу не обмолвились друг другу, какой депрессивной оказалась эта жуткая пресная постройка, и что они храбро притворялись, будто это был дом, о котором они мечтали, а тем временем с момента переезда в него каждый из них втайне планировал, как бы отсюда съехать.

Когда ты показывал мне идеальной формы задний двор, я спросила:

– Как же так вышло, что люди, построившие этот дом, так быстро его продали? Ведь они спроектировали дом, который совершенно явно говорит о… о честолюбии.

– У меня сложилось впечатление, что они… как бы это сказать… Пошли в разных направлениях.

– То есть развелись.

– Но ведь это не делает дом проклятым?

Я с любопытством взглянула на тебя.

– А я этого и не говорила.

– Если бы дома передавали это как инфекцию, – сердито выпалил ты, – в стране не осталось бы ни одной лачуги, безопасной для счастливого брака.

Проклятым? Очевидно, интуитивно ты понимал, что, хотя на первый взгляд жить в пригороде разумно – большие парки, свежий воздух, хорошие школы, – мы все же опасно отклонились от маршрута. Однако сейчас меня поражает не само это твое предчувствие, а то, что ты смог его проигнорировать.

Что касается меня, у меня предчувствий не было. Я просто пребывала в замешательстве от того, как я после Латвии и Экваториальной Гвинеи оказалась в Гладстоне, штат Нью-Йорк. Я словно стояла в полосе прибоя на пляже Фар-Рокуэй[128] во время сброса сточных вод, и мне с трудом удавалось сохранить равновесие, пока наше новое приобретение волна за волной выбрасывало на меня свое неприкрытое физическое уродство. Почему же ты этого не видел?

Может быть, потому, что у тебя всегда была склонность сглаживать и округлять. Если в ресторане чаевые составляли 17 долларов, ты давал двадцатку. Если мы проводили скучный вечер с новыми знакомыми, я списывала их со счетов, ты же хотел дать им еще один шанс. Когда та итальянка, Мария, которую я едва знала, дважды ночевала в нашей квартире, после чего исчезли твои часы, я кипела от злости; ты же все больше приходил к убеждению, что оставил их в тренажерном зале. Ланч с Брайаном и Луизой должен был получиться веселым? Он был веселым. Казалось, ты умел смотреть на вещи сквозь пальцы и сглаживать острые углы. Пока ты проводил для меня гранд-тур по нашему новому дому, ты вел себя напористо, словно вожатый в лагере скаутов, но этой напористости противоречил взгляд твоих глаз, в котором читалась мольба подыграть тебе. Ты говорил без остановки, словно одурманенный скоростью, и этот налет истерии роковым образом выдавал твои подозрения: что дом № 12 на променаде Палисейд – это не гигантский архитектурный подвиг, а чудовищный провал. И все же при помощи сложной комбинации оптимизма, страстного желания и бравады тебе удалось сгладить эту ситуацию. Хотя в более резкой форме это называется ложью, всегда ведь можно обосновать это тем, что ложь – разновидность великодушия. В конце концов, ты тренировался сглаживать острые углы в отношении Кевина с самого дня его рождения.

Сама-то я формалистка. Я предпочитаю, чтобы мои фотографии были в фокусе. Рискну употребить тавтологию: люди нравятся мне лишь настолько, насколько они мне нравятся. Я веду эмоциональную жизнь такой арифметической точности – целых две или три цифры после запятой, – что даже готова допустить, что мой собственный сын может быть до некоторой степени приятным. Иными словами, Франклин, я оставляю 17 долларов чаевых.

Надеюсь, тогда мне удалось убедить тебя в том, что я сочла дом замечательным. Это было первое важное решение, которое ты принял сам от имени нас обоих, и я не собиралась все испохабить только потому, что от мыслей о предстоящей жизни в этом доме мне хотелось вскрыть себе вены. Сама для себя я решила, что объяснение твоего выбора крылось не столько в том, что у тебя был другой вкус или что он вообще отсутствовал, сколько в том, что ты легко поддавался внушению. Меня ведь не было рядом, чтобы нашептывать тебе о кухонных лифтах. В мое отсутствие ты обратился к вкусу своих родителей.

Или к его обновленной версии. Променад Палисейд убийственно старался быть «в теме». Дом, который твои родители построили в Глостере, штат Массачусетс, был традиционной для Новой Англии деревянной постройкой – два этажа спереди, один сзади, скошенная крыша. Но в выборе нашего дома безошибочно ощущалась их любовь к дорогой отделке и невинная вера в Благопристойность.

Удовольствие, которое доставлял мне девиз твоего отца – «Материалы – это все», – было не совсем связано именно с ним. До определенной степени я понимала ценность людей, которые сами что-то делали, и делали высококлассно: Герб и Глэдис построили собственный дом, сами коптили лосося и варили пиво. Но я никогда не встречала людей, которые жили бы, будучи настолько ограниченными лишь тремя измерениями. Я видела твоего отца взволнованным и проявляющим интерес лишь в тех случаях, когда он смотрел на сделанную из клена каминную полку или пробовал стаут[129] с шапкой пены в кружке. Думаю, он превозносил прежде всего неизменное физическое совершенство; посидеть у камина и выпить пива – это уже вторично. Твоя мать готовила, смешивая ингредиенты с химической точностью, и когда мы приезжали к ним в гости, питались мы хорошо. Ее малиновый пирог, украшенный сверху меренгой, выглядел словно картинка, вырезанная из журнала, и по этому поводу у меня вновь возникало впечатление, что целью было не наслаждение вкусом, а сам пирог как объект, поэтому резать ее творение и поедать его казалось актом вандализма. (Насколько же красноречив тот факт, что твоя тощая как скелет мать – отличный повар, у которого отсутствует аппетит.) То, как механически она готовила еду, производило впечатление конвейера. Я всегда испытывала некоторое облегчение, когда мы уезжали от твоих родителей; а они были так добры ко мне – пусть лишь в материальных проявлениях, – что я чувствовала себя неучтивой.

И все же в их доме все было натерто до такого зеркального блеска, чтобы помочь скрыть тот факт, что под этим блеском больше ничего нет. Они не читали; у них было немного книг и подборка энциклопедий (их переплеты бордового цвета делали более теплой обстановку гостиной). Однако единственными томами, напечатанными на хорошей бумаге, были инструкции к технике, руководства из серии «Сделай сам», кулинарные книги и потрепанный двухтомник «Как работают вещи»[130]. Твои родители не понимали, зачем кому-то нужно разыскивать фильм, который плохо кончается, или покупать некрасивую картину. У них был великолепный проигрыватель с колонками по тысяче долларов за штуку, но к нему прилагалась лишь горстка дисков с легкой музыкой и лучшими хитами типа «Величайшие классические произведения» и «Шедевры оперы». Можно было бы подумать, что им просто лень слушать что-то еще, но для меня это выглядело скорее чем-то беспомощным: они не знали, для чего вообще нужна музыка.

В отношении твоей семьи это можно было сказать обо всей жизни вообще: они не знали, для чего она нужна. Они – энтузиасты механики жизни: они знают, как сделать так, чтобы ее шестеренки сцеплялись между собой, но при этом полагают, что строят это приспособление ради него самого – словно безделушку, которая стоит на журнальном столике, и ее металлические шарики, пощелкивая, бесполезно качаются туда-сюда, пока сила трения не прекратит их движение. Твой отец был глубоко недоволен, когда строительство их дома окончилось, и не потому, что в доме что-то было не так, а потому, что все было идеально. Душ с распылителем высокого давления и герметичная душевая кабина из стекла были установлены безупречно, и в тот момент, когда твой отец прошагал к своему великолепному проигрывателю, чтобы поставить в него типично безликую подборку «Лучших хитов» на CD, я легко могла бы себе представить, как он выбегает во двор и валяется в грязи, чтобы обеспечить этой душевой кабине разумные основания для существования. Если уж об этом зашла речь, то дом твоих родителей настолько опрятный, сверкающий и чистый, настолько хорошо оборудован разнообразными штуковинами, которые месят тесто, нарезают овощи соломкой, размораживают еду и разрезают вдоль булочки, что ему как будто и не нужны его обитатели. Наоборот, его рыгающие, испражняющиеся и расплескивающие кофе жильцы – это единственные островки неопрятности в биосфере, которая в остальном является безупречной и самодостаточной.

Конечно, обо всем этом мы говорили, когда гостили у них – говорили исчерпывающе много, потому что, переев и будучи в сорока минутах езды от ближайшего кинотеатра, мы развлечения ради занимались препарированием твоих родителей. Суть в том, что, когда Кевин… в тот четверг… словом, они не были к этому готовы. Они не купили заранее какой-нибудь нужный прибор типа удалителя семян из малины немецкого производства, чтобы этот прибор мог переработать такой поворот событий и придать ему какой-то смысл. Совершенный Кевином поступок не был рациональным. От него не стал тише работать какой-нибудь двигатель, не стала более эффективной система блоков; на нем нельзя было сварить пиво или закоптить лосося. Этот поступок не делал числовых выкладок – в материальном смысле он был идиотским.

Ирония в том, что, хотя твои родители всегда сокрушались о недостатке протестантского усердия в Кевине, они двое имели с ним больше общего, чем любой известный мне человек. Если они не знают, для чего нужна жизнь и что с ней делать, то Кевин также этого не знает; и что интересно, и твои родители, и твой первенец питают одинаковое отвращение к досугу. Твой сын всегда устраивал лобовую атаку на эту антипатию – если задуматься, это требует определенной смелости; он никогда не обманывал себя, полагая, что если время просто чем-то заполнить, то оно будет потрачено продуктивно и с пользой. Ну уж нет. Ты ведь помнишь, как он часами мог сидеть, изнемогать, сердито смотреть и не делать ничего, кроме как осыпать бранью каждую секунду каждой минуты каждого своего субботнего дня.

Конечно же, твоих родителей пугает перспектива ничем не заниматься. У них, в отличие от Кевина, недостаточно характера, чтобы смотреть в лицо пустоте. Твой отец вечно тратил время на пустяки, смазывая механизмы повседневной жизни, хотя, когда он заканчивал установку очередного приспособления, которое должно было обеспечить ему очередное дополнительное удобство, на него наваливалось бремя еще большего ненавистного досуга. Более того, устанавливая смягчающий воду фильтр или систему полива сада, он понятия не имел о том, что именно он, собственно, пытается сделать лучше. Жесткая вода обеспечила бы радостные перспективы в виде регулярного и старательного удаления известкового налета со сливной полки раковины, а сад ему очень нравилось поливать вручную. Разница в том, что твой отец умышленно устанавливал смягчающий фильтр для воды, не имея на то веской причины, а Кевин такого не делал. Бессмысленность никогда не волновала твоего отца. Жизнь для него – набор клеток и электрических импульсов, она материальна, и потому материалы – это все. И этот прозаичный взгляд его устраивает – или устраивал раньше. И в этом-то и лежит различие: Кевин тоже подозревает, что материалы – это все; просто они его не интересуют.

Никогда не забуду, как в первый раз приехала к твоим родителям после того четверга. Признаюсь, я откладывала визит, и это было проявлением слабости. Уверена, что это было бы колоссально трудно даже в том случае, если бы ты мог поехать со мной, но, разумеется, безвозвратный распад семьи[131] стал этому помехой. Одна, без связующего звена в виде их сына, я столкнулась с неоспоримым фактом: мы с ними больше не были структурно связаны, и думаю, они точно так же чувствовали это разъединение. Когда твоя мать открыла дверь, лицо ее посерело, но, когда она пригласила меня войти, звучало это так, словно она вежливо приглашает в дом продавца вертикальных пылесосов.

Было бы несправедливо назвать твою мать бесчувственной, но она отлично справляется с соблюдением условностей. Ей нравится знать, что делать в данный момент и что за ним последует. Вот почему она так любит изысканные обеды. Она находит успокоение в том, что блюда подаются в установленном порядке, что рыба следует за супом, и потому она не сопротивляется, как сопротивлялась бы я, тому, насколько монотонно течет время с утра до вечера, когда нужно три раза в день приготовить и подать еду, а затем убрать со стола. В отличие от меня, она не борется с условностями как с принуждением; она туманно благожелательна, но у нее нет воображения, и потому она благодарна за правила. Увы, пока что, кажется, не существует прописанных форм этикета для послеобеденного чая с бывшей снохой, после того как твой внук совершил массовое убийство.

Она усадила меня не в уютном уголке, а в официальной обстановке гостиной, и это было ошибкой: жесткость высоких спинок кресел с подголовником только подчеркнула, что в противоположность им Правила рухнули. Цвета бархатной мебельной обивки – морской волны и пыльной розы – настолько отличались от блестящего сине-багрового подтекста моего визита, что казались несвежими и слегка тошнотворными; это были цвета плесени. Твоя мать сбежала в кухню. Я собралась было крикнуть ей вслед, чтоб она не беспокоилась, потому что я совершенно ничего не могу есть; но потом я поняла, что будет жестоко отнять у нее эту бесполезную отсрочку, за которую она была так благодарна. Позже я даже заставила себя съесть поданную ею плетенку с сыром Грюйер, хотя меня от нее слегка тошнило.

Глэдис – такая нервная, легковозбудимая женщина (хотя я не хочу сказать, что она не могла быть сердечной и доброй), что ее хрупкость – телесная хрупкость – позволяла ей с годами выглядеть почти неизменно. Правда, на ее лбу залегли морщины, придавшие лицу выражение постоянного смущения, а глаза лихорадочно бегали туда-сюда даже быстрее, чем обычно; и когда она не сознавала, что я смотрю на нее, на ее лице появлялось выражение какой-то потерянности, напоминавшее мне маленькую девочку, которой она когда-то была. В целом она производила впечатление потрясенной женщины, но составляющие элементы этого впечатления были настолько неуловимы, что на фотографии, если ее сделать, их можно было и не заметить.

Когда твой отец поднялся по ступенькам из подвала (я слышала его поступь на лестнице и боролась со страхом: хотя ему было уже семьдесят пять, он всегда был сильным мужчиной, а эти шаги были слишком уж медленными и тяжелыми), я увидела, что перемены, которые произошли в нем, вовсе не были неуловимыми. Его хлопчатобумажная рабочая одежда болталась на теле огромными поникшими складками. Прошло всего шесть недель, и меня поразило, что за такое короткое время можно так сильно исхудать. Вся плоть словно сошла с его обветренного лица; нижние веки обвисли, обнажив красный край внутреннего века, кожа на щеках висела словно у бладхаунда[132]. Я почувствовала себя виноватой, зараженной всепоглощающим убеждением Мэри Вулфорд, что кто-то должен быть виноват. Да и потом, твой отец тоже был в этом убежден. Он не мстителен, но проработав много лет слесарем-инструментальщиком на заводе по изготовлению электроприборов (это прямо-таки слишком идеально: он делал приборы для изготовления приборов!), он с величайшей серьезностью относился к вопросам корпоративной ответственности и правильного подхода к ведению дел. Кевин оказался с дефектом, а производителем была я.

Я дребезжала чашкой с волнистыми краями о позолоченное блюдце и чувствовала себя неуклюжей. Я спросила у твоего отца, как дела у него в саду. Он посмотрел на меня озадаченно, словно забыл, что у него есть сад.

– Кусты черники только начали плодоносить, – скорбно сказал он.

Конец фразы повис в воздухе. Кусты, может, и начали приносить плоды, но были и такие плоды, с которыми он не мог смириться.

– А горошек? Вы всегда выращиваете такой чудесный сладкий сорт.

Он моргнул. Часы пробили четыре. Он так и не ответил ничего про горошек, и наше молчание было ужасно в своей наготе. Сейчас стало понятно, что все прошлые разы, когда я спрашивала его об этом, мне было плевать на его горошек, и когда он мне отвечал, ему было все равно, что говорить.

Я опустила глаза. Я извинилась за то, что не приехала к ним раньше. Они не выразили в ответ никаких чувств, не сказали: «Все в порядке, мы понимаем». Они вообще не издали ни звука, не сказали ни слова, поэтому говорить продолжала я.

Я сказала, что хотела пойти на похороны всех погибших, если бы меня туда пустили. Судя по виду твоих родителей, у них не вызвало недоумения то, что я внезапно сменила тему. Мы ведь фактически говорили о том четверге с той самой минуты, как твоя мать открыла мне дверь. Я говорила, что мне не хотелось проявлять бестактность, и я позвонила некоторым родителям заранее. Часть из них просто повесили трубку, другие умоляли меня держаться подальше: мое присутствие выглядело бы неприлично, сказала Мэри Вулфорд.

Потом я рассказала им о Тельме Корбитт – помнишь ее долговязого рыжеволосого сына, начинающего актера? Он был таким грациозным, что меня это даже смущало. Я отважилась заметить твоей матери, что, похоже, трагедия выявляет в людях самые неожиданные качества. Я сказала, что некоторых людей (я в тот момент думала о Мэри) словно уложили в пластиковый контейнер и запечатали под вакуумом, как походный обед, и им не осталось ничего другого, кроме как вариться в своем собственном отдельном аду. А у других была прямо противоположная проблема: несчастье словно погрузило их в кислоту, которая разъела внешний слой кожи, прежде защищавший их от ударов неистовой судьбы[133] других людей. Для них даже просто пройти по улице было мукой, потому что там у каждого прохожего были свои беды: вон тот мужчина только что развелся, а у этой женщины рак горла в терминальной стадии. Они тоже были в аду, но это был общий ад, словно огромное, безбрежное, плещущееся море токсичных отходов.

Сомневаюсь, что тогда я выражалась так же причудливо, но помню, что сказала, что Тельма Корбитт из тех женщин, чьи личные страдания становятся каналом для страданий других людей. И конечно же, я не стала потчевать твоих родителей пересказом всего телефонного разговора, но на меня тут же нахлынули воспоминания о нем: Тельма немедленно восхитилась «мужеством», которое мне, должно быть, потребовалось, чтобы подойти к телефону, и тут же пригласила меня на похороны Дэнни – если, конечно, для меня это не будет слишком мучительно. В ответ я признала, что, возможно, это поможет мне выразить мою печаль по поводу смерти ее сына, и в тот момент я поняла, что не просто автоматически говорю то, чего от меня ждут. Не совсем кстати Тельма стала рассказывать, что Дэнни назвали в честь сетевого ресторана, в котором у нее с мужем было первое свидание. Мне почти пришлось прервать ее, потому что я полагала, что мне легче будет знать как можно меньше о ее сыне, но она явно считала, что нам обеим станет лучше, если я буду знать, какого именно человека убил мой сын. Она рассказала, что Дэнни ходил на репетиции в школьной пьесе, которая должна была быть поставлена к весне – «Не пей воду» Вуди Аллена, – и она помогала ему учить реплики. «Он смешил нас до упаду», – сказала она. Я ответила, что в прошлом году видела его в пьесе «Трамвай Желание» и что он был великолепен (тут я несколько преувеличила). Казалось, ей это доставило такое удовольствие, пусть хотя бы потому, что ее сын не был для меня статистической величиной, именем в газете или пыткой. Потом она сказала, что думает вот о чем: а не тяжелее ли мне, чем всем им? Я дала задний ход. Я сказала, что это несправедливо: в конце концов, у меня все еще есть мой сын; то, что она на это ответила, меня впечатлило. Она спросила: «Есть? Правда есть?» Я ничего не сказала по этому поводу, но поблагодарила ее за доброту, а потом мы обе впали в такую смятенную взаимную благодарность – почти обезличенную благодарность за то, что не все люди в мире ужасны – что обе расплакались.

Итак, как я и рассказала твоим родителям, я пошла на похороны Дэнни. Я сидела в заднем ряду. Я оделась в черное, хотя в наши дни траур на похоронах считается старомодным. А потом, стоя в цепочке пришедших в ожидании своей очереди выразить соболезнования, я протянула Тельме руку и сказала: «Я так сожалею о своей потере». Так и сказала; это была оплошность, грубый промах, но я решила, что поправиться и добавить: «то есть о вашей потере» будет еще хуже. Твои родители смотрели на меня так, словно я несла полную чушь.

В итоге я прибегла к логистике. Система правосудия сама по себе является машиной, и я могла описывать принципы ее работы, как когда-то твой отец описывал мне с поэтической ясностью принципы работы каталитического нейтрализатора отработанных газов. Я сказала, что Кевину предъявили обвинение без возможности выпуска под залог, и я надеялась, что эти термины, такие знакомые им по телепрограммам, успокоят их; но этого не случилось. (Как важно, что у телеэкрана твердая стеклянная поверхность. Зрители не хотят, чтобы эти шоу ненароком выплеснулись с экрана в их дома, как не хотят, чтобы сточные воды других людей выплескивались из их унитазов.) Я сказала, что наняла лучшего адвоката, которого только могла найти – имея в виду самого дорогого, разумеется. Я думала, что твой отец это одобрит: он сам всегда покупал только все самое лучшее. Я ошибалась.

Тусклым голосом он перебил меня и спросил:

– Зачем?

Я никогда прежде не слышала, чтобы он задавал этот вопрос по поводу чего-либо в своей жизни. Меня восхитил такой скачок. Мы с тобой всегда за глаза насмехались над ними, называя их духовными сухарями.

– Не знаю… мне казалось, от меня ждут именно этого… Чтобы Кевин по возможности легко отделался, наверное…

Я нахмурилась.

– Ты именно этого хочешь? – спросила твоя мать.

– Нет… Хочу я, чтобы время повернулось вспять. Хочу я, чтобы я сама никогда не рождалась на свет, если за это нужно было заплатить такой ценой. Но я не могу получить того, что хочу.

– Но ты хотела бы, чтобы он понес наказание? – с нажимом спросил твой отец. Имей в виду, он говорил не в гневе – у него не было на это сил.

Боюсь, я рассмеялась. Вернее, это было лишь унылое «ха!», но и оно прозвучало не к месту.

– Простите, – объяснила я, – но я желаю им удачи. Я пыталась наказать Кевина на протяжении большей части этих шестнадцати лет. Ничто из того, чего я его лишала, изначально не имело для него никакой ценности. Что станет делать нью-йоркская система отправления правосудия в отношении несовершеннолетних? Отправит его сидеть в своей комнате? Я пробовала. Он ничем особо не пользовался ни в своей комнате, ни за ее пределами – так какая ему разница? И вряд ли им удастся его пристыдить. Можно подвергнуть муке лишь того, у кого есть совесть. Можно наказать лишь того, у кого есть надежды, которые могут оказаться обманутыми, или привязанности, которые возможно разорвать; того, кому важно, что о нем думают. По-настоящему можно наказать лишь тех людей, которые уже хоть немножко хорошие.

– По крайней мере, можно не дать ему причинить вред кому-то еще, – сдался твой отец.

Дефектный товар возвращают производителю и отзывают из продажи. Я вызывающе сказала:

– Ну, сейчас ведется кампания за то, чтобы судить его как взрослого и приговорить к смертной казни.

– Что ты чувствуешь по этому поводу? – спросила твоя мать.

Ну надо же! Твои родители раньше спрашивали меня, станет ли «Крыло Надежды» акционерной компанией; они спрашивали меня, правда ли отпариватель гладит брюки так же хорошо, как утюг; но они никогда не спрашивали, что я чувствую.

– Кевин не взрослый. Но разве он изменится, когда им станет? (Технически они, может, и отличаются друг от друга, но «убийство на работе» – это на самом деле лишь повзрослевшая «стрельба в школе».) – Честно говоря, бывают дни… – я мрачно посмотрела в окно эркера, – когда мне хотелось бы, чтобы его приговорили к смерти. Чтобы покончить со всем этим. Но последнее может оказаться освобождением от ответственности меня самой.

– Но ты ведь не винишь себя, дорогая?! – воскликнула твоя мать, хотя и нервно: если я и виню себя, то она не желает об этом слышать.

– Он никогда мне особо не нравился, Глэдис. – Я посмотрела ей прямо в глаза, как мать матери. – Я понимаю, что это обычное дело, когда родители сурово говорят своему ребенку: я люблю тебя, но ты не всегда мне нравишься. Но что это за любовь? Мне кажется, она сводится вот к чему: я не забываю о тебе – ты по-прежнему можешь ранить мои чувства, – но я не выношу, когда ты рядом. Кто захочет, чтобы его любили вот так? Если бы у меня был выбор, я бы отказалась от глубоких кровных уз и удовольствовалась бы тем, что я нравлюсь. Я иногда задаюсь вопросом: а не растрогало ли бы меня больше, если бы моя собственная мать обняла бы меня и сказала: «Ты мне нравишься». Я спрашиваю себя: а не важнее ли просто наслаждаться обществом своего ребенка?

Я смутила их. Более того, я сделала именно то, против чего Харви меня уже предостерегал. Позже их обоих будут допрашивать под присягой, и они дословно передадут полиции обрывки этой убийственной маленькой речи. Не думаю, что твои родители желали мне зла, но они были добропорядочными гражданами Новой Англии, и я не дала им никакого повода меня защищать. Думаю, я и не хотела, чтобы они это делали.

Когда я засобиралась уходить, поставив на стол свой совершенно остывший чай, было видно, что они оба испытывают облегчение, но при этом отчаянно поглядывают друг на друга. Должно быть, они отдавали себе отчет в том, что эти наши уютные беседы за чашкой чая станут редкими; и может быть, поздно вечером, не в силах уснуть, они задумаются о вопросах, которые могли бы мне задать. Конечно, они проявили сердечность, пригласив меня приезжать к ним в любое время. Твоя мать уверяла, что, несмотря ни на что, они по-прежнему считают меня частью семьи. Эта всеохватность показалась мне менее щедрой, чем могла бы показаться шесть недель назад. В то время перспектива быть включенной в любую семью была так же привлекательна, как перспектива застрять в лифте между этажами.

– Еще кое-что, – твой отец коснулся моей руки у дверей и задал мне вопрос, которого избегал всю свою жизнь: – Ты понимаешь почему?

Боюсь, что мой ответ лишь излечил его от желания задавать подобные вопросы, потому что очень часто оказывается, что полученные ответы не приносят удовлетворения.

С Новым годом, мой дорогой,

Ева

6 января 2001 года

Дорогой Франклин,

коллегия выборщиков только что подтвердила, что у нас будет президент-республиканец, и ты наверняка этому рад. Однако, несмотря на твою позу сексиста, ура-патриота и ретрограда, в роли отца ты был добрым либералом и относился к телесным наказаниям и не провоцирующим насилие игрушкам так серьезно и придирчиво, как того требовали времена. Я не насмехаюсь. Мне просто интересно: возвращаешься ли и ты мысленно к этим предосторожностям и размышляешь ли, когда и что мы сделали не так.

Мой собственный обзор воспитания Кевина происходил при помощи ученых адвокатских умов.

– Госпожа Качадурян, – расспрашивал меня Харви, когда я сидела на месте для дачи свидетельских показаний, – существовало ли в вашем доме правило, что ребенку нельзя играть с игрушечным оружием?

– В общем-то да.

– И вы контролировали просмотр телепрограмм и фильмов?

– Мы старались не позволять Кевину смотреть программы, в которых слишком много насилия или есть недвусмысленный сексуальный подтекст, особенно когда он был маленьким. К несчастью, это означало, что мой муж не мог смотреть большинство своих любимых передач. И нам пришлось сделать одно исключение.

– Какое именно? – В его голосе снова слышится раздражение: я говорю не по плану.

– Телеканал «История»[134]. – В зале суда раздалось хихиканье: я играла для галерки.

– То есть, – продолжил Харви сквозь зубы, – вы приложили все усилия, чтобы ваш сын не был окружен огрубляющим влиянием, верно?

– Да, в своем доме, – ответила я. – Это всего шесть акров планеты. И даже там я не была защищена от огрубляющего влияния, которое Кевин оказывал на меня.

Харви замолчал, чтобы перевести дух. Я поняла, что какой-то специалист по альтернативной медицине обучил его дыхательной технике.

– Иными словами, вы не могли контролировать, с чем играл Кевин или какие программы он смотрел, когда ходил в гости к другим детям.

– Честно говоря, другие дети редко приглашали его в гости больше одного раза.

Вмешалась судья:

– Госпожа Качадурян, пожалуйста, ответьте на поставленный вопрос.

– Ну, полагаю, да, – вяло подчинилась я: мне становилось скучно.

– А что с Интернетом? – продолжил Харви. – Была ли вашему сыну предоставлена полная свобода действий, чтобы он мог заходить на любые сайты, включая, скажем, порнографические и пропагандирующие насилие и жестокость?

– Мы установили родительский контроль со всеми атрибутами, но Кевин взломал его за один день.

Я пренебрежительно махнула рукой. Харви предупреждал меня, что я ничем не должна показывать свое несерьезное отношение к слушаниям, и этот жест продемонстрировал мое упрямство. Но гораздо большей проблемой для меня оказалось проявлять внимание к происходящему. Когда я возвращалась за стол защиты, мои веки опускались на глаза, голова клонилась набок. И пусть лишь для того, чтобы разбудить саму себя, я добавила неуместный комментарий, от которого судья – чопорная, суровая женщина, чем-то напоминавшая мне доктора Райнштейн – советовала мне воздержаться.

– Видите ли, – продолжала я, – к тому времени, как ему исполнилось одиннадцать или двенадцать лет, было уже слишком поздно. Все эти правила об отсутствии игрушечного оружия дома, компьютерные кодировки… Дети живут в том же мире, что и мы. Обманываться, думая, что мы можем защитить их от этого мира, – это не просто наивность, это тщеславие. Нам хочется иметь возможность говорить самим себе, что мы такие хорошие родители, что мы делаем все возможное. Если бы я могла начать все сначала, я позволила бы Кевину играть, с чем он пожелает; ему мало что нравилось. И я бы отказалась от правил касательно телевизора и от цензуры фильмов. Все это лишь заставляло нас выглядеть глупо. Это лишь подчеркивало наше бессилие и вызывало его презрение.

Хотя в юридическом смысле мне позволили произнести монолог, мысленно я его прервала. Сейчас я не ограничена нетерпением юристов, поэтому позволь мне развить эту тему.

Презрение Кевина было вызвано не нашей родительской неспособностью защитить его от Большого Злого Мира, как можно было заключить из моих слов. Нет, для Кевина несерьезной выглядела сама суть наших запретов, а не их неэффективность. Секс? Он пользовался им, когда обнаружил, что я этого боюсь – ну, или боюсь этого именно в нем, – но вообще данная тема была ему скучна. Не обижайся; мы с тобой получали друг от друга большое удовольствие, но секс – это и в самом деле скучно. Это как в детском наборе инструментов, который Кевин с презрением отверг, когда был малышом: круглый колышек подходит к круглому отверстию. Секрет в том, что никакого секрета в этом нет. На самом деле обычный перепихон в старшей школе, где он учился, был настолько общепринятым и будничным делом, что я сомневаюсь в том, что эта тема сильно его возбуждала. Сменяющие друг друга круглые отверстия обеспечивали лишь кратковременную новизну, и он наверняка сразу просек ее иллюзорность.

А в том, что касается насилия, секрет больше похож на дешевый трюк.

Помнишь, как мы отказались от возрастной цензуры на фильмы, чтобы посмотреть приличное кино? Мы смотрели «Храброе сердце»[135] как, не побоюсь этого слова, семья. В последней сцене, где героя Мела Гибсона пытают, его руки и ноги растянуты в разные стороны и привязаны к раме. Каждый раз, когда захватившие его в плен англичане натягивали веревки туже, эти веревки словно издавали стон, и точно так же стонала я. Когда палач воткнул свой зазубренный нож в живот Мела Гибсона и разрезал его снизу вверх, я прижала ладони к вискам и тихо заскулила. Но когда я украдкой взглянула на Кевина поверх своей согнутой руки, я увидела, что он смотрит на экран пресыщенным взглядом. На его лице было привычно кислое выражение с опущенными уголками губ, которое бывало у него в состоянии покоя. Как будто он сидел с кроссвордом в «Таймс», но не разгадывал его, а рассеянно закрашивал черным фломастером все свободные клетки.

Киношное разделывание тела трудно переносить лишь в том случае, если ты до какой-то степени веришь, что эти пытки применяют к тебе. В действительности есть некая ирония в том, что такие сцены имеют столь дурную репутацию среди религиозных фундаменталистов, потому что эти отвратительные спецэффекты в своем воздействии на зрителя полагаются как раз на совершенно христианское принуждение поставить себя на место своего ближнего. Но Кевин раскрыл этот секрет: он обнаружил не только то, что это насилие не является реальным, но и то, что его оно не касается. На протяжении последующих лет я наблюдала за тем, как Кевин смотрит на обезглавливание, потрошение, отсечение конечностей, сдирание кожи, сажание на кол, выкалывание глаз и распятие, но он ни разу даже не поморщился. Потому что он усвоил этот трюк. Если ты отказываешься отождествлять себя с происходящим, то вся эта резня должна смущать тебя не больше, чем наблюдение за тем, как твоя мать готовит бефстроганов. Так от чего именно мы пытались его защитить? Практические аспекты насилия – это элементарная геометрия, а его законы – это законы грамматики; словно определение предлога, которое дается в начальной школе, насилие – это то, что самолет может сделать с облаком. Наш сын владел и геометрией, и грамматикой на уровне выше среднего. В «Храбром сердце», как и в «Бешеных псах»[136] или в «Чакки-2»[137], демонстрировалось немногое, что Кевин не был в состоянии придумать сам.

В конечном итоге именно этого Кевин нам не простил. Может, он и не обижается на то, что мы пытались задернуть полог между ним и взрослыми страхами. Но он очень негодует из-за того, что мы ввели его в заблуждение, что мы соблазнили его перспективой чего-то диковинного. (Разве я сама не лелеяла фантазию о том, как со временем окажусь в другой стране, которая находится в другом месте?) Когда мы скрывали свои взрослые тайны, для которых Кевин был еще слишком мал, мы косвенным образом обещали, что, когда придет время, этот занавес поднимется и откроет… что? Подобно тому, как я воображала себе неопределенную эмоциональную вселенную, которая ждет меня по ту сторону рождения ребенка, вряд ли у Кевина было четкое представление о том, что мы от него скрывали. Единственное, чего он не мог себе представить, – это того, что мы не утаиваем от него ничего. Что по ту сторону наших глупых правил ничего нет.

Правда в том, что тщеславие родителей-протекционистов, о котором я сказала в суде, выходит за рамки позы «поглядите, какие мы ответственные воспитатели». Наши запреты также служат оплотом ощущения собственной важности. Они служат подкреплением концепции, что все мы – взрослые – являемся посвященными. Если применить изощренную метафору, то мы заслужили доступ к некоему неписаному Талмуду, чье душераздирающее содержимое мы поклялись скрывать от «невинных» ради их же блага. И потворствуя этому мифу о наивности, мы служим придуманной нами самими легенде. Предположительно нам довелось посмотреть в лицо ужасу, мы словно поглядели невооруженным глазом на солнце, которое обжигает души беспокойных, испорченных созданий, являющихся загадкой даже для самих себя. Обремененные этим открытием, мы бы хотели повернуть время вспять, если бы могли, но мы больше не можем не знать об этом ужасном каноне, не можем вернуться в блаженно-пресный мир детства, у нас нет иного выбора, кроме как нести на своих плечах это тяжелое мрачное благоразумие, чьей самой прекрасной целью является стремление не дать нашим легкомысленным крошкам заглянуть в бездну. Жертва так трагична, что это даже льстит.

Последнее, что мы готовы признать, – это то, что запретный плод, который мы глодаем с того момента, как достигли магического возраста в 21 год – это то же самое яблоко, которое мы кладем своим детям на ланч в школьный портфель. Мы не хотим признавать, что ссоры на детской площадке в точности повторяют махинации в зале заседаний совета директоров, и что наша социальная иерархия – это всего лишь продолжение того, кто первым был выбран в команду по кикболу[138], и что взрослые люди по-прежнему делятся на задир, толстяков и плакс. Что такого особенного предстоит узнать ребенку? Можно предположить, что мы командуем ими, исходя из эксклюзивного права на секс, но этот довод настолько произвольно игнорирует факты, что, наверное, является результатом групповой амнезии, о которой мы все договорились. По сей день одними из самых ярких сексуальных воспоминаний для меня являются те, которые относятся к возрасту до десяти лет, – о них я поведала тебе под одеялом в лучшие дни нашей жизни. Нет, у них тоже есть секс. На самом деле мы являемся более крупными и жадными версиями такой же точно питающейся, испражняющейся, испытывающей половое возбуждение массы; мы всеми силами стремимся скрыть от других – пусть и от трехлетнего ребенка, – что по большей части мы лишь едим, испражняемся и возбуждаемся. Секрет в том, что никакого секрета нет. Вот что мы на самом деле хотим скрыть от наших детей, и это сокрытие является истинным заговором взрослых, пактом, который мы заключаем, Талмудом, который мы охраняем.

Конечно, к тому времени, как Кевину исполнилось четырнадцать, мы отказались от попыток контролировать то, какие фильмы он смотрит, насколько поздно ложится и какие немногочисленные книги читает. Но, просматривая эти дурацкие фильмы и заходя на дурацкие сайты, глотая дурацкий самогон, посасывая дурацкие окурки и занимаясь сексом с глупыми школьницами, Кевин, должно быть, чувствовал себя жестоко обманутым. А в тот четверг? Готова поспорить, он и тогда чувствовал себя обманутым.

А пока что по снисходительному выражению лица Харви я понимала, что он расценил мою мини-лекцию как вредное самолюбование. Наше дело – то есть его дело – строилось на утверждении, что я была нормальной матерью с нормальными материнскими привязанностями, которая предпринимала нормальные шаги для того, чтобы воспитать нормального ребенка. Стали ли мы жертвами невезения, плохой генетики или дурной культуры – все это оставалось на домыслы шаманам, биологам и антропологам, но не суду. Харви настойчиво стремился к тому, чтобы пробудить живущий в любом родителе скрытый страх: что можно сделать абсолютно все возможное, и все равно включить новости и оказаться в кошмаре, от которого невозможно пробудиться. Задним числом я понимаю, что это был чертовски здравый подход, и теперь, когда прошел почти год, я чувствую себя глупо из-за того, что тогда вела себя столь вздорно.

И все же наша защита, построенная на идее «упаси боже других от такого несчастья», вызывала у меня такое же сильное отвращение, как и обезличенный резиновый штамп «послеродовая депрессия». Я чувствовала, что меня вынуждают проводить различие между всеми этими супернормальными мамочками и собой – исключительно второсортной, пусть на мне и висел ценник в 6,5 миллиона долларов (адвокаты истцов выяснили, сколько стоила моя компания). Я к тому времени уже потеряла все, Франклин – то есть все, кроме компании, и мне казалось глупым продолжать владеть ею при сложившихся обстоятельствах. Правда, с тех пор я иногда испытываю тоску по моему корпоративному детищу, о котором теперь заботятся чужие люди, но тогда мне было все равно. Мне было плевать, проиграю ли я дело, лишь бы в процессе меня хотя бы заставляли бодрствовать; мне было плевать, потеряю ли я все деньги, и я прямо-таки молилась о том, чтобы мне пришлось продать наш дом, который был для меня как бельмо на глазу. Мне было плевать на все. В апатии есть некая свобода, дикое, головокружительное освобождение, от которого можно почти опьянеть. Можно делать что угодно. Спроси у Кевина.

Как обычно, мне задал свои вопросы адвокат противоположной стороны (им я очень понравилась – они хотели бы пригласить меня в качестве свидетеля со своей стороны), и меня попросили покинуть место для дачи показаний. На полпути я остановилась.

– Простите, ваша честь, я кое-что вспомнила.

– Вы хотите внести официальные поправки в ваши показания?

– Одно игрушечное ружье мы Кевину все-таки разрешили.

(Харви вздохнул.)

– Это был водяной пистолет, когда ему исполнилось четыре года. Мой муж очень любил водяные пистолеты, когда был маленьким, поэтому мы сделали исключение.

Это было исключение из правила, которое я изначально считала бессмысленным. Даже если детям не давать в руки модели оружия, они станут целиться в вас палкой, и я не вижу никакой эволюционной разницы между тем, чтобы махать куском формованного пластика на батарейках, который издает звук «тра-та-та-та», и тем, чтобы направить на кого-то кусок дерева и крикнуть «бах-бах-бах». По крайней мере, Кевину нравился его водяной пистолет, потому что он обнаружил, что с его помощью он может раздражать людей.

Во время переезда из Трайбеки он без конца брызгал из него на ширинки наших грузчиков и потом говорил, что они опи́сались. Я считала, что это слишком серьезное обвинение со стороны маленького мальчика, который до сих пор упорно не обращал внимания на наши скромные намеки на то, что пора бы ему научиться «ходить на унитаз как мамс и папа», хотя большинство других детей еще пару лет назад уже вовсю делали свои дела куда полагается. На нем была деревянная маска, которую я привезла ему из Кении, с жидкими и словно наэлектризованными волосами из сизаля, крошечными прорезями для глаз, окруженными огромными белыми кругами, и жуткими трехдюймовыми зубами, сделанными из птичьих костей. Тельце у Кевина было тощее, и огромная маска делала его похожим на куклу вуду в подгузнике. Не знаю, о чем я думала, когда ее покупала. Вряд ли этому мальчику нужна была маска; его лицо само по себе было непроницаемым, а от грубого выражения карающего гнева на маске у меня мурашки бежали по телу.

Таскать коробки, когда промежность у тебя мокрая и зудит, вряд ли можно назвать приятным занятием. Грузчики были хорошими парнями – они не жаловались и делали все очень аккуратно, поэтому, как только я заметила, что их лица начали подергиваться, я велела Кевину прекратить. Он тут же повернул лицо в маске в мою сторону, чтобы убедиться, что я на него смотрю, и выпустил струю воды на пятую точку жилистого темнокожего грузчика.

– Кевин, я велела тебе перестать. Не брызгай на этих милых людей, они всего лишь стараются нам помочь. Я серьезно.

Разумеется, все, что мне удалось – это дать понять, что в первый раз я говорила несерьезно. Умный ребенок моментально считывает этот подтекст – «на этот раз я говорю серьезно, значит, в прошлый раз я серьезной не была» – и приходит к выводу, что все предупреждения, которые он слышит от матери, – полная хрень.

И мы испытываем друг друга дальше. Хлюп-хлюп-хлюп. Кевин, прекрати немедленно. Хлюп-хлюп-хлюп. Кевин, я не стану повторять. И затем (хлюп-хлюп-хлюп) неизбежное: Кевин, если ты еще раз обрызгаешь кого-нибудь, я заберу у тебя пистолет, и в ответ на это я получаю: Нааа-на, на-на на на-на НААА на-на-на-на на-на на-на, на на-на-на на на-на на-на-НАААААААА.

Франклин, что было толку от этих твоих книг по воспитанию? Не успеваю я и глазом моргнуть, как ты садишься на корточки рядом с нашим сыном и берешь у него эту проклятую игрушку. Я слышу приглушенное хихиканье и что-то про мамс, и тут ты брызгаешь из пистолета на меня.

– Франклин, это не смешно. Я велела ему прекратить. Ты мне не помогаешь.

– НААА-на, на-на на на-на. На на-нааа-на на-на на-на-наааа. На на на на-на-наааа-на!

Я ушам своим не поверила: это на-на говорил ты, после чего выпустил струю мне промеж глаз. Кевин гоготнул (знаешь, он по сей день так и не научился смеяться). Когда ты вернул ему пистолет, он выпустил мне в лицо целый фонтан воды.

Я выхватила у него пистолет.

– Ну ладно тебе! – вскричал ты. – Ева, переезд – это такая боль в попе! (В попе. Вот как мы теперь разговаривали.) Разве нельзя нам немножко повеселиться?

Водяной пистолет теперь был у меня, и легким выходом из ситуации стало бы изменение ее тональности: весело выпустить струю воды тебе в нос, а потом мы могли бы устроить бурную семейную битву, в которой ты вырываешь у меня пистолет, перебрасываешь его Кевину… И мы бы все смеялись и устроили бы кучу-малу, и может быть, даже вспоминали бы об этом годы спустя – эту легендарную битву с водяным пистолетом, которую мы устроили в день переезда в Гладстон. А потом кто-нибудь из нас отдал бы пистолет Кевину, и он продолжал бы брызгать на грузчиков, и у меня уже не было бы оснований заставлять его прекратить, потому что я только что тоже это делала. Второй альтернативой было повести себя как зануда (что я и сделала) и положить пистолет в свою сумочку (что я и сделала).

– Грузчики описали свои штаны, – сказал ты Кевину, – а мамс изгадила нам все веселье.

Конечно же, я слышала, как другие родители говорят о несправедливом разделении на «хорошего и плохого копа» и как дети всегда любят хорошего копа, а плохому приходится выполнять тяжелую работу; и я подумала: что это за чертово клише, и как это случилось со мной? Мне ведь все это даже не интересно.

Вуду альтер эго Кевина отметило, где именно лежит пистолет в моей сумочке. Большинство мальчиков на его месте принялись бы плакать. Он же вместо этого молча повернул зубастую маску в сторону матери. Еще с дошкольного возраста Кевин был интриганом. Он умел выждать удобный момент.

Поскольку чувства детей легко ранить, привилегий у них мало, а в собственности они имеют лишь пустяки, даже если у них состоятельные родители, мне дали понять, что наказывать собственного ребенка очень болезненно и трудно. На самом же деле, отобрав у Кевина водяной пистолет, я испытала прилив дикой радости. Пока мы ехали на пикапе в Гладстон вслед за грузовым фургоном, любимая игрушка Кевина переполняла меня таким удовольствием, что я, сидя на переднем сиденье, достала ее из сумочки и положила палец на курок. Кевин был пристегнут к переднему сиденью между нами; с театральным безразличием он поднял взгляд от моих коленей и уставился на приборную доску. Он сидел молча, тело его было расслаблено, но маска его выдала: внутри он кипел от гнева. Он ненавидел меня всем своим существом, а я была довольна как слон.

Думаю, он почувствовал мое удовольствие и принял решение лишить меня его в будущем. Он уже интуитивно понимал, что привязанность – пусть всего лишь к водяному пистолету – делает его уязвимым. Поскольку я могла не дать ему того, чего ему хочется, то даже самое маленькое желание становилось источником неприятностей. Словно в честь этого прозрения он бросил маску на пол, рассеянно пнул ее и сломал в ней несколько зубов. Не думаю, что он был таким не по годам развитым ребенком – и таким чудовищем, – что победил все свои земные потребности к четырем с половиной годам. Нет, он все еще хотел обратно свой водяной пистолет. Но в конечном итоге именно равнодушие зарекомендует себя как разрушительное оружие.

Когда мы подъехали к дому, он показался мне еще более уродливым, чем я его запомнила, и я подумала, что вряд ли мне удастся пережить здесь ночь, не расплакавшись. Я выпрыгнула из машины. Кевин уже мог сам отстегнуть ремень безопасности и с презрением отвергал попытки помощи. Он стоял на подножке, чтобы я не могла закрыть дверцу.

– Отдай сейчас же мой пистолет.

Это не было изнуряющее маму нытье; это был ультиматум. Второго шанса мне не дадут.

– Ты вел себя как паршивец, Кевин, – ответила я беззаботно, взяв его под мышки и спустив на землю. – Никаких игрушек для паршивцев.

Эй, подумала я, может, мне и понравится быть матерью. Это весело.

Водяной пистолет протекал, поэтому я решила не класть его обратно в сумку. Грузчики начали доставать из фургона коробки, а Кевин проследовал за мной в кухню. Я влезла на рабочую столешницу и засунула пистолет на самый верх одного из кухонных шкафов.

Потом я была занята, указывая что куда ставить, и вернулась в кухню лишь спустя двадцать минут.

– Стой на месте, мистер, – сказала я. – Замри!

Кевин подтащил одну коробку к еще двум, стоящим одна на другой, чтобы получилась лесенка к столешнице, на которую один из грузчиков поставил коробку с тарелками, и образовалась еще одна ступенька. Однако Кевин дождался звука моих шагов, прежде чем полезть на полки шкафа. (В Книге Кевина непослушание считается напрасным, если никто на это не смотрит.) К тому моменту, как я вошла в кухню, его ноги в кроссовках стояли уже на третьей полке. Левой рукой он держался за раскачивающуюся дверцу шкафа, а пальцы правой были в паре дюймов от водяного пистолета. Мне незачем было кричать «Замри!» – он и так стоял неподвижно, словно позировал для фотоснимка.

– Франклин! – настойчиво завопила я. – Иди сюда, пожалуйста! Прямо сейчас!

Мне не хватало роста, чтобы снять его и поставить на пол. Пока я стояла внизу, чтобы поймать его, если он соскользнет, наши взгляды встретились. Зрачки его подрагивали то ли от гордости, то ли от радости, то ли от жалости. Боже, подумала я. Ему всего четыре, и он уже побеждает.

– Эй, приятель! – Ты рассмеялся, снял его со шкафа и поставил на пол, но он все-таки успел схватить пистолет. Франклин, у тебя были такие красивые руки! – Тебе еще рановато учиться летать!

– Кевин вел себя очень, очень плохо! – гневно прошипела я. – Теперь нам придется забрать этот пистолет очень, очень, очень надолго!

– Да ладно, он его заслужил, правда, малыш? Слушай, нужно быть храбрецом, чтобы туда залезть. Ты настоящая обезьянка, верно?

По его лицу пробежала тень. Наверное, он подумал, что ты говоришь с ним свысока, но даже если и так, то снисхождение играло ему на руку.

– Я обезьянка, – сказал он бесстрастно. И вышел из кухни, помахивая опущенной рукой с пистолетом и с таким высокомерным безразличием, что мне на ум пришла ассоциация с угонщиком самолетов.

– Ты только что меня унизил.

– Ева, даже нам тяжело дается переезд, а для ребенка это вообще травма. Будь к нему снисходительнее. Слушай, у меня плохая новость по поводу твоего кресла-качалки…

Для первого ужина в новом доме на следующий вечер мы купили стейки, и я надела свое любимое платье-кафтан – из белой вышитой парчи, из Тель-Авива. В тот самый вечер Кевин научился заправлять свой водяной пистолет виноградным соком. Ты посчитал, что это смешно.

Новый дом сопротивлялся мне точно так же, как я сопротивлялась ему. В него ничто не вписывалось. В нем было так мало прямых углов, что самый обычный комод, поставленный в углу, оставлял там неудобный треугольник незаполненного пространства. Да и мебель моя была видавшей виды, хотя в лофте в Трайбеке вся она попадала в тон, пусть и нетривиальным образом: и обшарпанная коробка для игрушек ручной работы, и расстроенный кабинетный рояль, и удобный старый диван с подушками, из которых лезли перья. И вдруг в новом глянцевом доме все эти вещи, которые прежде выглядели стильно, превратились в хлам. Я испытывала к ним жалость, очень похожую на ту, что просыпалась во мне по отношению к простодушным, но добросердечным приятелям по школе из Расина, которым на моих вечеринках приходилось толпиться в одном помещении со стильными и острыми на язык ньюйоркцами вроде Айлин и Бельмонта.

То же самое случилось и с кухонными принадлежностями: на гладкой рабочей столешнице из зеленого мрамора мой старый миксер в стиле 40-х годов больше не смотрелся причудливым и старомодным – он выглядел неопрятно и слишком сильно гремел. Потом ты принес новый, пулеобразной формы «Китчен Эйд»[139], и я, словно под дулом пистолета, отнесла свой древний миксер в Армию спасения. Когда я распаковала свои помятые кастрюли и сковородки с широким алюминиевым дном и ручками, перемотанными изолентой, то вид у кухни стал такой, будто какой-то бездомный поселился в особняке, чьи обитатели из высшего света уехали в Рио. Посуду тоже пришлось выбросить; ты нашел в «Мэйси»[140] эмалированный набор кастрюль модного красного цвета. Я никогда прежде не замечала, какой замызганной стала вся наша посуда, но мне, наверное, нравилось этого не замечать.

В целом меня, пожалуй, можно было назвать почти богатой женщиной, но при этом у меня никогда не было много вещей, и, если не считать шелковых портьер из Юго-Восточной Азии, нескольких резных фигур из Западной Африки и армянских ковров моего дяди, мы избавились от большей части обломков моей прежней жизни в Трайбеке в пугающе короткие сроки. И даже эти немногие оставшиеся вещи, привезенные из разных стран, вдруг стали выглядеть подделками, словно их принесли сюда с распродажи в каком-нибудь люксовом аутлете. А поскольку наши эстетические преобразования совпали с моим продолжительным отпуском в «Крыле Надежды», то у меня было такое чувство, словно я исчезаю.

Вот почему проект, которым я занималась в кабинете, был так важен для меня. Я понимаю, что для тебя тот случай стал отличным примером моей нетерпимости, моей негибкости, моего нежелания давать поблажки ребенку. Но для меня он означал вовсе не это.

Для своего кабинета я выбрала единственную комнату в доме, сквозь которую не росли деревья, в которой было только одно окно в потолке и которая была почти прямоугольной – без сомнения, ее проектировали ближе к концу, когда у нашей пары, создававшей Дом Мечты, слава богу, начали заканчиваться блестящие идеи. Большинство людей сочли бы отвратительной мысль наклеить обои на дорогое дерево; но в доме повсюду был этот чертов тик, и мне пришла в голову идея, которая, казалось, позволит мне чувствовать себя как дома по крайней мере в одной комнате: я решила оклеить стены картами. Карт у меня было несколько коробок: городские карты Опорто и Барселоны, на которых красными кружками были обведены те хостелы и пансионы, которые я планировала перечислить в путеводителе по Иберии; географические исследовательские карты долины Роны с ленивыми желтыми загогулинами, отмечавшими мою поездку по ней на поезде; карты целых континентов, на которых шариковой ручкой были прочерчены зигзагообразные линии амбициозных авиаперелетов.

Как тебе известно, я всегда обожала карты. Я иногда думала, что перед лицом грозящей ядерной атаки или вторжения какой-нибудь армии самыми могущественными людьми будут не белые расисты с пистолетами и не мормоны с запасами рыбных консервов, а те, кто разбирается в картах и знает, что вот эта самая дорога ведет в горы. Потому первое, что я делаю по прибытии в новое место – покупаю карту, и случается это лишь в том случае, когда я не успела зайти в «Рэнд МакНелли»[141] перед вылетом. Без карты я буду в растерянности и почувствую, что меня легко дезориентировать. Как только у меня в руках появляется карта, я быстро начинаю ориентироваться в городе лучше большинства его жителей, многие из которых могут безнадежно заблудиться, выйди они из привычного круга, где расположены их кондитерская, колбасная лавка и дом, где живет Луиза. Я давно горжусь своим талантом ориентироваться на местности, потому что я лучше среднестатистического человека перевожу двухмерную картинку в трехмерное пространство, и потому что я научилась использовать реки, железные дороги и солнце, чтобы определять свое местонахождение. (Прости, но чем еще я сейчас могу похвастаться? Я старею и выгляжу на свой возраст. Я работаю в турагентстве, и мой сын – убийца.)

Вот поэтому я ассоциировала карты с мастерством и, наверное, надеялась, что через буквальное ощущение направления, которое они всегда мне давали, я, возможно, смогу в переносном смысле переориентировать себя на эту чужую для меня жизнь матери, которая живет в пригороде и сидит дома с ребенком. Мне очень нужна была какая-то физическая эмблема – какой-то символ меня прежней, пусть лишь для того, чтобы напоминать мне, что я покинула ту жизнь по собственному выбору и могу вернуться к ней по собственной воле. Я лелеяла призрачную надежду на то, что Кевин, когда подрастет, станет проявлять любопытство и, указав на Майорку в углу стены, спросит, что это за место и каково там побывать. Я гордилась своей жизнью, и говоря себе, что Кевин, имея образованную и успешную мать, возможно, будет гордиться собой, я, наверное, просто хотела, чтобы он гордился мной. Я тогда не имела понятия, какой трудной задачей это может оказаться для любого родителя.

В физическом смысле проект был кропотливый. Все карты были разного размера, и мне требовалось придумать систему их наклеивания – такую, которая не подразумевала бы симметрии или повторения, но чтобы при этом у меня получилась бы в итоге красивая мозаика, сбалансированная по цвету, и с равномерным чередованием карт городов и континентов. Мне пришлось научиться работать с обойным клеем, и работа эта была грязная; старые и потрепанные карты приходилось проглаживать утюгом, потому что бумага легко желтеет. Из-за того, что в новом доме мне многим нужно было заниматься, а также из-за постоянных консультаций по передаче дел Луису Роулу – моему новому шеф-редактору в «Крыле Надежды», я занималась оклейкой стен в кабинете в течение нескольких месяцев.

Вот что я имела в виду, когда говорила, что Кевин умел дождаться подходящего момента. Он следил за оклейкой стен в кабинете и знал, как хлопотно это было: он сам помогал сделать данный процесс еще более хлопотным, наследив обойным клеем по всему дому. Он, может, и не понимал значения надписей на картах, но он отлично понимал значение этих карт для меня.

Когда я наклеила последний прямоугольник у окна – топографическую карту Норвегии со стежками фьордов – я слезла со стремянки и, поворачиваясь во все стороны, посмотрела на результат. Вышло просто великолепно! Динамично, причудливо и очень-очень сентиментально. Приклеенные тут и там корешки железнодорожных билетов, поэтажные планы музеев и гостиничные квитанции придавали коллажу дополнительный оттенок чего-то личного. Я придала какой-то смысл хотя бы одной части этого бессодержательного и оцепенелого дома. Я включила песню Джо Джексона «Большой мир»[142], закупорила банку с обойным клеем, сняла ткань, покрывавшую мой почти двухметровый рабочий стол-бюро, с грохотом открыла его крышку и наконец распаковала последнюю коробку, из которой достала и расставила на столе подставку со старинными перьевыми ручками, бутылочки с красными и черными чернилами, рулон скотча, степлер и пару мелких безделушек, чтобы вертеть их в руках: миниатюрный коровий колокольчик из Швейцарии и терракотовую фигурку кающегося грешника из Испании.

Занимаясь этим, я говорила, обращаясь к Кевину, что-то в стиле Вирджинии Вульф:

– Каждому человеку нужна своя комната. Вот у тебя же есть своя комната? Ну а это – комната мамс. И каждому человеку нравится сделать так, чтобы его комната была особенной. Мамс побывала во многих местах, и все эти карты напоминают мне о моих поездках. Увидишь, когда-нибудь и тебе захочется сделать свою комнату особенной, и я тебе помогу, если захочешь…

– Что значит «особенный»[143], – сказал он, держа себя за локоть. В его свободно свисавшей руке находился все больше протекавший водяной пистолет, и с него на пол капала вода. Несмотря на то что он все еще был довольно худым для своего возраста, я никогда не встречала того, кто занимал бы больше метафизического пространства. Его вечно дурное настроение и серьезность никогда не позволяли забыть о его присутствии, и пусть он говорил мало, зато всегда за всем наблюдал.

– Это значит похожий на твою личность.

– Какую личность.

Я совершенно точно уже объясняла ему это слово. Я без конца объясняла ему значения слов или рассказывала, кем был тот или иной человек – например, Шекспир; эта образовательная болтовня заполняла пустоту. У меня было чувство, что он мечтал, чтобы я заткнулась. Казалось, ненужной ему информации нет конца.

– Как твой пистолет; это часть твоей личности.

Я сдержалась и не добавила: то, как ты испортил этим пистолетом мое любимое платье-кафтан, – это часть твоей личности. Или то, как ты до сих пор какаешь в подгузники, хотя тебе почти пять лет – и это тоже часть твоей личности.

– А вообще, Кевин, ты упрямишься. Думаю, ты знаешь, что я имею в виду.

– Я должен вешать старье на стены, – голос его звучал обиженно.

– Не обязательно, если тебе этого не хочется.

– Мне не хочется.

– Отлично, мы обнаружили еще одну вещь, которую ты не хочешь делать. Ты не любишь ходить в парк, и не любишь слушать музыку, и не любишь есть, и не любишь играть в лего. Спорим, ты не сможешь придумать еще что-то, что ты не любишь, даже если постараешься.

– Эти мятые бумажные квадраты, – с готовностью добавил он. – Они дурацкие.

После «Мне не нравится» это было второе его любимое выражение.

– В этом и есть смысл твоей собственной комнаты, Кевин. Это никого не касается. Мне плевать, считаешь ли ты мои карты дурацкими. Мне они нравятся.

Я помню, как в качестве защиты приняла этот вызывающий тон: я не позволю ему испортить мне эту радость. Мой кабинет выглядел потрясающе, он был только моим, и я собиралась сидеть за своим столом и играть во взрослую, и я не могла дождаться, когда смогу добавить последний штрих – щеколду на дверь. Да, я наняла местного плотника, и он установил мне дверь.

Однако Кевин не хотел оставлять эту тему. Он желал мне что-то сказать.

– Я не понимаю. Это было противно. И это было так долго. Теперь все выглядит по-дурацки. Какая от этого разница. Зачем ты суетилась. – Он топнул ногой. – Они дурацкие!

Кевин пропустил возраст «почему?», который обычно приходится на три года, потому что он тогда почти не говорил. И хотя, как может показаться, этот период приходит от ненасытного желания понять причинно-следственные связи, я достаточно наслушалась разговоров на детской площадке (Пора готовить обед, зайка. Почему? Потому что мы скоро проголодаемся. Почему? Потому что наше тело велит нам есть! Почему?), чтобы понять, что к чему. Трехлетнего ребенка не интересует процесс пищеварения; он просто нашел волшебное слово, которое всегда провоцирует ответную реакцию. Но у Кевина был настоящий период «почему». Он счел мои обои из карт напрасной тратой времени, которую невозможно объяснить, – собственно, почти все, что делали взрослые, также поражало его своей абсурдностью. Его это не просто озадачивало – это приводило его в ярость, и пока что его период «почему» был не преходящей стадией в развитии, а перманентным состоянием.

Я опустилась на колени. Заглянула в его искаженное гневом лицо и положила руку ему на плечо.

– Потому что я люблю свой кабинет. Я люблю карты. Люблю их.

Я с тем же успехом могла бы говорить на урду.

– Они дурацкие, – сказал он холодно.

Я встала и убрала руку с его плеча. Зазвонил телефон.

В мой кабинет еще не провели отдельную линию, поэтому мне пришлось брать трубку в кухне. Это оказался Луис с рассказом об очередном кризисе с выпуском путеводителя по Японии, и мне потребовалось довольно много времени на его разрешение. Я не один раз громко велела Кевину быть там, где я могу его видеть. Но мне все-таки нужно было управлять бизнесом; а ты хоть знаешь, как утомительно постоянно следить за маленьким ребенком – каждую минуту, день за днем? Я очень сочувствую той прилежной матери, которая отворачивается на одно мгновение – она оставляет ребенка в ванне, чтобы открыть дверь и расписаться в получении посылки, стремглав несется обратно и обнаруживает, что ее девочка ударилась головой о кран и утонула в двух дюймах воды. В двух дюймах. Кто-нибудь когда-нибудь отдает должное женщине за то, что она как ястреб следила за своим ребенком двадцать четыре часа в сутки, не считая трех минут? За месяцы, за годы всех этих «не бери это в рот, милая» и «ой, мы чуть не упали»? О нет. Мы наказываем таких людей, мы называем это «преступной родительской халатностью» и тащим их в суд сквозь сопли и слезы их собственного горя. Потому что в расчет принимаются только эти три минуты, три несчастные минуты, которых оказалось вполне достаточно.

Я наконец закончила телефонный разговор. Дальше по коридору Кевин обнаружил прелесть комнаты, в которой есть дверь: кабинет был закрыт.

– Эй, малыш, – позвала я, поворачивая ручку двери, – когда ты ведешь себя так тихо, я начинаю нервничать…

Мои обои были испещрены паутиной красных и черных чернил. На участках с более пористой бумагой начали расплываться кляксы. И на потолке тоже, потому что я и его оклеила картами; делать это, стоя на стремянке, было пыткой для моей спины. Капающие с потолка чернила оставляли пятна на самом ценном из армянских ковров моего дяди, который являлся подарком на нашу свадьбу. Комната была так исхлестана чернилами, словно в ней сработала пожарная сигнализация, которая запустила систему пожаротушения, только разбрызгивала она не воду, а моторное масло, гавайский вишневый пунш и тутовый шербет.

Промежуточные струи тошнотворного пурпурного цвета могли позже навести меня на мысль о том, что Кевин сначала использовал всю бутылку черной туши, а потом перешел на красную, но он не оставил мне поводов для дедукции: когда я вошла, он выливал остатки красных чернил в барабан своего пистолета. Точно так же, как он картинно замер, доставая этот пистолет с кухонного шкафа, он, казалось, приберег последнюю ложку чернил к моему возвращению. Он стоял на моем стуле, сосредоточенно склонившись над столом, и даже не поднял взгляд, когда я вошла. Отверстие в пистолете было узким, и несмотря на то, что он лил туда чернила очень сосредоточенно, мой полированный дубовый стол оказался весь заляпан ими. Как и его руки.

– Вот, – спокойно сказал он, – теперь она особенная.

Я выхватила у него пистолет, швырнула на пол и растоптала ногами. На мне были хорошенькие желтые итальянские балетки. Чернила их безнадежно испортили.

Ева

13 января 2001 года

Дорогой Франклин,

да, сегодня вторая суббота месяца, и я снова пишу отчет, сидя в кафе «Бейгл». Меня преследует образ того охранника, у которого лицо усыпано родинками словно брызгами грязи и который сегодня смотрел на меня с привычной смесью жалости и неприязни. Я испытываю примерно те же чувства по поводу его лица. Родинки у него крупные и выпуклые, словно присосавшиеся клещи, пятнистые и студенистые, и от узкого основания расширяются дальше, словно шляпка поганки, отчего некоторые из них начали свисать. Интересно, думает ли он постоянно о своих дефектах и работает ли сверхурочно в Клэвераке, чтобы накопить денег на их удаление; или же у него развилась по отношению к ним извращенная нежность. Кажется, люди способны привыкнуть к чему угодно, а от привычки до привязанности всего лишь один шаг.

По правде говоря, я недавно прочла, что была разработана операция на мозге, которая фактически может излечить некоторых пациентов с болезнью Паркинсона. Хирургия добилась таких успехов, что побудила некоторых своих пациентов убить себя. Да, ты не ослышался: убить себя. Больше никакой дрожи и спазмов в руках, из-за которых в ресторане падали бокалы с вином. Но больше и никакого мучительного сочувствия в наивных взглядах незнакомых людей, никаких спонтанных приливов нежности от психотически всепрощающих супругов. Излечившиеся становятся подавленными и замкнутыми. Они не могут справиться с этим – с тем, что стали такими же, как все.

Между нами говоря, я начинаю беспокоиться, что неким косвенным образом я привязалась к уродливости своей собственной жизни. В настоящее время я лишь через свою скандальную известность понимаю, кто я такая и какую роль играю в драмах других людей. Я – мать одного из этих «детей Колумбайна» (и Кевина теперь огорчает, что этот ярлык родом из Литтлтона[144], а не из Гладстона). Что бы я ни говорила и что бы ни делала, ничто и никогда не перевесит этот факт, и мысль о том, чтобы прекратить бороться и все бросить, очень соблазнительна. В этом должно крыться объяснение того, почему некоторые матери вроде меня прекратили любые попытки вернуть себе прежнюю жизнь, в которой они были директорами по маркетингу или архитекторами, и вместо этого принялись читать лекции или стали инициаторами марша «Миллион мам»[145]. Может быть, именно это Шиван имела в виду, говоря о «призвании».

И в самом деле у меня появилось здоровое уважение к самому этому факту, к его превосходству над любой попыткой истолкования. Какую бы интерпретацию событий я ни предложила в своем обращении к тебе, у нее не будет никаких шансов затмить абсолютную реальность того четверга, и возможно, Кевин в тот день обнаружил именно чудо самой реальности. Я могу до посинения высказывать свое мнение, но то, что произошло, просто существует и празднует свою победу – как три измерения побеждают два. Сколько бы краски эти вандалы ни вылили на наши окна, дом останется домом; тот четверг обладает тем же непреложным качеством: он словно предмет, который я могу покрасить, но его значительная материальная величина сохранится в его форме независимо от выбранного мной цвета.

Франклин, сегодня в комнате ожидающих свидания в Клэвераке я поймала себя на желании все бросить. И кстати, я буду последней, кто станет жаловаться на тамошние условия в целом. Это заведение недавно построили, чтобы обеспечить процветающий сегмент рынка, и людей там еще не слишком много. Крыша не течет, бачки в туалетах исправно работают. Путеводитель «Крыла Надежды» по колониям для несовершеннолетних дал бы этому заведению восторженное описание. Учебные классы в Клэвераке, возможно, предоставляют более качественное основное образование, чем модные пригородные старшие школы, чья годовая программа перегружена курсами типа «Литература эскимосов» или «Обучение осознанности в сфере сексуальных притеснений». Однако, не считая красного, желтого и синего цветов, неуместно выбранных для территории для посетителей и словно сошедших с экрана детской телепередачи, Клэверак производит эстетически неприятное впечатление; он выставляет напоказ то ужасающе малое, что остается, если убрать мишуру жизни. Стены из шлакоблоков покрашены в белый, на зеленом линолеуме нет рисунка, а в комнате для посетителей безжалостно отсутствует все, что могло бы отвлечь – нет даже какого-нибудь безобидного постера о путешествиях в Белиз[146] или хоть одного выпуска журнала «Гламур» – словно для того, чтобы намеренно подавить самообман. Это комната, которая не желает, чтобы ее путали с чем-либо столь успокаивающим, как офис по продаже авиабилетов или приемная стоматолога. Одинокий плакат о профилактике СПИДа выглядит не как декор, а как обвинение.

Сегодня рядом со мной села хрупкая, спокойная чернокожая женщина, моложе меня на целое поколение, но, без сомнения, чья-то мать. Я то и дело украдкой зачарованно смотрела на ее волосы, заплетенные в сложную спираль, которая исчезала в бесконечности на макушке, при этом мое восхищение боролось с ханжеским пророчеством человека из среднего класса касательно того, как долго она не мыла голову с этими косичками. Ее спокойное смирение было характерно для темнокожих родственников, посещающих эту комнату; я его хорошо изучила.

Матери преступников, как статистически более редко встречающийся вид, склонны ерзать, а если и сидят спокойно, то замирают, выпрямившись, словно аршин проглотили – челюсти сжаты, головы неподвижны, будто их зафиксировали в одном положении для компьютерной томографии. Если посетителей мало, то белые мамы всегда занимают стул, по бокам от которого есть два пустых пластиковых сиденья. Они часто приносят с собой газеты. Они не поощряют разговоры. Намек ясен: что-то нарушило пространственно-временной континуум. Им здесь не место. Я часто наблюдаю в этой комнате ту разновидность возмущения, которую демонстрировала Мэри Вулфорд: словно эти матери яростно оглядывают комнату в поисках кого-то, на кого можно подать в суд. Или же я внезапно считываю в ком-то другое отношение – «этого не может быть»; это столь вопиющее неверие, что оно могло бы создать в комнате ожидания голографическую картинку из параллельной вселенной, в которой Джонни или Билли пришел домой из школы в обычное время в самый обычный день, когда он выпил молока, поел шоколадного рулета и сделал уроки. Мы, белые, так цепляемся за неизменную уверенность в том, что нам все что-то должны, что, если что-то не клеится, мы никак не можем отпустить от себя этот мучительно солнечный, по-идиотски бодрый дубликат того мира, который мы заслуживаем и жизнь в котором восхитительна.

В противоположность нам, темнокожие матери сидят рядом друг с другом, даже если комната практически пуста. Они не всегда разговаривают, но в их близости есть допущение товарищества, некая солидарность, которая напоминает книжный клуб, все члены которого прилежно продираются через одно и то же трудное классическое произведение. Кажется, они никогда не злятся, не обижаются и не удивляются тому, что находятся здесь. Они сидят в той же вселенной, в которой сидели всегда. И кажется, что темнокожие люди гораздо искушеннее в понимании природы событий во времени. Параллельные вселенные – это научная фантастика, а Джонни – или Джамиль – не пришел домой в тот день, верно? Все, точка.

И все же среди всех нас существует молчаливое соглашение: вы не хотите знать деталей того проступка, который привел сюда юного родственника женщины, сидящей на соседнем стуле. Несмотря на то что правонарушение, о котором идет речь, во многих случаях является самым публичным событием в семье, в этой комнате мы словно сговорились придерживаться той благопристойной точки зрения, что все напечатанное в разделе местных новостей в «Таймс» или на первой полосе в «Пост» – это частное дело. О да, некоторые матери время от времени выслушивают от сидящих рядом истории о том, что Тайрон не крал этот CD-плеер или он просто подержал у себя принадлежавший другу килограмм дури, но потом другие матери поглядывают друг на друга с кривой улыбкой, и довольно скоро мисс «Мы Исправим Эту Несправедливость» прекращает подобные разговоры. (От Кевина я знаю, что внутри тюрьмы никто не говорит, что невиновен. Вместо этого они выдумывают гнусные преступления, за которые их так и не поймали. «Если бы половина из этих задротов говорила правду, – устало промямлил он месяц назад, – большая часть людей в стране была бы мертва». Ведь Кевин много раз заявлял, что именно он устроил тот четверг, и новоприбывшие ему не верят: «А я – Сидни Пуатье[147], чувак». Судя по всему, одного такого скептика он за волосы притащил в библиотеку, чтобы подтвердить свои притязания при помощи старого экземпляра «Ньюсуик».)

В общем, сегодня меня поразило спокойствие этой молодой женщины. Вместо того чтобы чистить ногти или выковыривать старые чеки из сумочки, она сидела ровно, руки ее спокойно лежали на коленях. Она смотрела прямо перед собой, наверное, в сотый раз перечитывая плакат о профилактике СПИДа. Надеюсь, никому не покажется, что я говорю как расистка – в наши дни никогда не знаешь, кого что может обидеть, – но мне думается, что у темнокожих людей очень хорошо получается ждать, словно они унаследовали ген терпения вместе с серповидным эритроцитом[148]. В Африке я тоже это замечала: местные жители, дюжинами сидящие или стоящие на обочине в ожидании автобуса – или еще хуже, не ждущие ничего конкретного, – никогда не выглядели беспокойными или раздраженными. Они не срывали травинки и не жевали их нежные кончики; не рисовали бесцельно картинки в сухой красной глине при помощи носков своих пластиковых сандалий. Они были спокойны и присутствовали в настоящем моменте. Это экзистенциальное качество – способность просто существовать во всей полноте, которая, как я имела возможность наблюдать, ускользала от некоторых весьма хорошо образованных людей.

В какой-то момент она подошла к стоявшему в углу торговому автомату. Наверное, на нем горел индикатор «только сумма без сдачи», потому что она вернулась и спросила, не разменяю ли я доллар. Я кинулась проверять все карманы и каждую щель в сумке, так что к тому моменту как я наскребла монеты, она, наверное, уже пожалела, что спросила. Я сейчас так редко имею дело с незнакомыми людьми – я по-прежнему предпочитаю бронировать рейсы в самом дальнем кабинете турагентства, – что даже такие мелкие события вызывают у меня панику. Может, мне просто отчаянно хотелось оказать положительное влияние на чью-то жизнь, и пускай это будет лишь сумма на покупку батончика Mars. По крайней мере этот маленький обмен положил начало нашему общению: в благодарность за то, что с моей стороны казалось таким беспокойством, она заговорила со мной, вернувшись на свое место.

– Наверное, мне следовало бы принести ему фрукты. – Она виновато взглянула на упаковку M&M’s на своих коленях. – Но господи, вы же знаете, что он ни за что не стал бы их есть.

Мы обменялись сочувственными взглядами, вместе поражаясь тому, что дети, совершающие взрослые преступления, все еще являются маленькими сладкоежками.

– Мой сын утверждает, что еда в Клэвераке – это «помои для свиней», – проявила инициативу я.

– Ох, мой Марлон тоже только и делает, что жалуется. Говорит, что это «не для человеческого потребления». А вы слышали, будто в булочки кладут селитру? (Источником этих бородатых слухов а-ля пионерский лагерь наверняка служит юношеское тщеславие: подростковые неумеренные чувственные потребности якобы настолько неукротимы, что требуют подавления скрытыми методами.)

– Нет, «свиные помои» – это все, что я смогла из него вытянуть, – ответила я. – Но Кевин никогда не интересовался едой. Когда он был маленьким, я боялась, что он уморит себя голодом, пока не вычислила, что он ест только тогда, когда я на него не смотрю. Ему не нравилось, когда люди видели, что ему это необходимо – как будто голод был признаком слабости. Так что я оставляла сэндвич там, где он точно его найдет, и уходила. Это было похоже на кормление собаки. Из-за угла я видела, как он запихивает его в рот в три укуса, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто его не видит. Однажды он заметил, что я подглядываю, и выплюнул его. Он взял полупережеванный хлеб с сыром и размазал по стеклянной двери. Он к ней прилип. И я оставила его там на долгое время. Сама не знаю почему.

Глаза моей собеседницы, до того бывшие внимательными, потускнели. У нее не было никаких причин интересоваться диетическими наклонностями моего сына, и теперь она, похоже, жалела, что заговорила со мной. Прости, Франклин; просто я целыми днями почти ни с кем не разговариваю, а если начинаю говорить, то слова льются потоком, как рвота.

– В любом случае, – продолжила я чуть более обдуманно, – я предупредила Кевина, что, когда его переведут в тюрьму для взрослых, еда точно станет гораздо хуже.

Глаза женщины сузились.

– Ваш мальчик не выйдет на свободу в восемнадцать? Как жаль.

Обходя запретную в комнате ожидания тему, этими словами она хотела сказать: он, должно быть, сделал что-то плохое.

– Нью-Йорк довольно снисходителен к несовершеннолетним преступникам, – сказала я. – Но даже в этом штате дети должны отбыть не менее пяти лет за убийство, особенно если убиты семь учеников старшей школы и учитель английского языка.

Ее лицо изменилось, и я добавила:

– Ах, да, еще работник столовой. Может, у Кевина все же более сильные чувства по отношению к еде, чем я думала.

Она прошептала:

– К.К.

Я почти услышала, как в голове ее завертелись шестеренки и как она лихорадочно ухватилась за все, что я сказала до этого и к чему она прислушивалась лишь вполуха. Вот теперь у нее была причина интересоваться тайным аппетитом моего сына – и его «музыкальными» предпочтениями в виде немелодичной какофонии, случайно сгенерированной компьютером, и бесхитростной маленькой игрой, в которую он играл, когда писал школьные сочинения, используя только трехбуквенные слова. То, что я сейчас сделала, было трюком, используемым на вечеринках. Внезапно у нее не нашлось слов, но не потому что я ее утомила, а потому что она оробела. Если бы из оброненных мной слов она могла торопливо накопать горсть мрачных разрозненных деталей, на следующий день она преподнесла бы их по телефону своей сестре словно рождественскую корзину.

– И никто иной, – сказала я. – Забавно, когда-то К.К. означало «кремовый кекс».

– Должно быть, это… – Она замолчала. Я вспомнила, как однажды в самолете меня бесплатно пересадили в первый класс, и я оказалась рядом с Шоном Коннери. Лишившись дара речи, я не смогла придумать ничего лучшего, кроме как сказать: «Вы – Шон Коннери», о чем он, ясное дело, знал.

– Должно быть, это т-тяжкий крест, – с запинкой сказала она.

– Да, – ответила я. У меня больше не было нужды привлекать ее внимание – мне это уже удалось. Я была в состоянии контролировать внезапный позыв к болтовне, который за несколько минут до этого поставил меня в неловкое положение. Сидя на повторяющем форму тела оранжевом стуле, я испытывала странное ощущение, буквальным выражением которого стал невероятный физический комфорт. Казалось, для меня исчезла всякая обязанность выражать ответный интерес к положению сына этой женщины. Теперь я была безмятежной стороной беседы, той, которой нужно оказывать внимание. Я чувствовала себя почти по-королевски.

– Ваш мальчик… – с трудом сказала она, – как он держится?

– О, Кевину здесь очень нравится.

– Как так? Марлон ругает это место на чем свет стоит.

– У Кевина мало интересов, – сказала я; можно было истолковать эти слова так, словно у нашего сына какие-то интересы все же есть. – Он никогда не знал куда себя деть. Время после школы и в выходные ползло для него мучительно медленно, как машина, застрявшая в пробке. Бинго! Теперь все его дни самым приятным образом расписаны от завтрака и до того времени, когда выключают свет. А еще он теперь живет в мире, где совершенно нормально быть озлобленным. Я думаю, он даже испытывает некое чувство общности, – допустила я. – Может, не с самими другими заключенными. Но их превалирующие настроения – отвращение, враждебность, презрение – для него словно старые друзья.

Остальные посетители явно подслушивали, поскольку они смотрели в сторону, однако украдкой бросали на нас взгляды – тем быстрым, жадным движением, каким ящерица выбрасывает свой язык. Голос я понизила, но вниманием аудитории все же наслаждалась.

– Он оглядывается на то, что сделал? Чувствует какое-нибудь… ну, вы понимаете…

– Раскаяние? – сухо подсказала я. – А о чем ему было бы сожалеть? Теперь ведь он стал кем-то, так? И он нашел себя, как говорили в мое время. Теперь ему не нужно беспокоиться о том, является ли он выродком или маргиналом, зубрилой, качком или занудой. Ему не нужно переживать, является ли он гомосексуалистом. Он убийца. В этом есть великолепная недвусмысленность. А лучше всего в этом то, – я перевела дух, – что он сбежал от меня.

– Похоже, есть в этом и положительная сторона. – Она держалась от меня на пару дюймов дальше, чем это бывает у женщин, занятых серьезной беседой, и взгляд ее отклонился от прямой линии градусов на тридцать. Эти небольшие смещения выглядели почти по-научному: я была образцом для изучения. – Вы от него тоже вроде как сбежали.

Я беспомощным жестом обвела комнату ожидания.

– Не совсем.

Она взглянула на свои часы марки Swatch, и стало видно, что она все больше осознает: это уникальная возможность, и еще не слишком поздно попытаться задать мне тот единственный вопрос, который она всегда хотела задать матери К.К. Я знала, что это будет за вопрос.

– Вы хоть немного представляете, что его заставило… Вы понимаете почему?

Именно это все они хотят знать: мой брат, твои родители, мои сотрудники, авторы документального фильма, психиатр-консультант Кевина, создатели страницы glаdstone_carnage.com[149]; однако, что интересно, этого никогда не хотела знать моя мать. После того как я собралась с духом и приняла любезное приглашение Тельмы Корбитт на кофе через неделю после похорон ее сына (хотя она так и не спросила об этом вслух, и провела большую часть нашей встречи, зачитывая мне его стихотворения и показывая сотни снимков Дэнни, играющего в школьных пьесах), оно исходило от нее толчками и цеплялось за мою одежду: страстное желание понять, которое граничило с истерией. Как и все родители погибших, она была поражена страхом, что вся эта кровавая мешанина, липкие куски которой мы будем собирать всю оставшуюся жизнь, была ненужной. Именно так. Тот четверг был факультативным занятием – как графика или испанский. Но это бесконечное выклянчивание, этот умоляющий рефрен – почему, почему, почему – это так ужасающе несправедливо. Почему после всего, что мне пришлось вытерпеть, они считают меня ответственной за наведение порядка в их хаосе? Разве недостаточно того, что я страдаю от тяжелого бремени самих фактов, не неся на своих плечах этой непомерно высокой ответственности за их смысл? Та женщина в Клэвераке не имела дурных намерений, я в этом уверена, но заданный ею слишком знакомый вопрос вызвал во мне горечь.

– Полагаю, это моя вина, – вызывающе сказала я. – Я была не очень хорошей матерью – холодной, склонной к критике, эгоистичной. Хотя нельзя сказать, что я за это не поплатилась.

– Что ж, – протянула она, придвинувшись на два дюйма и подняв взгляд на тридцать градусов, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, – вы можете винить свою мать, а она может винить свою. По крайней мере, рано или поздно это окажется виной того, кто уже умер.

Флегматично застывшая в своем чувстве вины, цепляющаяся за него, словно маленькая девочка за плюшевую игрушку, я не сразу ее поняла.

– Гринлиф! – выкрикнул охранник. Моя собеседница сунула пакет с конфетами в сумку и встала. Я видела: она думает о том, что у нее как раз хватит времени на то, чтобы втиснуть в нашу беседу еще один быстрый вопрос-ответ или высказать мне какую-то мысль на прощание. Когда сидишь рядом с Шоном Коннери, всегда затруднительно решить, правда ведь, – выкачивать информацию из собеседника или выливать ее на него. Почему-то меня впечатлило, что она выбрала второе.

– Виновата всегда мама, так ведь? – мягко сказала она, взяв со стула пальто. – Этот мальчик стал плохим, потому что его мама пьяница или она наркоманка. Она позволяла ему бегать без присмотра, она не научила его отличать добро от зла. Ее никогда нет дома, когда он возвращается из школы. Никто никогда не говорит, что его отец пьяница или что его отца нет дома, когда мальчик приходит домой из школы. И никто никогда не скажет, что какой-нибудь ребенок просто чертовски гадкий сам по себе. Не верьте во всю эту чушь. Не позволяйте им взвалить на вас все эти убийства.

– Лоретта Гринлиф!

– Мамой быть трудно. Ведь не принят закон, который велит: прежде чем забеременеть, ты должна стать идеальной. Я уверена, что вы стараетесь изо всех сил. Вы же здесь, в этой дыре, в прекрасный субботний день? Значит, вы все еще стараетесь. Берегите себя, милая. И больше не говорите этой ерунды про то, что вы плохая мать.

Лоретта Гринлиф взяла мою руку и сжала ее. У меня щипало глаза. Я пожала ее руку в ответ, и сжимала ее так сильно и так долго, что она, наверное, испугалась, что я вообще ее не отпущу.

Ну вот, мой кофе остыл.

Ева

(21.00)

Я вернулась в свой дуплекс, и теперь мне за себя стыдно. Незачем было давать понять, что я мать Кевина. Мы с Лореттой Гринлиф могли бы просто поговорить о питании в Клэвераке: А кто сказал, что селитра подавляет сексуальное желание? Или даже: А что вообще такое селитра, черт побери?

Я чуть было не написала: «Не знаю, что на меня нашло», но боюсь, я это знаю, Франклин. Я изголодалась по дружескому общению, и я почувствовала, как падает ее интерес ко мне – к этой болтливой белой леди. В моей власти было приковать ее внимание к себе, и я этой возможностью воспользовалась.

Конечно же, сразу после того четверга мне хотелось лишь заползти в канализационный сток и закрыть над собой люк. Я страстно желала малозаметности, как мой брат, или забвения – если это не является лишь синонимом желания оказаться мертвой. Последнее, что меня волновало в этом мире, – это ощущение собственной значимости. Однако душа обладает ужасающей гибкостью. Как я уже говорила, я теперь испытываю голод, и хочется мне не только курицы. Чего бы я только не отдала за то, чтобы вернуться в то время, когда я сидела рядом с незнакомыми людьми и производила на них незабываемое впечатление, потому что я основала успешную компанию или потому что объездила весь Лаос. Я испытываю ностальгию по тем моментам, когда Шиван хлопала в ладоши и восклицала, что пользовалась путеводителями «Крыла Надежды», когда ездила в Европу. Именно такое высокое положение я избрала для себя сама. Но все мы изобретательны, и мы пользуемся тем, что нам достанется. Лишенная своей компании, материального достатка и красивого мужа, я опускаюсь до единственного доступного мне надежного и быстрого способа быть кем-то.

Мать подлого Кевина Качадуряна – вот кто я теперь; это определение моей личности можно считать еще одной маленькой победой нашего сына. «Крыло Надежды» и наш брак были низведены до уровня сносок в тексте, интересных лишь в той мере, в какой они освещают меня в роли матери ребенка, которого всем нравится ненавидеть. На самом интимном уровне эта выходка сына в отношении того, кем я была когда-то сама для себя, наверное, оскорбляет меня больше всего. В первой половине жизни я была созданием своих собственных рук. Из своего сурового и закрытого детства я вылепила энергичную, открытую взрослую женщину, которая владела на простом бытовом уровне дюжиной языков и могла проложить путь по незнакомым улицам любого иностранного города. Эта идея – что ты являешься произведением своего собственного искусства – она американская, как поспешил бы подчеркнуть ты. Теперь же моя перспектива стала европейской: я – сборник историй других людей, игрушка в руках судьбы. А сделать себя самого – эту задачу агрессивных оптимистичных янки теперь взял на себя Кевин.

Хоть меня и преследует этот вопрос – почему? – я не знаю, насколько сильно я старалась на него ответить. Не уверена, что хочу понимать Кевина, что хочу найти в себе колодец настолько темный, что из его глубин сотворенное Кевином покажется имеющим смысл. И все же понемногу, противясь этому и упираясь руками и ногами, я начинаю понимать рациональность того четверга. Марк Дэвид Чепмен[150] получает сейчас от фанатов письма, которые не может получить Джон Леннон; Ричард Рамирез, «Ночной Охотник»[151], может, и уничтожил шансы дюжины женщин на супружеское счастье, но сам, сидя в тюрьме, до сих пор получает многочисленные предложения руки и сердца[152]. В стране, где нет различия между известностью и скандальной славой, вторая совершенно очевидно представляется более легкодостижимой. Поэтому меня больше не поражает частота публичного буйства с заряженными автоматами; меня поражает тот факт, что еще не каждый амбициозный гражданин Америки поднялся на верхний этаж торгового центра, перепоясавшись крест-накрест запасными обоймами. То, что Кевин сделал в тот четверг, и то, что я сделала сегодня в комнате ожидания в Клэвераке, – это разные концы одной шкалы. Страстно желая почувствовать себя особенной, я была полна решимости привлечь чье-нибудь внимание, даже если мне пришлось использовать для этого смерть девятерых человек.

Нет никакой загадки в том, почему Кевину хорошо в Клэвераке. Если в старшей школе он и был недовольным, то у него имелось слишком много соперников: два десятка других мальчиков боролись за роль угрюмых подонков, протирающих штаны на задних партах. А теперь он сам себе выдолбил нишу.

И у него ведь есть коллеги – в Литлтоне, Джонсборо, Спрингфилде. Как и в большинстве дисциплин, конкуренция соперничает с более товарищеским чувством общей цели. Как и многие знаменитости, он суров по отношению к своим современникам и призывает их к суровым стандартам: он высмеивает плакс вроде Майкла Карнила из Падуки[153], которые отреклись, которые замарали безупречность своего поступка малодушным раскаянием. Его восхищает стиль – например, шутка, которую отпустил Эван Рамси[154], держа под прицелом свой класс на уроке математики в городе Бетел, штат Аляска: «Это уж точно круче, чем алгебра, верно?» Он ценит искусное планирование: Карнил надел специальные наушники для стрельбы, прежде чем стрелять из своего 22-сантиметрового люгера; Барри Лукатис в Мозес-Лейк[155] попросил свою мать отвезти его в семь разных магазинов, прежде чем нашел подходящее длинное черное пальто, под которым спрятал трехлинейное охотничье ружье. Кевин также обладает утонченным чувством иронии и высоко ценит тот факт, что учительница, которую застрелил Лукатис, незадолго до того написала в ведомости с оценками этого отличника: «Удовольствие иметь такого ученика в классе». Как любой профессионал, он презирает ту разновидность отвратительной некомпетентности, которую проявил четырнадцатилетний Джон Сирола из города Редлендс, штат Калифорния, который в 1995 году выстрелил директору своей школы в лицо лишь для того, чтобы споткнуться, убегая с места преступления, и застрелиться. И в манере самых авторитетных экспертов Кевин с подозрением относится к парвеню, которые пытаются протолкнуться в его специальность, имея для этого крайне мало навыков, – свидетельством тому служит его негодование по поводу того тринадцатилетнего потрошителя. На него трудно произвести впечатление.

Почти как Джон Апдайк отвергает Тома Вульфа, называя его литературным поденщиком, Кевин припас особое презрение для Люка Вудхэма[156], «хвастуна» из города Перл, штат Миссисипи. Он одобряет идеологическую направленность, однако презирает напыщенное морализаторство так же, как и любого кандидата в дисциплине «стрельба в школе», который торопится высказывать свои мысли, – а Вудхэм, прежде чем пристрелить из дробовика девушку, когда-то формально считавшуюся его подружкой, не удержался и передал однокласснику записку, в которой говорилось (и слышал бы ты, каким хнычущим голосом твой сын передавал ее содержание): «Я убил, потому что с такими людьми, как я, ежедневно дурно обращаются. Я сделал это, чтобы показать обществу: толкни нас, и мы будем толкать в ответ». Кевин порицал то, как Вудхэм распускал сопли, брызгая ими на свой оранжевый комбинезон в программе «Праймтайм», и называл его поведение совершенно несдержанным: «Я – своя собственная личность! Я не тиран. Я не злой, и у меня есть сердце и есть чувства!» Вудхэм признался, что в качестве разогрева он начал со своей собаки Спарки: он ударил его дубинкой, потом завернул дворнягу в пластиковый пакет, облил жидкостью для розжига и поджег, послушал, как пес скулит, а потом выбросил его в пруд. Хорошенько поразмыслив, Кевин пришел к заключению, что мучить животных – это банально. И наконец, он с особым осуждением отнесся к тому, как этот нытик пытался выпутаться и уйти от ответственности, виня во всем сатанинский культ. Сама эта история выглядела как выпендреж, но Кевин считает отказ присутствовать при результатах дела своих рук не только недостойным поведением, но и предательством всего племени убийц.

Я знаю тебя, дорогой: ты нетерпелив. Плевать на предисловия; тебе хочется узнать о самом посещении: какое у него было настроение, как он выглядит, что он сказал. Ну ладно. Но, как говорится, ты сам напросился.

Выглядит он достаточно хорошо. Хотя цвет лица у него еще бледноват, тонкие вены на висках несут в себе многообещающий намек на уязвимость. Если он обкромсал себе волосы неровными прядями, я рассматриваю это как здоровую озабоченность собственной внешностью. Вечно опущенный правый угол рта начинает превращаться в глубокую одинарную кавычку на щеке, которая не исчезает, даже когда он принимает хмурый вид со сжатыми губами. Слева конец цитаты ничем не отмечен, и эта асимметрия сбивает с толку.

В Клэвераке сейчас больше нет этих вездесущих оранжевых комбинезонов, так что Кевину предоставлена свобода придерживаться того странного стиля в одежде, который развился у него в четырнадцать лет, – вполне возможно, он был создан в противовес всеобщей моде на одежду в стиле оверсайз, этой манере одеваться как крутые парни из Гарлема, когда трусы торчат из штанов, пока их обладатели неторопливо лавируют между едущими машинами, а пояс джинсов, который по размеру подошел бы на маленькую бочку, сползает к коленям. Но даже если альтернативная манера Кевина одеваться и является нарочитой, я могу лишь догадываться, что именно она означает.

Когда он, будучи восьмиклассником, впервые стал одеваться в такой манере, я думала, что футболки, которые врезаются ему в подмышки и собираются в поперечные складки на груди – это его любимые вещи, с коими ему не хочется расставаться, и я из кожи вон лезла, чтобы найти такие же большего размера. Но он к ним не притрагивался. Теперь я понимаю, что он тщательно выбирал джинсовые полукомбинезоны, в которых не до конца застегивалась молния. Та же история и с ветровками, у которых рукава были выше запястий, галстуков, что заканчивались на три дюйма выше ремня (когда мы заставляли его выглядеть «прилично»), и рубашками, которые топорщились и расходились между пуговиц.

Могу сказать, что эта манера одеваться в тесные вещи действительно о многом говорила. На первый взгляд он казался мальчиком из очень бедной семьи, и я много раз удерживалась от замечаний, что «люди подумают», будто мы недостаточно зарабатываем, чтобы купить своему сыну новые джинсы: подростки ведь так жадно ловят сигналы о том, что их родители поглощены своим социальным статусом. Кроме прочего, при более тщательном осмотре оказывалось, что его съежившийся наряд состоит из дизайнерских вещей, отчего этот притворный вид человека с тяжелой судьбой превращался в пародийное подмигивание. Предположение о том, что эти вещи нечаянно постирали в слишком горячей воде, несло в себе комическое несоответствие, а накинутая на плечи и повязанная на спине куртка детского размера иногда заставляла его руки по-дурацки задираться по бокам, как у павиана. (Это был тот максимум, на который он приблизился к традиционным приколам; никто из тех, с кем я говорила о нашем сыне, ни разу не сказал, что им он казался смешным.) То, как края штанин на его джинсах заканчивались на уровне носков, производило впечатление неотесанности, которая согласовывалась с его любовью прикидываться дураком. Многое в его стиле наводило на мысли о Питере Пэне и отказе взрослеть, хотя я не могу понять, зачем он так цеплялся за то, чтобы оставаться ребенком, если все свое детство он казался таким потерянным в нем, слоняясь по этим годам, почти как я слонялась по нашему огромному дому.

Экспериментальная политика Клэверака, которая разрешала его обитателям носить обычную одежду, позволила Кевину повторить свою модную заявку в его стенах. В то время как нью-йоркская шантрапа в слишком больших колыхающихся шмотках издалека выглядит похожей на двухгодовалых малышей, манера Кевина одеваться в тесные вещи производит противоположный эффект: в ней он выглядит крупнее, более взрослым и быстро растущим. Один из его консультирующих психиатров обвинил меня в том, что я нахожу его стиль обескураживающим из-за его агрессивной сексуальности: брюки врезаются Кевину в промежность так, что видны очертания мошонки, а очень облегающая футболка подчеркивает торчащие соски. Может, и так; и конечно, швы на тесных рукавах, тугие воротники и врезающиеся в тело пояса брюк выглядят на его теле словно натянутые веревки и напоминают мне об эротических играх со связыванием.

Он выглядит так, словно испытывает дискомфорт, и в этом отношении он одет вполне соответствующе. Потому что Кевин действительно испытывает дискомфорт: эта крошечная одежда воспроизводит то же ограничение, которое он испытывает, находясь в своей собственной шкуре. Попытка толковать его удушающее облачение как эквивалент покаянной власяницы может показаться преувеличением, однако пояса брюк ему натирают, воротники оставляют следы на его шее. Испытываемый им дискомфорт конечно же порождает похожее ощущение в других людях, и это тоже, должно быть, часть плана. Я часто ловлю себя на том, что в его присутствии я растягиваю на себе одежду, потихоньку сдвигая задний шов брюк на ягодицах или расстегивая еще одну пуговицу на блузке.

Наблюдая за лаконичным обменом словами за соседними столами, я заметила, что некоторые из обитателей тюрьмы начали копировать эксцентричную манеру Кевина одеваться. Насколько я понимаю, футболки необычно маленьких размеров стали весьма ценными вещами, и сам Кевин самодовольно обмолвился, что у мелкорослых крадут одежду. Может, он и высмеивает подражателей, но все же он, кажется, доволен тем, что самолично стал инициатором новой фишки. Если бы он был столь же озабочен оригинальностью два года назад, те семь учеников, которых он использовал в качестве мишеней, сейчас готовили бы заявления на поступление в выбранный ими колледж.

Так что же было сегодня? Он лениво вошел в комнату для посещений, на нем были тренировочные штаны, которые, должно быть, он стащил у кого-то мелкорослого, поскольку я не припомню, чтобы покупала их. Тесная клетчатая рубашка держалась только на двух пуговицах посередине, обнажая его талию. Сейчас ему малы даже его кроссовки, и он загибает на них задники. Может, ему бы и не понравилось, если бы я это сказала, но он привлекателен. В его движениях, как и в манере говорить, есть томность. И он всегда отклоняется от прямой линии; ходит он боком, как краб. Хождение бочком, выставив вперед левое бедро, придает ему утонченный вид супермодели на подиуме. Если бы он осознал, что я нахожу в нем следы женоподобности, сомневаюсь, что он стал бы обижаться. Он ценит двусмысленность; ему нравится озадачивать.

– Какой сюрприз, – сказал он ровным голосом, вытаскивая из-под стола стул.

На задних ножках стула не было пластиковых насадок, и голый алюминий проскрежетал по цементу – Кевин извлек звук такой же раздражающий, как царапанье ногтем по школьной доске. Он скользнул локтями по столу, оперся виском на кулак и принял свою характерную наклонную позу, всем телом выражая презрение. Я пыталась сдержаться, но каждый раз, когда он сидит передо мной, я отодвигаюсь назад.

Меня на самом деле утомляет то, что именно мне всегда приходится придумывать темы для разговора. Он уже достаточно взрослый, чтобы уметь поддержать беседу. А поскольку он лишил меня свободы в моей жизни точно так же, как лишил себя свободы в своей, мы оба одинаково страдаем от недостатка свежих тем для разговора. Часто мы идем по одному и тому же сценарию. «Как ты?» – спрашиваю я с жестокой простотой. «Ты хочешь, чтобы я ответил прекрасно?» «Я хочу, чтобы ты ответил хоть что-нибудь», – бросаю я ему. «Это ведь ты пришла меня навестить», – напоминает он мне. И он может – и будет – сидеть молча весь этот час. Нет сомнений в том, кто из нас более терпим к пустоте. Когда-то он мог провести всю субботу, театрально усевшись перед телевизором, включенным на метеоканале.

Так что сегодня я пропустила даже это поверхностное «как дела», опираясь на теорию, что люди, которые избегают разговоров о пустяках, все же полагаются на их переходные функции, просто они научились заставлять других людей делать всю работу. Кроме того, я все еще была взволнована своим разговором с Лореттой Гринлиф. Возможно, тот факт, что он склонил собственную мать к хвастовству своей связью с его мерзким злодеянием, принес бы ему некоторое удовлетворение. Однако похоже, что мое мессианское побуждение взять на себя ответственность за тот четверг Кевин трактует как некую форму кражи.

– Ладно, – сказала я без всяких сантиментов, – мне нужно знать: ты винишь меня? Можешь сказать это, если ты думаешь именно так. Это то, что ты говоришь своим психиатрам, или они говорят это тебе? Что все следы ведут к твоей матери?

– А с чего это ты должна получить все лавры? – огрызнулся он.

Разговор, который, по моим прикидкам, должен был занять у нас целый час, закончился через полторы минуты. Мы сели.

– Ты хорошо помнишь свое раннее детство, Кевин?

Я где-то читала, что люди с трудным детством часто не могут его вспомнить.

– А что нужно помнить?

– Ну, например, ты носил подгузники до шести лет.

– И что с того.

Если я надеялась его смутить, то напрасно.

– Это ведь, наверное, было неприятно.

– Для тебя.

– Для тебя тоже.

– Почему? – спросил он спокойно. – Было тепло.

– Но недолго.

– Я не сидел в них подолгу. Ты была хорошей мамашей.

– А разве другие дети в детском саду не смеялись над тобой? Я в то время об этом беспокоилась.

Кевин еще больше оперся на локоть, так что мышцы выше локтя расплылись по столу.

– Знаешь, как поступают с кошками. Они делают свои делишки в доме, и их тычут мордой в собственное дерьмо. Им это не нравится. Они начинают ходить в лоток.

Он удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Это ведь почти то же самое, что сделала я, да? – с трудом выдавила я. – Ты помнишь? До чего ты меня довел? Как я в конце концов заставила тебя пользоваться туалетом?

С видом нежного собственника он провел пальцем по бледному белому шраму на предплечье рядом с локтем, словно погладил домашнего червяка.

– Конечно.

Это утверждение прозвучало иначе; я почувствовала, что он действительно это помнит, тогда как другие воспоминания были запоздалыми.

– Я тобой гордился, – промурлыкал он.

– Ты гордился собой, – сказала я. – Как обычно.

– Эй, – возразил он, подавшись вперед, – это был твой самый честный поступок.

Я заерзала, взяла в руки сумку. Может, когда-то мне и хотелось, чтобы он мною восхищался, но не за это; за что угодно, но только не за это.

– Погоди, – сказал он. – Я ответил на твой вопрос. У меня к тебе тоже есть.

Это было что-то новое.

– Ладно, – сказала я. – Валяй.

– Те карты, – сказал он.

– А что с ними?

– Почему ты оставила их на стенах?

Только потому, что я годами отказывалась содрать эти забрызганные тушью карты со стен кабинета или позволить тебе закрасить их, как ты сильно того хотел, Кевин вообще «помнит» об этом случае. В то время он был, как ты то и дело повторял, совсем маленьким.

– Я сохранила их ради своего рассудка, – ответила я. – Мне нужно было видеть что-то, что ты со мной сделал, иметь возможность протянуть руку и потрогать это. Чтобы доказать себе, что вся твоя злоба существует не только в моей голове.

– Ну да, – сказал он, снова поглаживая шрам на руке. – Понимаю, о чем ты.

Я обещаю все объяснить, Франклин, но сейчас просто не могу.

Ева

17 января 2001 года

Дорогой Франклин,

прости, что оставила тебя в неведении; и я страшусь объяснения с того самого момента, как это сделала. По правде говоря, когда я сегодня утром ехала на работу, на меня внезапно накатило еще одно воспоминание о судебном процессе. Формально на нем я дала ложные показания. Я просто не считала, что должна рассказывать этой судье со стеклянными глазами (врожденный дефект, который мне никогда прежде не встречался, – ненормально маленькие зрачки, что придавали ей растерянный и глупый вид мультяшного персонажа, которого только что огрели сковородкой по голове) то, что я в течение десяти лет скрывала от собственного мужа.

– Госпожа Качадурян, вы или ваш муж когда-нибудь били сына?

Адвокат Мэри угрожающе наклонился к свидетельской трибуне.

– Насилие учит ребенка лишь тому, что физическая сила – это приемлемый метод добиться своего.

– Суд не может с этим не согласиться, госпожа Качадурян, но важно в четких терминах прояснить для протокола: вы или ваш муж когда-либо применяли к Кевину физическое насилие, пока он был на вашем попечении?

– Разумеется, нет, – твердо ответила я, а потом добавила на всякий случай, – разумеется, нет. Я пожалела о том, что повторила эти слова. Есть что-то сомнительное в любом утверждении, если человек чувствует необходимость повторить его дважды.

Когда я спускалась с трибуны, я зацепилась ногой за торчащий из пола гвоздь, и у моей туфли оторвался черный резиновый каблук. Я дохромала до стула, думая: лучше отвалившийся каблук, чем длинный деревянный нос[157].

Однако хранение секретов требует дисциплины. Я никогда прежде не думала, что хорошо умею врать, однако, немного потренировавшись, я усвоила кредо лукавого человека: мы не просто придумываем ложь, мы заключаем с ней брак. Успешную ложь нельзя привести в этот мир и покинуть по своей прихоти: ее нужно придерживаться, как любых серьезных отношений, и она требует гораздо большей преданности, чем правда, которая беспечно продолжает оставаться истинной без всякой помощи. В противоположность этому моя ложь нуждалась во мне так же сильно, как я в ней, и поэтому требовала постоянства брачных уз: пока смерть не разлучит нас.

Я понимаю, что подгузники Кевина тебя смущали, хотя они поразительным образом совершенно не смущали его самого. Мы уже использовали самый большой размер; еще немного, и нам пришлось бы заказывать по почте те, которые созданы для медицинского ухода. Ты прочел множество пособий для терпеливых родителей, но при этом ты поощрял старомодную мужественность, и я находила это удивительно привлекательным. Ты не хотел, чтобы твой сын был изнеженным мальчиком, который представляет собой легкую мишень для насмешек сверстников, или чтобы он цеплялся за этот талисман младенчества, который так сильно бросался в глаза – ведь выпуклости под его брюками выглядели совершенно недвусмысленно.

– Господи, – ворчал ты, когда Кевин уже спал, – ну почему он просто не сосет большой палец?

Однако сам ты в детстве вел продолжительную битву по поводу туалета со своей брезгливой матерью, потому что однажды у вас засорился унитаз, и после этого каждый раз, когда ты открывал дверь в туалет, ты боялся, что куски экскрементов могут начать бесконечно извергаться на пол, как в копрологической версии «Ученика чародея»[158]. А я соглашалась с тем, как это ужасно, что дети могут превратиться в комок нервов по поводу хождения в туалет и что все это напрасные тревоги, так что я согласилась и с модной новой теорией о том, что нужно позволить маленьким детям приучаться к горшку, когда они к этому «готовы». Тем не менее мы оба начинали впадать в отчаяние. Ты принялся доставать меня расспросами о том, видит ли Кевин, как я пользуюсь туалетом в течение дня (мы не были уверены, следует ли ему это видеть или нет), и не сказала ли я чего-нибудь такого, что отпугнуло его от этого трона цивилизации, в сравнении с чем такие прелести как «спасибо» и «пожалуйста» были уже несущественными украшениями жизни. Ты поочередно обвинял меня то в том, что я придаю этому вопросу слишком большое значение, то, наоборот – слишком маленькое.

Но придавать ему слишком маленькое значение было невозможно, потому что этот этап развития, который наш сын словно бы пропустил, стал для меня просто проклятием. Ты ведь помнишь, что лишь благодаря новому, патологически нейтральному характеру образования (нет такого понятия, как лучше или хуже – есть понятие «другой»), вкупе с парализующим страхом судебного иска (от ужаса перед этой возможностью американцы все чаще не хотят делать множество вещей – от искусственного дыхания жертвам утопления до увольнения со службы некомпетентных разинь) Кевина не выставили из того дорогущего детского сада в Найаке, пока он… в общем, пока он не разберется со своим дерьмом. Но воспитательница не собиралась менять подгузники пятилетнему мальчику, утверждая, что таким образом она подвергнет себя обвинениям в сексуальном посягательстве. (По правде говоря, когда я тихо сообщила Кэрол Фэбрикант об этой маленькой странности Кевина, она неодобрительно посмотрела на меня и убийственным тоном заметила, что такого рода несоответствующее поведение иногда является призывом о помощи. Она не выразилась более прямо, но всю следующую неделю я жила в страхе, что в нашу дверь постучат, а в окна я увижу голубые полицейские мигалки.) Поэтому едва я успевала оставить его в детском саду в 9 утра и вернуться домой, как мне приходилось снова ехать в сад около 11.30, прихватив с собой уже довольно потертую сумку для подгузников.

Если он был сухой, я взъерошивала ему волосы и оставалась ненадолго под ложным предлогом, что хочу посмотреть, что он рисует, хотя об этом у меня уже было довольно хорошее представление – куча его «художеств» висела у нас на холодильнике. (Другие дети уже продвинулись вперед: они рисовали фигурки из палочек с большой головой и пейзажи с узкой полоской голубого неба вверху; Кевин же по-прежнему выдавал бесформенные, зигзагообразные каракули, нацарапанные черным и фиолетовым карандашом.) Однако очень часто полуденная передышка в полдень заканчивалась тем, что звонил телефон: мисс Фэбрикант сообщала мне, что у Кевина полный подгузник, и другие дети жалуются, потому что от него пахнет. Не могли бы вы?.. Вряд ли я могла сказать нет. Так что к тому времени, как я забирала его в два часа дня, мне приходилось съездить в детский сад четыре раза за день. Вот вам и достаточно времени для себя, когда Кевин пойдет в детский сад; и вот вам исполнение немыслимой фантазии, за которую я держалась: что, возможно, я вскоре смогу вернуться к руководству «Крылом Надежды».

Будь Кевин покладистым и активным ребенком, у которого случайно оказалась эта единственная неприятная проблема, она могла бы отнестись к нему с сочувствием. Однако отношения мисс Фэбрикант с нашим сыном не процветали по другим причинам.

Наверное, мы сделали ошибку, отправив его в детский сад, работавший по системе Монтессори[159], чей подход к человеческой природе является по меньшей мере оптимистичным. Контролируемое, но не структурированное обучение (детей помещали в «стимулирующую» среду с игровыми станциями, включающими кубики с буквами, счетами и проросшим из посаженных семян горошком) предполагало, что дети от природы являются самоучками. Но по моему опыту, предоставленные сами себе люди займутся одним из двух: ничем особенным или ничем хорошим.

В первом отчете о «прогрессе» Кевина в том ноябре упоминалось, что он «недостаточно социализирован» и «ему может потребоваться помощь с инициативным поведением». Мисс Фэбрикант крайне неохотно критиковала своих подопечных, поэтому мне с большим трудом удалось уговорить ее перевести эту фразу: она означала, что Кевин провел первые два месяца, развалившись на стуле посреди комнаты и тупо глядя на копошащихся одногруппников. Я знала этот его взгляд: преждевременно старческий, тусклый, в котором лишь иногда спорадически вспыхивает искра презрительного недоверия. Когда воспитательница уговаривала его поиграть с другими детьми, он отвечал, что все, что они делают, – «дурацкое», и говорил при этом с таким утомлением в голосе, которое позже, в средней школе, убедит его учительницу истории, что он пьян. Как воспитательнице удавалось убедить его создавать эти мрачные яростные рисунки, я уже никогда не узнаю.

Мне было очень трудно восхищаться этими карандашными уродствами. У меня быстро закончились похвалы (Здесь так много энергии, Кевин!) и оригинальные интерпретации. (Это ураган, милый? Или ты нарисовал комок волос и мыльной пены, который мы достаем из стока в ванне?) Вынужденная продолжать ворковать по поводу интересного выбора цветов, хотя он рисовал только черным, коричневым и фиолетовым цветами, я могла лишь робко предложить: поскольку абстрактный экспрессионизм зашел в тупик еще в пятидесятые, то, может, ему стоит попробовать нарисовать дерево или птичку. Но для мисс Фэбрикант натюрморты Кевина в виде комка волос из стока в ванне все равно были неопровержимым доказательством того, что метод Монтессори может творить чудеса хоть с бревном.

Тем не менее даже Кевин, у которого к этому такой дар, может лишь до определенного времени выдерживать состояние покоя, не совершив чего-то, что сделает жизнь немного интереснее, как он столь решительно продемонстрировал в тот четверг. К концу учебного года мисс Фэбрикант, должно быть, ностальгировала по тем временам, когда Кевин Качадурян не делал абсолютно ничего.

Возможно, незачем и говорить, что посаженный горошек погиб, и аналогичное произошло со сменившими его проростками авокадо, и в это же время я праздно заметила, что у меня пропала бутылка отбеливателя. Были и таинственные события: сразу после одного январского дня, в тот миг, когда я за руку заводила Кевина в класс, маленькая девочка с кудряшками а-ля Ширли Темпл[160] начинала плакать, и каждый раз ее рыдания становились все сильнее, пока в какой-то момент, в феврале, она больше не пришла в группу. Еще один мальчик, агрессивный и непослушный в сентябре, один из тех, кто вечно бьет взрослых по ногам и пихает других детей в песочнице, внезапно стал молчаливым и задумчивым, и у него одновременно развились сильнейшая астма и необъяснимый ужас перед шкафчиком для одежды: на расстоянии полутора метров от него он начинал задыхаться. Какое все это имело отношение к Кевину? Я не могла сказать; может, и никакого. Некоторые инциденты были вполне безобидными – как в тот раз, когда маленький Джейсон сунул ноги в свои ярко-красные галоши и обнаружил, что в них напиханы куски яблочного пирога, оставшегося от полдника. Детская шалость, согласились мы – если это была настоящая детская шалость.

Что огорчало мисс Фэбрикант больше всего – так это то, что ее подопечные один за другим стали двигаться в обратном направлении в том, что касалось туалетных дел. В начале года мы с ней с надеждой пришли к общему мнению, что Кевина может вдохновить пример других детей во время перерывов на посещение туалета. Боюсь, однако, что произошло прямо противоположное, и к тому времени, как Кевин покинул детский сад, вместо одного ребенка в подгузниках в группе их было три или четыре.

Еще больше меня обеспокоила парочка других случаев.

Однажды утром одна девочка-неженка по прозвищу Маффи принесла в детский сад чайный сервиз для занятия «Покажи и расскажи». Это был не обычный сервиз, а расписной, со множеством чашек и блюдец, и все они были уложены в специальные углубления в обитом бархатом ящичке из красного дерева. Ее мать потом гневно утверждала, что этот сервиз – фамильная ценность, которую Маффи разрешалось доставать только по особым случаям. Несомненно, сервиз ни в коем случае нельзя было приносить в детский сад, но малышка так гордилась этими чашками и блюдцами и была приучена обращаться с ними осторожно. Она старательно расставила чашки и блюдца с фарфоровыми ложечками перед дюжиной других детей, сидевших за низкими столиками. После того как она разлила по чашкам «чай» (вездесущий ананасово-виноградный сок), Кевин поднял свою чашку за крошечную ручку в приветственном тосте – и бросил ее на пол.

Все его одиннадцать товарищей по чаепитию немедленно один за другим последовали его примеру. Прежде чем мисс Фэбрикант овладела ситуацией, блюдца и ложечки постигла та же звенящая участь, вследствие чего к тому моменту, как мама Маффи забрала после обеда свою рыдающую дочь, от драгоценного сервиза не осталось ничего, кроме чайника.

Если я когда-либо лелеяла надежду на то, что мой сын может продемонстрировать лидерские качества, то я имела в виду вовсе не это. И все же, когда я высказалась в таком духе, мисс Фэбрикант была не настроена шутить. У меня сложилось впечатление, что сейчас у нее несколько поутихло приятное возбуждение, которое она в свои двадцать с небольшим лет поначалу испытывала от мыслей о том, как станет формировать из этих восприимчивых малышей будущих взрослых, что осознаю́т культурное многообразие, ответственно относятся к окружающей среде, придерживаются вегетарианства и считают своим долгом бороться с несправедливостью в странах Третьего мира. Это был первый год, когда ей пришлось соскребать плакатную краску с бровей, ложиться спать с соленым вкусом клея на деснах и одновременно отстранять от занятий и игр так много детей, что этих игр уже почти не оставалось. Ведь в конце концов, во время нашего знакомства в сентябре она объявила, что «просто любит детей», – заявление, которое вызывает у меня бесконечное сомнение. Услышанное от женщин, подобных мисс Фэбрикант – с круглым вздернутым носом-картошкой и широченными бедрами, – такое неправдоподобное утверждение расшифровывается как «Я хочу замуж». Я сама, родив не просто ребенка, а именного этого ребенка, не понимала, как кто-то может заявлять, что любит детей вообще, собирательно – в подобное можно поверить не больше, чем в то, что кто-то любит людей в достаточно широком смысле, чтобы в этот круг входили Пол Пот[161], Дон Риклс[162] и сосед сверху, который выполняет 2000 прыжков в три часа утра.

Театральным шепотом рассказав мне ужасную историю о чайном сервизе, мисс Фэбрикант явно ожидала, что я брошусь компенсировать его стоимость. Разумеется, в финансовом смысле я могла себе это позволить, сколько бы он ни стоил, но я не могла допустить сопутствующее этому предположение, что вся вина лежит на Кевине. Давай посмотрим в лицо фактам, Франклин: ты бы страшно возмутился. Ты был чувствителен, если с твоим сыном обращались иначе, чем с другими, или, как ты выражался, доставали. Технически он разбил лишь одну чайную пару, и компенсация одной двенадцатой ущерба – это самое большее, что ты бы одобрил. Я также предложила поговорить с Кевином об «уважении к чужой собственности», хотя мисс Фэбрикант эти уверения не впечатлили. Может быть, интуитивно она догадалась, что все мои заранее подготовленные лекции уже давно звучат как насмешливый, повторяющийся ритм считалок, под которые девочки прыгают через скакалку.

– Это было некрасиво, Кевин, – сказала я в машине. – Разбивать чашку Маффи.

Понятия не имею, с чего мы, родители, упорно верим в то, что нашим детям очень хочется, чтобы о них думали хорошо: когда мы сами рекомендуем наших знакомых как очень хороших людей, мы обычно подразумеваем, что они скучные.

– У нее дурацкое имя.

– Это не значит, что она заслуживает…

– Я ее уронил, – сказал он с запинкой.

– А мисс Фэбрикант говорит иначе.

– Откуда она знает, – зевнул он.

– А как бы ты себя почувствовал, парень, если бы у тебя была вещь, которой ты очень дорожишь, и ты принес бы ее в сад, чтобы показать другим, и кто-нибудь сломал бы ее?

– Что, например? – спросил он невинно, но с примесью самодовольства.

Я слегка задумалась о том, какую из вещей Кевина, которой он особенно дорожил, привести ему в пример – и не нашла ничего подходящего. Задумавшись покрепче, я почувствовала то же растущее смятение, которое испытываешь, когда начинаешь хлопать по всем карманам, обнаружив, что тот, где у тебя всегда лежит кошелек, пуст. Это было неестественно. Я в своем не особо обеспеченном детстве хранила как фетиши самые пустяковые вещицы – от трехногого заводного ослика по имени Копытце до четырех вымытых флакончиков из-под пищевых красителей.

Дело не в том, что у Кевина было полно вещей – ведь ты просто заваливал его игрушками. С моей стороны было бы жестоко указывать на то, что он напрочь игнорировал все эти игровые консоли и игрушечные самосвалы, только вот сама избыточность твоих подарков сигнализировала о том, что ни один из них его так и не увлек. Может, твоя щедрость привела к обратным результатам: вся его детская была заставлена игрушками, которые, вероятно, производили впечатление пластикового мусора; и может быть, он понимал, что покупные подарки были для нас необременительны, потому что мы богаты, – а значит, как бы дорого они ни стоили, они являлись дешевыми.

Однако я проводила целые недели, создавая самодельные, персонализированные игрушки, которые гипотетически должны были что-то значить. Я также старалась сделать так, чтобы Кевин наблюдал, как я это делаю, и понимал, что это вещи, сделанные от души. Самой большой степенью любопытства, которое он проявил, был раздраженный вопрос: почему я просто не куплю книжку со сказками. Потом, когда я поместила свою нарисованную от руки детскую книжку в раскрашенную картонную обложку, проделала в ней отверстия дыроколом, переплела яркими нитками и принялась читать ее ему, он смотрел в окно отсутствующим взглядом. Признаю, что сюжет был избитым: история про мальчика, который потерял свою любимую собаку, Сниппи, очень этим огорчен и повсюду ее ищет, и конечно же, в конце концов Сниппи находится; возможно, я позаимствовала этот сюжет из «Лесси»[163]. Я никогда не претендовала на звание творчески одаренного писателя, а нарисованные мной акварели растекались; я заблуждалась, считая, что важна сама забота. Но сколько бы раз я ни упоминала темные волосы и глубокие карие глаза главного героя, мне так и не удалось заставить Кевина идентифицировать себя с этим мальчиком, тоскующим по своему потерявшемуся щенку. (Помнишь, ты хотел купить Кевину собаку? Я упросила тебя этого не делать. Я была рада, что ты ни разу не вынудил меня объяснить почему, ибо я никогда не объясняла это даже себе самой. Я просто знаю, что каждый раз, когда я представляла себе нашего веселого черного лабрадора или доверчивого ирландского сеттера, меня переполнял страх.) Лишь однажды Кевин проявил к книге интерес: я оставила его с ней, чтобы заняться ужином, и позже обнаружила, что он изрисовал каждую страницу фломастером – видимо, это было первое интерактивное издание. Позже он утопил сделанного мной из набитого ватой носка мишку с глазами-пуговицами в Медвежьем озере (весьма подходящее место!); несколько черно-белых кусочков пазла в виде зебры, который я выпилила из дерева, он засунул в водосток у гаража.

Я ухватилась за давнюю историю:

– Помнишь твой водяной пистолет?

Он пожал плечами.

– Помнишь, как мамс вышла из себя, наступила на него, и он сломался?

У меня появилась странная привычка говорить о себе в третьем лице: может, я уже начала диссоциировать себя с этой ролью, и «мамс» теперь была моим виртуальным альтер эго – изображением матери приятной полноты, с испачканными мукой руками, стоящей у пузатой горящей печки, которая разрешает споры между соседскими мальчишками при помощи увлекательных сказок и горячих печений с шоколадной крошкой. Тем временем Кевин совсем перестал меня так называть, низведя этот неологизм до довольно глупого имени, которым я называла сама себя. В машине я с беспокойством осознала, что он вообще перестал меня как-то называть. Это казалось невозможным: ведь дети обычно пользуются вашим именем, когда им что-то нужно – хотя бы внимание, – а Кевин с крайней неохотой просил меня о чем-то даже простым поворотом головы.

– Тебе ведь это не понравилось, верно?

– Мне было все равно, – ответил Кевин.

Мои руки сползли по рулевому колесу с десяти минут одиннадцатого к вялым семи двадцати. Память его не подвела. Поскольку, согласно твоему мнению, когда он испортил мои карты, он просто пытался помочь, ты купил ему новый водяной пистолет, который он бросил в кучу ненужных игрушек в коробке и больше к нему не притрагивался. Водяной пистолет уже выполнил свое предназначение. И по правде говоря, когда я закончила втаптывать его в пол, у меня появилось зловещее предчувствие, что, поскольку он в самом деле был к нему привязан, он был рад его исчезновению.

Когда я рассказала тебе про чайный сервиз, ты хотел было отмахнуться от этой истории, но я бросила на тебя предупреждающий взгляд: до этого мы с тобой уже говорили о том, что нам нужно выступать единым фронтом.

– Эй, Кев, – беспечным тоном сказал ты, – я знаю, что чайные чашки – это типа ерунда для девочек, но больше не разбивай их, ладно? Это было некруто. А теперь как насчет фрисби? У нас как раз есть время до ужина поработать над твоим близким броском.

– Конечно, пап!

Я помню, как озадаченно наблюдала за Кевином, который умчался в кладовку за фрисби. Руки сжаты в кулаки, локти мелькают – во всех отношениях он выглядел как обычный непослушный ребенок, который весело бежит играть во дворе со своим отцом. Только вот он был слишком уж похож на обычного ребенка – почти умышленно похож. Даже это «Конечно, пап!» звучало отрепетированно, как его прежние «на-на», но это невозможно было уловить наверняка. То же тошнотворное чувство я испытывала по выходным, когда Кевин говорил высоким голосом – да, именно высоким: «Наконец-то суббота, пап! Можем мы поехать посмотреть еще какое-нибудь поле боя?» Тебя это так очаровывало, что я не могла заставить себя намекнуть на возможность того, что он просто тебя дурачит. Точно так же я смотрела на вас из окна столовой и никак не могла поверить, что Кевин все еще не в состоянии как следует бросать фрисби. Он до сих пор бросал диск ребром, зацепив край средним пальцем, и тарелка падала в десяти ярдах от тебя. Ты был терпелив, но я беспокоилась, что именно твое терпение побуждало Кевина его испытывать.

Нет, я не помню всех инцидентов, произошедших в тот год, – помню только, что было несколько таких, от которых ты обобщенно отмахнулся, сказав: «Ева, каждый мальчик иногда дергает девочек за косички». Было много историй, о которых я тебе просто не рассказывала, потому что каждый раз, когда я сообщала о плохом поведении нашего сына, мне казалось, что я на него стучу. Заканчивалось все тем, что я думала плохо не о нем, а о себе. Будь я его сестрой, я могла бы это понять, но разве мать может быть ябедой? Очевидно, да.

Однако увиденное мной в марте – кажется, то был март, – даже не знаю, почему меня это настолько выбило из колеи, но умолчать о случившемся я не смогла. Я приехала забрать Кевина в обычное время, но почему-то никто не знал, где он. Выражение лица мисс Фэбрикант становилось все более озабоченным, хотя к тому времени, если бы Кевина похитили педофилы-убийцы, которые, как нас обычно заставляли думать, прятались за каждым кустом, я бы заподозрила, что она сама их наняла. Поскольку отсутствующий ребенок был нашим сыном, понадобилось некоторое время, прежде чем одна из нас сообразила проверить туалеты, которые он сам вряд ли бы выбрал в качестве убежища.

– Вот он! – возликовала воспитательница у двери в туалет для девочек. И тут же ахнула.

Сомневаюсь, что ты четко помнишь все эти старые истории, так что позволь мне освежить твою память. В садике была хрупкая темноволосая девочка по имени Виолетта, о которой я наверняка уже говорила тебе в тот год, потому что она меня очень тронула. Она была тихой и замкнутой, вечно пряталась в юбках мисс Фэбрикант, и мне кое-как удалось уговорить ее сказать мне свое имя. Она была очень хорошенькой, но для того, чтобы это разглядеть, нужно было смотреть на нее очень внимательно; большинство людей такого не делали, потому что их внимание в первую очередь привлекала экзема.

Экзема у нее была ужасная. Виолетта полностью покрылась огромными чешуйчатыми пятнами – красными, шелушащимися, иногда потрескавшимися в тех местах, где были корки. Эти пятна покрывали все ее руки и длинные тонкие ноги, но хуже всего они выглядели на лице. Морщинистая кожа была похожа на кожу рептилии. Я слышала, что такие проблемы часто связывают с эмоциональными расстройствами; может, я и сама была склонна к подобным странным предположениям, потому что я все время думала, не обращаются ли с Виолеттой плохо дома или может быть, ее родители проходят через трудный развод. Как бы то ни было, каждый раз, когда я на нее смотрела, во мне что-то екало, и я боролась с желанием обнять ее. Мне бы никогда не хотелось, чтобы у нашего сына были такие огромные воспаленные пятна на коже просто так, но это была именно такая рвущая душу болезнь, о которой я мечтала, сидя в приемной доктора Фульке: какое-то временное несчастье, которое постепенно пройдет, но пока что, когда я стану смотреть на своего сына, оно сможет всколыхнуть во мне тот самый бездонный колодец сочувствия, по которому пробегала рябь всякий раз, когда Виолетта – чужая дочь – робко шаркая ногами, попадала в поле моего зрения.

У меня всего один раз была экзема, с очагом на голени – ерунда, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что зудит она просто страшно. Я несколько раз слышала, как ее мать шепотом уговаривала девочку не чесаться, и предполагала, что тюбик мази, который Виолетта всегда носила с собой, стыдливо засунув в карман сарафана, был мазью от зуда; если это и правда лекарство, то бесполезное: я никогда не видела, чтобы состояние Виолетты как-то улучшалось – только наоборот. Но все эти противозудные средства эффективны лишь отчасти, а вот самоконтроль у нее был впечатляющий. Мучительно дразнящим движением она проводила ногтем по коже, но потом хватала непослушную руку другой рукой, словно надевая на нее поводок.

В общем, когда мисс Фэбрикант ахнула, я подошла к двери, у которой она стояла. Кевин стоял к нам спиной и что-то шептал. Когда я открыла дверь пошире, он замолчал и шагнул назад. Лицом к нам перед рядом раковин стояла Виолетта. Ее лицо было поднято вверх, и на нем красовалось выражение, которое я могу описать лишь как экстаз. Глаза были закрыты, руки скрещены на груди словно перед погребением, а тело клонилось в сторону, словно в экстазе. Уверена, ни одна из нас двоих не сочла бы, что эта невежественная девочка не заслуживает экстаза, но проблема оказалась в том, что вся она была покрыта кровью.

У меня нет намерения устраивать мелодраму. Вскоре после того как мисс Фэбрикант закричала и, оттолкнув Кевина, протянула руку за бумажными полотенцами, стало ясно, что ссадины у Виолетты не такие серьезные, как нам показалось. Я удерживала ее руки, чтобы она не расчесывала себе плечи, а воспитательница тем временем промокала влажными полотенцами ее лицо, руки и ноги, отчаянно пытаясь хоть немного отмыть кровь, прежде чем придет мать девочки. Я попыталась стряхнуть чешуйки сухой кожи с ее темно-синего сарафана, но они намертво пристали к фланелевой ткани. У нас явно не было времени на то, чтобы оттереть пятна крови с кружевной оборки на ее носочках и со складок на белых рукавах-фонариках. Большинство расчесов оказались неглубокими, но они были у нее по всему телу, и едва мисс Фэбрикант успевала промокнуть рану – теперь все они стали не приглушенного розовато-лилового цвета, а полыхали пурпуром – как на ней вновь появлялись капли крови, и она текла по ее коже.

Послушай, я не хочу возобновлять этот спор. Я полностью согласна, что Кевин, возможно, вообще ее не трогал. Насколько я могла судить, она разодрала себя до крови без всякой помощи. Кожа ее зудела, и она поддалась искушению, и я полагаю, что ощущение, которое она испытала, наконец запустив ногти в эти жуткие красные корки, наверняка было чудесным. Я даже почувствовала какую-то мстительность в тех повреждениях, которые она себе нанесла; или, может, это было ошибочное с медицинской точки зрения убеждение, что, если она достаточно глубоко себя поранит, то сможет соскрести с кожи это проклятие раз и навсегда.

И все же я никак не могу забыть то выражение, которое я увидела на ее лице, когда мы ее нашли, потому что оно говорило не просто об удовольствии, но об облегчении, которое казалось диким, примитивным, почти языческим. Она знала, что потом будет больно, и она знала, что делает себе только хуже, и именно это понимание, что читалось на ее лице, придавало ему, лицу пятилетней девочки, оттенок непристойности. Она жертвовала собой ради одного-единственного мига восхитительного наслаждения, и к черту последствия. Боже, казалось, что сама гротескность этих последствий – кровь, жжение, горькое раскаяние дома, уродливые черные струпья на коже в последующие недели – лежала в основе испытанного ею удовольствия.

Ты был в ярости в тот вечер.

– Значит, маленькая девочка себя расцарапала. При чем тут мой сын?

– Он был там! Эта бедная девочка живьем сдирала с себя кожу, а он ничего не делал!

– Он ей не нянька, Ева, он тоже ребенок!

– Он ведь мог позвать кого-нибудь, разве нет? Прежде, чем это зашло столь далеко!

– Может быть, и так, но ведь ему еще и шести нет – исполнится только в следующем месяце. Ты не можешь ожидать от него, что он будет таким находчивым или что он вообще осознает, что такое «зашло слишком далеко», когда все, что делает девочка – это чешется. И ни то, ни другое даже близко не объясняет, почему ты позволяешь Кевину ходить по дому весь день, судя по его виду, в хлюпающем подгузнике, измазанном дерьмом!

Редкая оговорка. Ты забыл сказать «какашками».

– Скажи спасибо Кевину за то, что подгузники Кевина воняют, потому что именно благодаря Кевину он вообще их носит.

Вымытый своим негодующим отцом, Кевин находился в своей комнате, но я осознавала, что мой голос до него доносится.

– Франклин, я в отчаянии! Я накупила всех этих обучающих книжек про то, что «нет ничего стыдного в ка-ка», и теперь он считает их глупыми, потому что они написаны для двухлеток. Предполагается, что мы будем ждать, пока ему станет интересно, но ему неинтересно, Франклин! Да и почему должно быть иначе, если мама всегда за ним все уберет? Сколько еще мы будем это терпеть? Пока он не пойдет в колледж?

– Ладно, я признаю, что мы оказались в самом настоящем замкнутом круге. Это помогает ему привлекать внимание…

– Мы не в замкнутом круге, мы на войне, Франклин! И наши войска несут большие потери. У нас не хватает амуниции. Наши границы захвачены.

– Давай-ка проясним кое-что? Это твой новый способ приучения к горшку – позволить ему ходить в собственных испражнениях и размазывать их по нашему белому дивану? Это поучительно? Или это наказание? Потому что мне кажется, что каким-то образом этот твой новый метод совершенно перемешался с твоим идиотским негодованием по поводу того, что у какого-то другого ребенка зуд.

– Он ее на это соблазнил.

– Да ладно, прекрати.

– У нее очень, очень хорошо получалось не трогать свою экзему. И вдруг мы находим ее в туалете с новым другом, и он стоит над ней и подначивает ее…Господи, Франклин, видел бы ты эту девочку! Она напомнила мне о старой страшилке, ходившей в шестидесятые, про то как парень под наркотой содрал всю кожу с рук, потому что думал, что у него там паразиты.

– А тебе не приходит в голову, что если эта сцена была такой ужасной, то может быть, Кевин тоже получил психологическую травму? Что, может быть, его нужно утешить, и успокоить, и поговорить с ним о случившемся, а не ссылать его в персональную канализацию? Господи, детей забирают у родителей за меньшие нарушения…

– То-то была бы удача, – пробормотала я.

– Ева!

– Я пошутила!

– Да что с тобой такое?! – в отчаянии вскричал ты.

– Не было у него никакой травмы, он был собой доволен! По дороге домой глаза у него просто сияли! Я не видела его таким довольным с тех пор, как он выпотрошил торт на свой день рождения.

Ты рухнул на край нашего непрактичного белого дивана и опустил голову на руки. Я не могла к тебе присоединиться, потому что другой край был все еще вымазан дерьмом.

– Я уже тоже почти дошел до ручки, Ева. – Ты потер виски. – Но не из-за Кевина.

– Это угроза?

– Это не угроза…

– О чем ты тогда говоришь?!

– Ева, пожалуйста, успокойся. Я не собираюсь разрушать нашу семью.

Было время, когда ты сказал бы вместо этого: «Я никогда тебя не оставлю». Это твое высокоморальное заявление было более основательным, ведь обещания вечной преданности любимому человеку печально известны своей ненадежностью. Поэтому я задумалась: отчего же твоя незыблемая верность нашей семье вызвала во мне такую печаль.

– Я его одеваю, – сказала я. – Я кормлю его, когда он мне это позволяет, я вожу его повсюду. Я пеку ему печенья в садик. Я в его распоряжении с утра до ночи. Я меняю ему подгузники шесть раз в день, и все, что я слышу, – это претензии по поводу одного-единственного дня, когда он так меня встревожил, даже напугал, что я не могла заставить себя подойти к нему. Я не пыталась его наказать. Но в туалете в детском саду он казался таким… ох… – Я отбросила три-четыре эпитета, сочтя их слишком опасными, и наконец, сдалась. – Сменить ему подгузник на этот раз было слишком интимным делом.

– Послушай сама себя. Потому что я понятия не имею, о каком ребенке ты говоришь. У нас счастливый, здоровый мальчик. И я начинаю думать, что он необыкновенно смышленый. (Я еле удержалась, чтобы не вставить: Этого-то я и боюсь.) – Если он порой бывает себе на уме, то это потому, что он задумчивый и любит размышлять. В остальном все нормально: он играет со мной, он обнимает меня перед сном, я читаю ему сказки. Когда мы с ним вдвоем, он рассказывает мне все…

– Погоди, что именно он тебе рассказывает?

Ты взмахнул руками.

– Что он рисовал, что они ели на полдник…

– И ты считаешь, что он рассказывает тебе все.

– Ты в своем уме? Ему пять лет, Ева, что еще он может мне рассказать?

– Для начала? Что случилось в прошлом году, в той группе детей, которые оставались поиграть вместе после занятий. Одна за другой все матери забрали оттуда своих детей. О, всегда была какая-то отговорка: Джордан то и дело простужается, Тиффани переживает из-за того, что она самая младшая. Пока не остались только наш Кевин и ребенок Лорны, которая пробормотала что-то насчет того, что это уже больше и не группа вовсе, и сделала ручкой. Через несколько недель я без предупреждения заехала к Лорне домой, чтобы завезти ей рождественский подарок. И вся эта группа детей была у нее в гостиной. Она смутилась, и мы не обсуждали с ней данную тему, но раз Кевин все тебе рассказывает, то, может, попросишь его объяснить, что же могло заставить всех этих мам втихомолку уйти и собраться в другом месте – и все для того, чтобы исключить из этого круга нашего «счастливого, здорового сына»?

– Я не стал бы его об этом спрашивать, потому что это некрасивая история, которая бы его обидела. И я не вижу тут никакой тайны: сплетни, групповщина и ссоры маленького городка. Типичное поведение для сидящих дома мамаш, которым нечем убить время.

– Я сама одна из этих сидящих дома мамаш, причем – напомню тебе – делающая это ценой большой жертвы, и чего у меня точно нет, так это времени, которое нужно убить!

– Значит, его бойкотировали! Почему ты не злишься из-за этого на них? Почему предполагаешь, что причиной было что-то, что совершил наш сын, а не какая-нибудь невротичная курица, которой вожжа под хвост попала?

– Потому что слишком хорошо понимаю, что Кевин не рассказывает мне всего. Ах да, еще можешь спросить у него, почему ни одна приглашенная на вечер няня не согласилась прийти к нам еще раз.

– В этом нет нужды. Большинство подростков здесь получают от родителей по сто долларов в неделю на карманные расходы. Всего двенадцать долларов в час для них недостаточно соблазнительная сумма.

– Тогда ты по крайней мере мог бы попросить своего милого доверчивого малыша поведать тебе, что именно он сказал Виолетте.

Не то чтобы мы ругались все время. Но почему-то именно ссоры я помню; странно, что обычные, нормальные дни стираются из памяти первыми. Я не из тех, кто благоденствует среди неурядиц, – и очень жаль, как теперь выяснилось. И все же я была бы рада соскрести сухой слой нашего мирного повседневного существования, как Виолетта содрала сухие корки со своих рук; все что угодно, лишь бы снова потекло что-то яркое и чистое, чтобы оно вышло на свет и скользило у нас между пальцами. И в то же время я боялась того, что лежало под этим слоем. Я боялась, что там, внизу, я ненавижу свою жизнь, ненавижу быть матерью и порой даже ненавижу быть твоей женой, потому что ты сделал это со мной, ты превратил мои дни в бесконечный поток дерьма, и мочи, и печений, которые Кевину даже не нравились.

А пока что никаким криком невозможно было разрешить кризис с подгузниками. Это редко случалось, но сейчас мы поменялись ролями: ты был склонен рассматривать эту проблему как внутренне весьма сложную, я же считала, что все просто: мы хотим, чтобы он пользовался туалетом, поэтому он отказывается это делать. Поскольку мы не собирались перестать этого хотеть, я пребывала в растерянности.

Без сомнения, ты считал, что с моей стороны было абсурдно употребить слово «война». Однако, когда я гнала Кевина к пеленальному столику – он был уже слишком мал для него, его ноги свешивались через край, – я часто вспоминала те плохо организованные партизанские стычки, в которых слабовооруженным, разношерстным силам повстанцев удавалось нанести поразительно серьезные потери государственным армиям. Испытывая нехватку обширного, хоть и неповоротливого арсенала официальных сил, повстанцы полагаются на хитрость. Их нападения, пусть и незначительные, происходят часто, а непрерывное раздражение со временем может оказаться более деморализующим, чем несколько зрелищных атак с высокими потерями. При недостатке артиллерии партизаны используют то, что имеется под рукой, порой обнаруживая в будничных предметах разрушительное двойное назначение. Я знаю, например, что бомбу можно изготовить из метанизированного навоза. Со своей стороны, Кевин тоже проводил операцию и действовал в ней по наитию; он тоже научился делать оружие из дерьма.

О, смену подгузника он переносил вполне спокойно. Казалось, Кевин наслаждается этим ритуалом; я делала это все быстрее, и, наверное, из-за этого он приходил к приятному выводу, что меня данная процедура смущает, потому что смазывание его плотной маленькой мошонки в возрасте почти шести лет начинало казаться мне непристойным.

Если Кевин получал удовольствие от наших свиданий, то я – нет. Меня никогда не убеждали утверждения, что детские испражнения, даже младенческие, пахнут «приятно»; экскременты ребенка, ходящего в детский сад, точно не могли этим похвастаться. Какашки Кевина стали более твердыми и липкими, и детская теперь издавала кислый спертый дух туннеля подземки, в котором поселились бездомные. Я конфузилась от мыслей о горах небиоразлагаемых памперсов, которые мы добавляли к местной мусорной свалке. Хуже всего было то, что в некоторые дни Кевин, кажется, нарочно контролировал свой кишечник, чтобы выдать вторую порцию. Не будучи Леонардо в мире карандашных рисунков, он виртуозно владел своим сфинктером.

Имей в виду, я лишь обрисовываю обстановку, но не пытаюсь оправдаться за то, что произошло в том июле. Я даже не прошу у тебя прощения: слишком поздно. Но мне очень нужно, чтобы ты меня понял.

Кевин выпустился из детского сада в июне, и мы с ним должны были провести все лето вдвоем. (Слушай, я действовала Кевину на нервы не меньше, чем он мне.) Несмотря на скромные успехи мисс Фэбрикант с картинками «клок волос из стока», метод Монтессори не творил чудес в нашем доме. Кевин так и не научился играть. Если его оставляли одного, он как болванчик сидел на полу с угрюмой отчужденностью, которая делала атмосферу всего дома гнетущей. Поэтому я старалась вовлечь его в разные дела: например, подбирать пряжу, пуговицы, клей и кусочки яркой ткани в игровой комнате, чтобы делать кукол из носков. Я садилась с ним рядом на ковер, и честное слово, сама очень весело проводила время; только вот в конечном итоге я делала щиплющего траву кролика с красным фетровым ротиком, большими голубыми висячими ушами и усиками из соломинок для коктейлей, а рука Кевина создавала лишь залитую клеем равнину. Я не ждала, что наш ребенок непременно окажется вундеркиндом в изготовлении поделок, но он мог бы по крайней мере приложить усилие.

Я также попыталась простимулировать его перед первым классом и научить его некоторым основам.

– Давай займемся числами! – предлагала я.

– Зачем.

– Чтобы, когда ты пойдешь в школу, ты был лучше всех в арифметике.

– Что хорошего в арифметике.

– Ну вот помнишь, вчера мамс оплачивала счета? Нужно уметь складывать и вычитать, чтобы оплачивать счета и знать, сколько денег у тебя осталось.

– Ты пользовалась калькулятором.

– Ну, ты должен знать арифметику, чтобы удостовериться, что калькулятор считает правильно.

– Зачем вообще им пользоваться, если он не всегда работает.

– Он всегда работает, – досадую я.

– Значит, арифметика не нужна.

– Чтобы пользоваться калькулятором, – нервно говорю я, – тебе все равно нужно знать, как выглядит цифра «пять», правильно? Давай потренируемся считать. Что идет после трех?

– Семь, – отвечает Кевин.

Мы продолжали таким манером, пока однажды, после очередного случайного обмена вопросом и ответом («Что идет перед девяткой?» – «Пятьдесят три») он вяло посмотрел мне в глаза и забубнил быстрым монотонным речитативом: «Одиндватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесятьодиннадцатьдвенадцать…» Пару раз он сделал паузу, чтобы перевести дух, но в остальном безошибочно досчитал до ста.

– Теперь мы можем это прекратить?

Разумеется, я почувствовала себя дурой.

Не больше энтузиазма мне удалось вызвать у него рассказами об умении писать и читать.

– И не говори мне, – оборвала я его, после того как была поднята тема чтения, – «зачем», «какая от этого польза». Я скажу тебе. Иногда тебе будет скучно и нечего делать, а вот книгу можно почитать всегда. Даже в поезде или на автобусной остановке.

– А если книга скучная.

– Тогда находишь другую. В мире больше книг, чем у тебя времени на их прочтение, так что выбор будет всегда.

– А если они все скучные.

– Не думаю, что это возможно, Кевин, – говорила я твердо.

– Я думаю, это возможно, – не соглашался он.

– Кроме того, когда ты вырастешь, тебе нужно будет работать, и тогда тебе придется читать и писать по-настоящему хорошо, иначе никто не захочет взять тебя на работу.

Про себя я подумала, что если бы это было правдой, большая часть страны оказалась бы безработной.

– Папа не пишет. Он ездит везде и делает фотографии.

– Есть и другие работы…

– А если я не хочу работать.

– Тогда тебе придется жить на пособие. Правительство будет давать тебе немного денег, чтобы ты не голодал, но их не хватит ни на какие интересные занятия.

– А если я не хочу ничем заниматься.

– Спорим, хочешь? Если ты сам зарабатываешь деньги, ты можешь ходить в кино и рестораны и даже ездить в другие страны, как мамс делала раньше. На слове «раньше» я поморщилась.

– Думаю, я хочу жить на пособие.

Это была реплика из тех, которые, посмеиваясь, повторяют собравшиеся в гостях родители и которые мне всегда трудно было считать очаровательными.

Не знаю, как это удается семьям, в которых дети находятся на домашнем обучении. Кевин никогда не обращал ни на что внимания, как будто слушать – это что-то унизительное. И все же каким-то образом за моей спиной он усваивал то, что ему необходимо было знать. Он учился так же, как ел: украдкой, тайком, хватая информацию так же, как он глотал зажатый в кулаке сэндвич, когда никто на него не смотрел. Он терпеть не мог признавать, что он чего-то не знает, так что его привычка прикидываться дурачком служила лишь хитрым прикрытием для настоящих пробелов в его образовании. По мнению Кевина, притвориться невежественным было не стыдно, и я никогда не могла отличить его ложную глупость от настоящей. Поэтому, когда я за ужином ругала Робина Уильямса[164] за то, что в «Обществе мертвых поэтов»[165] он сыграл банально, я чувствовала необходимость объяснить Кевину, что это слово означает, что «множество людей это уже делали». Однако он принимал это определение с преждевременным «угу». Он что, выучил слово «банальный» в три года, когда вообще еще не говорил? Вот ты мне и скажи.

Как бы то ни было, после того как он неделями воинственно коверкал алфавит («Какая буква идет после Р?» – Элэмэно), он прервал мою очередную обличительную речь о том, что нельзя просто так сидеть и ждать, что знания сами вольются ему в голову через уши, и без запинки пропел песенку про алфавит от начала до конца, однако сделал это с такой агрессивной немелодичностью, которая была немыслимой даже для ребенка с полным отсутствием слуха; кроме того, он пропел ее в минорном ключе, отчего эта ритмичная и веселая детская песенка прозвучала словно кадиш[166]. Полагаю, они учили ее в детском саду, Кевин не притворялся. Когда он насмешливо закончил словами «Алфавит сказал вам я, что ты скажешь про меня?», я гневно рявкнула: «Скажу, что ты противный мальчишка, который зря отнимает у своей мамы время!», и он улыбнулся – щедро, обоими уголками губ.

Он не был именно непослушным – это та деталь, которую разоблачающие статьи в воскресных журналах изображали неправильно. На самом деле он мог соблюдать правила при выполнении заданий с ужасной точностью. После обязательного периода, в течение которого он изображал неумеху и писал кривые, не доведенные до конца буквы, что съезжали со строчки, словно их подстрелили, он сел и по команде написал в тетради идеально и четко по линии: «Смотри, Салли, смотри. Иди. Иди. Иди. Беги. Беги. Беги. Беги, Салли, беги». Я не знаю, как объяснить, почему это показалось мне ужасным, кроме того, что он продемонстрировал мне коварный нигилизм первоклассника. Даже то, как он выписывал эти буквы, заставило меня испытать беспокойство. У них не было характера. Я хочу сказать, что у него так и не развился почерк, как мы его понимаем – то есть вызывающий какие-то ассоциации личный отпечаток на стандартизованном шрифте. С того момента, как он признал, что знает, как нужно писать, его буквы безошибочно повторяли примеры в учебнике, без всяких дополнительных хвостиков и закорючек. Над «t» были ровные черточки, над «i» стояли точки, и никогда раньше мне не казалось, что в раздутых «В», «О» и «Р» столько пустого места.

Я хочу сказать, что каким бы формально послушным он ни был, учить его было невыносимо. Когда ты приходил домой, ты мог наслаждаться его замечательными успехами, но мне никогда не доставалось этих моментов, когда – эврика! – случается внезапный прорыв и вознаграждает взрослого за часы терпеливых уговоров и отупляющих повторений. Учить ребенка, который отказывается учиться у тебя на виду, приносит не больше удовлетворения, чем кормить его, уходя и оставляя тарелку в кухне. Он совершенно явно целенаправленно отказывал мне в удовольствии. Он был полон решимости заставить меня чувствовать себя бесполезной и ненужной. Хотя я была меньше твоего убеждена в гениальности нашего сына, он был – то есть, наверное, и сейчас является, если это можно сказать о мальчике, который крепко держится за акт столь полного идиотизма, – очень смышленым. Однако мой повседневный опыт в качестве его наставницы походил на обучение исключительного ребенка – согласно эвфемистической традиции, которая, кажется, каждый год изобретает все более нечестные замены слову «дебил». Я спрашивала, сколько будет два плюс три – снова, и снова, и снова, пока однажды, когда он непреклонно и злонамеренно в очередной раз отказался ответить «пять», я села, написала на бумаге

12 378

6 945

138 964

3 978 234,

прочертила линию снизу и сказала:

– Вот! Складывай! И умножь на 25, когда закончишь, раз считаешь себя таким умным!

В течение дня я скучала по тебе, как скучала и по своей прежней жизни, в которой я была слишком занята в течение дня, чтобы скучать по тебе. В той жизни я довольно хорошо разбиралась в истории Португалии – вплоть до порядка смены монархов и количества евреев, уничтоженных инквизицией; а теперь я повторяла алфавит. Не кириллический, не еврейский; обычный алфавит. Даже если бы Кевин оказался ревностным учеником, я все равно ощущала бы такой режим как понижение в ранге того стремительного сорта, которое часто происходит во сне: внезапно человек оказывается сидящим за последней партой, пишет контрольную сломанным карандашом, и на нем нет штанов. Тем не менее я бы, возможно, терпела эту унизительную роль, если бы не дополнительное унижение в виде жизни – теперь уже более шести лет подряд – с руками по локоть в дерьме.

Ладно, расскажу начистоту.

Настал июльский день, когда, согласно традиции, Кевин испачкал один подгузник, был вымыт, намазан кремом и посыпан тальком, и все это для того, чтобы снова опорожнить кишечник через двадцать минут. Или примерно через это время, по моим предположениям. Но во второй раз он превзошел сам себя. Это было в тот же день, когда я настояла, чтобы он написал какое-нибудь осмысленное предложение про свою жизнь, а не еще одну раздражающе-нейтральную строчку про Салли; и он написал в тетради: «В детскам саду все гаварят что моя мама выглядет очинь старой». Я покраснела как свекла, и именно в тот момент я почуяла тот характерный запашок. И это после того как я дважды сменила ему подгузник. Он сидел на полу, скрестив ноги, и я за талию подняла его на ноги, оттянув памперс, чтобы удостовериться в своей правоте. Я слетела с катушек.

– Как ты это делаешь?! – закричала я. – Ты же почти ничего не ешь, откуда оно берется?!

По моему телу прокатилась волна жара, и я едва заметила, что Кевин уже болтает ногами над ковром. Казалось, он ничего не весит, словно это компактное, плотное тельце, снабженное таким неистощимым запасом дерьма, было набито пенопластовыми шариками. Нет иного способа сказать это. Я швырнула его через половину детской. Он приземлился возле пеленального столика, с глухим лязгом ударившись о его нержавеющую сталь. Его голова была недоуменно наклонена, словно он наконец чем-то заинтересовался. Словно в замедленной съемке, он сполз на пол.

Ева

19 января 2001 года

Дорогой Франклин,

итак, теперь ты знаешь.

Я кинулась к нему с безумной надеждой, что с ним все в порядке – выглядел он невредимым; но когда я перевернула его на бок, то увидела руку, на которую он упал. Должно быть, он ударился предплечьем об угол пеленального стола – когда впервые, как ты однажды в шутку заметил, учился летать. Предплечье было немного искривлено, кровоточило, а посередине образовалась выпуклость, и из нее торчало что-то белое. Меня замутило. «Прости, прости, мне так жаль!» – прошептала я. И все же, какой бы слабой я ни была от раскаяния, я все еще была опьянена предшествовавшим моментом, и это может опровергнуть мое непонимание произошедшего в тот четверг, которым я прикрываюсь. На дальнем краю этого момента я была поражена ужасом. Но в самом его центре было блаженство. Швырнув нашего малыша «все равно куда, лишь бы подальше», я, как Виолетта, необдуманно поддалась желанию расцарапать хроническую, мучительно зудящую болячку.

Прежде чем осудить меня окончательно, пожалуйста, пойми, насколько сильно я старалась быть хорошей матерью. Но старание быть хорошей матерью бывает так же далеко от того, чтобы ею являться, как попытки хорошо провести время от настоящего удовольствия. Не доверяя ни одному своему порыву с той минуты, как его положили мне на грудь, я ревностно следовала режиму и обнимала моего малыша в среднем три раза в день; восхищалась чем-нибудь, что он сделал или сказал, по крайней мере дважды в день; и повторяла «Я люблю тебя, малыш» или «Ты знаешь, что твой папа и я очень тебя любим» так же равномерно и предсказуемо, как возвещают о вере во время литургии. Но большинство таинств становятся бессодержательными, если соблюдать их слишком строго. К тому же я целых шесть лет произносила любое предложение с пятисекундной задержкой, которая бывает в радиоэфире с телефонными звонками, – просто чтобы удостовериться, что я не транслирую ничего непристойного, клеветнического или противоречащего политике компании. Эта бдительность дорого мне обошлась. Она сделала меня отстраненной, нерешительной и неловкой.

Подняв Кевина в воздух в приливе адреналина, я в кои-то веки почувствовала себя грациозной, потому что наконец-то произошло непосредственное слияние между моими чувствами и моими действиями. Не очень приятно это признавать, но домашнее насилие имеет свои цели. Неукротимое и необузданное, оно срывает покров цивилизованности, который мешает нам, и точно так же оно делает возможной саму жизнь. Может быть, это плохая замена той страсти, которую мы любим превозносить, но настоящая любовь имеет больше общего с ненавистью и яростью, чем с добродушием и вежливостью. В течение двух секунд я чувствовала себя цельной, настоящей матерью Кевина Качадуряна. Я чувствовала близость с ним. Я чувствовала себя самой собой – настоящей, полной, без купюр, – и я чувствовала, что мы наконец общаемся.

Когда я отвела копну волос с его мокрого лба, его лицо было неистово искажено: он прищурил глаза, а рот растянулся в гримасе, почти похожей на улыбку. Даже когда я побежала за утренним номером «Нью-Йорк таймс» и подложила его ему под руку, он не заплакал. Держа газету под его рукой (до сих пор помню заголовок около его локтя: «Рост автономии в странах Балтии вызывает обеспокоенность в Москве»), я помогла ему встать на ноги. Я спросила, болит ли у него еще что-нибудь; он отрицательно покачал головой. Я стала поднимать его на руки, но он снова тряхнул головой: он пойдет сам. Мы вместе побрели к телефону. Может, он и вытер случайную слезу, когда я не смотрела, но страдать у всех на виду Кевин желал не больше, чем учиться считать.

Наш местный педиатр доктор Голдблатт встретил нас в больнице Найака в крошечном, страшно тесном пункте первой помощи, и там я почувствовала полную уверенность в том, что все понимают, что я наделала. Надпись «Горячая линия шерифа Нью-Йорка для пострадавших» рядом с окошком регистратуры висела там словно специально для моего сына. Я говорила слишком много, сообщив при этом слишком мало: я что-то бормотала дежурной медсестре про то, что произошло, но не говорила, как это случилось. Тем временем неестественное самообладание Кевина превратилось в позу солдафона: он стоял прямо, подняв подбородок под прямым углом. Взяв на себя заботу о том, чтобы поддерживать руку газетой, он позволил доктору Голдблатту держать его за плечо, пока шел по коридору, но мою руку он стряхнул. Когда он вошел в приемную ортопеда, он повернулся кругом и быстро сказал:

– Я могу пойти к врачу сам.

– Ты не хочешь, чтобы я составила тебе компанию? Вдруг будет больно?

– Ты можешь подождать снаружи, – скомандовал он. Перекатывающиеся желваки на его сжатой челюсти были единственным признаком того, что ему уже было больно.

– Да у вас тут прямо-таки маленький мужчина, Ева, – сказал доктор Голдблатт. – Похоже, вы получили нужные указания.

К моему ужасу, он закрыл дверь.

Я хотела, я правда хотела быть рядом с Кевином. Я отчаянно хотела все исправить и показать ему, что я мать, которой можно доверять, а не монстр, который способен в мгновение ока швырнуть его через всю комнату, словно мстительный призрак из «Полтергейста». Но да, я также боялась, что Кевин расскажет хирургу или Бенджамину Голдблатту о том, что я сделала. На этот счет есть законы. Меня могли арестовать; о моем деле могли бы потрясенно написать в отдельной рамке на странице «Рокленд таймс». Я как-то грубо пошутила о том, что буду рада, если Кевина у меня заберут – и его могли отобрать у меня по-настоящему. Меня как минимум могли бы обязать терпеть ежемесячные визиты какого-нибудь осуждающего меня социального работника, который будет проверять, нет ли на моем сыне синяков. Как бы сильно я ни заслуживала осуждения, я все же предпочитала медленный огонь частного самобичевания обжигающему хлысту общественного порицания.

Так что, пока я неподвижным взглядом смотрела на застекленную витрину, в которой были выставлены адресованные персоналу письма преувеличенной благодарности от довольных пациентов, я пыталась придумать смягченные версии произошедшего. Ах, доктор, вы же знаете, как дети преувеличивают. Бросать его? Да он бежал по коридору, и когда я вышла из комнаты, я налетела на него, случайно… И тут он, ах, конечно, он упал, и ударился – очень сильно ударился о напольную лампу… Мне было тошно от самой себя, и каждое оправдание, которое я придумывала, выглядело нелепо. У меня имелось достаточно времени повариться в собственном соку, сидя на жестком сине-зеленом металлическом стуле в приемной. Медсестра сообщила мне, что нашему сыну сделали операцию, чтобы «очистить концы кости», – процедура, о которой я была более чем счастлива иметь лишь туманное представление.

Однако, когда три часа спустя появился Кевин в ослепительно белом гипсе, доктор Голдблатт похлопал нашего сына по спине и восхитился тем, какого храброго мальчика я воспитала, а хирург-ортопед беспристрастно описал природу перелома, опасность инфекции, необходимость держать гипс сухим и назначил дату, когда Кевину следовало прийти на послеоперационный осмотр. Оба врача любезно опустили упоминание того факта, что персоналу пришлось сменить нашему сыну грязный подгузник – от Кевина больше не воняло. Я молча кивала головой, пока украдкой не поймала быстрый взгляд сына; он посмотрел мне в глаза ясным, блестящим взглядом идеального соучастника.

Я была у него в долгу. Он знал, что я у него в долгу. И я буду у него в долгу еще очень долго.

Везя его домой, я болтала (То, что сделала мамс, было очень, очень плохо, и ей очень, очень жаль), хотя этот прием в виде отстраненного третьего лица, должно быть, представлял мое сожаление в сомнительном свете, словно я уже возложила вину за этот инцидент на своего воображаемого друга. Кевин молчал. Выражение лица у него было равнодушное, почти надменное, пальцы закованной в гипс правой руки он на манер Наполеона сунул под рубашку; Кевин сидел прямо и смотрел, как за боковым стеклом мелькают огни моста Таппан Зи – ни дать ни взять генерал-победитель, получивший почетное ранение в бою и теперь наслаждающийся приветственными криками толпы.

Я не могла похвастаться таким же уравновешенным состоянием. Мне, может, и удалось избежать полиции и социальных служб, но мне предстояло пройти через еще один строй. Если, припертая к стене, доктору Голдблатту я бы и насочиняла какой-нибудь ерунды про то, как случайно налетела на Кевина, то я не могла себе представить, как посмотрю тебе в глаза и солгу.

– Привет! Где это вы были, ребята? – закричал ты, когда мы вошли в кухню. Ты стоял к нам спиной и намазывал арахисовое масло на крекер.

Мое сердце колотилось, и я по-прежнему не имела понятия, что я скажу. Пока что я ни разу намеренно не сделала ничего, что подвергло бы опасности наш брак – или нашу семью, – но я была уверена, что если что и может подтолкнуть нас к краю, то это именно такая ситуация.

– Господи, Кев! – воскликнул ты; рот у тебя был весь в крошках, и ты с трудом проглотил крекер, не прожевав. – Что за хрень с тобой приключилась?

Ты поспешно отряхнул руки и бросился на колени перед сыном. У меня покалывало кожу по всему телу, словно я была электрическим ограждением и кто-то включил напряжение. У меня возникло отчетливое предчувствие – «у меня есть еще пара секунд до момента, после которого ничто и никогда не будет прежним» – такое же безвольное понимание, которое возникает, когда замечаешь на своей полосе встречную машину, и уже слишком поздно крутить руль.

Однако лобового столкновения удалось избежать в последний момент. Ты уже привык доверять той версии событий, которую озвучивал твой сын, а не жена, и поэтому ты обратился напрямую к Кевину. На этот раз ты ошибся. Если бы ты спросил меня, я клянусь – ну, или мне хочется так думать, – что я, опустив голову, рассказала бы тебе правду.

– Я сломал руку.

– Это я вижу. Как это случилось?

– Я упал.

– Где ты упал?

– У меня были обкаканы трусы. Мамс пошла взять еще салфеток. Я упал со стола. На… на мой самосвал. Мамс отвезла меня к доктору Голдзад.

Он был хорош. Он был очень-очень хорош – ты, наверное, даже не можешь оценить насколько. Он говорил ровно – история была у него наготове. Ни одной нелогичной или неуместной детали – он с презрением отверг неправдоподобные фантазии, которыми большинство детей его возраста пытаются замаскировать пролитый сок или разбитое зеркало. Он уже научился тому, что усваивают все опытные лжецы, если хотят лгать успешно: всегда выдавать слушателю как можно больше правды. В основе хорошо продуманной лжи находятся блоки фактов, из которых легко построить как платформу, так и пирамиду. У него в самом деле были испачканы трусы. Он совершенно правильно помнил, что, когда я меняла ему подгузник во второй раз, у меня закончилась начатая коробка влажных салфеток. Он – более или менее – упал с пеленального стола. Его игрушечный самосвал действительно в тот момент стоял на полу в детской – позже вечером я зашла туда, чтобы это проверить. Еще сильнее меня поразило то, как он сообразил, что просто упасть на пол с высоты в один метр было бы недостаточно, чтобы сломать руку: ему требовалось неудачно приземлиться на какой-нибудь металлический предмет. И каким бы коротким ни был его рассказ, он был украшен изящными деталями: Кевин использовал слово «мамс», хотя месяцами избегал употреблять это жеманное прозвище, и оно придало его рассказу приятный и нежный оттенок, который великолепно исказил реальную историю; исковерканная фамилия доктора Голдзад прозвучала игриво-скабрезно, и это тебя успокоило: твой счастливый здоровый мальчик уже был снова в норме. Наверное, больше всего меня впечатлило то, что дома, в отличие от приемной врача, он ни разу не позволил себе бросить на меня заговорщический взгляд, который мог бы нас выдать.

– Господи, – воскликнул ты, – тебе, наверное, было так больно!

– Ортопед сказал, что для открытого перелома – там кость проткнула кожу – он был довольно чист и должен хорошо срастись, – сказала я.

На этот раз мы с Кевином все же посмотрели друг на друга – достаточно долго, чтобы скрепить договор. Я отдала свою душу в залог шестилетнему ребенку.

– Ты позволишь мне расписаться на твоем гипсе? – спросил ты. – Знаешь, есть такая традиция. Друзья и родные пишут на гипсе свои имена и желают тебе поскорее поправиться.

– Конечно, пап! Но сначала мне надо в туалет.

И он неторопливо ушел, размахивая здоровой рукой.

– Я не ослышался? – тихо спросил ты.

– Полагаю, нет.

Я провела в напряжении долгие часы со страхом в качестве изометрической нагрузки и была совершенно без сил, поэтому в кои-то веки последним, о чем я думала, были туалетные проблемы нашего сына. Ты обнял меня за плечи.

– Ох, ты, должно быть, здорово напугалась.

– Это я во всем виновата, – сказала я, уворачиваясь.

– Ни одна мать не может следить за ребенком ежесекундно.

Мне хотелось, чтобы ты не проявлял такого понимания.

– Да, но мне следовало…

– Ш-ш! – Ты поднял указательный палец: из туалета в холле донеслось тихое журчание – музыка для родительского уха. – Как думаешь, что сработало? Просто шок? – прошептал ты. – Или он боится снова оказаться на пеленальном столике?

Я пожала плечами. Несмотря на внешние признаки, я не верила, что моя ярость по поводу очередного грязного подгузника напугала нашего мальчика так, что он решил пользоваться туалетом. О нет; все это было напрямую связано с нашей короткой стычкой в детской. Мне выдали награду.

– Это надо отпраздновать. Пойду поздравлю парня…

Я удержала тебя за руку.

– Не искушай судьбу. Позволь ему сделать это спокойно, не надо заострять внимание. Кевин предпочитает, чтобы изменения происходили не на камеру.

Но все же я была не так глупа, чтобы расценить пи-пи в унитаз как признание поражения. Он выиграл гораздо более крупную битву, и согласие пользоваться туалетом было той пустяковой уступкой, которую великодушный и снисходительный победитель может позволить себе швырнуть поверженному противнику. Наш шестилетний ребенок успешно склонил меня к тому, чтобы нарушить свои собственные правила ведения боя. Я совершила военное преступление, за которое, если бы не милостивое молчание моего сына, мой собственный муж отдал бы меня под Гаагский трибунал.

Когда Кевин вышел из туалета, одной рукой натягивая брюки, я предложила сделать на ужин большую миску попкорна, подобострастно добавив: хорошенько посоленного! Упиваясь музыкой привычной жизни, с которой несколько минут назад я уже попрощалась – ты грохочешь кастрюлями, звонко звякает миска из нержавеющей стали, – я испытала предчувствие, что это состояние, при котором у меня словно ящерицы ползают по животу, может продолжаться почти бесконечно – при условии, что Кевин станет держать рот на замке.

Почему же он не проболтался? Судя по всему, он защищал свою мать. Ладно, допустим. И все же здесь мог иметь место обычный расчет. Пока не наступит некая отдаленная дата окончания срока действия, секрет может вызвать интерес именно по причине того, что его хранили, да еще и сочетали с ложью. «Знаешь, как я на самом деле сломал руку, папа?» – этот вопрос может вызвать гораздо более разрушительные последствия через месяц. К тому же, пока Кевин держал на своем счету этот неожиданный источник дохода, он мог продолжать брать под него займы; а если бы он спустил все средства разом, это резко снизило бы его капитал до получаемых шестилетним ребенком пяти долларов в неделю.

Кроме того, своими однообразными лицемерными лекциями («Как бы ты себя чувствовал, если бы…») я предоставила ему редкую возможность аннексировать территорию высоких моральных принципов, и это откроет перед ним новые перспективы, даже если в конечном итоге эта территория окажется неподходящей к его интересам в недвижимости. Мистер Разделяй-и-Властвуй, должно быть, также понял, что секреты связывают и разделяют людей в строгом соответствии с тем, кто в них посвящен. Моя обращенная к тебе болтовня насчет того, что Кевину нужно принимать ванну, а не душ, чтобы не замочить гипс, была искусственно веселой и натянутой; когда же я спросила сына, хочет ли он посыпать попкорн пармезаном, в вопросе в изобилии прозвучали мольба, страх и раболепная благодарность.

Ибо в одном отношении я была тронута, и это чувство осталось во мне по сей день: я думаю, он испытал близость ко мне, с которой ему не хотелось расставаться. Мы не только были вместе замешаны в этой тайне; мы с ним скрывались и во время самого момента насилия. Может быть, Кевин тоже почувствовал себя цельным, вброшенным в жизнь огромной силой пуповинной связи. В кои-то веки я почувствовала себя его матерью; может, в изумлении летя через детскую, словно Питер Пэн, он тоже почувствовал себя моим сыном.

Остаток лета мне пришлось бросать вызов всем своим писательским инстинктам. Если бы я сочиняла сценарий фильма о жестокой ведьме, которая впадает в приступы слепой ярости, во время которых у нее появляется сверхчеловеческая сила, то в моем сценарии ее сынок ходил бы по дому на цыпочках, посылал бы ей робкие улыбки, отчаянно старался бы сделать что-нибудь умиротворяющее и вообще передвигался бы тихо, трусливо, с видом «да, госпожа» и делал бы все, что угодно, чтобы больше не совершать внезапных полетов через всю комнату.

Но это в кино. В реальности же на цыпочках ходила я. Я робко улыбалась. Я двигалась тихо и трусливо, словно находилась на прослушивании на музыкальное шоу.

Ибо давай поговорим о власти. Миф о домашнем государстве утверждает, что родители наделены ею в непропорционально большой степени. Я не так уж в этом уверена. Дети? Для начала, они могут разбить нам сердце. Они могут стыдить нас, подвергнуть нас банкротству, и я лично могу подтвердить, что они могут заставить нас жалеть о том, что мы появились на свет. Что мы можем сделать? Не давать им ходить в кино. Но как? Чем мы можем подкрепить свой запрет, если ребенок воинственно направляется к двери? Голая правда состоит в том, что родители похожи на правительство: мы сохраняем свой авторитет при помощи угрозы – открытой или подразумеваемой – применить физическую силу. Выражаясь проще, ребенок делает то, что мы велим, потому что мы можем сломать ему руку.

И тем не менее белый гипс Кевина стал сверкающим символом – но не того, что я могу с ним сделать, а того, чего я не могу. Прибегнув к высшему проявлению власти, я ее лишилась. Поскольку нельзя было поверить, что я буду использовать силу умеренно, я осталась с беспомощным арсеналом, с бесполезным оружием массового поражения вроде запасов ядерных ракет. Он точно знал, что я больше никогда пальцем его не трону.

Так что если ты боишься, что в 1989 году я стала приверженцем неандертальской грубости, то вся эта цельность, реальность и непосредственность, которые я обнаружила, использовав Кевина в качестве ядра для толкания, испарились в одно мгновение. Я помню, что стала чувствовать себя меньше ростом. Моя осанка испортилась. Мой голос стал тонким. Все мои просьбы, обращенные к Кевину, я формулировала как необязательное к исполнению предложение: Милый, не хочешь сесть в машину? Ты не будешь возражать, если мы заедем в магазин? Может, это хорошая идея – не отковыривать корочку с середины пирога, который мамс только что испекла? Что касается занятий, то я вернулась к методу Монтессори.

Сначала он подверг меня сменам темпа, словно дрессированного медведя в цирке. Он мог потребовать чего-нибудь сложного в приготовлении на обед, типа домашней пиццы, и после того как я проводила все утро, вымешивая тесто и готовя соус, он съедал со своей порции пару кружочков колбасы, а остатки скатывал в липкий бейсбольный мяч и швырял его в раковину. Потом ему надоело использовать мать в качестве игрушки – так же быстро, как он уставал от других игрушек, так что, полагаю, в этом мне повезло.

На самом деле, когда я стала навязывать ему те самые пересоленные снеки из пакетов, которые прежде отмеряла крошечными порциями, моя настойчивость вскоре стала действовать ему на нервы. Я имела обыкновение вести себя нерешительно, и он бросал на меня те уничтожающие взгляды, которые обычно достаются незнакомцу, севшему с вами рядом в полупустом вагоне поезда. Я оказалась недостойным противником, и любые будущие победы над родителем, который уже доведен до такого раболепного и покорного состояния, должны были казаться унизительными.

Несмотря на трудности с висящей на перевязи рукой, Кевин теперь принимал ванну самостоятельно, а если я наклонялась, чтобы завернуть его в чистое полотенце, он от меня шарахался и заворачивался в него сам. Совсем недавно он послушно позволял менять себе подгузники и смазывать кремом яички, но сразу вслед за этим в нем вдруг обнаружилась суровая скромность, и к августу он запретил мне входить в ванную. Одевался он тоже в одиночестве. Не считая тех двух недель в возрасте десяти лет, когда он сильно болел, он больше не позволял мне видеть себя голым до четырнадцати лет – и уж в тот раз я бы с радостью лишилась этой привилегии.

Что касается моих несдержанных проявлений нежности, то они были подпорчены извинениями, и Кевин их отвергал. Когда я целовала его в лоб, он его вытирал. Когда я расчесывала ему волосы, он отбивался и взъерошивал их снова. Когда я его обнимала, он холодно сопротивлялся, говоря, что я причиняю боль его руке. А когда я заявляла: «Я люблю тебя, малыш» – я больше не произносила эту фразу торжественно, словно излагая «Символ веры»[167]; скорее, это было похоже на лихорадочную, бездумную мольбу в «Аве Мария»[168] – на его лице возникало то язвительное выражение, которое потом превратится в постоянно опущенный левый уголок губ. Однажды, когда я в очередной раз произнесла: «Я люблю тебя, малыш», Кевин выпалил в ответ: «На НА-НА на-на, на-наааа!», и я решила перестать это делать.

Он явно считал, что раскусил меня. Он заглянул за кулисы, и никакое количество воркования и снеков не могли стереть то, что он увидел, – это было так же неизгладимо, как и первое столкновение с родительским сексом. И все же меня удивляло, насколько это открытие истинного лица его матери – ее порочности, ее жестокости – словно радовало его. Если он и узнал мой секрет, то этот секрет интересовал его гораздо больше, чем «три плюс два» наших скучных арифметических упражнений до «инцидента», и он искоса следил за своей матерью с совершенно новым чувством – я бы не назвала это прямо-таки уважением – с интересом. Да.

Что же касается нас с тобой, то еще до того лета я привыкла скрывать от тебя разные вещи, но по большей части это были мыслепреступления[169]: ужасающая пустота, которую я испытала, когда Кевин родился, мое отвращение к нашему дому. Все мы до некоторой степени оберегаем друг друга от какофонии ужасов в наших головах, но все же даже эти неуловимые недосказанности очень меня печалили. Но одно дело – помалкивать о том ужасе, который охватывал меня всякий раз, когда пора было забирать нашего сына из детского сада, и совсем другое – не сказать тебе: ах, да, кстати – я сломала ему руку. Какими бы отвратительными ни были мои мысли, они не занимали места в моем теле, в то время как хранение трехмерного секрета ощущалось так, словно я проглотила пушечное ядро.

Ты казался таким далеким. Когда ты раздевался перед сном, я смотрела на тебя с тоской призрака, почти ожидая, что, когда я пойду в ванную чистить зубы, ты шагнешь сквозь мое тело легко, как сквозь лунный свет. Наблюдая, как ты на заднем дворе учишь Кевина ловить бейсбольный мяч здоровой рукой в перчатке – хотя, если честно, с пиццей у него получилось лучше – я прижимала ладонь к нагретому солнцем оконному стеклу, словно к духовному барьеру, и меня пронзало то же головокружительное, доброжелательное и болезненное чувство изгнанности, которое мучило бы меня, будь я мертва. Даже когда я клала руку тебе на грудь, мне казалось, что я не могу полностью тебя коснуться, словно каждый раз, когда ты сбрасывал одежду, на тебе, как одна из шляп Бартоломью[170], оставалась еще одна рабочая рубашка.

Тем временем мы с тобой совсем перестали ходить куда-то вдвоем: посмотреть «Преступления и проступки»[171], перекусить в речном клубе в Найаке, не говоря уж о том, чтобы побаловать себя ужином в кафе на Юнион-сквер в городе. У нас действительно были трудности с нянями на вечер, но ты с большой готовностью согласился проводить время дома и ценил светлые летние вечера за возможность учить Кевина правилам и премудростям бейсбола. Меня несколько раздражала твоя слепота: ты не замечал, что Кевин не выказывает ни интереса, ни способностей к спорту, но главным образом я была разочарована потому, что ты никогда не жаждал провести время с пользой со своей женой.

Ни к чему ходить вокруг да около. Я ревновала. И мне было одиноко.

Именно в конце того августа наш ближайший сосед осуждающе и настойчиво нажал на кнопку дверного звонка. Из кухни я услышала, как ты открыл дверь.

– Скажите вашему ребенку, что это не смешно! – воскликнул Род Корли.

– Эй, полегче, Род, – ответил ты. – Хочешь критиковать чье-то чувство юмора – сперва расскажи анекдот.

Несмотря на то что говорил ты шутливым тоном, ты не пригласил его войти, и когда я выглянула в холл, то увидела, что дверь ты открыл лишь наполовину.

– Трент только что съехал на велосипеде по тому большому холму на променаде Палисейд, потерял управление и улетел в кусты! Он довольно сильно ударился!

Я старалась оставаться в дружеских отношениях с семьей Корли, чей сын был года на два старше Кевина. Хотя первоначальный энтузиазм, с которым Мойра Корли предлагала детям ходить друг к другу в гости, чтобы поиграть, необъяснимо снизился, она однажды любезно проявила интерес к моему армянскому происхождению, и я буквально позавчера заглянула к ней, чтобы отдать ей свежеиспеченную гату – ты когда-нибудь скучаешь по ней, по этому сладковатому, чрезвычайно маслянистому слоеному хлебу, который меня научила печь моя мать? Поддерживать благоприятные отношения с соседями – одно из требований загородной жизни, и я испугалась, что то, как ты придерживаешь входную дверь, начинает казаться недружелюбным.

– Роджер, – сказала я у тебя за спиной, вытирая руки полотенцем, – почему бы тебе не войти и не поговорить об этом? Кажется, ты расстроен.

Когда мы все направились в гостиную, я отметила, что Роджер оделся не очень подходящим образом: у него был слишком большой живот, чтобы носить велосипедные шорты из лайкры, а в велотуфлях он косолапил. Ты встал за креслом, словно оно было военным укреплением между тобой и Роджером.

– Мне очень жаль, что с Трентом случилась беда, – сказал ты. – Может, это хороший повод, чтобы объяснить ему основы безопасности при езде на велосипеде.

– Он знает основы, – сказал Роджер. – Например, про то, что никогда нельзя оставлять отщелкнутым эксцентрик на одном колесе!

– Думаешь, случилось именно это?

– Трент сказал, что переднее колесо начало вихлять. Мы проверили велосипед, и оказалось, что эксцентрик не просто отщелкнут – его повернули несколько раз, чтобы ослабить вилку руля. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что виной тому Кевин.

– Так, погоди минутку, – сказал ты, – это, черт побери…

– Трент катался на своем велосипеде вчера утром, и никаких проблем не было. С тех пор к нам никто не заходил, кроме тебя, Ева, и твоего сына. Да, я хотел сказать спасибо за тот хлеб, что ты вчера принесла, – добавил он уже тише. – Он был очень вкусный, и мы ценим твою заботу. Но мы никак не можем оценить то, что Кевин ковыряется в велосипеде Трента. Если бы мой сын ехал чуть быстрее или объезжал машины, он мог погибнуть.

– Ты тут многовато предположений делаешь, – прорычал ты. – Эксцентрик мог отщелкнуться в тот момент, когда у Трента случилась авария.

– Никак не мог. Я сам велосипедист, и я получил свою порцию падений. Эксцентрик на колесе никогда не отщелкивается до конца, и уж тем более не поворачивается сам по себе, чтобы ослабить пружину.

– Даже если Кевин действительно это сделал, – сказала я (тут ты бросил на меня злой взгляд) – может, он просто не знает, для чего нужен этот рычаг. И что оставлять его отщелкнутым опасно.

– Это одна версия, – проворчал Роджер. – Что ваш сын – болван. Но Трент описывает его вовсе не так.

– Слушай, – сказал ты, – может быть, Трент сам баловался с этим эксцентриком и теперь не хочет за это отдуваться. Это не значит, что вместо него должен отдуваться мой сын. А теперь извини, нам надо кое-чем заняться во дворе.

После ухода Роджера я с грустью подумала, что пресный ирландский хлеб, который Мойра обещала испечь мне в ответ, теперь никогда не материализуется.

– Ох, я иногда думаю, что ты права, – сказал ты, расхаживая туда-сюда по комнате. – Мальчишка уже коленку не может ободрать – кто-то обязательно должен быть в этом виноват. Страна совершенно потеряла связь с таким понятием как несчастный случай. Разве я выносил тебе мозг, когда Кевин сломал руку? Разве кто-то должен был быть в этом виноват? Нет. В жизни всякое случается.

– Хочешь сам поговорить с Кевином насчет велосипеда Трента? – спросила я. – Или мне это сделать?

– Зачем? Я не думаю, что он что-то натворил.

– Ты никогда так не думаешь, – сказала я еле слышно.

– Зато ты думаешь так всегда, – спокойно ответил ты.

Это была обычная перебранка, даже не особенно язвительная, так что я не знаю, почему из-за нее во мне что-то щелкнуло, словно эксцентрик на колесе Трента Корли. Может быть, именно потому, что браниться теперь стало для нас обычным делом, а когда-то так не было. Я закрыла глаза, взявшись за спинку кресла, которым ты отгораживался от нелепых обвинений Роджера Корли. Честное слово, я понятия не имела, что именно собираюсь сказать, пока не сказала это.

– Франклин, я хочу родить еще одного ребенка.

Я открыла глаза и моргнула. Я удивила сама себя. Кажется, это был мой первый спонтанный порыв за шесть или семь лет.

Ты резко обернулся. Твоя реакция тоже оказалась спонтанной.

– Да брось, ты что, серьезно?

Кажется, это был неподходящий момент напоминать тебе, что ты считал Джона Макинроя слабаком[172].

– Я бы хотела, чтобы мы начали трудиться над тем, чтобы я забеременела, прямо сейчас.

Это казалось очень странным. Я чувствовала полную уверенность, и это было не то страстное и цепкое желание, которое служило бы признаком безумной прихоти или исступленной попытки удержаться на нашем супружеском ложе. Я чувствовала, что владею собой и говорю честно. Это была та самая непоколебимая решимость, о которой я молилась во время наших затянувшихся дебатов по поводу родительства и отсутствие которой повело нас по мучительно абстрактным дорогам вроде «перевернутой страницы» и «ответа на Главный Вопрос». Я никогда в жизни не была ни в чем так уверена, и поэтому меня озадачило, почему ты вообще считаешь нужным что-то обсуждать.

– Ева, забудь об этом. Тебе сорок четыре, ты родишь какую-нибудь трехголовую жабу.

– Сейчас многие женщины рожают после сорока.

– Да ну тебя! Я думал, что сейчас, когда Кевин целыми днями будет в школе, ты вернешься в «Крыло Надежды»! А как же все эти грандиозные планы – вернуться в постперестроечную Восточную Европу? Успеть туда первыми, превзойти The Lonely Planet?

– Я думала о возвращении в «КН». Может, я еще вернусь туда. Но я могу работать всю оставшуюся жизнь. Как ты только что весьма щепетильно заметил, есть только одно дело, которым я могу заниматься еще совсем недолго.

– Поверить не могу. Ты серьезно! Ты в самом деле серьезно?!

– «Я хочу забеременеть» выглядит как плохая шутка, Франклин. Разве тебе не хотелось бы, чтобы Кевину было с кем играть?

Если честно, мне хотелось, чтобы и мне было с кем играть.

– Товарищи для игр называются одноклассники. А братья и сестры вечно друг друга ненавидят.

– Только если у них маленькая разница в возрасте. Она была бы младше Кевина по меньшей мере на семь лет.

– Она, да? – Это местоимение заставило тебя ощетиниться.

Я повела бровью.

– Гипотетически.

– Это все из-за того, что тебе хочется девочку? Чтобы наряжать ее в платьица? Ева, такое на тебя не похоже.

– Нет, хотеть наряжать девочку в платьица – это на меня не похоже. Так что незачем было подобное говорить. Слушай, я понимаю, что у тебя есть сомнения, но я не понимаю, почему перспектива моей новой беременности так тебя злит.

– Разве это не очевидно?

– Вовсе нет. Я думала, тебе нравится быть отцом.

– Мне – да, нравится! Ева, с чего ты взяла, что даже если ты родишь эту воображаемую дочь, все будет иначе?

– Я не понимаю, – упорствовала я, усвоив на примере своего сына достоинства умения прикидываться дураком. – Чего ради мне хотеть, чтобы все было иначе?

– Что на тебя нашло, если после того как все пошло так, как оно пошло, ты хочешь сделать это снова?

– А как оно пошло? – спросила я ровным голосом.

Ты быстро выглянул в окно, чтобы убедиться, что Кевин все еще занят закручиванием привязанного к шесту мяча то в одну, то в другую сторону – ему нравилась монотонность.

– Ты ведь никогда не хочешь, чтобы он был с нами. Ты всегда хочешь найти кого-то, на кого его можно бросить, чтобы мы могли без проблем уйти вдвоем, как в те дни, которые ты, очевидно, считаешь старым добрым времечком.

– Не припомню, чтобы я говорила что-то подобное, – холодно парировала я.

– Тебе и не нужно говорить. Я вижу, что ты разочарована каждый раз, когда я предлагаю заняться тем, в чем Кевин тоже может участвовать.

– Это объясняет, почему мы с тобой проводим бесчисленные длинные вечера с выпивкой в дорогих ресторанах, пока наш сын изнывает в компании чужих людей.

– Вот видишь? Ты обижаешься. А что насчет лета? Ты хотела поехать в Перу. Ладно, я был «за». Но я думал, мы поедем в отпуск всей семьей. Поэтому я начал прикидывать, какое расстояние может пройти за день шестилетний ребенок, – и ты бы видела свое лицо, Ева! На нем было написано, что ничего не выйдет. Как только оказалось, что в Перу поедет и Кевин, ты потеряла к отпуску интерес. Прости, но я, например, заводил ребенка не для того, чтобы сбегать от него как можно чаще.

Я была не в восторге от того, куда зашел наш разговор. Я знала, что когда-нибудь нам придется обсудить все, о чем мы молчали, но сейчас я не была к этому готова. Мне требовалась устойчивость. Мне нужны были подтверждающие доказательства, а на их сбор у меня уйдет как минимум девять месяцев.

– Я целыми днями с ним, – сказала я. – Логично, что мне больше хочется отдохнуть от него, чем тебе…

– И я вечно слышу, на какую огромную жертву ты пошла.

– Мне жаль, что это так мало для тебя значит.

– Неважно, что это значит для меня. Это должно иметь какое-то значение для него.

– Франклин, я не понимаю, при чем тут…

– И вот так всегда! Ты сидишь дома с ним, чтобы произвести впечатление на меня. Он всегда ни при чем, правда?

– Да откуда ты все это взял? Я всего лишь хотела сказать тебе, что мне хочется, чтобы у нас был еще один ребенок, и я надеялась, что ты этому обрадуешься или по крайней мере постараешься привыкнуть к данной мысли.

– Ты к нему придираешься, – сказал ты. Ты бросил еще один осторожный взгляд на шест с мячом, и вид у тебя был такой, словно ты только приступил к разговору.

– Ты винишь его за все, что случается в этом доме и в детском саду. Ты жаловалась на бедного мальчишку на всех этапах. Сначала он слишком много плакал, потом был слишком тихим. Он придумал свой собственный язык – тебя это раздражало. Играет он неправильно – то есть не так, как это делала ты. Он не обращается как с музейными экспонатами с теми игрушками, которые ты для него делаешь. Он не хвалит тебя каждый раз, как выучит правописание нового слова; а поскольку все соседи не стоят в очереди, чтобы с ним пообщаться, ты полна решимости припечатать его как парию. У него была всего одна, пускай серьезная проблема – приучение к туалету, Ева. Но ребенку это может быть очень трудно – а ты настаиваешь на том, что это какое-то злобное личное противоборство между ним и тобой. Я с облегчением вижу, что он вроде как преодолел тот барьер, но с твоим отношением я не удивлен, что на это понадобилось так много времени. Я делаю, что могу, чтобы как-то возместить тебе твои жертвы… И мне жаль, если это тебя обидит, но я не знаю, как еще такое назвать… Ты холодная. Но материнскую любовь ничем не заменишь, и будь я проклят, если позволю тебе заморозить этим холодом еще одного моего ребенка.

Я была потрясена.

– Франклин…

– Все, дискуссия окончена. Мне неприятно было все это говорить, и я все же надеюсь, что ситуация улучшится. Я знаю: ты думаешь, что прилагаешь усилия – ну, может, ты и правда делаешь то, что для тебя является усилием, – но на данный момент этого недостаточно. Давайте все будем стараться дальше. Эй, спортсмен! – Ты подхватил на руки вошедшего с веранды Кевина и поднял его над головой, словно позируя для рекламы Дня отцов. – Ну что, ты без сил?

Ты поставил его на пол, и он ответил:

– Я закрутил мяч вокруг шеста 843 раза.

– Круто! Спорим, в следующий раз ты сможешь сделать это 844 раза!

Ты неловко пытался сменить тему после нашего спора, от которого у меня осталось такое чувство, будто меня переехал грузовик; но мне плевать на эту голливудскую туфту, которую ожидают от современных родителей. На лице Кевина промелькнуло такое выражение, как будто он хотел сказать: «О да!»

– Если я очень постараюсь, – ответил он невозмутимо. – Разве не здорово иметь цель?

– Кевин, – позвала я его и наклонилась. – Боюсь, с твоим другом Трентом случилась беда. Не очень серьезная, с ним все будет в порядке. Но может, мы с тобой сделаем для него открытку с пожеланием выздоровления – как та, которую бабушка Соня сделала тебе, когда ты сломал руку?

– Ага, ладно, – сказал он, отодвигаясь. – Он думает, что такой крутой на своем велосипеде.

Наверное, кондиционер был включен слишком сильно; я выпрямилась и потерла озябшие руки. Я ведь ни слова не сказала о велосипеде.

Ева

1 февраля 2001 года

Дорогой Франклин,

почему-то мне кажется, что тебя утешит то, что я до сих пор получаю «Таймс». Но я, кажется, потеряла способность определять, какие колонки стоит прочесть. Голод и голливудские разводы выглядят одинаково важными и одинаково пустяковыми новостями. Бывает, что я проглатываю всю газету целиком, от начала до конца; а бывает, я бросаю ее неразвернутой в стопку у двери. Как права я была в те дни: как легко Соединенные Штаты могут продолжать жить без меня.

В последние две недели я бросала газеты непрочитанными, потому что, если память мне не изменяет, нешуточная пышность президентских инаугураций не трогала меня даже в то время, когда я обладала четкими пристрастиями и неприязнями. По собственной прихоти сегодня утром я прочла все, включая статью о том, что американцы слишком много работают сверхурочно – и возможно, это действительно интересно, хотя я не могу сказать, что Страна Свободных Людей предпочитает работу игре. Я читала о молодом линейном электромонтере, который скоро должен был жениться и который с таким рвением копил деньги для своей будущей семьи, что проспал всего пять часов за двое с половиной суток. Он взбирался на столбы электропередачи в течение двадцати четырех часов без остановки.

Во время перерыва на завтрак утром в воскресенье он получил очередной вызов. Около полудня он взобрался на 10-метровый столб, закрепил страховочные ремни и протянул руки к кабелю под напряжением в 7200 вольт, не надев предварительно изоляционные перчатки. Произошла вспышка, и мистер Черчил повис без движения на страховочных ремнях. Его отец, приехавший раньше пожарных с лестницей, думал, что его сын, возможно, еще жив, и больше часа простоял у электростолба, умоляя, чтобы кто-нибудь снял его.

Меня не возмущает сверхурочная работа, и я не знакома ни с одним электромонтером. Знаю лишь, что этот образ отца, с мольбой обращавшегося к очевидцам – таким же беспомощным, как и он сам – пока его сын со скрипом покачивался на ветру, словно повешенный, заставил меня расплакаться. Отцы и дети? Горе и впустую растраченное усердие? Да, связи есть. Но я плакала также и о реальном отце этого молодого человека.

Видишь ли, с тех самых пор как я научилась говорить, мне без конца повторяли, что 1,5 миллиона представителей моего народа были уничтожены турками; мой собственный отец был убит на войне против худшего, что в нас есть, и в тот месяц, когда я родилась, потребовалось худшее в нас, чтобы победить. И поскольку тот четверг стал омерзительным гарниром на этом празднике змей[173], я бы не удивилась, обнаружив, что стала жестокосердной. Вместо этого меня легко растрогать; я стала даже сентиментальной. Может быть, мои ожидания от окружающих снизились до такого базового уровня, что малейшее проявление доброты ошеломляет меня, как и тот четверг, тем, что оно совсем не является необходимым. Меня не удивляет холокост. Меня не удивляют изнасилования и детское рабство. И, Франклин, хоть я и знаю, что ты испытываешь иные чувства, но меня не удивляет и Кевин. Я удивляюсь, когда теряю перчатку, и подросток бежит за мной два квартала, чтобы ее вернуть. Я удивляюсь, когда девушка на кассе вместе со сдачей дарит мне широкую ослепительную улыбку, хотя мое лицо представляет собой маску целесообразности. Потерянные бумажники, которые возвращают по почте их владельцам; незнакомцы, что детально объясняют прохожему дорогу; соседи, которые поливают друг у друга цветы, – вот такие вещи меня удивляют. И меня удивляла Селия.

Как ты и велел, я больше не поднимала тему беременности. И я не испытывала радости, обманывая тебя. Но та странная уверенность, которая снизошла на меня в августе, так никуда и не делась, и ты не оставил мне выбора.

За две недели до этого Кевину сняли гипс, но именно с того момента, когда Трент Корли упал с велосипеда, я перестала испытывать чувство вины. Просто перестала, и все. Не было никакой равнозначности между тем, что я сделала, и тем, что собиралась сделать, но мне все равно казалось, что я нашла идеальный антидот или искупление. Я хотела себя проверить. Я совершенно не была уверена, что пройду это испытание во второй раз.

Правда, ты заметил, что я стала «сексуально озабоченной маленькой бестией», и казалось, тебя радует это желание, потому что, хотя мы никогда открыто не говорили о его снижении, оно печально угасало. То один, то другой из нас театрально зевал в постели, говоря, что «немного устал», и мы постепенно скатились с занятий сексом почти каждую ночь до среднего по стране одного раза в неделю. Моя вновь вспыхнувшая страсть не была хитрой уловкой. Я в самом деле тебя желала, сильнее чем случалось за долгое время, и чем больше мы занимались любовью, тем более ненасытной я чувствовала себя в течение дня – я не могла сидеть спокойно и, сидя за письменным столом, терла карандашом внутреннюю часть бедра. Кроме того, я была рада получить доказательства того, что мы с тобой еще не погрузились безвозвратно в ту механическую постельную рутину, которая гонит многих женатых людей в чужие объятия в обеденный перерыв.

Ибо с тех самых пор, как у нас появился маленький мальчик, спящий в комнате дальше по коридору, ты настолько убавил громкость в постели, что мне часто приходилось прерывать тебя вопросами: «Что?.. Прости, что?..» Говорить непристойности, регулируя при этом громкость, требовало слишком больших усилий, и постепенно мы оба разошлись по нашим частным кинотеатрам. Мои собственные фантазии, не приукрашенные твоими импровизациями – а у тебя был дар к развращенности, и очень жаль, что такой талант остался невостребованным, – стали наводить на меня скуку, и вместо них я отдалась просмотру проплывающих картинок. Они редко бывали эротическими в буквальном смысле этого слова, и в них всегда преобладала определенная текстура и оттенок. Но с течением времени эти видения стали разъедающими, как снятые крупным планом струпья или геологические иллюстрации застывшей магмы. Бывали ночи, когда на меня наваливались мгновенные кадры с грязными подгузниками и плотными, не опустившимися яичками, так что ты можешь понять, почему я внесла некоторый вклад в то, что мы урезали наш график до одного раза в неделю. Может быть, худшим из всего было то, что живые и яркие цвета – алый и лазурный, – которые растекались в моей голове, когда мы занимались любовью до рождения ребенка, постепенно мутнели и теряли свой блеск, пока под моими веками не начали плыть перемешанные ядовитые испарения, и были они яростных цветов смолы и умбры на рисунках с нашего холодильника.

Как только я стала оставлять свой противозачаточный колпачок в его голубой коробочке, вереница образов в моей голове во время секса стала светлее. Там, где границы моего зрения прежде заканчивались, я теперь видела на огромные расстояния, словно смотрела с горы Арарат или летела на параплане над Тихим океаном. Я всматривалась в длинные, мерцающие, исчезающие в бесконечности коридоры, в которых сверкал мраморный мозаичный пол, залитый с двух сторон солнечным светом. Все, что являлось моему зрению, было ярким: свадебные платья, гряды облаков, поля эдельвейсов. Пожалуйста, не смейся надо мной – я знаю, что мое описание похоже на рекламу тампонов. Но это было прекрасно. Я наконец-то почувствовала, что куда-то перемещаюсь. Мой разум открылся; ведь прежде мне казалось, что моя голова проникает во все более узкую и все более тускло освещенную пещеру. И эти широкоэкранные проекции не были мягкими и расплывчатыми; наоборот – они были четкими и яркими, и я помнила их даже когда мы заканчивали. Я спала как младенец. Вернее, как младенцы, как мне вскоре предстояло выяснить.

Очевидно, я была уже не на пике фертильности, и на зачатие потребовался год. Но когда следующей осенью у меня наконец пропали месячные, я начала петь. На этот раз не популярные песни, а народные армянские, которые исполняла для нас с Джайлсом мама, укладывая нас спать, – например, «Суде, суде» («Это ложь, это ложь, это ложь, все ложь, в этом мире все ложь!»). Обнаружив, что я местами позабыла слова, я позвонила матери и попросила ее записать их для меня. Она очень обрадовалась этой просьбе, потому что считала, что я все еще была своевольной маленькой девочкой, которая ругала уроки армянского, считая их нудным дополнительным домашним заданием; так что она с радостью записала мои любимые песни Комитаса[174] – «Келе Келе»[175], «Кужн ара»[176] и «Гна гна»[177] – на разворотах открыток, на которых пером и тушью были нарисованы сцены из сельской жизни в горах и узоры с армянских ковров.

Кевин заметил произошедшую со мной метаморфозу, и хотя ему наверняка не особо нравилось, что его мать ползает по дому как червяк, ему вряд ли могло понравиться и то, что она, как бабочка, вырвалась из кокона. Он недовольно упирался и брюзжал: «Ты поешь фальшиво» или командовал, пользуясь фразой, усвоенной в мультиэтнической начальной школе: «Почему бы тебе не сказать это по-английски?» Я беспечно ответила ему, что армянские народные песни – полифонические, а когда он притворился, что понял, я спросила, знает ли он, что это значит. «Это значит глупые», – ответил он. Я вызвалась научить его одной-другой песне, напомнив ему: «Знаешь, ты ведь тоже армянин», но он не согласился. «Я американец», – заявил он презрительным тоном, которым обычно утверждают очевидное, типа «Я человек, а не трубкозуб[178]».

Что-то было не так. Мамс больше не ходила неуклюже, волоча ноги, и не говорила тоненьким голосом; однако и та мамс, которая была у него до сломанной руки, больше не появлялась – та женщина, которая говорила отрывисто и почти официально и маршировала через материнство как солдат на параде. Нет, эта новая мамс текла сквозь свои обязанности словно журчащий ручей, и сколько бы камней ни летело в ее водовороты, все они с безобидным стуком погружались на дно этого ручья. Когда этой новой мамс сообщали, что ее сын считает всех своих товарищей по второму классу «тормозами», а все, что они изучают, он «уже знает», она не возражала в ответ, что он вскоре узнает, что не знает всего; она не требовала, чтобы он пообещал никогда не говорить «тормоз». Она просто смеялась.

Несмотря на то, что от природы я паникерша, я даже не парилась по поводу эскалации угроз от Госдепа насчет вторжения Ирака в Кувейт.

– Ты обычно так драматизируешь подобные события, – заметил ты в ноябре. – Ты что, не беспокоишься?

Нет, я не беспокоилась. Ни о чем.

После того, как у меня в третий раз не случилось месячных, Кевин начал говорить, что я толстею. Он тыкал пальцем на мой живот и глумился: «Ты огромная!» Обычно полная тщеславия по поводу своей фигуры, теперь я радостно соглашалась: «Точно, мамс – толстая свинка».

– Знаешь, ты, кажется, немного поправилась в талии, – наконец заметил ты однажды ночью в декабре. – Может, не будем так налегать на картошку? Мне и самому не помешало бы сбросить пару фунтов.

– М-м, – промурлыкала я, и мне почти пришлось прикусить кулак, чтобы не рассмеяться. – Я не против иметь немного лишнего веса. Будет чем разбрасываться.

– Бог мой, это что, зрелость? Обычно ты с ума начинаешь сходить, если я намекаю, что ты набрала сто граммов!

Ты почистил зубы и пришел ко мне в постель. Ты взял книжку, но просто барабанил пальцами по обложке, а другой рукой украдкой гладил мою набухшую грудь.

– Может, ты и права, – пробормотал ты. – Чуть больше Евы – это очень сексуально.

Бросив книгу на пол, ты повернулся ко мне и вздернул бровь.

– Ты поставила колпачок?

– М-м, – снова промурлыкала я, утвердительно кивнув.

– У тебя увеличились соски, – заметил ты, прижавшись к моей груди. – Скоро месячные? Кажется, их давненько не было.

Твоя голова замерла между моих грудей. Ты отстранился. Ты очень серьезно посмотрел мне в глаза. А потом ты побледнел.

У меня упало сердце. Я поняла, что все окажется хуже, чем я позволяла себе верить.

– Когда ты собиралась мне сказать? – с каменным лицом спросил ты.

– Скоро. На самом деле, еще несколько недель назад. Просто время постоянно было неподходящее.

– И я понимаю почему, – сказал ты. – Ты думаешь, тебе удастся всучить мне это как какую-то случайность?

– Нет. Это не была случайность.

– Я думал, мы это обсудили.

– Как раз этого мы не сделали – мы это не обсудили. Ты выдал тираду и не пожелал меня выслушать.

– И поэтому ты решила: вперед, поставлю его перед свершившимся фактом… Это просто грабеж какой-то. Как будто я тут вообще ни при чем.

– Ты тут очень даже при чем. Но я была права, а ты ошибался.

Я смотрела тебе прямо в лицо. Как выразился бы ты сам, нас было двое, а ты один.

– Это самый бесцеремонный… самый самонадеянный поступок.

– Да. Думаю, так и есть.

– А теперь, когда уже больше неважно, что я думаю, ты объяснишь, в чем дело? Я слушаю.

Но вид у тебя был такой, словно ты не слушаешь.

– Мне нужно кое-что выяснить.

– Что именно? Насколько сильно ты можешь на меня надавить, прежде чем я стану давить в ответ?

– Насчет… – я решила не извиняться за выбранное мной слово, – насчет моей души.

– В твоей вселенной есть еще хоть кто-нибудь?

Я склонила голову.

– Мне бы хотелось, чтобы был.

– А как насчет Кевина?

– А что с ним?

– Для него это будет трудно.

– Я где-то читала, что у других детей есть братья и сестры.

– Не ехидничай, Ева. Он привык получать все наше внимание.

– Иными словами, он избалован. Или может стать таким. Это лучшее, что могло случиться с этим мальчиком.

– Что-то мне подсказывает, что он будет смотреть на ситуацию иначе.

На мгновение я задумалась о том, что прошло всего пять минут, а мы уже рассуждаем о нашем сыне.

– Может, для тебя это тоже будет хорошо. Для нас.

– Это уровень колонки психологических советов в газете. Самое глупое, что можно сделать, – это попытаться скрепить разваливающийся брак, родив ребенка.

– Наш брак разваливается?

– Ты только что его пошатнула! – выпалил ты и отвернулся от меня на свою сторону кровати.

Я выключила свет и сползла на подушку. Мы не касались друг друга. Я заплакала. Почувствовав, как ты меня обнимаешь, я испытала такое облегчение, что расплакалась еще сильнее.

– Эй, – сказал ты, – ты что, правда подумала… Ты специально ждала так долго, прежде чем сказать мне? Чтобы было уже слишком поздно? Ты правда думала, что я стану просить тебя это сделать? С нашим собственным ребенком?

– Конечно, нет, – шмыгнула носом я.

Но когда я успокоилась, ты заговорил решительно.

– Слушай, я вернусь к этой теме только потому что должен. Но ведь тебе сорок пять, Ева. Пообещай, что сдашь этот анализ.

В «этом анализе» был смысл лишь в том случае, если бы мы были готовы действовать при его неблагоприятном результате. С нашим собственным ребенком. Неудивительно, что я как можно дольше откладывала данный разговор.

Я не стала делать анализ. О, тебе-то я сказала, что сделала, да и новая врач, которую я нашла – и которая была замечательной, – предложила мне его сдать, но в отличие от доктора Райнштейн она не считала всех беременных женщин общественной собственностью и не стала проявлять чрезмерную настойчивость. Правда, она сказала, что надеется на то, что я готова проявлять заботу и любовь, кто бы – она хотела сказать «что бы» – не появился на свет. Я сказала, что у меня нет романтических иллюзий по поводу наград за воспитание ребенка-инвалида. Но возможно, я слишком строго относилась к тому, что – и кого – я выбирала любить. Поэтому мне хотелось верить. Хотя бы раз, сказала я. Слепо поверить – я решила не говорить «в жизнь», «в бога», «в судьбу», и сказала: «в себя».

Не было никаких сомнений в том, что наш второй ребенок – мой. В соответствии с этим ты не демонстрировал никакого собственнического деспотизма, которым терроризировал меня, когда я была беременна Кевином. Я сама носила сумки с покупками. Я не ловила сердитых взглядов по поводу бокала вина, которое я продолжала наливать себе в небольших и разумных количествах. Я даже увеличила физическую нагрузку, в которую входили бег, ритмическая гимнастика и даже немного сквоша. От того, что наше согласие было молчаливым, оно не являлось менее ясным: то, что я делаю с этим животом, – это мое дело. Мне нравилось такое положение вещей.

Кевин уже почуял мое вероломство. Он шарахался от меня больше чем когда-либо, зло выглядывал из углов, отпивал сок из стакана так, словно проверял, не подсыпала ли я туда мышьяк, и очень вяло ковырялся в любой еде, которую я ему оставляла, частенько деля ее на составляющие и раскладывая их по тарелке на равном расстоянии друг от друга, как будто искал среди них осколки стекла. Он держал в секрете свои домашние задания и охранял их, словно заключенный, который шифрует переписку с подробностями об ужасающе плохом обращении со стороны своих тюремщиков, чтобы тайно передать ее в «Эмнести Интернэшнл»[179].

Кто-то должен был ему рассказать, и поскорее: мой живот уже становился заметным. Поэтому я предложила, чтобы мы воспользовались данной возможностью, чтобы дать ему общие разъяснения по поводу секса. Ты отнесся к этому без энтузиазма. Просто скажи ему, что ты беременна, предложил ты. Ему необязательно знать, как именно это получилось. Ему всего семь лет. Не следует ли нам поберечь его невинность подольше? Это довольно отсталое определение невинности, возразила я, если оно уравнивает сексуальное невежество и свободу от греха. А недооценка сексуальной просвещенности своего ребенка – это старейшая известная ошибка.

И в самом деле: едва я подняла эту тему, пока готовила ужин, как Кевин нетерпеливо перебил:

– Это про трах?

Да уж, второклассники нынче не те, что раньше.

– Лучше называть это секс, Кевин. То, другое слово будет обидным для некоторых людей.

– Все это так называют.

– Ты знаешь, что это означает?

Закатив глаза, Кевин процитировал:

– Мальчик сует свой писюн в девочкину пипиську.

Я бегло пересказала ему всю эту высокопарную чушь про пестики и тычинки, которая меня в моем детстве убедила в том, что занятия любовью – это нечто среднее между высаживанием картошки и выращиванием цыплят. Кевин терпеливо выслушал, но и только.

– Я все это знал.

– Какой сюрприз, – пробормотала я. – У тебя есть вопросы?

– Нет.

– Совсем нет? Потому что если тебе что-то непонятно, то ты всегда можешь спросить меня или папу обо всем про мальчиков и девочек, или про секс, или про твое тело.

– Я думал, ты расскажешь мне что-то новое, – мрачно ответил он и вышел из комнаты.

Странно, но я ощутила стыд. Я пробудила в нем надежду, а потом разбила ее. Когда ты спросил, как прошла наша беседа, я ответила, что нормально; а ты спросил, не показался ли он мне напуганным, испытывающим неловкость или смущение, и я ответила, что вообще-то он выглядел так, словно его это совершенно не впечатлило. Ты рассмеялся, а я печально спросила: что же его вообще может впечатлить, если не впечатлило это?

Однако второй этап разговора о половой жизни должен был оказаться более сложным.

– Кевин, – начала я следующим вечером, – ты помнишь, о чем мы говорили вчера? О сексе? Знаешь, мамс и папа тоже иногда этим занимаются.

– Зачем.

– Во-первых, чтобы с нами смог оказаться ты. Но может, тебе будет приятно, если с тобой рядом окажется еще кто-то. Разве тебе никогда не хотелось, чтобы в доме был кто-то, с кем ты сможешь играть?

– Нет.

Я наклонилась к игровому столику, за которым Кевин методично, по одному разламывал на кусочки набор из 64 цветных мелков.

– Что ж, компания у тебя все-таки будет. Маленький брат или сестра. И может оказаться так, что тебе это понравится.

Он бросил на меня долгий кислый взгляд, но особо удивленным не выглядел.

– А если мне не понравится.

– Тогда будешь привыкать.

– Если к чему-то привыкаешь, это совсем не значит, что оно тебе нравится.

Он добавил, сломав мелок цвета фуксии:

– Ты ведь привыкла ко мне.

– Да! – ответила я. – А через несколько месяцев мы все привыкнем к кому-то новому!

Чем короче становится мелок, тем труднее ломать его дальше, и пальцы Кевина теперь боролись с одним таким упрямым обломком.

– Ты об этом пожалеешь.

Наконец мелок сломался.

Я попыталась вовлечь тебя в обсуждение имен, но тебе было все равно; к тому времени началась война в Персидском заливе, и тебя невозможно было оторвать от новостей на CNN. Когда Кевин заваливался рядом с тобой на диван, я замечала, что все эти мальчишеские штуки – генералы и пилоты истребителей – захватывали его не больше, чем песенка про алфавит, хотя он и выказывал не по годам раннее понимание природы атомной бомбы. С нетерпением, вызванным медленным течением постановочного боя, он ворчал:

– Не понимаю, зачем Колин Пауэлл возится со всем этим сбродом, пап. Поджарить их атомным оружием! Это бы показало иракцам, кто главный.

Ты посчитал, что это очень мило.

В духе честной игры я напомнила тебе о нашей давней договоренности и предложила дать нашему второму ребенку фамилию Пласкетт. Не говори ерунды, отмахнулся ты, не отрывая глаз от противоракетного комплекса на экране. Двое детей с разными фамилиями? Люди будут думать, что одного из них усыновили. По поводу выбора имени ты проявил ту же апатию. Любое, какое тебе нравится, Ева, сказал ты, взмахнув рукой; я на все согласен.

Поэтому для мальчика я предложила имя Фрэнк. Для девочки я намеренно отказалась от Карры или Софии из поверженного клана моей матери и обратилась к поверженным в твоей семье.

Смерть твоей тети Селии, бездетной младшей сестры твоей матери, больно ударила по тебе двенадцатилетнему. Часто бывавшая у вас сумасбродная тетя Селия имела игривую склонность ко всему оккультному: она подарила тебе волшебный шар, который предсказывал судьбу[180] и с которым ты и твоя сестра устраивали мрачные сеансы, еще более восхитительные из-за того, что их не одобряли ваши родители. Я видела ее фотографии; она была трогательно некрасивой, с широким ртом и тонкими губами, но с пронзительным взглядом ясновидицы, одновременно смелым и немного испуганным. Как и я, она любила приключения, и умерла молодой и незамужней после восхождения на гору Вашингтон[181] в компании лихого молодого альпиниста, на которого у нее были серьезные виды; она погибла от гипотермии, когда их группа внезапно попала в снежную бурю. Однако ты раздраженно отмахнулся от этого посвящения, словно я пыталась заманить тебя в ловушку при помощи сверхъестественных умений твоей тети Селии.

Со второй беременностью у меня было гораздо меньше ограничений, а поскольку Кевин был уже во втором классе, я могла больше заниматься «Крылом Надежды». С ребенком я чувствовала себя менее одинокой, а если говорила вслух в те моменты, когда ты был на работе, а Кевин – в школе, то у меня не возникало ощущения, что я разговариваю сама с собой.

Конечно, во второй раз это всегда проходит легче. Я уже была достаточно умна, чтобы попросить анестезию, хотя, когда подошло время, Селия оказалась такой крошечной, что я, наверное, обошлась бы и без обезболивания. Я также была достаточно умна, чтобы не ожидать ослепительного извержения вулкана чувств при ее рождении. Ребенок есть ребенок, каждый из них чудесен по-своему, но требовать мгновенной трансформации сразу после родов означало бы возлагать слишком тяжелое бремя и на этот маленький сморщенный сверток, и на его измотанную немолодую мать. И все же, когда 14 июня она запросилась на свет на две недели раньше срока, я не могла не прийти к выводу, что так она проявляет нетерпение – точно так же я когда-то решила, что Кевин проявляет неохоту, когда он затянул с рождением на те же две недели.

Есть ли у младенцев чувства еще в момент появления на свет? Исходя из своего скромного опыта с двумя детьми, я верю, что есть. У них еще нет названий для этих чувств, и в отсутствие разделяющих ярлыков, они, возможно, испытывают смесь эмоций, в которой легко уживаются противоположности: там, где я, вероятно, почувствую себя встревоженной, младенец вполне может чувствовать себя обеспокоенным и расслабленным одновременно. И все-таки при рождении обоих своих детей я мгновенно могла различить доминирующий эмоциональный тон, словно верхнюю ноту в аккорде или цвет переднего плана на холсте. У Кевина этот тон был высоким и резким – таким, какой издает тревожный свисток; цвет был пульсирующим красным, словно артериальная кровь, а главным чувством была ярость. Пронзительное звучание и пульсация этого неистовства не были неисчерпаемыми, поэтому с возрастом звук снизился до ровного воя автомобильного клаксона; цвет постепенно сгущался, пока не потемнел до застойного черно-пурпурного оттенка печени; а главная эмоция утихла и из судорожной ярости превратилась в постоянное, неослабевающее недовольство.

Однако, когда появилась Селия, пусть окровавленная и со свекольного цвета личиком, цвет ее ауры был нежно-голубым. На меня снизошла та же безоблачная небесная лазурь, которая приходила, когда мы с тобой занимались любовью. Селия не плакала, когда появилась на свет; если она и издавала некий символический звук, то это была тихая, бессвязная мелодия странника, находящегося вдали от дома, который наслаждается прогулкой и не думает о том, слушает ли его кто-нибудь. Что касается преобладающей эмоции, исходившей от этого слепого создания – ручки ее не хватали воздух, а словно с интересом путешествовали по нему; ротик, найдя грудь, тут же принялся сосать – этой эмоцией была благодарность.

Не уверена, смог ли ты сразу ощутить отличие; но, когда Селия была накормлена, пуповина перерезана, когда ее обтерли и протянули ее отцу, ты все-таки вернул ее мне довольно быстро. Может быть, тебя все еще раздражала моя самонадеянность, а может, совершенство твоей дочери привело тебя в еще большее смятение, как живое свидетельство того, что мой обман был оправданным. Как бы то ни было, последующие годы подтвердят мои догадки: ты видел разницу между детьми, и эта разница тебя злила. Я могу вообразить, как бы ты ощетинился таким же сопротивлением, если бы после долгих лет жизни в нашем обывательском Доме Мечты ты вошел бы в тот, викторианский, с качелями на веранде, кухонным лифтом и балюстрадой из красного дерева – и узнал бы, что дом продается. Ты бы пожалел, что вообще его увидел и что-то в тебе слегка бы его возненавидело. А когда ты вернулся бы в наш банальный кафедральный собор из тика, с твоих глаз упала бы пелена, и ты бы увидел перед собой лишь гору претенциозного шлака, а твоя мужественная способность сглаживать и округлять была бы покалечена на всю жизнь.

Это единственное объяснение, которое я могу найти для твоего прохладного отношения к Селии, потому что ты с сомнением взял ее на руки и старательно избегал смотреть на нее теми долгими эмоциональными взглядами, во время которых, по утверждению Брайана, родители влюбляются в своих детей. Думаю, она тебя испугала. Думаю, ты расценил притяжение к своей дочери как предательство.

Роды прошли так гладко, что я провела в больнице одну-единственную ночь, и ты взял с собой Кевина, чтобы забрать нас оттуда. Я нервничала, потому что очень опасалась того, какую ярость может вызвать у первенца ожидание вторжения на его территорию слабого бессловесного существа. Однако, когда Кевин вошел следом за тобой в палату, он не стал запрыгивать на кровать, чтобы удушить подушкой мою сосущую грудь дочь. На нем была надета футболка с надписью «Я – Старший Брат» и смайликом. Судя по неразглаженным складкам и ценнику на шее, ты в последний момент догадался купить ее в сувенирном магазине в фойе. Он обошел основание кровати, подошел к ней с другой стороны, вынул циннию из подаренного тобой букета и принялся отрывать лепестки. Наверное, самым безопасным исходом было бы, если бы Селия просто вызывала у него скуку.

– Кевин, – сказала я, – хочешь познакомиться со своей сестрой?

– Зачем мне с ней знакомиться? – сказал он утомленно. – Она же едет домой с нами, так? Значит, я буду встречаться с ней каждый день.

– Значит, тебе нужно хотя бы знать, как ее зовут, правда?

Я мягко отняла девочку от груди, которой Кевин когда-то так решительно отказывался интересоваться, хотя она только недавно начала сосать. В таких случаях большинство младенцев начинают вопить, но Селия с самого начала воспринимала лишения как должное, а любой пустяк, который ей предлагали, она принимала с наивным смущением. Я отогнула пеленку и протянула девочку, чтобы он на нее посмотрел.

– Это Селия, Кевин. Я знаю, с ней пока не слишком интересно, но когда она немного подрастет, я уверена, она станет тебе лучшим другом.

Я подумала: интересно, а он вообще знает, что такое друг? Он пока еще не приводил домой одноклассников.

– То есть она будет везде таскаться за мной и все такое. Я это уже видел. Это бесит.

Ты сзади положил руки ему на плечи и дружески потряс его. Лицо Кевина исказилось.

– Ага, но все это – часть жизни старшего брата. Мне ли не знать – у меня ведь тоже была младшая сестра. Они никогда не оставляют тебя в покое! Ты хочешь играть с машинками, а они вечно пристают, чтобы ты поиграл с ними в куклы!

– Я играла в машинки! – возразила я, выразительно взглянув на тебя: придется нам поговорить об этой ретроградской чуши насчет гендерных ролей, когда мы вернемся домой. Твоя сестра Валери была жеманной девочкой, которая выросла и превратилась в официозную женщину, поглощеную покроем своих штор, а во время наших коротких визитов в Филадельфию была полна решимости устраивать «вылазки» в исторические дома. Очень жаль, что вы хоть и родились сразу друг за другом, но никогда не были особо близки.

– Никто не знает, во что Селия полюбит играть; и ты не можешь наверняка сказать, любит ли Кевин играть в куклы.

– Да ни за что! – по-братски воскликнул ты.

– Подростки-мутанты – черепашки Ниндзя? Человек-паук? Эти игрушки – куклы.

– Отлично, Ева, – пробормотал ты, – давай, привей ребенку комплексы.

Кевин тем временем бочком подошел поближе к кровати и окунул пальцы в стакан с водой, стоявший на тумбочке. Искоса глядя на малышку, он держал мокрую руку над ее головой и позволил каплям воды стекать на ее лицо. Селия растерянно заерзала, но похоже, это крещение ее не огорчало, хотя позже я научусь понимать: то, что моя дочь не жалуется и не плачет, не имеет значения. Лицо Кевина было искажено редким для него чувством – почти клиническим любопытством; он снова намочил руку и побрызгал водой на нос и рот своей сестры. Я не знала, что делать. То, что вытворял Кевин, напоминало мне сказки, в которых обиженная родственница приходит, чтобы проклясть лежащую в колыбели принцессу. Но он не причинял ей боли или вреда, и я не хотела портить их знакомство упреками. Поэтому, когда он в третий раз окунул руку в воду, я поудобнее устроилась на подушке, промокнула ей личико пеленкой и потихоньку подвинула ее так, чтобы он не мог до нее дотянуться.

– Эй, Кев! – ты потер руки. – Твоей маме надо одеться, так что давай-ка пойдем и найдем что-нибудь очень-очень жирное и соленое в тех автоматах в холле!

Когда мы все вместе уезжали из больницы, ты сказал, что я, должно быть, совсем измучена, поскольку всю ночь вставала к новорожденной, и вызвался посидеть с ней, пока я немного посплю.

– Нет, – прошептала я, – это так странно, но я вставала лишь пару раз, чтобы покормить ее, да и то мне приходилось ставить будильник. Франклин, она не плачет!

– Ха. Что ж, не жди, что это продлится долго.

– Никогда не знаешь, как будет – они все такие разные.

– Дети должны плакать, – энергично сказал ты, – если ребенок только ворочается в кроватке и спит весь день, значит, ты растишь слабака.

Когда мы вернулись домой, я заметила, что с маленького столика в прихожей исчезла моя фотография, на которой мне было почти тридцать; я спросила тебя, убирал ли ты ее куда-нибудь. Ты пожал плечами и ответил «нет»; я решила не настаивать, подумав, что фотография найдется. Она не нашлась. Я немного расстроилась – я уже и близко не была такой красивой, а свидетельства того, что когда-то у нас не было морщин и мы были красивы, в самом деле со временем становятся очень ценными. Снимок был сделан в Амстердаме, на плавучем доме, с хозяином которого у меня был короткий и легкий роман. Я очень дорожила тем выражением лица, которое он ухватил на этом снимке: оно было открытым, расслабленным, теплым; снимок запечатлел простое наслаждение от всего того, что мне тогда требовалось от жизни, – свет на воде, великолепное белое вино, красивый мужчина. На этом портрете мягче выглядела та суровость, которой были отмечены большинство моих фотографий, с этим моим выпуклым лбом и затененными, глубоко посаженными глазами. Капитан плавучего дома прислал мне этот снимок по почте, а негатива у меня не было. Что ж, наверное, пока я была в больнице, Кевин стащил снимок, чтобы втыкать в него булавки.

Как бы то ни было, я не планировала выходить из себя из-за одной фотографии. На самом деле (хотя, боюсь, моя матримониальная метафора может показаться провокационной), когда я перенесла Селию через порог нашего дома, у меня возникло бодрящее чувство, что я придала здоровое равновесие нашим войскам. Откуда мне было знать, что доверчивая маленькая девочка в качестве военного союзника – это хуже, чем ничего; это открытый левый фланг.

Ева

18 февраля 2001 года

Дорогой Франклин,

знаешь, я думаю, что, наверное, я вынесла бы все – тот четверг, судебные процессы, даже наше расставание – если бы только Селия могла остаться со мной. Тем не менее (и, наверное, это тебя удивит) я люблю представлять ее с тобой рядом, воображать себе вас двоих вместе. Я рада, что вы наконец можете узнать друг друга получше. Ты был ей хорошим отцом, и я не намерена тебя критиковать, но ты всегда так переживал, не проявляешь ли ты пренебрежения к Кевину, что перестарался с доказательствами того, что остаешься на его стороне. Ты держал Селию на расстоянии. А она, повзрослев, стала такой хорошенькой, правда? Ее красота была неуверенной и робкой, а тонкие золотистые волосы все время трепетали у ее лица. Думаю, ты обижался за Кевина – на то, что другие люди находили ее такой очаровательной, в то время как с Кевином они были склонны вести себя осторожно или были фальшиво и чрезмерно сердечны, а иногда – когда мы приходили в гости и не брали его с собой – было очевидно, что они испытывают облегчение. Ты считал, что это несправедливо. Думаю, если мыслить в масштабах вселенной, то да, это было несправедливо.

Может быть, моя любовь к Селии далась мне слишком легко. Может, в моем собственном понимании она являлась неким жульничеством, поскольку я всю жизнь стремилась преодолевать трудности и бороться со страхами. Селия просто вызывала к себе любовь. Я не припомню никого, кто не считал бы ее милой, хотя не знаю, запоминалась ли она людям надолго. Соседям редко нравился Кевин, даже если они были слишком вежливы, чтобы сказать об этом прямо, но его они помнили. У родственников с твоей и с моей стороны было к нему сходное отношение. Твоя сестра Валери всегда дергалась, если Кевин оставался без присмотра где-нибудь в ее тщательно обставленном доме, и просто для того, чтобы его контролировать, она то и дело приносила сэндвичи, которые наш сын не хотел есть; если он брал в руки конфетницу или теребил кисточку подхвата для штор, она вскакивала и забирала их у него. Задолго до того, как пороки Кевина стали общенациональными новостями, мой брат Джайлс, когда бы ни спрашивал о нем, каждый раз словно выуживал у меня какие-то гадкие истории, которые подтвердили бы его личное предвзятое мнение. К Кевину трудно было испытывать симпатию, еще труднее было его любить, но в этом смысле он идеально подходил людям, подобным его матери. Любить Кевина было так же трудно, как найти ресторан с хорошей едой в Москве, снять дешевое жилье в Лондоне или отыскать коммерческую прачечную-автомат в Бангкоке. Но я ведь вернулась в Соединенные Штаты, я размякла. Так же, как я иногда впадала в рациональность и заказывала готовый карри с лепешкой в качестве гарнира вместо того, чтобы часами тушить на плите цыпленка с куркумой, – вот так же я выбрала спокойную отраду в виде покладистой, готовой дочери, вместо того чтобы на медленном огне размягчать жесткий характер трудного сына. Я решала сложные задачи большую часть своей жизни; я устала и в последнее время проявляла слабохарактерность – в духовном смысле я потеряла форму.

Но для потока эмоций совершенно естественно следовать по пути наименьшего сопротивления. К моему удивлению, когда я укладывала Селию, она спала – думаю, мы и в самом деле растили «слабака». Кевин поднимал визг при возникновении у него любой мыслимой потребности, Селия же покорялась любым видам материальных лишений и редко при этом хныкала или ворочалась; она могла часами мариноваться в мокром подгузнике, если я забывала его проверить. Она никогда не плакала от голода, но при этом всегда брала грудь, и поэтому мне пришлось кормить ее по графику. Наверное, я была первой в истории матерью, которая огорчалась, что ее ребенок недостаточно часто плачет.

Безутешное младенчество Кевина плавно перешло в абсолютную скуку; Селию же зачаровывала любая побрякушка. Она приходила в одинаковый восторг от кусочка цветной папиросной бумаги и от дорогого перламутрового мобиля, висевшего над ее кроваткой; ее без разбора очаровывала вся вселенная тактильных ощущений, что довело бы до умопомрачения твоих работодателей с Мэдисон-авеню. По иронии судьбы, для девочки, которую было так легко порадовать, станет трудно покупать подарки, потому что она была совершенно одержима теми игрушками, которые у нее уже были. Когда она стала постарше, она так страстно привязывалась к потрепанным мягким игрушкам, что казалось, подаренные ей новые плюшевые создания повергают ее в смятение: как будто она, как и ее отец, боялась, что увеличение ее маленькой семьи подвергнет опасности предыдущие, более ранние связи. Новые мягкие игрушки допускались в ее вечерние объятия только после того как доказывали свою состоятельность потерей уха или вступали в ненадежный смертный мир, получив крещение в виде пятна от пюре из брокколи. Когда она начала говорить, то доверчиво сообщила мне, что всегда старается играть с каждым животным в своем плюшевом зверинце ежедневно, чтобы никто не чувствовал себя брошенным и не ревновал. Любимыми игрушками – теми, которые она всегда наиболее яростно защищала, – у нее были те, которые (благодаря Кевину) оказались сломаны.

Возможно, для тебя она была слишком уж девочкой, да и мне самой были незнакомы ее женственная робость и деликатность. Ты, наверное, предпочел бы бойкую, бесстрашную девочку-сорванца, которая заставляла бы тебя гордиться тем, что она покоряет вершины в детских игровых городках, борется на руках с мальчишками и объявляет гостям, что собирается стать астронавтом, – эдакая любящая покувыркаться проказница, которая бы расхаживала по дому в ковбойских чапах[182], измазанных машинным маслом. Может, и мне бы пришлась по нраву такая девочка, но у нас родилась совсем другая дочь.

Вместо этого Селия любила надевать кружевные платья и красить губы помадой, которой сама я очень редко пользовалась. Но ее «девочковость» не ограничивалась тем, что ее пленяли украшения на моем туалетном столике или ковылянием в моих туфлях на высоких каблуках. Она выражалась в большей слабости, зависимости и доверии. У нее было очень много замечательных качеств, но не было силы характера. Она боялась множества вещей: не только темноты, но также и пылесоса, подвала и канализации. Желая угодить, на горшок она пошла задолго до двухлетнего возраста, однако до самого детского сада боялась заходить в туалет в одиночестве. Однажды она увидела, как я открыла и выбросила упаковку заплесневевшего йогурта, и потом долгие недели не подходила к холодильнику и не прикасалась ни к каким субстанциям типа ванильного пудинга или даже белой плакатной краски, которые внешне напоминали йогурт. Как и многие дети, она была очень чувствительна к текстуре – несмотря на то, что Селия терпимо относилась к грязи, она очень ругала то, что сама называла «сухогрязь», произнося это как одно слово: мелкий илистый грунт, пыль на линолеуме и даже обычную муку. В первый раз, когда я решила научить ее раскатывать тесто для пирога, она стояла пораженная ужасом посреди кухни, испачканные мукой руки были вытянуты в стороны, пальцы растопырены, а глаза широко раскрыты. Селия всегда выражала ужас молча.

В том, что касается еды, мне потребовалось некоторое время, чтобы выявить то, что вызывало у нее сильное отвращение. Ей очень не хотелось выглядеть привередой, и поэтому она заставляла себя давиться всем, что ей предлагали, если только я не обращала внимания на ее втянутые плечи и подавленную отрыжку. Она испытывала отвращение ко всему, в чем были «комки» (тапиока, пумперникель[183] с изюмом), «слизь» (окра, помидоры, загущенные крахмалом соусы), или «шкурка» («резиновое» желе на донышке стаканчика, остывшая коричневая поверхность в кружке с горячим какао, даже неочищенный персик). Хотя я испытывала облегчение от того, что теперь у меня ребенок, у которого вообще есть вкусы, – Кевину я могла бы готовить еду из цветного воска – она так тряслась перед этими видами пищи, так бледнела и потела, словно эта еда была готова съесть ее саму. Для Селии все ее окружение являлось одушевленным, и у каждого комка тапиоки была плотная, тошнотворная маленькая душа.

Знаю, тебя это раздражало: нужно было не забывать оставлять включенным свет в коридоре или вставать среди ночи, чтобы проводить ее в туалет. Ты не раз обвинял меня в том, что я с ней слишком нянчусь, потому что потакать страху – значит подкармливать его. Но что мне было делать, когда я обнаружила четырехлетнюю девочку в коридоре в три часа ночи, замерзшую в своей ночнушке и держащуюся руками между ног? Мне оставалось только просить ее всегда, всегда будить кого-то из нас, если ей нужно ночью пописать. Кроме того, Селия боялась такого множества разных вещей, что, возможно, в своих собственных глазах она была храброй. Какое количество других ужасных текстур и темных углов могло ее пугать, но она тихо и смело сама шла им навстречу?

Однако я провела границу, когда ты заявил, что она «прилипчивая». Ведь это безобразное слово – оно описывает источаемую сердцем сладость как липкую, докучливую субстанцию, которую нельзя с себя стряхнуть. И даже если «прилипчивость» не являлась бы просто гадким названием самого ценного качества на свете, она все же подразумевает недопустимо непрестанные требования внимания, одобрения и энтузиазма в ответ. Но Селия ни о чем нас не умоляла. Она не донимала нас просьбами пойти посмотреть, что она построила в детской, не дергала и не теребила нас, когда мы садились почитать. На любое мое непрошеное объятие она отвечала с благодарным пылом, который словно говорил о том, что она этих объятий недостойна. После того как я вернулась к работе в «КН», она никогда не жаловалась на мое отсутствие, однако лицо ее серело от горя, когда я оставляла ее в детском саду, и вспыхивало как новогодняя елка, когда я приходила домой.

Селия не была прилипчивой. Она просто была ласковой и любящей. Иногда в кухне она обвивала руками мою ногу, прижималась щекой к моей коленке и удивленно восклицала: «Ты мой друг!» И все же, каким бы трудным для тебя ни было ее появление, ты никогда не был настолько бесчувственным, чтобы не считать такие проявления чем-то трогательным. И в самом деле складывалось впечатление, что подтверждения того, что мы ее друзья, приводили ее в гораздо больший восторг, чем общие и довольно абстрактные заверения в родительской любви. Хотя я знаю, что ты считал Кевина гораздо более умным из них двоих, все же Кевин пришел в мир, будучи в полном тупике относительно того, для чего этот мир нужен и что с ним делать; Селия же пришла в него с непоколебимой уверенностью по поводу того, что ей нужно и что делает жизнь стоящей – вот эта липкая субстанция, которую невозможно оттереть. И это уж точно представляет собой некую разновидность ума.

Ладно, училась она не очень хорошо. Но это лишь потому, что она слишком сильно старалась. Ее так захватывало желание сделать все правильно, так пугала перспектива подвести своих родителей и учителей, что она никак не могла приняться за само задание. Но она по крайней мере не относилась с презрением ко всему, чему ее пытались научить.

Я пробовала внушить ей: просто запомни, что столица Флориды – это Таллахасси, и точка. Поскольку Селия, как и ее тетя, в честь которой ее назвали, очень верила в тайны, она просто не могла поверить, что все так примитивно и что в этом нет никакого волшебного фокуса. Поэтому она сомневалась в себе, и когда писала тест на знание столиц штатов, немедленно подвергала сомнению «Таллахасси» по той самой причине, что это слово всплывало в ее голове. У Кевина никогда не было проблем с тайнами. Он приписывал всему миру одну и ту же ужасающую очевидность, так что для него никогда не стоял вопрос, может ли он что-то выучить; вопрос был в том, стоит ли заморачиваться. Вера Селии, настолько же эмоциональная в отношении других людей, насколько она была недостаточной в отношении себя самой, убеждала ее, что никто никогда не будет настаивать на том, чтобы она изучала что-то явно бесполезное. Точно так же цинизм Кевина убеждал его, что злобная, садистская педагогика втолковывает ему лишь всякую ерунду.

Я не хочу сказать, что Селия никогда меня не раздражала. Ее, как и Кевина, невозможно было наказать, хотя причины для наказания возникали редко, и как часто выяснялось, наказывали ее за то, чего она на самом деле не делала. Она принимала близко к сердцу малейшее замечание, поэтому любой упрек в ее адрес выглядел как попытка убить муху кувалдой. Если возникало хоть малейшее предположение, что она нас разочаровала, она бывала безутешна и начинала сыпать извинениями, даже не будучи до конца уверенной в том, в чем именно мы ждем от нее раскаяния. Одно-единственное резкое слово вводило ее в ступор, и я признаю, что стало бы большим облегчением иметь возможность иногда рявкнуть: «Селия, я же велела тебе накрыть на стол!» (она редко бывала непослушной, но часто проявляла рассеянность) – и не наблюдать, как моя дочь превращается в долго не просыхающую лужу раскаяния.

Но изначально мое раздражение вызывало другое. Разумно примененный страх является полезным средством самозащиты. Хотя сток в раковине вряд ли мог выпрыгнуть оттуда и укусить ее, Селия имела достаточный запас страха, чтобы его хватало на опасности, которые действительно могли ей навредить. В нашем доме было то, чего ей вполне оправданно стоило бы бояться, – но она его обожала.

По этому поводу я не допускаю никаких возражений, и я намерена безжалостно воспользоваться тем, что это мой рассказ, и у тебя нет иного выбора, кроме как смириться с моей точкой зрения. Не стану притворяться, что знаю всю историю целиком, потому что не думаю, что ты или я вообще когда-нибудь узнаем ее целиком. Из моего собственного детства я с тревогой вспоминаю, что в доме на Эндерби-авеню, где союз между мной и моим братом был гораздо более ненадежным, Джайлс и я вели большую часть нашей жизни вне пределов видимости нашей матери. Один из нас мог прибежать к ней, чтобы отстаивать свою правоту (что с неодобрением рассматривалось как жульничество), однако по большей части наши тайные соглашения, битвы и взаимно причиняемые мучения происходили если не вне поля ее зрения, то в зашифрованном виде. Я настолько полно была погружена в мир других маленьких людей, что в воспоминаниях до возраста примерно двенадцати лет мой мир почти не был населен взрослыми. Может быть, у вас с Валери было иначе, потому что вы никогда особо друг друга не любили. Однако многие родные братья и сестры – возможно, даже большинство из них – живут в отдельной кипящей страстями вселенной, в которой есть щедрость, предательство, месть, примирение, применение силы и злоупотребление ею, и обо всем этом их родители практически ничего не знают.

И все же я не была слепой, а мерой родительского простодушия является голая беспристрастность. Если я входила в детскую и обнаруживала на полу лежащую на боку дочь, у которой лодыжки связаны гольфами, руки заведены за спину и зафиксированы лентой для волос, рот заклеен скотчем, а сына нигде не видно, я сама была в состоянии разобраться, что именно кроется за ее хныкающими объяснениями про то, что они «играли в похищение». Я, может, и не была посвящена в масонские секреты тайной секты своих детей, но я достаточно хорошо знала свою дочь, чтобы быть уверенной (несмотря на то, что она утверждала обратное) в том, что она никогда не стала бы держать голову своей любимой пластмассовой лошадки над зажженной плитой. И несмотря на то, что она так покладисто запихивала в себя еду, про которую я еще не поняла, что она ее не выносит, Селия все же не была полной мазохисткой. Поэтому, когда я обнаружила ее привязанной к детскому креслу за обеденным столом и покрытой рвотными массами, я могла логично предположить, что стоящая перед ней миска с майонезом, клубничным джемом, тайской пастой карри, вазелином и комками скатанного в шарики хлеба не была стряпней, созданной по ее собственному рецепту.

Ты, конечно, будешь утверждать – ты и тогда так делал, – что старшие братья и сестры традиционно мучают младших и что мелочные преследования, которым Кевин подвергал сестру, укладывались в рамки совершенно нормальных. Теперь ты можешь возразить, что я нахожу эти случаи типичной детской жестокости ужасными только потому, что вспоминаю о них задним числом. А тем временем миллионы детей выживают в семьях, где процветают запугивание и драки, и часто с выгодой для себя, потому что это дает им урок неофициальной дарвиновской иерархии, в которой им придется разбираться, будучи взрослыми. Многие из таких прежних тиранов вырастают потом в заботливых мужей, которые помнят про годовщину свадьбы, в то время как их прежние жертвы превращаются в уверенных в себе молодых женщин с успешной карьерой и радикальными взглядами на право женщины иметь выбор. И все же мое нынешнее положение предлагает довольно мало привилегий, и у меня действительно есть преимущество судить об этом задним числом, Франклин, если преимущество – это вообще подходящее слово.

Когда я в прошлые выходные ездила в Чатем и обратно, я раздумывала о том, что, возможно, мне будет полезен пример нашей робкой, хрупкой дочери и ее христианского всепрощения. Но непостижимая неспособность Селии затаить обиду, которой она обладала с самого рождения, наводит на мысль, что способность прощать – это дар, который достается вместе с темпераментом, и совсем не обязательно это сложный навык, которому требуется научиться. Кроме того, я со своей стороны не могу точно сказать, что влечет за собой «прощение» Кевина. Оно уж точно не подразумевает, что нужно искусственно замалчивать события того четверга или что можно перестать считать его ответственным за них – это не было бы в интересах его морали в широком смысле. Я не могу представить, чтобы от меня ожидали, что я преодолею случившееся, словно это все равно что перепрыгнуть через невысокую каменную изгородь. Если тот четверг и был неким барьером, то сделан он был из плоской колючей проволоки, через которую я не перескочила – я билась и металась в ней, оставив истерзанные куски себя, и по другую ее сторону я оказалась лишь во временно́м смысле. Я не могу делать вид, будто он этого не совершал; я не могу делать вид, что не сожалею о том, что он это сделал; и если я покинула ту счастливую параллельную вселенную, за которую склонны цепляться мои компаньонки в комнате ожидания в Клэвераке, то причиной моего отказа от своего личного «ах, если бы только» было скорее истощенное воображение, нежели здравое согласие с тем, что «что сделано, то сделано». Честное слово, когда Кэрол Ривз официально «простила» нашего сына в программе CNN за убийство ее сына Джеффри, который уже добился не по годам ранних успехов в игре на классической гитаре и которого уже обхаживала Джульярдская школа[184], я понятия не имела, о чем она говорит. Она что, построила в своей голове стеклянный ящик вокруг Кевина, зная, что там обитает лишь ярость? Был ли теперь наш сын лишь тем местом, в которое ее разум отказывался заходить? В лучшем случае я могла предположить, что она превратила его в некое обезличенное и прискорбное природное явление, которое обрушилось на ее семью словно ураган, или разверзлось в их гостиной будто землетрясение, и она решила, что бесполезно сетовать на то, что сходно с погодой или сдвигом тектонических плит. Тогда бесполезно сетовать практически на любые обстоятельства – что большинство из нас совершенно не останавливает.

Однако вернемся к Селии. Я не могу представить себе, чтобы Селии удалось запереть в своем мозгу или понизить до уровня обычного ливня тот день, когда Кевин с аккуратностью начинающего энтомолога снял выводок мешочниц[185] с белого дуба на заднем дворе и оставил их вылупляться у нее в рюкзаке. Позже, сидя в своем первом классе в школе, она сунула в рюкзак руку, чтобы достать сборник упражнений по правописанию, и достала его покрытым полосатыми гусеницами – такими, каких Кевин давил в зеленую жижу на нашей веранде. Несколько гусениц заползли на ее пальцы и на оцепеневшую руку. К несчастью, Селия не имела склонности к крику, которым могла бы призвать помощь раньше. Думаю, вместо этого она застыла, дыша со свистом, с раздувающимися ноздрями и со зрачками, расширившимися до размеров блюдца; а ее учительница продолжала объяснять, что в слове candy буква c дает звук k. Наконец, сидевшие за соседними партами девочки подняли визг, и за этим последовал полный ад.

И все же, хотя память о тех мешочницах была еще совсем свежа, это воспоминание никак не проявилось спустя две недели, когда Кевин предложил ей «прокатиться» на его спине, пока он взбирается на белый дуб, и она ухватилась за его шею. Она, без сомнения, удивилась, когда он уговорил ее отпустить его шею и оставил ее, дрожащую, на верхней ветке, после чего спокойно спустился на землю. Когда она запищала: «Кеин, Кеин, я не могу пуститься!», она и в самом деле искренне верила, что он вернется и поможет ей, хотя он оставил ее на семиметровой высоте и смылся в дом, чтобы съесть сэндвич. Это и есть прощение? Неважно, сколько ее мягких игрушек выпотрошил Кевин и сколько игрушечных домиков сломал – так же, как Чарли Браун[186] в очередной раз нагибается, чтобы поднять мяч Люси[187], Селия никогда не теряла веры в то, что где-то глубоко внутри ее старший брат был хорошим парнем.

Можешь называть это как хочешь – наивностью или легковерностью, но Селия сделала самую распространенную ошибку добросердечных людей: она считала, что все вокруг – такие же, как она. Доказательства обратного просто некуда было девать, как книгу по теории хаоса некуда поставить в библиотеке, в которой нет раздела физики. И при этом она никогда не ябедничала, а без доказательств часто бывало невозможно возложить вину за ее несчастья на брата. Как следствие, с самого момента рождения своей сестры Кевин Качадурян – по крайней мере в фигуральном смысле – совершал преступления безнаказанно.

Признаюсь, пока Селия была совсем маленькой, Кевин отошел для меня на второй план, словно сделал два гигантских шага назад, как в игре «Саймон говорит»[188]. Маленькие дети требуют много времени, а он к тому же стал воинственно независимым. И ты был так добр, что в свободное время возил его на футбольные и бейсбольные матчи и водил по музеям, так что я, наверное, немного спихнула его на тебя. Это сделало меня твоей должницей, и именно поэтому я чувствую себя особенно неловко оттого, что заметила нечто, что с расстояния этих двух гигантских шагов выглядело еще более поразительным.

Франклин, наш сын рос человеком, личность которого была похожа на фотографию и ее негатив. Это началось еще в детском саду, если не раньше, и становилось все сильнее. Как это ни раздражает, но все мы по большей части ограничены в своих представлениях о том, какими являются другие люди, и эти представления постоянно искажаются нашим собственным присутствием. Наверное, поэтому случайный взгляд на любимого человека, просто идущего по улице, представляет собой такую ценность. Так что тебе придется поверить мне на слово (хотя я знаю, что ты не поверишь): когда тебя не было дома, Кевин вел себя угрюмо, замкнуто и саркастично. Не время от времени, когда выдавался плохой день. Все дни были плохими. Эта немногословная, надменная, необщительная часть его личности в самом деле выглядела реальной. Может, это была не единственная реальная вещь, но она не производила впечатление полностью искусственно созданной.

Совсем иным (Франклин, я так паршиво себя чувствую из-за этого, словно пытаюсь отнять у тебя что-то, чем ты дорожишь) было поведение Кевина в твоем присутствии. Когда ты входил, у него менялось лицо. Его брови взлетали вверх, он вздергивал голову и надевал высоко на подбородок улыбку со сжатыми губами, которые поднимались до самой верхней десны. В целом его черты приобретали то вечное выражение испуганной радости, которое можно увидеть у стареющих старлеток, что переборщили с пластической хирургией. Привет, пап! – кричал он. – Как работа сегодня, пап? Ты поснимал сегодня что-нибудь реально крутое? Нашел еще коров, пап? А поля, а большие здания или богатые дома? Ты загорался и с энтузиазмом начинал описывать куски шоссе, которые ты снимал, а он приходил в восторг: Ух ты, здорово! Еще одна реклама машины! Я всем в школе буду рассказывать, что мой папа делает снимки для компании «Олдсмобил»[189]! Как-то вечером ты принес домой экземпляр нового «Атлантик Мансли»[190] и гордо пролистал его до страницы с рекламой зубной пасты «Колгейт», которая проспонсировала нашу собственную хозяйскую ванную комнату из розового мрамора. Вот это да, пап! – воскликнул Кевин. – Раз наша ванная есть в рекламе зубной пасты, значит, мы знамениты? Немножко знамениты, признал ты, и клянусь, я помню, как сострила: «В этой стране, чтобы стать по-настоящему знаменитым, нужно кого-нибудь убить».

О нет, конечно же не ты один был настолько доверчив; с учителями Кевин тоже годами актерствовал. Благодаря тебе у меня до сих пор есть стопки его домашних заданий. Ты был исследователем-любителем американской истории, поэтому вел нашу семейную хронику, фотографировал, клеил альбомы; я же была склонна рассматривать сам опыт как воспоминание. Так что я даже не совсем понимаю, что на меня нашло и заставило спасти из кучи хлама вроде тренажеров-степперов и приспособлений для нарезки яиц, которую я бросила при переезде, папки с сочинениями Кевина.

Может, я спасла эти папки только из-за того, что на них стояла сделанная твоим плотным наклонным почерком надпись «Первый класс»? На этот раз я думаю, что нет. Я прошла через два судебных процесса (если не считать третьим то, что им предшествовало), и я научилась мыслить исходя из того, что может представлять собой доказательство. Ведь я настолько привыкла отрекаться от владения собственной жизнью в пользу других людей – журналистов, судей, авторов веб-сайтов, родителей убитых детей и самого Кевина, – что даже сейчас я не испытываю желания сложить или уничтожить сочинения моего сына: а вдруг это сочтут намеренным повреждением улик.

В общем, сегодня воскресенье, и я пытаюсь заставить себя прочесть некоторые из них. (А ты осознаешь, что я могла бы их продать? И я не имею в виду за какую-нибудь мелочевку. Судя по всему, это как раз тот сорт недолговечных сувениров, которые продаются на аукционе eBay[191] за тысячи долларов вместе с достаточно умелыми пейзажами кисти Адольфа Гитлера.) Их невинное физическое олицетворение обезоруживает: крупные бесформенные печатные буквы, хрупкая пожелтевшая бумага. Как прозаично, подумала я сначала – я не узнаю ничего, кроме того, что он, как хороший мальчик, выполнял домашние задания. Но продолжив читать, я заинтересовалась и втянулась в это занятие с той же нервной увлеченностью, которая заставляет человека ковырять и выдавливать нарождающийся фурункул или вросший волос.

Я пришла к выводу, что Кевин был склонен пудрить своим учителям мозги не той щенячьей жизнерадостностью в стиле «Семьи Партридж»[192], с которой он приветствовал тебя дома после работы, а жутковатым недостатком эмоциональной реакции. Работы Кевина всегда очень буквально следуют заданию: он ничего к ним не добавляет, и если на них стоит низкая оценка, то обычно за то, что они слишком коротки. С ними все в порядке. Они фактологически верны. В них нет ошибок в правописании. В тех редких случаях, когда учителя писали на них туманные замечания насчет того, что «он мог бы выбрать более личный подход к материалу», они были не в состоянии указать, чего именно не хватало в его сочинениях.

«Авраам Линкольн был президентом. У Авраама Линкольна была борода. Авраам Линкольн освободил афроамериканских рабов. В школе мы целый месяц изучаем великих афроамериканских американцев. В прошлом году мы изучали тех же самых афроамериканских американцев в течение Месяца Афроамериканской Истории. В следующем году мы будем изучать тех же самых афроамериканских американцев в течение Месяца Афроамериканской Истории. Авраама Линкольна застрелили».

Если ты не возражаешь, я в кои-то веки встану на сторону Кевина: все время его учебы в начальной школе ты и его учителя считали, что ему нужна помощь в организационных навыках, но я решила, что его организационные навыки отточены как бритва. С первого класса эти задания демонстрировали интуитивный вкус к произвольному, к отупляющей силе повторения и к абсурдистским возможностям бессмысленного. Более того, его словно написанные роботом повествовательные предложения указывают не на то, что ему не удалось овладеть изящными приемами литературного стиля; они и являются его литературным стилем, доведенным до совершенства с той же дотошностью, которая присутствует в прозе Г. Л. Менкена[193]. Когда на родительских собраниях учителя с беспокойством сообщали нам о том, что Кевин «кажется, не вкладывает душу в домашние задания»; совсем наоборот: Кевин вкладывал в них душу – и душу, и сердце. Вот, посмотри-ка на его интерпретацию задания «Познакомьтесь с моей мамой», которое он выполнял в четвертом классе:

«Моя мать едет в другое место. Моя мать спит в другой постели. Моя мать ест другую еду. Моя мать возвращается домой. Моя мать спит дома. Моя мать ест дома.

Моя мать говорит другим людям ехать в другое место. Другие люди спят в другой постели. Другие люди едят другую еду. Другие люди возвращаются домой. Другие люди спят дома. Другие люди едят дома. Моя мать богата».

Я знаю, что ты думаешь или что думал тогда. Что притворным было угрюмое, отстраненное поведение Кевина со мной, а с тобой он мог расслабиться и стать собой – веселым и жизнерадостным. Что всеобъемлющая неестественность его письменных работ говорила об обычном расхождении между мыслями и способностью их выразить. Я готова допустить, что его ограниченная снисходительность по отношению ко мне была уловкой, даже если это выжидание удобного момента, истоки которого были в дне, когда я забрала у него водяной пистолет, производило впечатление настоящего. Но ни «Бобр» Кливер[194], ни заводной простак-школьник не были менее фальшивыми. Кевин был игрой в наперстки, в которой ни под одним наперстком не имелось шарика.

Я только что просмотрела все написанное мной до этого момента и поняла, что ужасно коротко рассказывала о целых семи годах наших совместно проведенных жизней; и более того, что изобилие информации в этом кратком пересказе относится к Селии. Мне стыдно за это, правда, стыдно; но, хотя я помню, как мы праздновали каждый из дней рождения Селии в течение этих лет, мои воспоминания о Кевине с возраста восьми лет и примерно до четырнадцати расплывчаты.

О, конечно, есть и несколько памятных моментов – особенно моя катастрофическая попытка поделиться воодушевлением своей профессиональной жизни, когда я повезла тебя и тринадцатилетнего Кевина (ты помнишь, что Селия была еще слишком мала и осталась с моей матерью) во Вьетнам. Я намеренно выбрала эту страну, потому что это то место, которое для любого американца – по крайней мере, для нашего поколения – неизбежно имеет какое-то значение, и это спасает от того двойственного чувства, которое так легко возникает в зарубежных странах, когда вы впервые туда приезжаете: «это просто другое место» и «да кому это надо», и жертвой которого Кевин бы неизбежно пал. К тому же Вьетнам лишь недавно открылся для туристов, и я, со своей стороны, не могла устоять перед такой возможностью. Но я могу уверенно сказать, что это чувство причастности и отягощенной чувством вины близости к рисовым плантациям и морщинистым пожилым женщинам в конических соломенных шляпах касалось лишь нас с тобой. Когда мне было около двадцати, я участвовала в марше на Вашингтон[195], а ты фактически умолял военный комиссариат, хоть и безуспешно, не признавать тебя негодным к службе из-за плоскостопия; Сайгон пал за три года до того как мы познакомились, и у нас с тобой случилось несколько бодрящих ожесточенных стычек на тему войны. У Кевина не было подобных ассоциаций, так что, наверное, вопреки моим намерениям я действительно притащила его в «просто другое место» и «кому это надо». Тем не менее я никогда не забуду жгучего унижения, которое испытала, когда наш сын – который схватывал все на лету – брел через море мотороллеров в Ханое, приказывая «узкоглазым» убираться с дороги.

Есть, однако, еще одно живое и яркое воспоминание, которое выделяется на этом расплывчатом фоне; и нет, Франклин, это не очередной подлый и клеветнический пример того, каким бессердечным был наш сын с самого рождения.

Я говорю о тех двух неделях, когда он так сильно болел. Ему было десять. Некоторое время доктор Голдблатт беспокоился, что это менингит, но мучительная спинномозговая пункция показала, что он не прав. Несмотря на плохой аппетит, Кевин в целом был здоровым ребенком, и это был единственный раз, когда наш сын болел так сильно и так долго.

Когда он только начал заболевать, я заметила, что в том, как он воротит нос от приготовленной мной еды, больше нет издевки: он смотрел в свою тарелку и сползал на стуле, словно признавая свое поражение. На самом деле, поскольку он, как и его мать, привык бороться с собственными порывами так же, как и с внешними силами, он все же попытался впихнуть в себя сарму с бараниной, но потом сдался. Он не маячил в темных углах и не маршировал по холлу, словно придирчивый начальник – он принялся бродить по дому, то и дело прислоняясь к мебели. Застывшее выражение его лица смягчилось, и с него исчезла самодовольная кривая ухмылка. Через какое-то время я нашла его беспомощно скрючившимся в моем кабинете, на армянском ковре, испачканном тушью; меня поразило, что, когда я помогла ему встать и понесла его в кровать, он не сопротивлялся. Франклин, он обнял меня за шею.

В своей комнате он позволил мне себя раздеть, а когда я спросила, какую пижаму он хочет надеть, вместо того чтобы закатить глаза и ответить «Мне все равно», он на минутку задумался, а потом тихо прошептал: «Космическую. Мне нравится обезьяна в ракете». Это был первый раз, когда я услышала, что ему нравится что-то из его одежды, и когда я обнаружила, что именно эта пижама лежит в корзине со стиркой, я очень расстроилась, вытряхнула ее и поспешила обратно, пообещав, что на следующий день я ее постираю, чтобы она была свежей и приятной. Я ожидала услышать в ответ «Не надо», а вместо этого получила – тоже впервые – «Спасибо». Я подоткнула вокруг него одеяло, и он с радостью устроился под ним, натянув его до подбородка. На его лице горели яркие лихорадочные пятна; когда я вставила термометр между его горячих губ, он начал нежно и ритмично посасывать его, словно в возрасте десяти лет наконец научился сосать грудь. Температура была высокой для ребенка – выше 38°С, и когда я протерла ему лоб влажной тканью, он замурлыкал себе под нос.

Я не могу сказать, являемся ли мы больше или меньше собой, когда болеем. Но те поразительные две недели стали для меня откровением. Когда я сидела на краю его постели, Кевин прижимался макушкой к моему бедру. Как только я поняла, что можно рискнуть, я подтянула его голову к себе на колени, и он схватился за мой свитер. Пару раз, когда его тошнило, он не успевал дойти до туалета; но, когда я убирала за ним и говорила, что ему не о чем беспокоиться, он ни разу не продемонстрировал того самодовольства, которое выражал в период смены подгузников – вместо этого он хныкал и просил прощения, и несмотря на мои утешения, выглядел пристыженным. Я знаю, что все мы так или иначе меняемся, когда болеем, но Кевин не просто приболел и ослаб – это был совершенно другой ребенок. И именно так я обрела понимание того, сколько энергии и старания требовалось от него во все прочее время, чтобы создавать образ другого мальчика (или мальчиков). Даже ты признавал, что Кевин «несколько неприязненно» относится к своей сестре, но, когда наша двухлетняя дочь на цыпочках входила в его комнату, он позволял ей ласково промокать ему лоб. Когда она принесла ему свои рисунки с пожеланиями скорейшего выздоровления, он не отмахнулся от них как от «дурацких» и не воспользовался своим плохим самочувствием, чтобы с полным правом велеть ей оставить его в покое. Вместо этого он напряг силы и слабым голосом сказал: «Хорошая картинка, Сели. Нарисуешь мне еще одну?» Я думала, что этот его доминирующий тон, такой неумеренный с самого рождения, был неизменным. Как его ни назови – ярость или негодование, – вопрос был лишь в степени его выраженности. Но под густым слоем ярости, как я с большим удивлением обнаружила, скрывался слой отчаяния. Он не был зол. Он был печален.

Другой поразившей меня вещью было его странное отвращение к твоему обществу. Может быть, ты этого и не помнишь, поскольку после того как он пару раз дал тебе отпор (когда ты к нему заглядывал, он умоляющим тоном говорил, что хочет спать, а принесенные тобой в подарок редкие коллекционные комиксы он молча и устало клал на пол), ты был достаточно сильно задет, чтобы ретироваться. Возможно, он чувствовал себя не в силах собраться и продемонстрировать то резвое «вот это да, пап!», которое присутствовало в ваших субботних играх с фрисби, потому что в тот момент он явно считал этот «ура-ура»-режим обязательным при общении со своим отцом. Я утешала тебя, говоря, что дети всегда предпочитают матерей, когда болеют, но ты все равно немного ревновал. Кевин нарушал правила, он нарушал равновесие. Селия была моей, а Кевин – твоим. Ты и Кевин были близки, он доверял тебе, он полагался на тебя в трудные моменты. Но я думаю, что именно по этой причине он от тебя отстранился – из-за твоей настойчивости, твоего напора, твоей требовательной, умасливающей и приятельской «папочкиной» позы. Для него это оказалось чересчур. У него не хватало энергии – но не на то, чтобы дарить тебе ту близость, которой ты требовал, а на то, чтобы ей противиться. Кевин выдумал себя для тебя, и должно быть, в самой щедрости этой выдумки крылось глубокое и болезненное желание угодить. Но ты когда-нибудь задумывался о том, как он бывал разочарован, когда ты принимал выдумку за реальность?

Вторым видом напряжения, который он больше не мог себе позволить, стала притворная апатия – хотя можно было бы решить, что апатия является нормальным состоянием при болезни. Но вместо этого начали выплывать маленькие островки робкого желания, словно клочки сухой, нагретой солнцем земли в холодной воде во время отлива. Как только его перестало тошнить и он смог есть, я спросила, чего ему хочется, и он признался, что ему нравится мой чаудер[196] с моллюсками, и зашел так далеко, что заявил, что предпочитает этот суп на основе молока, а не помидоров. Он даже попросил кусочек подсушенной в тостере гаты, хотя прежде из кожи вон лез, выражая презрение ко всему армянскому. Он также признался, что ему очень нравится одна из потрепанных мягких игрушек Селии (горилла), которую она торжественно положила в качестве подарка на его подушку, словно ее скромному примату оказали редкую честь – и это в самом деле было так. Когда я спросила его, что ему почитать, чтобы скрасить длинные дни (я, конечно, взяла отгулы на работе), он немного растерялся, но думаю, лишь потому, что раньше, когда кто-то из нас ему читал, он отказывался слушать. Так что просто по наитию – мне показалось, что это будет притягательная история для мальчика – я выбрала «Робин Гуда».

Ему очень понравилось. Он умолял меня читать ему «Робин Гуда» снова и снова, пока, наверное, не выучил целые куски наизусть. Я по сей день не знаю, понравилась ли ему эта история так сильно, потому что я читала ее в какой-то химически идеальный момент – когда он достаточно окреп, чтобы внимательно слушать, но при этом был еще слишком слаб, чтобы сгенерировать силовое поле безразличия, или в самой истории было что-то такое, что захватило его воображение. Как многие дети, которым слишком рано навязали бешеный темп цивилизации, он, возможно, находил утешение в устройстве того мира, принципы которого мог понять – запряженные лошадьми повозки, луки и стрелы являются приятно постижимыми вещами для десятилетнего ребенка. Может быть, ему нравилась идея красть у богатых и отдавать украденное бедным, потому что он инстинктивно ценил антигероев. (Или, как ты тогда съязвил, он был просто начинающим демократом, который выступает за повышение налогов, чтобы улучшить сферу общественных услуг.)

Я никогда не забуду те две недели; столь же незабываемым стало то утро, когда он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели и сообщить мне, что он оденется сам – и не могла бы я уйти из комнаты? Я повиновалась, стараясь скрыть разочарование; когда я вернулась позже и спросила, что он хочет на обед – может, снова чаудер с моллюсками? – он раздраженно дернул головой. «Без разницы», – произнес Кевин дежурное слово своего поколения. Сэндвич с сыром на гриле? – «Да хоть крысиную задницу, мне все равно!» – сказал он. Что бы ни говорили о том, что дети сейчас очень быстро взрослеют, но эта фраза в устах десятилетнего ребенка все равно меня ошарашила. Я удалилась, но прежде чем уйти, обратила внимание на то, что рот его снова скривился. Я говорила себе, что должна радоваться: ему стало лучше. Лучше? Да, но не по отношению ко мне.

И все же его высокая температура не была настолько высока, чтобы полностью испепелить в нем крошечный зарождающийся интерес. На следующей неделе я застала его читающим «Робин Гуда» самостоятельно. Позже я помогла вам двоим купить в спортивном магазине его первый лук и стрелы и соорудить мишень для стрельбы в верхней части нашего пологого заднего двора. Все это время я молилась о том, чтобы маленький расцвет восхищения в нашем первенце продлился хотя бы на время этой затеи. Я была обеими руками «за».

Ева

24 февраля 2001 года

Дорогой Франклин,

навещая сегодня Кевина, я увидела, что на левой щеке у него синяк, нижняя губа вспухла, а костяшки пальцев ободраны. Я спросила, все ли у него в порядке, и он ответил, что порезался, когда брился. Наверное, когда сидишь в заключении, даже самые неуклюжие замечания могут сойти за юмор. Ему доставляло ощутимое удовольствие отказывать мне в доступе к его страданиям в тюрьме, и кто я такая, чтобы вмешиваться в те немногие радости, которые у него есть; так что я не стала допытываться. Я могла бы потом пожаловаться тюремному начальству, что они не смогли защитить нашего сына, но с учетом того, чему сам Кевин подверг своих сверстников, возражать против нескольких царапин в ответ показалось мне более чем вздорным.

Я решила обойтись без предисловий. Я все безразличнее отношусь к тому, чтобы он чувствовал себя комфортно во время моих визитов, поскольку его собственные усилия направлены исключительно на то, чтобы я испытывала дискомфорт.

– Меня мучит один вопрос, – сразу сказала я. – Я почти могу понять, когда человек впадает в неистовство и дает выход своим огорчениям, не разбираясь, кто попался ему под руку. Как тот спокойный скромный гаваец, который год или два назад просто свихнулся и убил…

– Брайан Юсуги[197], – подсказал Кевин. – Он держал аквариумных рыбок.

– …семерых сотрудников.

Кевин изобразил насмешливые аплодисменты.

– Две тысячи рыбок. И это был Xerox. Он ремонтировал копировальные машины. Девятимиллиметровый «глок»[198].

– Как я рада, – сказала я, – что этот случай расширил твои экспертные знания.

– Он жил на Изи-стрит, – заметил Кевин. – Это была настоящая дыра.

– Я хочу сказать, что Юуги…

– Ю-су-ги, – поправил Кевин.

– Ему явно было все равно, кто эти служащие…

– Парень был членом Гавайской Ассоциации по разведению карпов. Может, он считал, что поэтому должен жаловаться.

Кевин выпендривался; я подождала, пока он закончит свое маленькое выступление.

– Но ваше собрание в спортзале, – продолжила я, – было Только По Приглашениям.

– Все мои коллеги – это не кто попало. Взять Майкла Макдермотта. Прошлый декабрь, Уэйкфилд, штат Массачусетс, компания «Эджуотер Технолоджи» – автомат Калашникова, дробовик 12-го калибра. Специфические мишени. Бухгалтеры. Все, кто имел отношение к вычету 2000 баксов из его зарплаты…

– Я не хочу говорить о Майкле Макдермотте, Кевин…

– Он был жирный.

– Или об Эрике Харрисе и Дилане Клеболде…

– Кретины. Позорят массовых убийц.

Я ведь говорила тебе, Франклин, что он одержим этими парнями из Колумбайна, которые всего две недели спустя превзошли его на шесть смертей; конечно, я упомянула их, только чтобы его позлить.

– По крайней мере, Харрис и Клеболд проявили любезность и сэкономили налогоплательщикам расходы, быстро умерев, – спокойно заметила я.

– Эти профаны просто пытались увеличить число жертв.

– Почему же ты этого не сделал?

Казалось, он не обиделся.

– Зачем облегчать всем жизнь.

– Всем – это мне.

– И тебе тоже, – сказал он ровно. – Конечно.

– Но почему именно Дана Рокко, а не другой учитель, почему именно эти дети? Что делало их такими особенными?

– Ну так, – сказал Кевин. – Они мне не нравились.

– Тебе никто не нравится, – напомнила я. – Они что, обыгрывали тебя в кикбол? Или ты просто не любишь четверги?

В контексте новой специальности Кевина мое косвенное упоминание Бренды Спенсер можно было счесть классической аллюзией. Бренда убила двух взрослых и ранила девятерых учеников в своей старшей школе в Сан-Карлосе, Калифорния, только потому, что, как впоследствии заявили в своем хите Boomtown Rats[199], «Не любит понедельники»[200]. Тот факт, что этот зародыш массового злодеяния возник в 1979 году, выделяет эту шестнадцатилетнюю девочку как человека, родившегося раньше своего времени. Этот мой фигуральный кивок в сторону его юношеского пантеона заслужил то, что у других детей считалось бы улыбкой.

– Сложный, должно быть, был проект, – сказала я, – по составлению этого списка.

– Тяжеленный! – дружелюбно согласился он. – Начал с пятидесяти-шестидесяти серьезных кандидатов. Амбициозно, – тут он потряс головой, – но непрактично.

– Ладно, у нас есть еще сорок пять минут, – сказала я. – Почему Дэнни Корбитт?

– Актеришка! – сказал он, словно сверяясь со списком.

– Ты помнишь имя гавайского ремонтника ксероксов, но не особо уверен насчет имен людей, которых ты убил.

– Юсуги на самом деле что-то совершил. Корбитт, если я правильно помню, просто сидел у стены с вытаращенными глазами, как будто ждал, что его режиссер остановит действие.

– Я хочу сказать: ладно, Дэнни был плохой актер. И что с того?

– Ты видела, как этот придурок играл Стэнли в «Трамвае»[201]? Я мог бы лучше изобразить южный акцент, даже если бы был под водой.

– А какую роль играешь ты? Эта угрюмость, эта развязность. Откуда они? От Бреда Питта? Знаешь, ты сам уже говоришь немного с южным акцентом. И у тебя он тоже не очень-то хорош.

Среди обитателей его тюрьмы очень много темнокожих, так что его стиль речи стал искажаться в соответствии с окружением. Он всегда говорил до странности медленно, с усилием, словно ему приходилось поднимать слова лопатой и выталкивать их изо рта, так что эта манера городского гетто произносить слова экономно, расслабив челюсти и опуская согласные и глаголы, оказалась заразительной. И все-таки я была довольна собой: кажется, мне удалось вызвать в нем раздражение.

– Я не играю роль – я и есть роль, – с жаром сказал он. – Бреду Питту следовало бы сыграть меня.

(Значит, он уже прослышал: фильм был в стадии разработки на студии «Мирамакс».)

– Не говори ерунды, – сказала я. – Бреду Питту слишком много лет, чтобы играть какого-то салагу-старшеклассника. Даже если бы он был подходящего возраста, никакая публика не купилась бы на то, что парень, который выглядит так хорошо знающим уличную жизнь, сделал бы что-то настолько идиотское. Знаешь, я читала, что у них проблемы с поиском актера. Никто в Голливуде к твоей грязной маленькой роли на пушечный выстрел не подойдет.

– Ровно до тех пор, пока это будет не ДиКаприо, – проворчал Кевин. – Он придурок.

– Вернемся к делу. – Я откинулась на спинку стула. – Какая у тебя была проблема с Зигги Рэндольфом? Вряд ли ты мог бы обвинить его в том, что он, как Дэнни, не дотянул до твоих высоких артистических стандартов. Говорили, что у него было будущее в профессиональном балете.

– Профессиональное будущее было не у него, – ответил Кевин, – а у его задницы.

– Его великолепно приняли, когда на общем собрании он произнес ту речь, в которой объяснял, что он гей и гордится этим. Ты не мог этого вынести, правда? Когда все ученики твердили о том, какой он мужественный.

– Да, это надо же! – изумился Кевин. – Бурные аплодисменты за то, что его имели в жопу!

– Но я так и не смогла понять, почему Грир Уланова, – сказала я. – Кудрявая девочка, маленького роста, с выступающими зубами.

– С кривыми зубами, – поправил Кевин. – Как у лошади.

– Ты обычно имел зуб на красавиц.

– Все что угодно, лишь бы заставить ее заткнуться насчет этого «серьезного заговора в правом крыле».

– Ах, вот оно что, – догадалась я. – Это была та девочка… Петиция!

(Не знаю, помнишь ли ты, но после импичмента Клинтона по старшей школе Гладстона ходила негодующая петиция в адрес конгрессменов от Нью-Йорка.)

– Признай, мамси, страстное увлечение президентом – это полная дешевка.

– Мне кажется, – рискнула я, – что тебе не нравятся люди, у которых есть хоть какие-нибудь увлечения.

– Еще теории? Потому что мне кажется, – ответил он, – что тебе надо начать жить нормальной жизнью.

– У меня была жизнь. Ты ее забрал.

Мы вошли в лобовое столкновение.

– Теперь ты – моя жизнь, – добавила я. – Все, что от нее осталось.

– Это, – сказал он, – плачевно.

– Но разве не в том заключался план? Только ты и я, наконец узнающие друг друга получше.

– Еще одна теория! Ну разве я не обворожителен.

– Соуэто Вашингтон. – Список у меня был длинный, и мне нужно было придерживаться программы. – Я читала, что ходить он будет. Ты разочарован?

– Почему меня это должно волновать?

– А почему он вообще тебя волновал? В достаточной степени, чтобы попытаться его убить?

– Я не пытался его убить, – заявил Кевин решительно.

– А, понятно. Ты оставил его с дырками в обеих ногах, и сделал это намеренно. Боже упаси, чтобы Мистер Идеальный Психопат промахнулся.

Кевин поднял руки.

– Эй, эй! Я делал ошибки! Позволить этому киноботанику уйти невредимым было последним, что мне пришло бы в голову.

– Джошуа Лакронски, – вспомнила я, хотя мы уже забежали вперед. – Ты слышал, что твоего друга Джошуа «Мирамакс» привлек к участию в работе в качестве сценарного консультанта? Они хотят точно придерживаться событий. Для «киноботаника» это сбывшаяся мечта.

Кевин сощурил глаза. Ему не нравится, когда герои второго плана примазываются к его престижу. Точно так же он негодовал, когда Леонард Пью создал сайт KK’s_best_friend.com, который уже набрал тысячи просмотров и претендует на то, что раскроет самые мрачные тайны нашего сына по цене двойного клика. Лучший друг, хрен там! – прорычал Кевин, когда сайт пошел вверх. – Ленни был ближе к домашнему хомяку!

– Если тебе от этого станет лучше, – добавила я кисло, – то баскетбольная карьера Соуэто больше не считается чем-то безоговорочным.

– Ага, вообще-то от этого мне и в самом деле лучше. Последнее, что нужно миру – еще один темнокожий, который хочет играть в баскетбол в NBA. Это уже не ново.

– Это уже не ново?! А еще одно массовое убийство в школе?

Кевин чистил ногти.

– Я предпочитаю думать об этом как о традиции.

– СМИ посчитали, что ты выбрал Соуэто, потому что он черный.

– Разумно, – фыркнул Кевин. – В спортзале было закрыто девять подростков. Только один из них – убежденный черномазый, и бинго: это уже «преступление на почве ненависти».

– О, это еще как было преступлением на почве ненависти, – тихо сказала я.

Кевин слегка улыбнулся.

– Абсолютно.

– То же самое говорили о Мигеле Эспиноза. Что ты выбрал его, потому что он латинос.

– Суперлатинос? Оставь я в стороне цветные сообщества, они сказали бы, что я проявил расовую дискриминацию.

– Но настоящей причиной стало то, что у него была такая светлая голова в учебе, верно? Он перепрыгнул целый класс. И все эти головокружительно высокие оценки в государственных проверочных работах и на PSAT[202].

– Каждый раз, когда он с кем-то заговаривал, выяснялось, что он просто пытался использовать слово «эшелон» в предложении.

– Но ты ведь знаешь значение слова «эшелон». Ты знаешь кучу серьезных и важных слов. Именно потому ты считал, что это очень весело – писать целые сочинения из трехбуквенных слов.

– Прекрасно. Значит, дело не в том, что я завидовал. Если я правильно уловил смысл твоего скучного допроса с пристрастием, именно на это ты намекаешь.

Я замолчала на минуту; знаешь, он действительно выглядел скучающим. Создатели документальных фильмов типа Джека Марлина, криминологи, набрасывающие свои бестселлеры, завучи, учителя и священники, дававшие интервью в новостях, твои родители, Тельма Корбитт, Лоретта Гринлиф – все эти люди постоянно думали и говорили о том, почему К.К. это сделал; все, за примечательным исключением нашего сына. Это была еще одна тема, которая Кевина просто не интересовала: он сам.

– Работник столовой, – снова подняла тему я. – Он не вписывается в общую модель. (Я всегда чувствую себя глупо, потому что не помню его имени.). – Его ведь не было в списке?

– Сопутствующие потери, – сонно сказал Кевин.

– А еще, – произнесла я, решив сказать что-то, способное его оживить, – я знаю твой секрет про Лору Вулфорд. Она была красивая, правда?

– Избавил ее от хлопот, – промямлил Кевин. – Первые признаки морщин – и она все равно сама бы себя убила.

– Очень, очень красивая.

– Ага. Спорю, что зеркало этой девчонки совсем выбилось из сил.

– И она тебе нравилась.

Если у меня и оставались какие-то сомнения, то театральный хохот Кевина тут же их развеял. Он нечасто это делает, но тогда он раскололся – совсем чуть-чуть. Подростки так предсказуемы.

– Отдай мне должное, – презрительно усмехнулся он, – вкус у меня получше. Эта кукла Барби состояла из одних аксессуаров.

– Тебя это смущало, верно? – подстрекала его я. – Подводка для глаз, одежда от Calvin Klein, дизайнерские стрижки. Нейлоновые колготки и опаловые туфельки. Совсем не ледяной мизантропический стиль К.К.

– Когда я закончил, она уже выглядела совсем не так модно и привлекательно.

– Это самая старая история на свете, – продолжала давить я. – «Мрачно признавшись друзьям, что “если я не могу быть с ней, то и никто другой с ней не будет”, Чарли Шмоу открыл огонь…» Вся эта жалкая неразбериха должна была прикрыть именно это? Еще один прыщавый подросток, охваченный безумной страстью к недосягаемой королеве выпускного бала, впадает в неистовую ярость?

– Размечталась, – сказал Кевин. – Ты хочешь превратить события в шутовской роман, но это твое ничтожное воображение, а не мое.

– Люк Вудхэм ведь был влюблен? В Перле? Ну ты знаешь, «Нытик».

– Он сходил на свидание с Кристи Минфи всего три раза, и они год были в ссоре!

– Лора тебе отказала, верно?

– Я к этой сучке ближе чем на милю не подходил. А что касается того жирного мудака Вудхэма – ты знаешь, что его мать ходила с ним на все свидания? Неудивительно, что он распотрошил ее ножом для мяса.

– Что случилось? Ты наконец взвинтил себя до того, что зажал ее в углу у шкафчика во время обеденной перемены? Она дала тебе пощечину? Рассмеялась тебе в лицо?

– Это история, которую ты хочешь рассказывать сама себе, – сказал он, почесывая голый живот. – Я не могу тебе этого запретить.

– Не только самой себе, но и другим людям. Недавно со мной связывался киношник-документалист. Очень хотел услышать «мою версию». Может, мне стоит ему перезвонить. Я могла бы объяснить, что все дело в безответной любви. Мой сын был по уши влюблен в эту отпадно красивую малышку, которая не обращала на него никакого внимания. В конце концов, как погибла Лора? Кевин, может, и напортачил с остальными в этой толпе, но ей он выстрелил прямо в сердце – наш собственный гладстонский Купидон из старшей школы. Все остальные несчастные были лишь маскировкой, просто – как он это назвал? Сопутствующими потерями.

Кевин наклонился вперед и доверительно понизил голос:

– Насколько сильно тебя интересовало, какие девушки мне нравятся, а какие нет, пока я не трахнул парочку? Насколько сильно ты интересовалась тем, что происходит в моей голове, пока это не выходило наружу?

Боюсь, в тот момент я несколько вышла из себя.

– Ты хочешь, чтобы я тебя жалела? – спросила я голосом, который разнесся по комнате; охранник в родинках обернулся на нас. – Что ж, сначала я пожалею Тельму Корбитт и Мэри Вулфорд. Семьи Фергюсонов и Рэндольфов, Улановых и Эспиноза. Мое сердце разобьется из-за учительницы, которая в лепешку расшибалась, чтобы проникнуть в твою драгоценную голову, из-за баскетболиста, что едва может ходить, и даже из-за работника столовой, с которым я не была знакома; а потом посмотрим, останется ли во мне жалость по отношению к тебе. Может, и останется, но тебе положены только крохи с моего стола, и даже за эти крохи ты должен считать себя счастливчиком.

– На на-на на-на на-на на-наа-на-на!

И он рассмеялся. Ох, Франклин. Каждый раз, когда я выхожу из себя, он выглядит таким довольным.

Признаю, сегодня я пыталась его взбесить. Я решила заставить его почувствовать себя приниженным – не глубокой, темной и непроницаемой тайной Нашего Современного Общества, а объектом насмешек, над которым глумятся из-за его собственного идиотизма. Потому что каждый раз, когда Кевин выходит на поклон в образе Воплощения Зла, он раздувается еще больше. Каждое брошенное в его сторону оскорбление – нигилист, дегенерат, лишенный нравственности, развращенный или испорченный – придает объем его костлявой фигуре лучше, чем это делали мои сэндвичи с сыром. Неудивительно, что он становится все шире: он ест на завтрак обильные порции осуждения, которые поставляет ему окружающий мир. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неизмеримой, преувеличенной аллегорией знаковой для его поколения неудовлетворенности; я не желаю позволять ему рядить грязные подробности его пошлой, дрянной, мишурной, банальной выходки в пышную мантию Бесконтрольной Сегодняшней Молодежи. Я хочу, чтобы он почувствовал себя еще одним жалким, слишком понятным, недоделанным, самым обыкновенным тупым парнем. Я хочу, чтобы он чувствовал себя глупым, сопливым, незначительным, и последнее, что мне хотелось бы выдать, – это то, сколько времени я ежедневно трачу на то, чтобы понять, что же движет этим мальчишкой.

Мои язвительные замечания насчет того, что он был влюблен в Лору – это лишь обоснованное предположение. Хотя любой намек на то, что его грандиозная жестокость растет из мишурного разбитого сердца, непременно должен был вызвать его негодование, я, если честно, не уверена, насколько влюбленность Кевина в Лору Вулфорд имела отношение к тому четвергу. Кто его знает – может быть, он пытался произвести на нее впечатление.

Но я тщательно изучила список жертв, независимо от того, хочет ли он сам его проверять. На первый взгляд это была разрозненная группа, настолько разношерстная, словно список этих фамилий доставали наугад из шляпы: баскетболист; прилежный ученик-латиноамериканец; фанат кино; играющий на классической гитаре музыкант; эмоциональный актер; компьютерный хакер; балетный танцор-гей; простодушная политическая активистка; тщеславная юная красавица; сотрудник столовой, работавший на полставки; и увлеченная учительница английского языка. Срез жизни: произвольное собрание одиннадцати героев, с бухты-барахты выбранных из примерно пятидесяти человек, которые оказались в немилости у нашего сына.

Но неприязнь Кевина – не единственное, что объединяет его жертв. Ладно, вычеркнем работника столовой, он явно оказался там по ошибке: Кевин мыслит четко, и он бы предпочел аккуратную группу из десяти человек. Все они наслаждались чем-то. Неважно, занимались ли они своими увлечениями напоказ. Что бы ни утверждали родители Соуэто Вашингтона, у него не было ни малейших шансов стать профессиональным игроком; Дэнни был (прости меня, Тельма) ужасающе плохим актером; а Грир Уланова напрасно тратила время на сбор подписей под петицией нью-йоркским конгрессменам, которые все равно собирались голосовать за Клинтона. Никто не желает признавать это сейчас, но одержимость Джошуа Лакронски кинематографом раздражала не только нашего сына, но и многих других учеников: он вечно цитировал целые сцены с диалогами из фильмов Квентина Тарантино и устраивал утомительные соревнования в обеденный перерыв, когда большинство ребят предпочло бы вести торговые переговоры по обмену сэндвича с ростбифом на кусок бисквитного торта, а не называть десять фильмов с Робертом Де Ниро в хронологическом порядке. Как бы там ни было, Джошуа действительно любил кино, и даже его надоедливость не помешала Кевину жаждать самой этой одержимости. Кажется, ему было неважно, одержимости чем именно. Соуэто Вашингтон любил спорт и по крайней мере иллюзию своего будущего с «Никс»; Мигель Эспиноза – учебу (и в любом случае Гарвард); Джефф Ривз – Телемана[203]; Дэнни Корбитт – Теннесси Уильямса; Маус Фергюсон – процессор Pentium III; Зигги Рэндольф – «Вестсайдскую историю», не говоря уж о других мужчинах; Лора Вулфорд любила себя; а Дана Рокко – самое непростительное – любила Кевина.

Я осознаю, что Кевин не воспринимает свое отвращение к ним как зависть. Для Кевина все десять его жертв были в высшей степени нелепыми людьми. Каждый из них волновался из-за пустяков, а их энтузиазм был комичен. Но, как и мои обои из карт, страстные увлечения, в которые он не мог проникнуть, никогда не вызывали у Кевина смех. С самого раннего детства они приводили его в ярость.

Разумеется, большинство детей склонны портить вещи. Разломать вещь проще, чем сделать ее, и какими бы тщательными ни были его приготовления к тому четвергу, вряд ли ему понадобилось приложить для них столько же усилий, какие потребовались бы, чтобы не убивать этих людей, а вместо этого отнестись к ним по-дружески. Так что уничтожение – это некий вид лени. Но оно все равно приносит удовлетворение, которое дает деятельность: я разрушаю, следовательно, я существую. Кроме того, для большинства людей создание чего-либо связано с трудностями, концентрацией и собранностью, в то время как вандализм предлагает освобождение – нужно быть настоящим художником, чтобы придать положительную окраску несдержанности. А еще в разрушении есть владение, тесная связь, присвоение. Таким образом он прижал Дэнни Корбитта и Лору Вулфорд к своей груди и целиком вдохнул их сердца и хобби. Мотивацией к разрушению может быть нечто столь простое, как жажда приобретения, некая неуклюжая, неверно направленная жадность.

Я наблюдала, как Кевин лишает других людей удовольствия, на протяжении большей части его жизни. Мне не счесть случаев, когда я слышала слово «любимый» в разгневанных обличительных речах других матерей. Красные галоши Джейсона, набитые оставшимся от обеда пирогом в детском саду, были его любимой обувью. Кевин легко мог услышать, что платье-кафтан, которое он испортил, полив его виноградным соком из водяного пистолета, было моим любимым платьем в пол. И если на то пошло, то каждая живая мишень в том спортзале была любимым учеником кого-то из учителей.

Кажется, он особенно осуждает те удовольствия, которые я могу лишь назвать простыми. Например, он обычно шел прямиком к человеку, собравшемуся сделать снимок, и специально проходил прямо перед объективом. От имени японцев и их испорченных кадров я стала бояться наших поездок к национальным памятникам. Да по всему миру теперь разбросаны дюжины коллекционных снимков, на которых изображен размазанный профиль скандально известного К.К.

Дальнейшие примеры просто бесчисленны; я расскажу в деталях только об одном.

Когда Кевину исполнилось четырнадцать, ко мне обратились на родительском собрании с просьбой поприсутствовать на весеннем танцевальном вечере для восьмиклассников. Я помню, меня немного удивило то, что Кевин собирался туда пойти, поскольку он бойкотировал большинство организуемых школой мероприятий. (Задним числом я думаю: а может, приманкой для него оказалась Лора Вулфорд, чье мерцающее супермини-платье, надетое по этому поводу, должно быть, влетело Мэри в несколько сотен.) Это сборище в конце года было самым главным в календаре школьных событий, и большинство его одноклассников наверняка еще с шестого класса с нетерпением ждали допуска на данную церемонию-посвящение, предназначенную исключительно для старшеклассников. Смысл ее был в том, чтобы дать детям возможность попрактиковаться в ощущении себя Настоящими Подростками, и позволить им порасхаживать словно цари горы, прежде чем они поступят в расположенную рядом старшую школу в качестве новичков, которых будут гонять, словно чернорабочих, и которые находятся в самом низу иерархии школьного стада.

В общем, я согласилась, и без особого восторга ждала, что мне придется литрами изымать у них ликер «Южный комфорт»[204]: я бережно хранила воспоминания о горячих глотках, тайком сделанных из плоских фляжек за занавесом на сцене старшей школы имени Уильяма Хорлика в Расине. Мне никогда не хотелось ввязываться в роль Большой Противной Кайфоломщицы, и я подумала: а нельзя ли мне тихонько отвернуться и смотреть в другую сторону, если дети буду вести себя осторожно и не станут напиваться в стельку.

Разумеется, я была наивной, и «Южный Комфорт» оказался самой мелкой проблемой администрации. На подготовительной встрече за неделю до события первое, чему обучали наблюдателей, было умение распознать пузырек с крэком[205]. И что еще более мрачно, преподавательский состав до сих пор очень переживал по поводу пары инцидентов, произошедших в стране в начале календарного года. Может, выпускникам восьмого класса всего по четырнадцать лет, однако Троннилу Мэнгаму было всего тринадцать, когда в январе того года в Уэст-Палм-Бич он на виду у всей средней школы застрелил своего одноклассника, потому что тот был должен ему 40 долларов[206]. Всего три недели спустя в Бетеле, штат Аляска (об этом неловко говорить, Франклин, но я помню все эти случаи, потому что, когда в Клэвераке становится не о чем говорить, Кевин часто возвращается к пересказу своих любимых историй на ночь), Эван Рамси взял дома дробовик 12-го калибра, убил прямо за партой популярного в школе ученика-спортсмена, обстрелял школу, а потом методично выследил и уложил на месте директора старшей школы[207].

Конечно, с точки зрения статистики, для страны, в которой 50 миллионов школьников, эти жертвы представлялись незначительными, и я помню, как ехала после того собрания домой и жаловалась тебе на слишком сильную реакцию учителей. Они стенали по поводу нехватки денег в бюджете на установку металлодетекторов, но зато целый штат наблюдателей обучали тому, как обыскивать каждого ребенка на входе. И я позволила себе немного либерального негодования (которое всегда вызывало у тебя отвращение).

– Ну конечно, черные дети и дети-латиносы годами стреляют друг в друга в каких-нибудь захолустных школах в Детройте, – высказывалась я за поздним ужином тем вечером, – и все это происходит как бы между прочим. Несколько белых детей из среднего класса, из защищенной среды – своя телефонная линия, свой телевизор в комнате – дети из пригорода устраивают стрельбу – и вдруг это становится чрезвычайной ситуацией национального масштаба. И кроме того, Франклин, ты бы видел, как жадно родители и учителя все это выслушивали. – Моя порция фаршированной куриной грудки начала остывать. – Ты никогда не видел столько самомнения, а когда я разок пошутила, они все повернулись ко мне с лицами, на которых было написано «это не смешно», как служба безопасности в аэропорту, когда кто-нибудь пошутит, что у него бомба в чемодане. Им всем нравится мысль о том, что они находятся на переднем крае и занимаются чем-то ох-ах каким серьезным, а не просто присматривают за детьми на вечеринке с танцами; я тебя умоляю, им просто хочется быть в центре внимания всей страны, чтобы можно было поучаствовать в обычной политике истерии. Готова поклясться, что в каком-то смысле все они испытывают зависть, потому что в Мозес-Лейк, и в Палм-Бич, и в Бетеле это случилось – а что не так с Гладстоном, почему и мы не можем пережить такое. Как будто все они втайне надеются: при условии, что Джуниор и детка Джейн смогут ускользнуть без единой царапины, разве не круто было бы, если бы танцы в восьмом классе превратились бы в массовую драку, и мы все смогли бы попасть в новости на ТВ до того, как весь этот пошлый номер устареет…

Я выставляю себя здесь несколько ненормальной, но боюсь, что я действительно вот так разглагольствовала, и да, Кевин, возможно, это слушал. Но я сомневаюсь, что в Соединенных Штатах была хоть одна семья, в которой так или иначе не говорили бы об этих случаях со стрельбой. Я могла сколько угодно осуждать «политику истерии», но эти истории задевали за живое.

Уверена, что тот танцевальный вечер всплыл в моей памяти так рельефно и выпукло из-за места, в котором он проходил. В конце концов, это незначительное воспоминание – к разочарованию ли этих родителей или нет, но мероприятие прошло как по нотам; а что касается единственной ученицы, которая, возможно, вспоминает тот вечер как катастрофу, то я так и не узнала ее имени.

Спортзал. Это было в том самом спортзале.

По причине того, что здания средней и старшей школы располагались на общей территории, они часто совместно пользовались некоторыми помещениями. И там были хорошие условия – ведь отчасти именно эта хорошая школа привела тебя к покупке дома неподалеку. Поскольку, к твоему большому огорчению, Кевин избегал спортивных занятий, мы никогда не ходили на баскетбольные матчи средней школы, и эта славная работа по присмотру за детьми так и осталась единственным случаем, когда я увидела данное помещение изнутри. Это было отдельно стоящее здание, огромное, высотой больше двух этажей, стильное и дорогое – кажется, там даже заливали каток для хоккея. (Какой расточительностью оказалось то, что, насколько я знаю из газет, школьный совет Найака постановил снести это сооружение: по всей видимости, ученики увиливают от уроков физкультуры, утверждая, что в спортзале водятся привидения.) В тот вечер зал превратился для диджея в отличную реверберирующую камеру. Из зала убрали все спортивные снаряды, и, хотя мои ожидания увидеть воздушные шары и гирлянды из флажков явно являлись наследием моего собственного танцевального дебюта в 1961 году, когда я отплясывала твист, здесь все же повесили зеркальный шар.

Может, я и паршивая мать – молчи, это правда, – но мой случай был не настолько прискорбным, чтобы я слонялась поблизости от четырнадцатилетнего сына на школьном вечере танцев. Так что я устроилась в противоположной стороне зала, откуда наслаждалась отличным видом на то, как он стоит, одним боком облокотившись на бетонную стену. Мне было любопытно: я редко видела его в контексте более широкой социальной среды. Единственным учеником с ним рядом был непоколебимый Леонард Пью, вечно хихикающий, с острым лицом с мелкими чертами; даже на расстоянии ста ярдов он испускал нечто непристойное и мерзкое, что всегда казалось единым целым с исходившим от него едва уловимым запахом лежалой рыбы. Ленни недавно сделал пирсинг носа, и в области прокола у него началась инфекция – одна ноздря была ярко-красной и вдвое больше другой, а в свете ламп на ней блестела антибактериальная мазь. Что-то в этом мальчишке всегда наводило меня на мысли о грязных коричневых пятнах на трусах.

Кевин незадолго до того придумал свой образ с тесной одеждой, который (как всегда) Ленни скопировал. Черные джинсы Кевина могли бы быть ему впору в возрасте одиннадцати лет. Штанины доходили только до середины икры, обнажая черные волосы на голенях; молния на ширинке застегивалась не до конца и отлично привлекала внимание к его причиндалам. Хлопковые широкие брюки цвета охры у Ленни могли бы выглядеть почти так же мерзко, если бы они оказались ему впору. На обоих были натянуты белые футболки, из-под которых торчали обычные три дюйма голого тела.

Может, это лишь игра моего воображения, но мне показалось, что каждый раз, когда мимо проходил кто-то из одноклассников, они старались держаться от этой парочки как можно дальше. Я могла бы встревожиться от того, что нашего сына, похоже, избегают – и я действительно несколько забеспокоилась, хотя одноклассники не хихикали над Кевином, как если бы он был отверженным. Можно даже сказать, что, если другие ученики смеялись, то рядом с Кевином они переставали это делать. На самом деле, проходя мимо этой парочки, они вообще переставали разговаривать и возобновляли свою болтовню только тогда, когда уходили вне пределов слышимости дуэта. Девочки держались неестественно прямо, словно задерживали дыхание. Вместо того чтобы искоса поглядывать на эту команду в тесной одежде, даже футболисты смотрели прямо перед собой и бросали быстрый косой взгляд на Кевина и его домашнего хомяка, только когда удалялись на безопасное расстояние. Когда восьмиклассники после очередного танца возвращались с танцпола и вставали вдоль стен, по обе стороны от нашего сына и его закадычного друга оставалось не меньше трех метров пустоты. Ни один из его одноклассников не кивнул, не улыбнулся и даже не отважился бросить безобидный вопрос типа «Как жизнь?» – словно они сомневались, стоит ли рисковать – но чем?

Я ожидала, что музыка заставит меня почувствовать себя старой – все эти группы, о которых я никогда не слышала и чей бьющий в уши призыв ускользал от понимания старых и дряхлых. Однако, когда включили акустическую систему, то среди подборок вечной и неизменной попсы я временами с удивлением узнавала некоторых из тех «артистов», как мы претенциозно называли их тогда, под которых и ты, и я скакали в наши двадцать с небольшим: The Stones, Credence, The Who, Джимми Хендрикс и Дженис Джоплин, и The Band, и Pink Floyd, Франклин! Мне особо нечем было заняться, а сладкий красный пунш (в который так и хотелось плеснуть водки) вызывал у меня отвращение; поэтому я принялась размышлять вот о чем: тот факт, что ровесники Кевина до сих пор кивают головами в такт песням Crosby, Stills, Nash & Young, The Grateful Dead, и даже The Beatles, делает нашу с тобой эру особенно выдающейся, или их эру – особенно нуждающейся. Когда завели Stairway to Heaven[208], эту старую известную вещь, мне пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.

Я и не ожидала, что Кевин станет танцевать – это было бы «тупо», и в некоторых отношениях этот мальчик остался таким же, каким был в четыре года. Нежелание остальных идти на танцпол являлось формальным – мы были такими же, никто не хотел быть первым и привлекать к себе избыточное и неизбежно недоброе внимание. В мое время мы без конца подначивали друг друга, устраивая пьяную браваду за кулисами, и наконец отлипали от стен все вместе, как только кворум достигал безопасного количества – хотя бы десяти человек. Так что я осталась под большим впечатлением, когда на танцпол, где кружились лишь точки отбрасываемого зеркальным шаром света, вышла одинокая фигура. И вышла она не в какой-нибудь темный уголок, а прямо в центр зала.

Девушка была бледная, с прозрачной кожей, и светлыми у нее были не только волосы, но и ресницы, и брови неопределенной формы, отчего черты ее казались вылинявшими. У нее также был безвольный подбородок – маленький и скошенный, и именно из-за него, а не из-за классически правильных черт лица она никогда не будет считаться красавицей (надо же, какие мелочи нас портят). Другая проблема заключалась в ее одежде. Большинство девочек перестраховались и пришли на вечер в джинсах; те немногие платья, которые я заметила, были из черной кожи, или сверкали блестками и потрясали воображение, как платье Лоры Вулфорд. Но эта четырнадцатилетняя девочка – для краткости будем звать ее Элис – надела платье, доходившее ей почти до колен, с поясом, который сзади завязывался на бант. Из клетчатой желто-коричневой ткани, с рукавами-буфами. В волосах у нее была лента, на ногах – лаковые туфли. Ее явно наряжала мать, у которой, к сожалению, оказались весьма общие представления о том, что юной девушке следует надеть «на вечеринку», и неважно, какой на дворе год.

Даже я сразу поняла, что Элис была «некрутая» – то, что это словечко невероятным образом переходит от нашего поколения к следующим, доказывает вечную актуальность данного понятия. То, что является «крутым», меняется; неизменным остается то, что существует такое понятие, как «крутой». И в любом случае, в наши лучшие времена среднестатистическому ботанику отдавали должное, если он вел себя униженно, словно извиняясь, и скромно смотрел в пол. Но боюсь, эта бедная худышка без подбородка не имела достаточно социальных навыков, чтобы печалиться по поводу своего платья на выход. Не сомневаюсь, что, когда ее мать принесла это платье домой, девочка с благодарностью слабоумного бросилась ей на шею.

Именно песня Stairway to Heaven соблазнила ее на то, чтобы начать «распускать хвост». И все-таки, как бы тепло мы все в глубине души ни относились к добрым старым Led Zeppelin, песня эта ужасно медленная, и я лично помнила, что это мелодия, под которую невозможно танцевать. Но Элис это не остановило. Она раскинула руки и, закрыв глаза, кружилась по залу, и круги эти становились все шире. Она явно была в восторженном состоянии и не замечала, что во время энергичных поворотов платье поднимается и становятся видны ее трусики. Когда ее захватил и увлек ритм бас-гитары, ее движения утратили всякую похожесть на рок-н-ролл и буги-вуги и стали напоминать нечто среднее между любительским балетом и суфийскими танцами.

Наверно, может показаться, что я говорю о ней зло, но на самом деле я была даже очарована. Наша маленькая дублерша Айседоры Дункан была так раскована, так неудержима! Наверное, я ей даже немного завидовала. Я с тоской вспомнила, как, будучи беременной Кевином, скакала по нашему лофту в Трайбеке под Talking Heads, и мне стало грустно от того, что больше я этого не делала. И несмотря на то, что эта девочка была на добрых восемь лет старше Селии, что-то в ней, в том, как она металась и делала пируэты от одного конца спортзала до другого, напомнило мне нашу дочь. Вряд ли она пыталась привлечь к себе внимание; казалось, она вышла танцевать просто потому, что это была одна из ее любимых песен – снова это слово! – и потому что по пустой площадке было так легко метаться, в экстазе позабыв обо всем. Вероятно, она проявляла такие же эмоции, танцуя под эту же песню у себя в гостиной, и не видела причин, чтобы не танцевать так же безудержно весело только потому, что стоящие по стенам двести злобных подростков бросали на нее косые взгляды.

Stairway to Heaven всегда кажется бесконечной, но все же она почти закончилась; он мог бы оставаться в стороне еще две минуты. Но нет. Я ощутила странный укол страха, когда Кевин медленно отлепился от бетонной стены и направился точно по прямой в сторону Элис, нацелившись на нее словно ракетный комплекс, захвативший цель в виде баллистической ракеты. Он остановился прямо под зеркальным шаром, верно рассчитав, что после очередного пируэта левое ухо Элис окажется прямо на уровне его рта. Есть. Контакт произошел. Он нагнулся совсем чуть-чуть и что-то прошептал.

Я не стану притворяться, будто знаю, что именно он сказал. Но этот образ оживил все мои последующие мысленные реконструкции произошедшего в тот четверг. Элис застыла. На ее лице появилось выражение неловкости, которой оно так явственно было лишено всего мгновение назад. Взгляд ее заметался по сторонам, не в силах остановиться на чем-то хоть на секунду. Внезапно слишком хорошо осознав присутствие зрителей, она словно поняла, что проявленная ею неосмотрительность влечет за собой обязательства: песня еще не закончилась, и она была вынуждена делать вид, что ничего не произошло, и подпрыгивать на протяжении еще нескольких тактов. В течение последующих сорока секунд она барахталась словно в жутком замедленном танце смерти, как Фэй Данауэй[209] в финале фильма «Бонни и Клайд»[210].

Диджей очень к месту поставил следующую композицию – White Rabbit группы Jefferson Airplane[211]; Элис вцепилась в свою коричневую юбку и собрала ее в складки между ног. Скованной походкой идя в темный угол, она плотно прижимала к талии локти, а руки пыталась спрятать под них. Я почувствовала, что неким отвратительным образом за прошедшую минуту она повзрослела. Теперь она знала, что платье у нее идиотское, а подбородок безвольный. Что мать ее предала. Что она «некрутая» и что она никогда не будет хорошенькой. И самое главное – она узнала, что никогда-никогда нельзя выходить на пустой танцпол – может быть, вообще ни на какой танцпол, на всю оставшуюся жизнь.

Меня не было там в тот четверг. Но за два года до того я стала свидетелем его предвестника в том же самом спортзале, когда была убита одинокая выпускница Гладстонской средней школы.

Ева

2 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

сегодня в конце рабочего дня мой коллега Рикки обратился ко мне с предложением, и этим ближе чем когда-либо подошел к признанию запретной темы: он пригласил меня прийти в его церковь. Я смутилась и поблагодарила его, но уклончиво ответила: «Не думаю, что приду». Он не отступил и спросил почему. И что я должна была ответить? Что все это – полная чушь? Я всегда чувствую некоторую снисходительность по отношению к религиозным людям, так же как и они испытывают ее ко мне. Так что я сказала: мне жаль, но я не могу; я хотела бы поверить, и иногда я очень стараюсь верить, но ничто в событиях последних лет моей жизни не наводит меня на мысль о том, что некая добрая сущность оберегает меня. Ответная реплика Рикки насчет «неисповедимых путей» не впечатлила ни его, ни меня. Неисповедимы, сказала я. Кому ты рассказываешь.

Я часто мысленно возвращаюсь к тому, что ты сказал в парке Риверсайд до того, как мы стали родителями: «По крайней мере, ребенок – это ответ на Главный Вопрос». Тогда меня встревожило, что твоя жизнь ставит перед тобой Главный Вопрос с такой настойчивостью. Наверняка в нашей бездетной жизни чего-то не хватало, но я помню, что в том же разговоре я обвинила нас в том, что мы, возможно, «слишком счастливы» – а это ведь явно гораздо более приятное излишество, чем мучительная пустота. Может, я поверхностный человек, но мне было достаточно тебя. Я любила выискивать твое лицо в толпе встречающих после долгих поездок, которые ты переносил настолько тяжелее, чем я, и на следующее утро спать допоздна в жарком коконе твоих объятий. Этого было достаточно. Но похоже, нашего существования вдвоем было недостаточно для тебя. Хотя это, возможно, делает тебя более духовно продвинутым из нас двоих, меня это обижало.

И все же, если нет причин жить вместе без ребенка, то как может существовать причина жить, имея его? Отвечать на одну жизнь следующей жизнью – значит просто переносить бремя целеполагания на следующее поколение, и этот перенос равняется трусливому и потенциально бесконечному откладыванию. Можно предположить, что ответом твоего ребенка будет продолжить цепочку рождения, и сделав это, отвлечься и всучить собственную бесцельность своему отпрыску.

Я поднимаю эту тему, потому что думаю, что ты и правда ожидал, что Кевин ответит на твой Главный Вопрос и что он сможет с раннего детства почувствовать это прекрасное ожидание. Как? В мелочах. Агрессивная сердечность в твоем голосе, за которой чувствовалось робкое отчаяние. Свирепость твоих объятий, которую он, возможно, находил удушающей. Решимость, с которой ты бросал все свои дела в выходные, чтобы быть в его распоряжении. Я-то как раз подозреваю, что дети хотят, чтобы их родители были заняты, – они не хотят чувствовать обязанность заполнять твой график своими пустяковыми нуждами. Детям нужно быть уверенными в том, что есть и другие заботы, важные – иногда более важные, чем они.

Я не одобряю невнимание и пренебрежение. Но ведь он был всего лишь маленьким мальчиком, и он должен был в одиночку ответить на Главный Вопрос, который поставил в тупик его взрослого отца. Какое бремя, чтобы возлагать его на новорожденного! И что еще хуже: дети, как и взрослые, резко отличаются друг от друга в том, что я могу лишь назвать их религиозными аппетитами. Селия была больше похожа на меня: объятие, цветной карандаш и печенье – и она насытилась. Хотя казалось, будто Кевину практически ничего не нужно, я теперь понимаю, что в духовном смысле он был ненасытен.

Мы оба были неверующими, так что казалось разумно растить наших детей без участия армянской католической или пресвитерианской церкви. Хотя у меня нет желания яростно нападать на Нынешнюю Молодежь и говорить, что им осталось взломать только Ветхий Завет, меня отрезвляет то, что благодаря нам Кевин ни разу не был внутри церкви. Наверное, нашим преимуществом был тот факт, что благодаря нашему воспитанию нам было от чего отказаться – мы знали, что осталось позади и чем мы не являемся. Поэтому я думаю: может быть, Кевин тоже оказался бы в выигрыше, если бы мы вывалили на него всю эту ладанную чушь, которую он мог бы потом швырнуть нам в лицо, – все эти экстравагантные фантазии про девственное рождение и заповеди, данные на вершине горы, которые встают детям поперек горла. Конечно, я сейчас рассуждаю о неосуществимом: сомневаюсь, что мы смогли бы ради детей имитировать веру, так что они догадались бы, что мы притворяемся. И все же отречение от такого очевидного хлама как путеводители или реклама «Олдсмобил», должно быть, не принесло ему никакого удовлетворения.

Именно голод Кевина так и не удалось распознать его учителям, за исключением Даны Рокко – они предпочитали считать нашего маленького неуспевающего школьника еще одной жертвой модного диагноза «синдром дефицита внимания». Они были полны решимости найти в нем что-то механически неисправное, потому что сломанный механизм можно починить. Было легче помогать ученику с пассивной неспособностью к обучению, нежели иметь дело с гораздо более пугающим случаем интенсивной и ярко выраженной незаинтересованности. Ясное дело, что Кевин обладал существенными запасами внимания: доказательством тому служат его тщательные приготовления к тому четвергу или его нынешнее безупречное и детальное знание Почетного Списка Злодеев, вплоть до популяции рыбок, которых держал Юсуги. Он не доделывал задания до конца не потому, что не мог – а потому что мог.

Эта его ненасытность может в какой-то мере приблизить нас к объяснению его жестокости, которая, помимо прочего, является неумелой попыткой принять участие. Не видя ни в чем никакого смысла, он, должно быть, чувствует себя жестоко оставленным не у дел. Spice Girls – дурацкие, Sony PlayStation – дурацкие, «Титаник» – дурацкий, хождение по торговым центрам – это тупо, и танцевать под Stairway to Heaven в конце 90-х – это тоже тупо. Когда возраст Кевина приблизился к шестнадцати годам, эти убеждения стали неистово сильными.

Он не хотел отвечать на твой Главный Вопрос, Франклин. Он хотел получить ответ от тебя. Блаженное праздношатание, выдаваемое за плодотворное существование, с самой колыбели казалось Кевину таким бессмысленным, что его утверждение в прошлую субботу, будто он оказал Лоре Вулфорд «услугу» в тот четверг, могло быть вполне искренним.

Я же поверхностна. Даже когда прелесть путешествий для меня поблекла, я все равно могла бы всю оставшуюся жизнь дегустировать все ту же заграничную еду и бывать все в тех же климатических условиях других стран, если бы по возвращении домой я бежала в твои объятия в аэропорту Кеннеди. Мне особо не требовалось ничего другого. Главный вопрос поставил передо мной именно Кевин. До его появления я была слишком занята процветающим бизнесом и чудесным браком, чтобы беспокоиться о том, к чему это все приравнивается. Лишь когда я на долгие дни застряла со скучающим ребенком в уродливом доме, я стала спрашивать себя, в чем смысл.

А в тот четверг Кевин отнял у меня мой легкий ответ, мое жульническое, небрежное обозначение того, для чего нужна жизнь.

Наш разговор о Кевине остановился на возрасте четырнадцати лет, и я начинаю беспокоиться. Может быть, я так подробно остановилась на его раннем детстве, чтобы оттянуть изложение более недавних инцидентов, которые так мучительно настроили нас с тобой друг против друга. Несомненно, мы оба страшимся повторно забрести в поток тех событий, единственным достоинством которых является то, что они остались позади. Но они не остались позади. Не для меня.

За время первого полугодия обучения Кевина в девятом классе в 1997 году произошли еще два случая стрельбы в школе: в Перле, штат Миссисипи, и в Падуке, штат Кентукки – и тот, и другой являлись маленькими городками, о которых я никогда не слышала; оба теперь навечно отмечены в американском лексиконе как синонимы разгула подросткового насилия. Тот факт, что Люк Вудхэм из Перла не только стрелял в десятерых ребят, убив троих, но еще и убил свою мать – семь раз ударил ее ножом и раздробил ей челюсть алюминиевой бейсбольной битой – дал мне повод задуматься. (И правда, когда только начали появляться репортажи о событии, я заметила: «Слушай, все они только и говорят о том, что он стрелял в детей. А потом: о, и кстати, еще он убил свою мать. Кстати? Очевидно же, что все это имеет отношение к его матери». Это замечание впоследствии будет с юридической точки зрения подходить под определение «признание факта в ущерб собственным интересам».) И все же я не настолько претенциозна, чтобы утверждать, что в тот период я испытывала какое-то глубокое предчувствие, словно воспринимала эти повторяющиеся трагедии в новостях как неумолимый обратный отсчет до несчастья, произошедшего в нашей собственной семье. Вовсе нет. Я считала, что, как и все новости, это не имеет ко мне никакого отношения. Однако, как ни крути, а из скитальца и заядлого путешественника я превратилась в еще одну состоятельную белую мать из пригорода, и я ничего не могла поделать с тем, что меня лишали спокойствия эти безумные полеты оперившихся птенцов, которых выкормили подобные мне женщины. Бандитские разборки в Детройте или Лос-Анджелесе случались на другой планете; события в Перле и Падуке произошли на моей.

Я и в самом деле испытывала концентрированную неприязнь к этим мальчишкам, которые не в состоянии были смириться с чудаковатой неверной подружкой, с язвительным одноклассником или с порцией ссор с работающей одинокой матерью; которые не в состоянии отбыть жалкий срок в своих жалких средних школах, как делали все остальные, и не вырезать при этом с фатальной неотвратимостью свои заурядные пустяковые проблемы на жизнях других семей. Это было то же мелкое тщеславие, которое заставляло чуть более нормальных ровесников этих мальчишек нацарапывать свои скучные и незначительные имена на государственных памятниках. А эта жалось к себе! Это близорукое создание Вудхэм перед тем, как закатить истерику с использованием отцовского ружья для охоты на оленей, передал своему однокласснику записку: «Всю свою жизнь я был объектом насмешек. Меня всегда били, всегда ненавидели. Можете ли вы, общество, винить меня за то, что я делаю?» И я подумала: Да, можем, маленький ты говнюк! Не задумываясь!

Майкл Карнил из Падуки был того же сорта – толстяк, которого дразнили и который купался в своих крохотных страданиях, словно пытался принять ванну в луже. Но в прошлом у него никогда не было проблем с дисциплиной – самое страшное, за чем его до того времени заставали, был просмотр видеоканала «Плейбой». Он отличился тем, что открыл огонь не по кому-нибудь, а по группе молящихся. Ему удалось убить троих учеников и ранить пятерых, но, судя по поминальным службам, пропитанным духом непротивления, и по милосердным плакатам на школьных окнах – на одном из них были фотографии не только его жертв, но фото и самого Карнила с сердечком – укрепившиеся в вере получили свое, простив его до смерти.

В тот октябрьский вечер, когда появились новости о Перле, мы с тобой смотрели «Час новостей» с Джимом Лерером, и я взорвалась:

– Господи, кто-то называет его педиком или толкает в коридоре, и вдруг нате вам: ох, ах, я обстреляю школу, я вот-вот взорвусь от этого ужасного давления! С каких пор американские дети стали такими мягкотелыми?

– Да, пора уже спросить себя, – согласился ты – что случилось с прежним способом: пойти на спортивную площадку и разобраться при помощи кулаков?

– Руки боятся испачкать. – Я обратилась к нашему сыну, который проходил мимо нас, направляясь в кухню и который, как правило, предпочитал не участвовать в семейных разговорах, а подслушивать их. – Кевин, разве мальчики в твоей школе никогда не улаживают свои разногласия при помощи старомодной драки на кулаках?

Кевин остановился и посмотрел на меня – ему всегда нужно было сначала взвесить, стоит ли ответа заданный мной вопрос.

– Выбор оружия, – сказал он наконец, – это половина битвы.

– И что это должно означать?

– Вудхэм – слабый, рыхлый, непопулярный. Драка на кулаках – это низкий процент победы. У этого толстяка было гораздо больше шансов с 30-миллиметровым ружьем. Разумный выбор.

– Не такой уж разумный, – сказала я запальчиво. – Ему шестнадцать. Это возраст, в котором в большинстве штатов судить его будут как взрослого. Его запрут надолго. (И в самом деле – Люку Вудхэму дадут три пожизненных срока, и добавят еще 140 лет в придачу.)

– И что? – сказал Кевин с холодной улыбкой. – Жизнь этого парня уже закончена. Он получил больше удовольствия в процессе, чем это когда-нибудь удастся большинству из нас. Молодец.

– Уймись, Ева, – вмешался ты, когда я открыла рот, чтобы возмутиться. – Твой сын просто над тобой подшучивает.

На протяжении большей части жизни Кевина его проблемы тоже оставались мелкими. Он был умен, но ненавидел школу; у него почти не имелось друзей, и тот единственный, которого мы знали, был льстив и подобострастен; при участии Кевина происходили разные двусмысленные инциденты – от истории с Виолеттой до «назовем ее Элис», которые являлись тревожным звонками, но громкость их казалось слышимой только мне. Однако характер проявляется с замечательным единообразием, будь то на поле битвы или в супермаркете. Для меня все в Кевине было единым целым. Чтобы мои теории касательно его жизненной позиции не казались слишком пафосными, давай сократим описание их связующего материала до одного слова: злоба. Поэтому, когда в тот вечер у нашей двери появились два полицейских из Оринджтауна[212] вместе с Кевином и мерзким Леонардом Пью за компанию, ты был поражен; я же сочла, что полиция запоздала с визитом.

– Чем я могу вам помочь, офицеры? – услышала я.

– Мистер Качадурян?

– Пласкетт, – поправил ты, уже не в первый раз, – но я отец Кевина.

Я помогала Селии делать уроки, поэтому прокралась в фойе за твоей спиной, возбужденная тем, что подсматриваю.

– Мы получили телефонную жалобу от автомобилиста, и я боюсь, мы обнаружили вашего сына и его друга на пешеходном мостике через шоссе 9W. Нам пришлось гнаться за этими двумя, но похоже, именно они и есть те ребята, что швыряли куски щебня на дорогу.

– В машины? – спросил ты. – Или просто на пустую дорогу?

– Вряд ли пустая дорога доставила бы им такое веселье, – проворчал второй полицейский.

– Это были в основном воздушные шарики с водой, пап! – сказал Кевин из-за спины полицейского. Я знаю, что в тот период голос у него менялся, но каждый раз, когда он разговаривал с тобой, Франклин, его голос взлетал на целую октаву.

– Автомобилист позвонил нам с жалобой не на шарики с водой, – сказал второй, более коренастый полицейский, который, судя по голосу, был также и более сердит. – Это были камни. И мы проверили шоссе по обе стороны от пешеходного моста – там валяется куча кусков кирпича.

Я тут же встряла:

– Кто-нибудь пострадал?

– К счастью, прямых попаданий не было, – сказал первый полицейский. – Что делает этих мальчиков очень, очень везучими.

– Ну не знаю, везет ли тебе, – пустил слезу Ленни, – если тебя хватают копы.

– Чтобы искушать судьбу, нужно иметь везение, парень, – сказал более вспыльчивый полицейский. – Рон, я все же думаю, нам следует…

– Слушайте, мистер Пластик, – перебил его первый, – мы проверили вашего сына по базе данных, досье у него чистое. Насколько я могу судить, он из хорошей семьи. («Хорошая», разумеется, означает «богатая».) Так что мы сейчас отпустим этого юношу с предупреждением. Но мы очень серьезно относимся к подобным делам…

– Черт, – прервал его второй полицейский, – несколько лет назад какой-то отморозок бросил на дорогу четвертак перед женщиной, которая ехала со скоростью семьдесят пять миль в час. И этот четвертак разбил лобовое стекло и попал ей прямо в голову!

Рон бросил на своего напарника взгляд, который должен был помочь ему поскорее оказаться в закусочной с пончиками.

– Надеюсь, вы как следует поговорите с этим юношей.

– Еще как! – сказала я.

– Думаю, он понятия не имел, как рискует, – сказал ты.

– Ага, – кисло сказал коп № 2. – В этом ведь и заключается вся привлекательность швыряния камней с пешеходного моста. Это кажется таким безопасным.

– Я ценю вашу снисходительность, сэр, – продекламировал Кевин, обращаясь к первому. – И я усвоил урок, сэр. Это больше не повторится, сэр.

Полицейские, должно быть, слышат это «сэр» очень часто, так что непохоже было, чтобы он их поразил.

– Снисходительность больше не повторится, дружок, – сказал второй коп, – вот это чертовски точно.

Кевин повернулся к вспыльчивому, посмотрел ему в глаза – его собственный взгляд блеснул; кажется, они друг друга поняли. Несмотря на то, что он попал в руки полицейских впервые (насколько мне было известно), Кевин казался совершенно невозмутим.

– И спасибо, что подвезли домой. Я всегда хотел прокатиться на полицейской машине… сэр.

– Всегда пожалуйста, – небрежно ответил коп, словно смакуя жвачку. – Но чую, это не последняя твоя поездка на черно-белой машине… дружок.

После того как мы оба еще раз подобострастно поблагодарили их, полицейские уехали; когда они сошли с крыльца, я услышала, как Ленни пробубнил:

– Знаете, парни, а мы ведь почти убежали от вас, потому что вы, парни, типа, совсем потеряли форму!

Во время этой беседы ты казался таким спокойным и вежливым; поэтому, когда ты резко повернулся от двери, я с удивлением обнаружила, что лицо у тебя побагровело от ярости. Ты схватил нашего сына за плечо и заорал:

– Вы могли вызвать массовую аварию, целую долбаную катастрофу!

Вспыхнув от того, что испытываю нездоровое удовлетворение, я ушла и предоставила дело тебе. Надо же, ты ругался! Конечно, если бы один из этих кирпичей в самом деле разбил чье-то лобовое стекло, я бы с готовностью воздержалась от этого мелкого ликования ради полномасштабной душевной боли, в которой позже у меня будет столько возможностей практиковаться. Но поскольку беды не случилось, я могла свободно размышлять, напевая детскую песенку «Ты окажешься в беде». Потому что меня это так достало! За Кевином тянулась бесконечная череда несчастных случаев, которая, по твоему мнению, никогда не имела к нему никакого отношения. Наконец-то еще появился один стукач, помимо меня, – полиция, которой республиканец мистер Рейган не мог не доверять[213] и которая застукала нашего без вины преследуемого мальчика на месте преступления; так что я намеревалась получить от этого удовольствие. Более того, я радовалась тому, что теперь тебе тоже предстоит испытать эту странную беспомощность, когда ты вроде бы являешься всесильным родителем и при этом находишься в полном тупике, потому что не можешь наложить на него наказание, которое будет иметь хоть сколько-нибудь сдерживающий эффект. Я хотела, чтобы ты сам понял ущербность такого наказания, как, к примеру, отправить четырнадцатилетнего подростка «подумать над своим поведением»; банальную предсказуемость «домашнего ареста», когда, помимо всего прочего, нет ни одного места, куда он хотел бы пойти; и ужас от осознания того, что если он проигнорирует твой запрет и отправится на свою площадку для стрельбы из лука, чтобы потренироваться в единственном виде деятельности, который ему вроде бы нравился, то тебе придется принимать решение о том, чтобы физически завалить его на траву. Добро пожаловать в мою жизнь, Франклин, думала я. Веселись.

Селия не привыкла видеть, чтобы ты грубо обращался с ее братом, и начала хныкать. Я погнала ее из прихожей назад, за обеденный стол, к домашним заданиям, успокаивая ее тем, что полицейские – наши друзья и просто хотели убедиться, что у нас все в порядке, а ты тем временем энергично потащил нашего стойкого сына по коридору в его комнату.

В том возбужденном состоянии, в котором я пребывала, мне трудно было сосредоточиться, когда я уговаривала Селию вернуться к ее учебнику для малышей с рассказом о животных на ферме. Твой ор стих на удивление быстро; ты уж точно не выдыхался настолько оперативно, когда злился на меня. Я предположила, что ты переключился на мрачное разочарование, которое потрясает многих детей гораздо больше, чем вспышка гнева; хотя я до отвращения много раз испытывала мрачную суровость на нашем первенце, и это была еще одна разновидность бессилия, которую тебе, к моей радости, предстояло испытать. Я изо всех сил старалась удержаться от того, чтобы прокрасться по коридору и подслушать под дверью.

Когда ты наконец появился, то закрыл за собой дверь комнаты Кевина с торжественностью священника, а когда ты пришел в столовую, твое лицо было на удивление спокойным. Я подумала: наверное, то, что ты высказал весь стыд и отвращение, произвело очистительный эффект, и когда ты жестом позвал меня в кухню, я решила, что ты объяснишь мне, какое наказание ты решил назначить, чтобы мы могли придерживаться его вместе. Я надеялась, что ты предложишь что-то новое, легковыполнимое, что-то такое, что ударит нашего сына по больному месту – ведь мне это место так и не удалось найти. Я сомневалась, что сейчас он испытывает раскаяние по поводу самого факта швыряния кирпичей; но, может, ты смог убедить его в том, что откровенная подростковая преступность – это тактическая ошибка.

– Слушай, – прошептал ты, – вся эта выходка была идеей Ленни, а Кевин пошел с ним только потому, что Ленни сначала предложил бросать только шарики с водой. Он думал, что они просто будут лопаться с брызгами… ну ты знаешь, дети всегда думают, что такие вещи – это очень весело. Я сказал ему, что даже маленький шарик, лопнув, мог напугать водителя и вызвать опасную ситуацию, и он говорит, что теперь это понимает.

– Что? – сказала я. – А как же кирпичи?

– Ну… шарики с водой у них закончились. И Кевин говорит, что не успел опомниться, как Ленни взял камень – может, это был кусок кирпича – когда к мосту подъезжала машина. Кевин говорит, что он сразу велел Ленни не делать этого, потому что кто-нибудь может пострадать.

– Ага, – сказала я многозначительно, – это, конечно, очень похоже на Кевина.

– Я так понимаю, что Ленни удалось бросить еще несколько кусков кирпича на дорогу, прежде чем Кевин хорошенько его припугнул и заставил это прекратить. Должно быть, у кого-то из водителей при себе был мобильник, и он вызвал копов. Похоже, они все еще находились на мосту – ну, понимаешь, они просто торчали там, когда полиция подъехала к обочине. Это было потрясающе глупо – это он тоже признает, – но для ребенка, который никогда прежде не имел проблем с законом, эти голубые мигалки должны были оказаться довольно устрашающими, и он, не подумав…

– Кевин очень умный мальчик, ты всегда так говоришь. – Все слова, которые я произносила, были тяжелыми и невнятными. – Я чувствую, что он как раз много думал.

– Мамочка?..

– Милая, – сказала я, – иди делай домашнее задание, хорошо? Папа рассказывает маме очень интересную историю, и мама ждет не дождется, чем же она закончится.

– Короче, – продолжил ты, – они побежали. Убежали недалеко, потому что он понял, что бежать – это безумие, и схватил Ленни за куртку, чтобы его затормозить. И вот еще что: похоже, наш друг Ленни Пью уже имеет кое-какие записи в своем досье – старый фокус с подсыпанием сахара в бензобак или что-то вроде того. Ленни было сказано, что если его поймают еще на чем-нибудь, то ему предъявят обвинения. Кев сообразил, что его, с его чистым досье, отпустят с предупреждением. Поэтому он сказал копам, что это он был зачинщиком и он один бросал с моста камни. Должен сказать, что когда все это выяснилось, мне стало даже неловко за то, что я так на него набросился.

Я посмотрела на тебя с немым восхищением.

– Ты попросил у него прощения?

– Конечно, – пожал плечами ты. – Любой родитель должен уметь признавать свои ошибки.

Я ощупью добралась до стула у кухонного стола – мне нужно было сесть. Ты налил себе стакан яблочного сока; предложил и мне, но я отказалась (что с тобой такое случилось, что ты перестал понимать, когда мне нужно выпить чего-нибудь покрепче?). Ты пододвинул себе стул и дружески наклонился ко мне, словно все это недоразумение должно было сделать нас еще более сплоченной, поддерживающей друг друга семьей, которая будет говорить: а помнишь ту дурацкую историю с пешеходным мостом?

– Я тебе вот что скажу, – продолжил ты, отхлебнув сока, – у нас получился потрясающий разговор про все эти трудности с верностью, понимаешь? Когда нужно стоять горой за друзей, а когда провести черту, если они делают что-то, что по твоему мнению, выходит за рамки, ну и на какие личные жертвы стоит идти ради приятелей. Я его предупредил, что он мог просчитаться, приняв удар на себя. На него завели бы дело. Меня восхитил его поступок, но я ему сказал: я не слишком-то уверен, что Ленни Пью этого заслуживает.

– Ну надо же, – сказала я. – Ты прямо-таки беспощаден.

Ты резко повернул голову.

– Это был сарказм?

Ладно, раз ты не собирался оказывать мне срочную медпомощь, я сама налила себе вина. Я снова села и выпила половину бокала в два глотка.

– Это был очень детальный рассказ. Так что ты, наверное, не станешь возражать, если я проясню кое-что.

– Валяй.

– Ленни, – начала я. – Ленни – это червяк. Ленни вообще-то туповат. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, в чем привлекательность – я имею в виду для Кевина. Потом я поняла: привлекательность именно в этом. В том, что он тупой, податливый, полный самоуничижения червяк.

– Погоди, мне он тоже не особо нравится, но полный самоуничижения…

– Я рассказывала тебе, что застукала их на заднем дворе, и у Ленни были спущены штаны?

– Ева, ну ты должна знать, что мальчики, достигшие половой зрелости… Это может вызывать у тебя неловкость, но иногда они экспериментируют…

– У Кевина штаны не были спущены. Кевин был полностью одетым.

– Ну и что это должно означать?

– Что Ленни ему не друг, Франклин! Ленни – его раб! Ленни делает все, что велит ему Кевин, и чем это более унизительно, тем лучше! Поэтому шанс на то, что этот жалкий хихикающий подхалим и мерзавец придумал какое-то занятие – не говоря уж о том, чтобы быть зачинщиком какой-нибудь гадкой и опасной проделки – и втянул в это бедного добродетельного Кевина… Да это же полный абсурд!

– Ты не можешь говорить тише? И мне кажется, тебе не нужен второй бокал вина.

– Ты прав. На самом деле мне нужна бутылка джина, но придется обойтись мерло.

– Послушай, может, он и совершил нечто сомнительное, но мы с ним это обсудили. И все равно, для того, чтобы взять вину на себя, требуется мужество, и я чертовски горжусь…

– Кирпичи, – перебила я. – Они тяжелые. Они большие. Строители не держат кирпичи на пешеходных мостах. Как они туда попали?

– Кусок кирпича. Я сказал «кусок».

– Да. – Мои плечи опустились. – Я уверена, что и Кевин сказал то же самое.

– Он наш сын, Ева. Это означает, что надо ему хоть немного верить.

– Но полицейские сказали, что… – я оставила эту мысль висеть в воздухе, утратив всякий энтузиазм по поводу ситуации. Я чувствовала себя словно упрямый адвокат, который знает, что присяжные ему больше не симпатизируют, но ему все равно нужно делать свою работу.

– Большинство родителей, – сказал ты, – занимаются тем, что стараются понять своих детей, а не критиковать каждую мелкую…

– Я пытаюсь его понять! – Наверное, мой свирепый голос разносился по всему дому: по ту сторону перегородки между кухней и столовой Селия начала тихонько плакать. – Жаль, что ты не пытаешься это сделать!

– Правильно, давай, иди занимайся Селией, – пробормотал ты, когда я встала, чтобы уйти. – Иди вытирай Селии глазки, и гладь Селию по прекрасным золотистым волосикам, и делай за Селию ее домашнее задание, а то не дай бог она научится решать хоть одну жалкую задачку сама. К нашему сыну только что прицепились полицейские за то, чего он не совершал, и он довольно сильно напуган – но это ничего, ведь Селии нужно молоко и печенье.

– Вот именно, – парировала я, – потому что один наш ребенок пишет по складам названия домашних животных, в то время как другой швыряет кирпичи в проезжающие машины. Пора бы тебе понять, в чем разница.

Я очень злилась из-за того вечера и большую часть следующего рабочего дня провела в «КН», ворча себе под нос и задаваясь вопросом: как я могла выйти замуж за полного идиота? Прости. И это было низко с моей стороны, но я так и не рассказала тебе, с чем я столкнулась позже в тот день. Может, я испытывала неловкость или не справилась с гордыней.

Я была настолько вне себя от ярости и разочарования, что работа у меня никак не клеилась, и поэтому я воспользовалась прерогативой начальства и ушла домой пораньше. Когда я вернулась и отпустила домой Роберта, сидевшего с Селией, я услышала в коридоре голоса. Оказалось, что у тупого, податливого, полного самоуничижения червяка даже не хватило здравого смысла на то, чтобы несколько дней не показываться здесь, после того как он появился у нашей двери в компании полиции: я узнала гнусавый недовольный скулеж, доносившийся из кошмарно опрятной комнаты Кевина. Дверь была приоткрыта, что выглядело необычно; но ведь меня не должно было быть дома еще два часа. Когда я направилась в ванную, я не то чтобы подслушивала… ну ладно, предположим, я подслушивала. Мне очень хотелось подслушивать под этой дверью накануне вечером, и это желание не исчезло.

– Эй, помнишь толстую задницу того копа, свисающую из штанов? – Ленни предавался воспоминаниям. – Прямо улыбка работяги, который ухмыляется от уха до уха! Спорим, если бы этот чувак обосрался, пока бежал, ему бы полегчало!

Кевин вроде бы не присоединился к хихиканью Ленни.

– Типа того, – сказал он. – Повезло тебе, что от меня отвязался мистер Пластик. Жаль, что ты не слышал, какая тут была сцена, Пью. Прямо «Бухта Доусона»[214]. Гребаное тошнилово. Думал, что прямо разрыдаюсь перед рекламной паузой от наших партнеров.

– Эй, я понимаю, чувак! Это, с теми копами, чувак, ты был такой вежливый, чувак, я думал, что тот жирдяй отведет тебя куда-нибудь в уголок и вышибет из тебя дух, ты ж его дико из себя выводил! Сэр, я действительно должен очень сильно возразить: это был я, сэр…

– Должен серьезно возразить, ты, придурок! Просто запомни, приятель: за тобой теперь должок.

– Конечно, братан. За мной еще какой должок! Ты принял удар прямо как супергерой какой-то, как… как будто ты Иисус!

– Я серьезно, приятель. Это будет тебе кое-чего стоить, – сказал Кевин. – Потому что твоя дешевая выходка могла нанести серьезный ущерб моей репутации. У меня есть стандарты. Всем известно, что у меня есть стандарты. На этот раз я спас твою задницу, но не ожидай второй серии в духе «Спасение Задницы-2». Я не хочу участвовать в этом дерьме. Бросать камни с пешеходного моста. Это ведь банально, старик. В этом нет совершенно никакого шика, это гребаная банальщина.

Ева

3 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

ты все правильно понял. Мне было стыдно за высказанные мной ложные обвинения, и именно по этой причине я решила пригласить Кевина сходить куда-нибудь со мной, только мы вдвоем – он и я. Ты счел это странной идеей; когда ты так сердечно одобрил меня и сказал, что нам с Кевином следует делать подобное чаще, я поняла, что тебе это не нравится, особенно после того, как ты добавил колкость насчет того, что нам лучше избегать пешеходных мостов: «Ведь ты же знаешь, у Кева может возникнуть неконтролируемое желание бросить на дорогу целое кресло».

Я нервничала, не зная, как к этому подступиться, но все же заставила себя, подумав: нечего стенать, что твой ребенок-подросток никогда с тобой не разговаривает, если ты сама этого не делаешь. И я рассудила, что поездка во Вьетнам позапрошлым летом привела к обратным результатам, потому что это был перегиб: целых три недели пребывания в тесном семейном кругу, при том что в тринадцать лет дети не выносят, чтобы их кто-то видел в компании родителей – пусть даже это будут коммунисты. Наверняка по одному дню за раз должно пойти легче. Кроме того, я насильно навязывала ему свой энтузиазм по поводу путешествий, вместо того чтобы приложить усилие и сделать то, чего хочется ему – чем бы оно ни было.

Мои предварительные колебания и раздумья, как лучше поднять этот вопрос, заставили меня чувствовать себя робкой школьницей, которая готовится пригласить нашего сына на рок-концерт. Когда я наконец приперла его – а вернее, себя – к стене в кухне, я сказала именно с этим чувством:

– Кстати, я хотела бы пригласить тебя на свидание.

Кевин недоверчиво посмотрел на меня.

– Зачем.

– Просто заняться чем-то вместе. Развлечься.

– Заняться, типа, чем.

Вот это и была та часть, из-за которой я нервничала. Думать о чем-то «развлекательном», чем можно заняться с нашим сыном, – это все равно что пытаться изобрести по-настоящему классную поездку со своим домашним любимцем, в качестве которого выступает булыжник. Он ненавидел спорт и проявлял равнодушие к большинству фильмов. Еда была для него ерундой, природа – источником раздражения, просто фактором жары, или холода, или мух. Поэтому я пожала плечами.

– Может, немного походить по магазинам перед Рождеством. Сходить поужинать.

И тут я вынула своего козырного туза, который идеально побил абсурдистскую сильную масть Кевина:

– И сыграть пару раундов в мини-гольф.

Он изобразил свою кислую полуулыбку, и я обеспечила себе спутника на субботу. Я стала с тревогой обдумывать свой наряд.

Это было похоже на то, как поменялись местами герои в «Принце и Нищем»: я взяла на себя роль заботливой и заинтересованной родительницы, а ты должен был стать на этот день защитником Селии.

– Боже, – съязвил ты, – придется мне придумать какое-нибудь занятие, которое не напугает ее до ужаса. Полагаю, включать пылесос мне нельзя.

Было бы большой натяжкой сказать, что я хотела, по-настоящему желала провести весь день и вечер со своим раздражительным четырнадцатилетним сыном; но я очень сильно желала этого желать – если ты понимаешь, о чем я. Зная, как замедляется время в компании этого мальчика, я распланировала наш день: мини-гольф, покупки на Мейн-стрит в Найаке, а потом я угощу его хорошим ужином в ресторане. Тот факт, что ему было плевать на рождественские подарки и хорошую еду, не казался мне достаточным основанием пропустить данный урок: все это просто занятия, которым предаются люди. А что касается нашей спортивной эскапады, то ни от кого не ждут интереса к мини-гольфу, так что, может быть, именно поэтому она показалась мне такой подходящей.

В назначенное время Кевин явился в переднюю с выражением мрачной снисходительности на лице, словно заключенный, которого волокут отбывать тюремный срок (хотя именно при этих обстоятельствах спустя менее чем два года лицо его станет казаться спокойным и наглым). Его до нелепости тесный трикотажный кардиган от Izod был того же кричащего оранжевого цвета, что и тюремные комбинезоны – у меня еще неоднократно будет возможность прийти к выводу, что на нем этот цвет выглядит не очень-то привлекательно; а из-за того, что тесная рубашка тянула его плечи назад, он выглядел так, словно руки ему сковали наручниками. Широкие брюки цвета хаки с низкой посадкой, которые он носил с седьмого класса, были в авангарде моды: штанины, доходившие до середины икр, предвещали возрождение бриджей.

Мы забрались в мой новый фольксваген «Луна» цвета «ярко-желтый металлик».

– Знаешь, в мое время, – болтала я, – эти фольксвагены-«жуки» разъезжали повсюду. Обычно это были помятые колымаги, полные длинноволосых нищебродов, которые курили травку, включали на полную громкость автомагнитолы и слушали Three Dog Night[215] на кассетах. Кажется, стоили они тогда что-то около 2500 долларов. Теперь его перевыпустили, и стоит он в десять раз дороже. В него по-прежнему помещаются двое взрослых и кошка, но это автомобиль класса люкс. Не знаю, как такое назвать – это забавно, это ирония.

Тишина. Наконец, вымученно прозвучало:

– Это значит, что ты тратишь двадцать пять кусков, чтобы прикидываться, будто тебе все еще девятнадцать, и у тебя все равно нет нормального багажника.

– Ну, наверное, я все же устала от всего этого ретробума. От ремейков «Семейки Брэди»[216] и «Флинтстоунов»[217]. Но когда я впервые увидела эту машину, я влюбилась в ее дизайн. «Луна» не копирует оригинал, она на него ссылается. А старый «жук» был убогим. «Луна» по-прежнему выглядит словно маленькая кочка на дороге, но это удивительно красивая машина.

– Угу, – сказал Кевин, – ты все это уже говорила раньше.

Я покраснела. Он был прав. Говорила.

Я подъехала к тому модному маленькому гольф-клубу в Спаркхилле, который назывался 9W Golf, и тут наконец заметила, что Кевин не надел куртку. Погода была холодная и пасмурная.

– Почему ты не надел пальто? – взорвалась я. – Ты просто не можешь не испытывать дискомфорта, да?

– Дискомфорт? – спросил он. – С собственной матерью?

Я с силой захлопнула дверцу, но немецкие инженеры так постарались, что она издала лишь приглушенный щелчок.

Бог знает, о чем я думала. Мини-гольф смешон и нелеп по своей сути, и может быть, поэтому я надеялась, что он придаст нашему дню некий поднимающий настроение оттенок причуды. Или же вместо этого я надеялась на некую эмоциональную инверсию: раз все, что имеет какое-то значение для меня, совершенно неважно для Кевина, то может быть, что-то неважное для меня возымеет какое-то значение для него. В любом случае, это было заблуждением. Мы заплатили за вход и отправились к первой лунке – это была ванна с засохшими водорослями, а охранял ее гипсовый жираф, похожий на пони с вывернутой шеей. На самом деле все фигуры на площадке выглядели дешево, уродливо и небрежно и придавали полю атмосферу, которая была в выражении Кевина «да хоть крысиную задницу, мне все равно». Шоссе 9W было шумным, машины ехали по нему без остановки; тем временем руки Кевина покрылись гусиной кожей. Он мерз, а я все равно заставляла его продолжать, потому что у меня в голове засело это слабое представление о совместной вылазке мамы с сыном, и мы, черт подери, будем веселиться.

Естественно, любой может закатить мяч для гольфа между ножек ванны, поскольку между ними было расстояние в целый ярд. Но когда площадка начала усложняться – мяч нужно было направить под ракету, потом к маяку, после по подвесному мостику, вокруг молочных бидонов, через двери миниатюрной копии пожарной части в Спаркхилл-Палисейд – Кевин отбросил свою деланую неспособность нормально играть во фрисби на заднем дворе, и вместо этого продемонстрировал поразительную координацию и глазомер, по поводу которых неоднократно высказывался его инструктор по стрельбе из лука. Но почему-то сам факт того, что у него это настолько хорошо получалось, делал данное занятие еще более бессмысленным, и я не могла не вспомнить нашу с ним первую «игру», когда ему было два года и когда он прокатил мяч по полу туда-сюда ровно три раза. Что касается меня, то явная глупость этого занятия стала казаться мне такой вопиющей, что я впала в апатию и начала промахиваться. Мы ничего не говорили, и прошли площадку довольно быстро, если верить часам – а я то и дело смотрела на них. Так вот каково это – быть Кевином, думала я. Вот каково это – быть Кевином все время.

В конце площадки Кевин принял позу элегантного джентльмена с клюшкой; он по-прежнему молчал, но вид у него был вопросительный, словно он хотел сказать: ладно, я сделал то, что ты хотела, и надеюсь, ты довольна.

– Что ж, – сурово сказала я. – Ты выиграл.

Я настояла, чтобы мы заехали домой за его курткой, хотя мне было неловко показываться дома так рано (тебя наш приезд озадачил), а ехать через Найак в Гладстон и обратно в Найак, чтобы пойти по магазинам, представляло собой еще большую неловкость. Тем не менее теперь, когда Кевин скомкал мою единственную веселую и оригинальную идею и превратил ее в механический, жуткий до дрожи фарс, он выглядел более довольным. Когда мы припарковались (далеко, в конце Бродвея, потому что была середина декабря и машины ехали очень плотно – нам вообще повезло найти место для парковки), к моему удивлению, он добровольно высказал мысль.

– Я не понимаю, зачем ты празднуешь Рождество Христово, если ты не христианка.

Он сделал упор на оба слова с корнем «христ».

– Ну, – ответила я, – это правда: мы с твоим отцом не верим, что некий живший 2000 лет назад молодой человек с хорошо подвешенным языком был сыном бога. Но ведь приятно, когда есть праздники, разве нет? Можно сделать кусочек года чуть-чуть другим, и есть чего ждать с нетерпением. Изучая антропологию в Грин-Бей, я узнала, что важно соблюдать культурные ритуалы.

– Только при условии, что они совершенно поверхностные, – беззаботно сказал он.

– Ты думаешь, мы лицемеры.

– Это ты сказала, не я.

У ресторана «Вилки-Ложки» он плавно свернул за угол на Мейн-стрит; на него обернулись несколько старшеклассниц, которые слонялись у магазина ударных установок через дорогу. Честно говоря, я думаю, что их внимание привлекла не его армянская внешность, а его медлительная и элегантная манера двигаться, которая так не вязалась с его абсурдной одеждой: он двигался ровно, в одной плоскости, словно катился на колесиках. Ну и обнаженные изящные тазовые кости тоже внесли свой вклад.

– Значит, – подытожил Кевин, лавируя между пешеходами, – ты хочешь оставить себе подарки и высококачественный эгг-ног и выбросить молитвы и скучную рождественскую службу в церкви. Попользоваться хорошим без необходимости платить за него дерьмом.

– Можно и так сказать, – осторожно согласилась я. – В широком смысле я всю жизнь пытаюсь это делать.

– Ладно, при условии, что тебе оно сходит с рук, – загадочно сказал он. – Не уверен, что это всегда возможно.

И он оставил данную тему.

Наш разговор снова прервался, поэтому, когда меня едва не переехал самокат, я предложила: может, нам купить Селии такой – суперузкий, алюминиевый, марки Razor; они внезапно стали очень популярны. Кевин ответил:

– Знаешь, пару лет назад, если бы ребенку на Рождество подарили крутой скутер, он бы вытаращил глаза и вопил бы от радости.

Я ухватилась за возможность товарищеской беседы:

– Ты прав, это одна из проблем нашей страны: здесь все помешаны на том, что модно именно сейчас. То же самое было с роликовыми коньками, верно? Они мгновенно стали для всех обязательным атрибутом. И все же, – я закусила губу, глядя на еще одного мальчика, проносившегося мимо на этой узкой серебристой раме, – мне не хотелось бы, чтобы Селия чувствовала себя обделенной.

– Мамси. Спустись на землю. Сели боялась бы этого самоката до усрачки. Тебе пришлось бы везде держать ее за ручку или тебе пришлось бы нести ее, самокат и все остальное. Ты готова? Потому что на меня можешь не рассчитывать.

Ладно. Самокат мы не купили.

На самом деле мы не купили вообще ничего. Кевин настолько меня смутил, что все вещи, которые я рассматривала, словно порицали меня. Я смотрела на шарфы и шляпы его глазами, и они внезапно стали казаться глупыми и ненужными. У нас есть шарфы. У нас есть шляпы. Чего напрягаться?

Хотя мне жаль было терять парковочное место, я все же была рада возможности в кои-то веки вести себя как приличная мать, и я строго объявила, что теперь мы вернемся домой, где он переоденется к ужину в одежду нормального размера; однако его беззаботное «как скажешь» заставило меня осознать скорее границы моего авторитета, нежели его силу. Когда мы, возвращаясь к машине, опять проходили мимо ресторана «Вилки-Ложки», за столиком у окна в одиночестве сидела дородная женщина, а перед ней стояло мороженое с орехами и карамелью; порция была по-американски щедрой, того размера, который у европейцев вызывает одновременно зависть и осуждение.

– Каждый раз, когда я вижу толстых людей, они едят, – высказала я свои мысли вслух, когда мы отошли от женщины на достаточное расстояние. – И не надо рассказывать всю эту чушь про железы, гены и медленный метаболизм. Дело в еде. Они толстые, потому что едят неправильную еду, едят ее слишком много и едят все время.

Как обычно, никакой реакции в ответ – ни «точно», ни даже «угу». Наконец, после того как мы прошли целый квартал:

– Знаешь, ты бываешь резковата.

Я была так поражена, что остановилась.

– Кто бы говорил!

– Да. Я такой. Интересно, откуда это у меня.

Потом, когда мы ехали домой, каждый раз, когда я решала сказать что-нибудь – про бесцеремонных водителей на спортивных внедорожниках (которые я предпочитала шутливо называть «номер на одного») или про слишком кричащую рождественскую иллюминацию в Найаке, – я понимала, что это будет звучать как нудеж, и проглатывала свои реплики. Похоже, я была из тех людей, которые, следуя закону, гласящему: «Если не можешь сказать ничего приятного…», предпочитают не говорить ничего. Наше ничем не разбавленное молчание в машине было предвкушением долгих периодов мертвого эфира, которые будут случаться в Клэвераке.

Дома вы с Селией весь день занимались изготовлением елочных украшений, и ты помог ей вплести в волосы кусочек мишуры. Ты был в кухне и раскладывал на противне замороженные рыбные палочки, когда я прибежала из спальни и попросила тебя застегнуть верхнюю пуговицу на моем ярко-розовом шелковом платье.

– Ого, – сказал ты, – ты выглядишь не очень-то по-матерински.

– Мне хотелось бы создать атмосферу особого случая, – сказала я. – Я думала, тебе нравится это платье.

– Нравится. До сих пор, – пробормотал ты, застегивая пуговицу. – Этот разрез на бедре довольно высокий. Ты же не хочешь, чтобы он чувствовал себя неловко.

– Очевидно, я уже заставила кое-кого чувствовать себя неловко.

Я ушла, чтобы надеть серьги и подушиться «Опиумом», а потом вернулась в кухню и обнаружила, что Кевин в кои-то веки не буквально последовал моим указаниям – я ведь отчасти ожидала, что он нарядится в «нормального размера» костюм кролика или защитный комбинезон. Он стоял у раковины, повернувшись ко мне спиной, но даже в такой позе было видно, что его роскошные черные брюки из искусственного шелка сидят на узких бедрах и спускаются почти до самых кожаных туфель. Эту белую рубашку я ему не покупала; судя по объемным рукавам и изящной драпировке, это была рубашка для фехтования.

Я была по-настоящему тронута и уже собиралась воскликнуть, как прекрасно он выглядит, когда не надевает вещи для восьмилетних детей, и тут он обернулся. В руках он держал целую холодную курицу. Вернее, она была целой, пока он не отодрал от нее обе половинки грудки и одну ножку, которую еще обгладывал.

Наверное, я побледнела.

– Я собираюсь везти тебя на ужин в ресторан. Зачем ты перед уходом почти целиком съедаешь запеченную курицу?

Кевин ладонью вытер жир с уголка рта и с плохо скрываемой ухмылкой ответил:

– Я был голоден. – Достаточно редкое заявление, чтобы не счесть его уловкой. – Ну, знаешь, растущий организм…

– Убери это немедленно и надень пальто.

Естественно, когда мы уселись за столик в «Хадсон-Хаус», наш растущий организм уже достаточно подрос за день, и он признал, что аппетит у него пропал. Я могла преломить хлеб со своим сыном только в самом буквальном смысле, потому что он отказался заказывать первое блюдо или даже закуски, предпочтя крошить лежащие в корзинке хрустящие булочки. И хотя он рвал дрожжевое тесто на все более мелкие кусочки, я не думаю, что он что-то съел.

Я демонстративно заказала салат месклан[218], голубиную грудку в качестве закуски, лосося, и целую бутылку совиньон блан, которую я, похоже, прикончу.

– Итак, – начала я, борясь со смущением и ковыряя салат под аскетическим взглядом Кевина (мы ведь в ресторане, и с чего я должна чувствовать себя неловко за едой?), – как дела в школе?

– Идут, – ответил он. – Большего просить невозможно.

– Я могу узнать чуть больше деталей?

– Хочешь услышать график моих занятий?

– Нет. – Я очень не хотела раздражаться. – Например, какой у тебя любимый предмет в этом полугодии?

Я слишком поздно вспомнила, что для Кевина слово «любимый» касается исключительно восторга, который испытывают другие люди и которого ему нравится их лишать.

– Ты подразумеваешь, что мне вообще нравятся какие-то предметы.

– Ну, – заметалась я, испытывая трудности с тем, чтобы взять на вилку достаточно малое количество рукколы и не испачкать медово-горчичной заправкой подбородок, – ты не думал о том, чтобы пойти на какие-нибудь дополнительные занятия?

Он посмотрел на меня с тем же скептицизмом, с которым будет позже встречать мои вопросы о меню в столовой Клэверака. Может быть, мне даже повезло, что он не соблаговолил ответить на этот вопрос.

– А твои… м-м… учителя? Есть среди них кто-то, кто особенно…

– А какие группы ты сейчас слушаешь? – серьезно сказал он. – Дальше ты можешь начать выспрашивать о том, нет ли в классе какой-нибудь хорошенькой сучки, которая сидит в первом ряду и на которую у меня зудит. Таким образом ты сможешь плавно перейти к тому, что это, конечно, мое личное дело, но прежде чем завалить какую-нибудь цыпочку, мне, возможно, стоит решить подождать, пока я буду готов. Где-то в районе десерта ты можешь спросить про нарко-о-о-тики. Так, осторожненько, потому что ты не хочешь напугать меня настолько, чтоб я начал завираться, поэтому ты должна сказать, как ты сама экспериментировала, но это не значит, что мне тоже следует экспериментировать. И наконец, когда ты высосешь всю эту бутылку, ты можешь принять сентиментальный вид и сказать, как это замечательно – с удовольствием проводить время вместе, и ты можешь подвинуться на стуле, и обнять меня за плечи, и немножко их сжать.

– Ладно, мистер Ехидство, – я перестала есть салат. – О чем ты хочешь поговорить?

– Это была твоя идея. Я никогда не говорил, что хочу, блин, разговаривать хоть о чем-то.

Эта перепалка произошла как раз, когда принесли мою голубиную грудку с конфи из красной смородины, и я принялась ее резать. Кевин умел превращать удовольствие в тяжелую работу. А что касается его следующей реплики, последовавшей за тремя или четырьмя минутами молчания, то я могу лишь прийти к заключению, что он меня пожалел. Позже, в Клэвераке, он никогда не будет уступать первым; но в конце концов, в «Хадсон-Хаус» ему было всего четырнадцать.

– Ладно, у меня есть тема, – предложил он коварно, беря ярко-красный цветной карандаш из стакана с бесплатными карандашами, которые в ресторанах стали такими же вездесущими, как самокаты на улицах. – Ты вечно жалуешься на эту страну и жалеешь, что ты не в Малайзии или типа того. В чем твоя проблема со страной. В самом деле. Американский материализм?

Так же, как и Кевин, я, предлагая ему это «свидание», подозревала ловушку, но у меня впереди было первое блюдо и две трети бутылки, так что я не хотела провести это время, рисуя крестики-нолики на одноразовой скатерти.

– Нет, я думаю, дело не в этом, – искренне ответила я. – В конце концов, как сказал бы твой дедушка…

– Материалы – это все. Так что тебя не устраивает?

Ты точно будешь потрясен, но в тот момент я не смогла придумать ничего, что было бы не так с Соединенными Штатами. Меня часто ставят в тупик ситуации в таком духе: например, когда в самолете я откладываю книгу и сидящий рядом незнакомец затевает разговор и спрашивает, какие еще романы мне понравились. Я впадаю в такой ступор, что мой сосед может подумать, что засунутая в карман переднего сиденья книжка в мягкой обложке – это первое произведение, которое я прочла за свою жизнь. Я дорожила своим подозрительным отношением к Соединенным Штатам, даже если благодаря тебе я научилась неохотно отдавать стране должное за то, что она, по крайней мере, является энергичным и основанным на импровизации местом и, несмотря на внешний налет послушания, культивирует впечатляющее изобилие откровенных сумасшедших. Внезапно оказавшись не в состоянии назвать хоть одну черту этой страны, которая доводит меня до белого каления, я на секунду почувствовала, как почва уходит у меня из-под ног и забеспокоилась, что я, возможно, держала США на расстоянии не из утонченного космополитизма, а из-за мелких предрассудков.

Тем не менее в самолетах мне в конце концов приходит в голову, что я обожаю «Под покровом небес» Пола Боулза[219]. Потом я вспоминаю «Излучину реки» В.С. Найпола[220], а это всегда напоминает мне восхитительные «Женские игры» Пола Теру[221] – и все, я вновь возвращаюсь к способности читать.

– Она уродливая, – утверждаю я.

– Что именно? Янтарь полей?[222]

– Весь этот дрянной фастфуд. Весь этот пластик. Он распространяется по всей стране, словно картофельная гниль.

– Ты говорила, что тебе нравится Крайслер-билдинг[223].

– Это старая постройка. Большая часть современной американской архитектуры просто кошмарна.

– Значит, эта страна – помойка. Почему где-то еще лучше.

– Ты почти не бывал «где-то еще».

– Вьетнам – дыра. Это озеро в Ханое воняло.

– Но разве люди не показались тебе великолепными? Пусть даже просто физически.

– Ты возила меня в Азию ради узкоглазых телок? Я мог бы сам забронировать такой пакетный тур в Интернете.

– Веселишься? – сухо спросила я.

– Бывало и веселее. – Он бросил в корзину хлебный шарик. – А еще все парни, на мой взгляд, выглядели как девушки.

– А я думала, это было удивительно, – настаивала я, – как по берегам этого озера, пусть оно и вправду воняло, вьетнамцы платили мелким дельцам с напольными весами несколько донгов, чтобы взвеситься – в надежде, что они набрали несколько фунтов. Это биологически нормально.

– Посади этих узкоглазых вокруг бездонной бочки с картошкой фри на достаточно долгое время, и они разожрутся так, что в ширину станут больше, чем в высоту, как все эти завсегдатаи торговых центров в Нью-Джерси. Ты думаешь, только американцы жадные? Я на уроках не особо вникаю в историю Европы, но я так не думаю.

Мне принесли лосося, на которого у меня уже было маловато аппетита, и я забарабанила пальцами по столу. На фоне вида на море во всю стену, в этой кричащей белой рубашке с широкими рукавами, поднятым воротником и V-образным вырезом, открывавшим грудь, Кевин мог сойти за Эррола Флинна[224] из «Капитана Блада»[225].

– Акцент, – сказала я. – Я его ненавижу.

– Это и твой акцент тоже, – ответил он. – Даже если ты произносишь tomato с долгим «а»[226].

– Ты считаешь, это претенциозно.

– А ты нет?

Я рассмеялась, чуть-чуть.

– Ладно. Это претенциозно.

Обстановка немного разрядилась, и я подумала, надо же, может быть, эта «вылазка», в конце концов, не такая уж плохая идея. Может быть, мы к чему-то придем. Я принялась беседовать с ним всерьез.

– Слушай, есть кое-что в этой стране, что я в самом деле не выношу. Это недостаток ответственности. Все, что не так в жизни американца, – это чья-то чужая вина. Все эти курильщики, которые гребут миллионы долларов от табачных компаний, – они что, не знали об этих рисках в течение сорока лет? Не можешь бросить? Виновата компания «Филип Моррис»[227]. Не успеешь оглянуться, как толстяки станут подавать в суд на компании фастфуда, потому что едят слишком много бигмаков!

Я сделала паузу и спохватилась:

– Я понимаю, что ты все это уже слышал.

Конечно же, Кевин просто заводил меня, как пружинную игрушку. На его лице было такое же сосредоточенное и злорадное выражение, какое я недавно видела у мальчишки, который с помощью дистанционного управления заставлял модель гоночной машины с шумом съезжать со скал в парке Талмана.

– Пару раз, – согласился он, подавив улыбку.

– Те, кто занимается спортивной ходьбой, – сказала я.

– А что с ними.

– Они меня бесят. – Конечно, это он тоже слышал раньше. Но он еще не слышал того, что я сказала дальше, потому что до того дня я не могла до конца это сформулировать. – Люди здесь не могут просто пойти на прогулку, им обязательно нужно делать это в соответствии с какой-нибудь программой. Знаешь, может быть, в этом и есть суть того, что меня не устраивает. Все эти неосязаемые нюансы жизни – по-настоящему хорошие, но неуловимые вещи, которые придают жизни ценность; американцы считают, что все их можно добыть, если вступить в какую-то группу, или подписаться на пожертвование, или сесть на специальную диету, или пройти курс ароматерапии. Дело даже не в том, что американцы думают, что все можно купить; они думают, что если следовать инструкции на упаковке, то продукт должен работать. А когда продукт не работает, и они по-прежнему несчастны, хотя право на счастье закреплено в Конституции, они до посинения таскают друг друга по судам.

– Что значит «неосязаемые нюансы», – сказал Кевин.

– Без разницы, как сказали бы твои друзья. Любовь, радость, озарение. – (С Кевином я могла бы с тем же успехом говорить про зеленых лунных человечков.) – Но их нельзя заказать по Интернету, или научиться им на курсах в Новой школе, или почитать про них в справочнике «Сделай сам». Это не так просто… а может, это и просто – настолько просто, что пытаться следовать инструкциям лишь мешает… Не знаю.

Кевин яростно изрисовывал карандашом одноразовую скатерть.

– Что-нибудь еще?

– Конечно, существует что-нибудь еще, – сказала я, чувствуя ту инерцию, которая начинает работать в разговорах на борту самолета, когда я наконец получаю доступ к библиотеке в своей голове и вспоминаю про «Мадам Бовари», «Джуда Незаметного»[228] и «Поездку в Индию»[229]. – Американцы – толстые, косноязычные и невежественные. Они требовательные, властолюбивые и избалованные. Они самодовольны и высокомерны по поводу своей драгоценной демократии и пренебрежительно относятся к другим народам, потому что считают, что понимают все правильно – и неважно, что половина взрослого населения не ходит на выборы. А еще они хвастливы. Веришь или нет, но в Европе не считается приемлемым тут же вываливать на новых знакомых информацию о том, что ты учился в Гарварде, и у тебя собственный новый дом, и сколько он стоит, и какие знаменитости приходят к тебе на ужин. А еще американцы не понимают, что в некоторых местах считается грубостью сообщать человеку, с которым ты пять минут назад познакомился на вечеринке с коктейлями, о своей любви к анальному сексу – потому что само понятие частной жизни здесь идет побоку. Это потому, что американцы доверчивы к недостаткам и настолько простодушны, что кажутся глупыми. А хуже всего то, что они понятия не имеют о том, что весь остальной мир их не выносит.

Я говорила слишком громко для такого небольшого заведения и для высказывания столь спорных мнений, но я испытывала какой-то странный подъем. Это был первый раз, когда я могла по-настоящему говорить с сыном, и я надеялась, что мы с ним перешли Рубикон. Наконец-то я могла рассказать ему про то, во что я по-настоящему верила, а не просто читать нотацию: пожалуйста, не срывай в саду семейства Корли их призовые розы. Конечно, начала я по-детски нелепо, спросив его «Как дела в школе», а ведь именно он повел наш разговор как умный взрослый, вызвав на откровенность своего собеседника. Но это привело к тому, что я им гордилась. Я как раз собиралась высказаться в этом духе, когда Кевин, который все это время упорно царапал карандашом по скатерти, закончил свой рисунок, поднял глаза и кивнул своим каракулям.

– Ого, – сказал он. – Как много прилагательных.

Синдром дефицита внимания? Как бы не так. Кевин был способным учеником, когда брал на себя такой труд; и он не рисовал картинки на скатерти – он делал заметки.

– Посмотрим, – сказал он и принялся одно за другим вычеркивать красным карандашом слова из списка. – Избалованные. Ты богата. Я не очень уверен насчет того, чего тебе – по твоему мнению – не хватает, но я уверен, что ты можешь себе это позволить. Высокомерные. Довольно точное описание той речи, которую ты только что произнесла. На твоем месте я бы не заказывал десерт, потому что можешь быть уверена: официант плюнет в твой малиновый соус. Косноязычные? Погоди-ка… – Он поискал нужное место на скатерти и прочел вслух, – «Это не так просто… а может, это и просто… Не знаю». Я и сам не могу назвать это строками Шекспира. Мне также кажется, что я сижу напротив дамы, которая то и дело ударяется в разглагольствования по поводу реалити-ТВ, хотя сама она не видела ни единого шоу. А это – одно из твоих любимых словечек, мамси, – невежественно. Дальше: хвастливые. А чем же было вот это – «эти-мудаки-полный-отстой-а-я-настолько-круче-их-всех» – если не хвастовством? Очень похоже на кого-то, кто понимает все правильно, в отличие от всех остальных. Доверчивые… понятия не имеют, что другие люди их не выносят. – Он сделал акцент на этой фразе, а потом посмотрел мне в глаза с открытой неприязнью. – Что ж. Насколько я могу судить, практически единственное, что не делает тебя и остальных тупых американцев одного поля ягодами – это то, что ты не толстая. И лишь потому что ты худая, ты ведешь себя самодовольно, пренебрежительно и надменно. Может, я предпочел бы, чтобы моя мать была толстой коровой, которая по крайней мере не считает себя лучше других в этой гребаной стране.

Я оплатила счет. Следующая наша встреча в формате «мать и сын» произойдет только в Клэвераке.

Поскольку Кевин отговорил меня от покупки самоката, я потратила уйму сил и времени на то, чтобы найти в качестве рождественского подарка для Селии короткоухого прыгунчика[230]. Когда мы с ней посетили зоопарк млекопитающих в Бронксе, она была очарована этим нелепым малышом, который выглядел так, словно слона скрестили с кенгуру, а потом в течение нескольких поколений скрещивали с мышами. Возможно, ввоз их в страну был незаконным: вид пусть и не исчезающий, но все же в зоопарке он был помечен как «вид под угрозой вымирания из-за уничтожения территории обитания», и это не очень-то мне помогло, когда ты стал проявлять нетерпение из-за долгих поисков. В конце концов мы заключили договор: ты закрываешь глаза на то, что я нашла в Интернете зоомагазин, специализирующийся на «необычных» животных, а я закрываю глаза на то, что ты купил Кевину тот арбалет.

Я так и не сказала тебе, в какую сумму мне обошелся подарок для Селии; думаю, не стану говорить и сейчас. Достаточно будет отметить, что иногда хорошо быть состоятельной женщиной. Слоно-землеройка – названная так совершенно напрасно, потому что это не землеройка и не слон, уши у нее огромные и выступающие, но при этом пропорциональные – так вот, она однозначно оказалась самым успешным подарком, который я когда-либо делала. Селия была бы страшно рада и упаковке леденцов, но даже у нашей покладистой дочери имелись степени выражения восторга: когда она распаковала большую стеклянную клетку, то просто вытаращила глаза. Потом она бросилась обниматься, обрушив на меня поток благодарностей. Она то и дело вставала из-за рождественского стола, чтобы проверить, достаточно ли тепло в клетке, или скормить прыгунчику ягодку клюквы. Я уже начала беспокоиться. Животные не всегда хорошо себя чувствуют в другом климате, и подарить такое хрупкое создание чувствительному ребенку, наверное, было поспешным решением.

Наверное, я купила Нюхлика, как окрестила его Селия, не только для нее, но и для себя – пусть даже по той единственной причине, что его нежная, глазастая уязвимость так напоминала мне саму Селию. Длинный, пушистый мех этого создания был похож на тонкие волосы нашей дочери, и этот пушистый шарик весом в сто пятьдесят граммов выглядел словно одуванчик: дунь на него хорошенько, и он разлетится по ветру. Когда Нюхлик поднимался на тонкие и узкие, похожие на ходули задние ноги, казалось, что он вот-вот потеряет равновесие. Он постоянно обнюхивал загаженную по углам клетку своим характерным трубкообразным и цепким носиком-хоботком, и выглядело это одновременно комично и трогательно. Он не столько бегал, сколько скакал, и его существование, ограниченное пределами его небольшого мирка, излучало тот же бодрый, неунывающий оптимизм, с которым Селия вскоре будет смотреть на свои собственные ограничения. Несмотря на то, что короткоухие прыгунчики не являются строгими вегетарианцами – они едят червей и насекомых, – огромные карие глаза придавали Нюхлику испуганный и трепещущий вид, совсем не напоминавший хищника. По телосложению Нюхлик, как и Селия, был жертвой.

Понимая, что ее питомца не следует слишком часто брать в руки, Селия робко просовывала палец в дверцу клетки и гладила его рыжевато-коричневый мех. Когда к ней приходили поиграть друзья, она держала дверь в свою комнату закрытой, а друзей завлекала более прочными игрушками. Может быть, это означает, молила я, что она учится тому, что другие люди могут быть не такими, как она. (Селия была популярна в классе отчасти потому, что проявляла неразборчивость, поскольку приводила домой товарищей для игр, которых другие дети презирали, – например, это избалованное создание с резким голосом по имени Тиа, чья мать имела наглость спокойно заявить мне, что «было бы намного лучше, если бы Тиа позволяли выигрывать в настольные игры». Селия пришла к такому же выводу, хотя ей ничего не говорили, – после ухода своей властной приятельницы она задумчиво спросила меня: «А можно жульничать, чтобы проиграть?») Глядя на то, как наша дочь защищает Нюхлика, я искала в ее лице твердость и решимость, которые указывали бы на зачатки способности защитить себя.

И все же, пусть и неохотно, но я думала вот о чем: возможно, Селия прекрасна в моих глазах, но ее очарование того рода, который посторонние люди обычно не замечают. Ей было всего шесть лет, но я уже опасалась, что она никогда не будет красивой и что вряд ли она сможет держаться достаточно властно. У нее был твой рот – слишком широкий для ее личика, с тонкими бледными губами. Трепетное выражение лица побуждало к осторожности в обращении с ней, а это было утомительно. Эти волосы, такие шелковистые и легкие, позже станут прилизанными, а золотистый цвет к подростковому возрасту потускнеет. Кроме того, разве настоящая красота не должна быть чуть-чуть загадочной? А Селия была слишком простодушной, чтобы предполагать в ней тайны и секреты. У нее было открытое лицо; есть что-то потенциально неинтересное во внешности человека, который расскажет тебе все, что ты захочешь узнать. Да, я уже могла все это предвидеть: она вырастет в молодую девушку, которая безнадежно влюбится в президента школьного совета, а он даже не будет знать о ее существовании. Селия всегда будет отдавать себя по дешевке. Позже она, будучи еще слишком молодой, съедется с мужчиной старше себя, который начнет злоупотреблять ее добротой и который бросит ее ради более пышнотелой женщины, умеющей одеваться. Но по крайней мере, она всегда будет приезжать к нам на Рождество, и будь у нее такая возможность, она стала бы гораздо более прекрасной матерью, чем я.

Кевин избегал Нюхлика – само его имя звучало оскорблением для мальчика-подростка. Он охотно ловил пауков и сверчков и бросал их на съедение в клетку – обычное развлечение для мальчишек и отличное занятие для него, поскольку Селия была слишком брезглива. Но дразнил он ее безжалостно – холодно и с каменным лицом. Ты вряд ли позабыл тот вечер, когда я подала на ужин перепелок, и он убедил ее в том, что тощая маленькая тушка на ее тарелке – это «сама знаешь кто».

Я знаю, Нюхлик являлся всего лишь домашним питомцем, пусть и дорогостоящим, и какой-нибудь печальный конец был неизбежен. Мне следовало подумать об этом, прежде чем дарить ей этого маленького зверька; хотя, конечно же, избегать привязанностей из страха потери – это все равно что избегать самой жизни. Я надеялась, что он проживет подольше, но Селии ничуть не стало от этого легче, когда случилась беда.

Тот вечер в феврале 1998 года был единственным случаем на моей памяти, когда Селия притворялась. Она металась по дому, ползала по полу, поднимала край покрывала на кушетке и внимательно вглядывалась под диван, но, когда я спросила, что она ищет, она прощебетала: «Ничего!» Селия продолжала ползать на четвереньках и после того, как ей пора было ложиться, отказывалась объяснить, в какую игру она играет, но умоляла разрешить ей поиграть подольше. Наконец, терпение мое лопнуло, и я погнала ее спать, несмотря на сопротивление. Такое непослушание было не в ее духе.

– Как поживает Нюхлик? – спросила я, пытаясь ее отвлечь, когда включила свет в ее комнате.

Тело ее напряглось, и когда я закинула ее на кровать, она не смотрела на клетку. После паузы Селия прошептала:

– У него все хорошо.

– Я не вижу его отсюда, – сказала я. – Он прячется?

– Он прячется, – ответила она еще тише.

– Может, пойдешь найдешь его и покажешь мне?

– Он прячется, – сказала она, по-прежнему не глядя в сторону клетки.

Прыгунчик иногда спал в углу клетки или под веткой, но, когда я сама пошарила в клетке, я его не нашла.

– Ты ведь не позволяла Кевину играть с Нюхликом? – резко спросила я таким тоном, каким могла бы спросить, не сунула ли она Нюхлика в блендер.

– Это все я виновата, – выдохнула она и всхлипнула. – Я д-думала, что закрыла дверцу клетки, но, наверно, не з-з-закрыыыыла! Потому что, когда я пришла после ужина, она была открыта, а его не было! Я везде искала!

– Тихо, тихо, успокойся, мы его найдем, – утешала ее я, но она не успокаивалась.

– Я глупая! Кевин так говорит, и он прав! Я глупая! Глупая, глупая, глупая!

Она так сильно ударила себя по виску сжатой в кулачок рукой, что мне пришлось схватить ее за запястье.

Я надеялась, что приступ рыданий скоро закончится, но горе маленькой девочки – поразительно стойкая вещь, и сила ее самобичевания заставила меня дать ей ложные обещания. Я уверяла ее, что Нюхлик вряд ли ушел далеко и что к утру он обязательно вернется в свою уютную клетку. Ухватившись за коварно предложенную мной соломинку, Селия задрожала и затихла.

Кажется, мы не сдавались до трех часов ночи – и еще раз спасибо тебе за помощь. Наутро тебе нужно было ехать на работу, и нам обоим предстояло не выспаться. Мы проверили все щели; ты отодвинул сушильную машину; я переворошила мусор в ведре. Добродушно бормоча «Где же этот проказник?», ты вытащил все книги с нижних полок, а я собралась с духом и проверила, нет ли шерсти в измельчителе под раковиной.

– Не хочу усугублять словами «Я же тебе говорил!», – сказал ты, когда мы оба рухнули на пол в гостиной с комками пыли в волосах. – И я правда считал, что он очень милый. Но это редкое, хрупкое животное, а она всего лишь первоклассница.

– Но она была такой добросовестной. Никогда не забывала налить ему воды, не перекармливала. И что, просто оставила открытой дверцу?

– Она рассеянна, Ева.

– Это правда. Наверное, можно заказать еще одного…

– Даже не думай. Одного урока в год на тему смертности достаточно.

– Думаешь, он мог выбраться наружу?

– В этом случае он уже замерз насмерть, – весело ответил ты.

– Спасибо.

– Это лучше, чем собаки…

Вот такую историю я рассказала Селии на следующий день: что Нюхлик пошел играть на улицу, где он будет гораздо счастливее, потому что там много свежего воздуха, и у него появится много друзей среди других животных. Эй, почему мне было не обратить это себе на пользу? Селия поверила бы во что угодно.

При прочих равных можно было бы ожидать, что я стану вспоминать бледность и тоску нашей дочери на протяжении следующей недели, но никак не обычные дела по дому. Но при нынешних обстоятельствах у меня есть веская причина для того, чтобы вспомнить, что в санузле, которым пользовались дети, в те выходные засорилась раковина. Дженис должна была прийти только в понедельник, а я никогда не была против того, чтобы самой время от времени заниматься уборкой. Поэтому я уничтожила засор сама: залила в раковину средство для удаления засоров, потом по инструкции добавила сверху стакан холодной воды и оставила на некоторое время, чтобы средство подействовало. А потом я убрала бутылку со средством от засоров на место. Ты всерьез думал, что по прошествии всего этого времени я изменю свою версию? Я убрала ее на место.

Ева

8 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

вот опять, боже мой, опять. Мне следовало догадаться об этом в понедельник, когда все мои коллеги внезапно принялись меня избегать.

Стандартный случай. В пригороде Сан-Диего пятнадцатилетний Чарльз «Энди» Уильямс[231] – тощий, непритязательного вида белый паренек с тонкими губами и спутанными волосами, похожими на потертый ковер, принес в старшую школу «Сантана» пистолет 22-го калибра в своем рюкзаке. Он спрятался в мужском туалете, где застрелил двоих, а потом пошел в холл и принялся стрелять по всему, что двигалось. Двое учеников были убиты, тринадцать ранены. Когда он снова отступил в туалет, полиция нашла его там скорчившимся на полу, с приставленным к голове пистолетом. Он нелепо скулил: «Это всего лишь я»; его арестовали без сопротивления. На данный момент почти само собой разумеется, что он только что расстался со своей девушкой, которой было двенадцать лет.

Любопытно, что в новостях в понедельник вечером некоторые из его соучеников охарактеризовали стрелка – как обычно, – как того, к кому «цеплялись» и кого преследовали как «урода, придурка и неудачника». Тем не менее другая группа детей утверждала, что у Энди имелось довольно много друзей, его и близко нельзя было назвать непопулярным, и не сказать, чтоб его особенно доставали; наоборот, он «пользовался популярностью». Эти последние описания, должно быть, смутили нашу публику, так как сегодня вечером, когда Джим Лерер вновь обратился к этой истории, в очередной раз вопрошая «почему, почему, почему», все описания стрелка как «популярного» были опущены. Если Энди Уильямса не задирали, то он не может служить подтверждением модной нынче интерпретации этих случаев как «мести ботаников», а она предположительно должна научить нас не более строгому контролю за оружием, а озабоченности муками несовершеннолетних изгоев.

Соответственно, в то время как Энди Уильямс теперь почти так же знаменит, как его эстрадный тезка[232], я сомневаюсь, что среди потребителей новостей в этой стране найдется хоть один, который сможет назвать имена тех двоих учеников, которых он застрелил, – подростков, не сделавших ничего плохого, а всего лишь пришедших в туалет в то утро, когда их более удачливые одноклассники решили заставить свои мочевые пузыри потерпеть до конца урока геометрии – Брайан Закор и Рэнди Гордон. Осуществляя то, что я могу назвать лишь гражданским долгом, я выучила их имена наизусть.

На протяжении своей жизни я слышала, как родители упоминали ужасающие случаи, в которых что-то происходило с их детьми: как на них опрокидывалась целая кастрюля с кипящим рагу из индейки или как они доставали своенравную кошку через окно на третьем этаже. До 1998 года я считала, что понимаю, о чем они говорят – или о чем избегают говорить, поскольку вокруг таких историй часто возникает забор и доступ к ним разрешен как в палату интенсивной терапии – только самым близким родственникам. Любые личные беды других людей исключительны, и я была бы благодарна за знак «Вход воспрещен», по другую сторону которого я могла бы скрыть тайное и оскорбительное чувство облегчения от того, что с моими любимыми людьми все в порядке. И все же мне казалось, что я в общих чертах представляю себе то, что лежит по ту сторону этого знака. Будь то дочь или дедушка, боль остается болью. Что ж, я прошу прощения за свои предположения. Я понятия не имела о том, каково это.

Когда ты являешься родителем, то что бы ни случилось, как бы далеко ты ни был в этот момент и насколько не в силах был бы предотвратить произошедшее, тебе кажется, что все, что случается с ребенком – это твоя вина. Ты – все, что есть у твоих детей, и их убежденность в том, что ты сможешь их защитить, заражает и тебя. Так что на случай, если ты, Франклин, ждешь, что я просто еще раз начну отрицать вину, то напротив: в широком смысле это до сих пор ощущается как моя вина, и в широком смысле так было, когда это случилось.

Как минимум, я жалею о том, что не настояла на своем по части наших договоренностей о присмотре за детьми. Мы наняли Роберта, студента-сейсмолога из обсерватории Ламонт-Доэрти[233], чтобы он забирал Селию из школы и находился у нас дома, пока один из нас не вернется домой с работы – и такими и должны были оставаться правила. Вопреки всему, нам удалось уговорить Роберта остаться у нас, хоть он и грозился уйти, – мы уверили его, что Кевин уже достаточно взрослый, чтобы о себе позаботиться, и Роберту нужно присматривать только за Селией. Но тут у тебя случился период увлечения воспитанием самостоятельности. Кевину было четырнадцать – столько же, сколько другим подросткам из нашего района, которые присматривали за детьми. Если Кевину нужно было стать достойным доверия, то сначала ему требовалось доверить что-то; конечно, на словах это звучало хорошо. Так что ты сказал Роберту, что он может быть свободен, как только Кевин возвращается из школы и как только Роберт предупредил его, что теперь он должен присматривать за Селией. Это решило постоянно возникавшую проблему: ты застревал в пробке, я задерживалась на работе, и Роберт, пусть и получавший хорошее вознаграждение за потраченное время, оказывался в затруднительном положении и нервничал в нашем доме на променаде Палисейд, когда ему нужно было возвращаться к исследованиям, ожидавшим его в Ламонте.

Когда я пытаюсь вспомнить тот понедельник, мой разум отшатывается, словно уворачиваясь от летящего с огромной скоростью мяча в тетерболе[234]. Потом воспоминание, подчиняясь центробежной силе, делает обратную дугу, и когда я выпрямляюсь, оно бьет меня по голове.

Я в очередной раз задержалась на работе. Благодаря новой договоренности с Робертом я меньше терзалась чувством вины, лишний час оставаясь в офисе. Превосходство «КН» в нише бюджетных путешествий стало слабеть. Теперь у нас было гораздо больше конкурентов, чем в начале: появились The Lonely Planet и The Rough Guide; к тому же вся страна купалась в деньгах от растущего рынка ценных бумаг, и спрос на дешевые путешествия, на которых мы специализировались, резко упал. Так что наперекор своим убеждениям я разрабатывала совершенно новое предложение – серию «КН для “бумеров”[235]». Целевой аудиторией серии должны были стать люди, в изобилии владеющие акциями в интернет-стартапах, возможно, имеющие лишний вес и испытывающие ностальгию по своей первой спонтанной поездке в Европу в шестидесятые, в компании потрепанного экземпляра «КН». Эти люди убеждены, что они все еще студенты – если не фактически, то в душе; они привыкли к каберне по 30 долларов за бутылку, но причудливым образом сохранили дух авантюризма – то есть они стремятся к комфорту, при условии что он не является тем, что подразумевает это слово, и безусловно, ни в коем случае не желают прибегать к помощи отсталого «Синего путеводителя», как это делали их родители. И тут зазвонил телефон.

Ты велел мне ехать осторожно. Ты сказал, что она уже в больнице, и прямо сейчас я ничего не могу сделать. Ты сказал, что жизнь ее вне опасности. Ты повторил это несколько раз. Все сказанное было правдой. Потом ты сказал, что с ней «все будет хорошо», и вот это оказалось неправдой, хотя многие люди, приносящие дурные вести, совершенно не способны устоять перед потребностью высказать столь беспочвенные утешения.

У меня не было выбора – мне пришлось ехать осторожно, потому что транспортный поток на мосту Джорджа Вашингтона едва двигался. Когда я наконец увидела в приемном покое больницы твое опавшее лицо, я поняла, что ты все-таки любил ее, и отругала себя за то, что когда-либо в этом сомневалась. К моему облегчению, Кевина не было с тобой, иначе я могла бы выцарапать ему глаза.

Редко случалось, чтобы твои объятия так мало меня утешали. Я продолжала обнимать тебя все крепче, чтобы хоть что-то почувствовать – как выжимаешь пустой тюбик крема для рук, пока он не засвистит.

Она уже в операционной, объяснил ты. Пока я добиралась, ты отправил Кевина домой, потому что теперь оставалось только ждать, и незачем было заставлять его чувствовать себя еще хуже, чем сейчас. Но я задумалась: а не прогнал ли ты его из больницы, чтобы уберечь от меня.

Мы сидели на тех же металлических стульях цвета морской волны, на одном из которых я мучительно ждала, что Кевин расскажет врачам, как я сломала ему руку. Может быть, с тоской предположила я, все последние восемь лет он ждал подходящего момента. Я сказала:

– Я не понимаю, что произошло.

Я говорила спокойно. Я не кричала. Ты ответил:

– Я вроде все тебе рассказал. По телефону.

– Но это бессмыслица. – Мой тон совершенно не был вздорным – он был просто озадаченным. – Зачем она… что она вообще делала с этим средством?

– Дети, – пожал плечами ты. – Играла. Наверное.

– Но… Она ведь… ох… – Мой разум то и дело отключался. Мне пришлось заново восстанавливать в своей голове то, что я хотела сказать, повторять себе наш разговор, где мы были, что говорили дальше… Санузел. Да.

– Она сейчас сама ходит в туалет и в ванную, – снова заговорила я. – Но ей не нравится там находиться. Никогда не нравилось. Она не стала бы там играть.

Зарождающаяся настойчивость в моем голосе, должно быть, звучала рискованно. Мы отошли назад от опасной черты. Селия еще в операционной. Мы не стали ссориться, и ты держал меня за руку.

Появился врач – мне показалось, что прошли долгие часы. За это время ты дважды звонил домой по сотовому телефону – так, чтобы я не слышала, словно хотел меня пощадить; и ты купил мне кофе в автомате у стены, и сейчас его поверхность была покрыта морщинистой пленкой. Когда медсестра указала на нас хирургу, я внезапно поняла, почему некоторые люди боготворят своих врачей и почему врачи склонны чувствовать себя подобными богам. Но бросив один-единственный взгляд на его лицо, я увидела, что он не очень-то ощущает себя подобием бога.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Мы очень старались. Но повреждения оказались слишком серьезными. Боюсь, нам не удалось спасти глаз.

Нас уговорили поехать домой. Селия была под сильным наркозом и останется под ним еще на какое-то время. Недостаточно надолго, подумала я. Мы, спотыкаясь, вышли из приемной. По крайней мере, сказал ты деревянным голосом, он говорит, что с другим глазом, возможно, все в порядке. Всего лишь утром я воспринимала как должное тот факт, что у нашей дочери два глаза.

На парковке было холодно – вылетев из офиса, я забыла там пальто. У нас было две машины, чтобы поехать домой, и от этого мне стало еще холоднее. Я ощутила такое чувство, словно мы в каком-то смысле стоим на распутье, и если сейчас мы стартуем в разных транспортных вселенных, то позже окажемся в одном и том же месте лишь в самом банальном, географическом смысле. Должно быть, ты ощутил ту же потребность подтвердить то, что мы (как в последнее время начали говорить мои сотрудники по пять раз на дню) – одна команда, потому что ты пригласил меня в свою машину, чтобы несколько минут поговорить и согреться.

Я скучала по твоему старому голубому пикапу, который ассоциировался у меня с периодом, когда ты за мной ухаживал: как он летел по автостраде с опущенными стеклами, а его акустическая система вибрировала, словно ожившие строки песен Брюса Спрингстина. Этот пикап был больше похож на тебя – по крайней мере, на прежнего тебя: классический, по-домашнему уютный, честный. Даже чистый. Эдвард Хоппер[236] никогда бы не стал рисовать тот громоздкий полноприводный внедорожник, которым ты его заменил. Его кузов неестественно возвышался над широкими и слишком большими колесами, а грубые выступающие очертания были словно у надувной лодки. Агрессивная форма крыльев и вздыбленная поза напоминали мне тех бедных маленьких ящериц, чьим единственным оружием является демонстрация; утрированная, карикатурная мужественность этого автомобиля подтолкнула меня к тому, чтобы съязвить, как в лучшие времена:

– Если заглянуть под шасси, готова поспорить, там можно обнаружить крошечный член.

По крайней мере, ты рассмеялся.

Печка работала хорошо – даже слишком, потому что через несколько минут в машине стало душно. Эта машина была больше прежней, но в старом голубом форде никогда не возникало такого ощущения клаустрофобии, если мы сидели в нем вдвоем.

Наконец ты откинул голову на мягкий подголовник и уставился в потолок.

– Не могу поверить, что ты не убрала его на место.

Пораженная, я не ответила.

– Я думал не говорить этого, – продолжил ты. – Но если бы я смолчал, то я не говорил бы об этом, не говорил бы неделями, и мне показалось, что это хуже.

Я облизнула губы. Я начала дрожать.

– Я его убрала.

Ты уронил голову, потом вздохнул.

– Ева. Не заставляй меня это делать. Ты пользовалась средством для прочистки труб в субботу. Я помню это, потому что ты несколько раз сказала о том, что сток в детском санузле странно пахнет или что-то в этом роде; а позже в тот день ты предупредила, чтобы мы в течение часа не лили воду в раковину, потому что ты налила туда средство от засоров.

– Я его убрала, – сказала я. – На место, в верхний шкафчик, на котором стоит блокировка от детей и до которого Селия не смогла бы достать, даже встав на стул!

– Тогда как же он оказался снаружи?

– Хороший вопрос, – ледяным тоном сказала я.

– Слушай, я понимаю, что ты обычно очень внимательна с едкими веществами и запираешь их в шкаф автоматически. Но люди – не роботы…

– Я помню, что убрала его, Франклин.

– Ты помнишь, как обулась сегодня утром? Помнишь, как закрыла дверь, уходя из дома? Сколько раз мы садились в машину, а потом возвращались в дом, чтобы удостовериться, что плита выключена? Если выключать ее – предположительно вторая натура?

– Но она ведь всегда выключена, так? Это почти правило, да практически афоризм: Плита Всегда Выключена.

– А я скажу тебе, когда она не выключена, Ева: в тот единственный раз, когда ты не озаботишься тем, чтобы проверить это дважды. И вот тогда гребаный дом сгорает дотла.

– Зачем мы ведем этот бессмысленный разговор, когда наша дочь в больнице?

– Я хочу, чтобы ты это признала. Я не говорю, что не прощу тебя. Я знаю, что ты чувствуешь себя ужасно. Но чтобы это преодолеть, нужно посмотреть в лицо…

– Дженис приходила сегодня утром; может быть, она забыла его убрать.

По правде говоря, я ни на минуту не подумала, что Дженис могла проявить такую небрежность, но я отчаянно пыталась отогнать от себя картину, которая начала складываться в моей голове, как только я приняла в расчет более правдоподобного подозреваемого.

– Дженис не нужно было средство от засоров. Все стоки были чистыми.

– Хорошо, – собралась с духом я. – Тогда спроси Кевина, как оказалось, что эта бутылка не была заперта в шкафчике.

– Я так и знал, что мы до этого дойдем. Сначала «ах, какая загадка», потом виновата домработница, кто остается? И какой сюрприз: Ева, которая сама никогда ничего не делает неправильно, указывает на своего собственного сына!

– Он должен был за ней присматривать. Ты сказал, что он для этого достаточно взрослый…

– Да, это случилось в его дежурство. Но она находилась в туалете; он говорит, что дверь была закрыта, а мы же не поощряли нашего четырнадцатилетнего сына врываться к сестре в сортир!

– Франклин, эта история не складывается в единую картину! Сейчас не имеет значения, почему средство было не в шкафчике. Забудь пока об этом, ладно? Скажи, зачем Селия стала бы лить жидкость для прочистки труб себе в глаз?

– Понятия не имею! Может быть, это потому, что дети не только глупые, но и творческие создания, и это смертельная комбинация! Иначе зачем нам вообще держать все это дерьмо под замком? Важно то, что Кевин сделал все, что должен был сделать. Он говорит, что прибежал сразу, когда она начала кричать, и когда обнаружил, в чем дело, стал лить воду на ее лицо и промыл ей глаз – так хорошо, как сумел. А потом он вызвал скорую – даже раньше, чем позвонил мне на сотовый. И это было совершенно правильно, он все сделал в нужном порядке, и он просто молодец.

– Он не позвонил мне.

– Что ж, – сказал ты, – интересно почему.

– Повреждения… – я перевела дух. – Повреждения серьезные, так? Они должны были быть очень, очень серьезными… – Я расплакалась, но заставила себя перестать, потому что мне нужно было все это выяснить. – Если она потеряла глаз – а ведь сейчас хирурги справляются с такими случаями лучше, чем раньше – значит, он… Значит, там было месиво. Для этого нужно… ох… Для этого нужно время. – Я снова замолчала, слушая, как печка гонит в салон теплый воздух. Воздух стал сухим, слюна у меня во рту – густой и липкой. – Нужно время, чтобы это средство начало работать. Вот почему в инструкции сказано… оставить его на какое-то время, чтобы оно подействовало.

Я непроизвольно прижала пальцы к глазам, ощупывая тонкие веки, а под ними – гладкие, нежные округлости глазных яблок.

– Что ты такое говоришь? Обвинить его в том, что он за ней недоглядел – это уже достаточно серьезно…

– Врач сказал, что у нее останутся шрамы! Что она получила ожог всей этой стороны лица! Время, для этого требовалось время! Может, он и правда смыл средство с ее лица, но когда? Когда он закончил?

Ты схватил меня за руки, поднял их по бокам от моей головы и посмотрел мне в глаза.

– Закончил с чем? С домашними заданиями? С тренировкой по стрельбе из лука?

– Закончил, – простонала я, – с Селией.

– Не смей больше так говорить! Никому! Даже мне!

– Подумай сам! – я рывком освободила руки. – Чтобы Селия полила себя кислотой?! Селия всего боится! И ей шесть лет – не два года! Я знаю, ты не считаешь ее особо сообразительной, но она не дебилка! Она знает, что нельзя трогать плиту, и она не ест отбеливатель! А вот Кевин может дотянуться до этого шкафчика, и Кевин может открыть блокировку от детей даже во сне! Он не ее спаситель. Он это сделал! Ох, Франклин, он это сделал…

– Мне стыдно за тебя, стыдно, – сказал ты мне в спину, когда я, скрючившись, отвернулась к двери. – Демонизировать собственного ребенка только потому, что ты не можешь признать свою невнимательность. Это хуже, чем трусость. Это ненормально. Ты тут мечешься и выдвигаешь чудовищные обвинения, и как всегда, у тебя нет доказательств. Тот врач – разве он сказал, что история Кевина хоть в чем-то не согласуется с ее травмами? Нет. Нет, не сказал. Только его мать может обнаружить сокрытие какого-то неописуемого зла – она ведь такой эксперт в медицине и такой эксперт по едким химикатам, потому что она иногда занимается уборкой в доме.

Как всегда, ты не смог дальше кричать на меня, когда я плакала.

– Послушай, – умоляюще сказал ты, – ты не понимаешь, что говоришь, потому что ты расстроена. Ты не в себе. Это тяжело, и дальше тоже будет тяжело, потому что тебе придется на это смотреть. Ей будет больно, и какое-то время выглядеть это будет ужасно. Единственное, что может облегчить тебе все это – признание твоей роли в случившемся. Селия – даже Селия, с этим своим прыгунчиком – признала, что это была ее вина. Она оставила клетку открытой! И это часть того, что причиняет боль: не только то, что случилось что-то печальное, но и то, что, поступи она иначе, этого бы не случилось. Она берет на себя ответственность, а ей ведь всего шесть! Почему ты не можешь этого сделать?

– Я бы очень хотела взять на себя ответственность, – прошептала я, затуманив дыханием боковое стекло. – Я бы хотела сказать: ох, я убить себя готова за то, что оставила этот очиститель там, где она смогла его найти! Разве ты не понимаешь, насколько это было бы легче? Отчего мне стало бы так убиваться, если бы это была моя вина и только моя вина? В таком случае это не было бы так страшно. Франклин, это серьезно, это не просто маленькая девочка, которая расчесала свою экзему! Я не знаю, как он таким стал, но он – кошмар, и он ее ненавидит…

– Хватит! – Ты заявил это, словно закончил литургию, произнеся это слово низким и громким голосом, как звенящее «Аминь» в благословляющей молитве. – Я не часто диктую условия. Но Кевин получил невероятную травму. Его сестра больше никогда не будет прежней. Он не потерял голову в момент кризиса, и я хочу, чтобы он этим гордился. Однако именно он был с ней дома, и он неизбежно станет тревожиться, что все это случилось по его вине. Так что ты прямо сейчас пообещаешь мне, что ты сделаешь все, что только в твоих силах, чтобы убедить его, что это не так.

Я потянула ручку и приоткрыла дверцу на несколько дюймов. Я думала: мне нужно выбираться отсюда, мне нужно уходить.

– Нет, не уходи, – сказал ты, удержав меня за руку. – Я хочу, чтобы ты пообещала.

– Пообещала, что стану держать рот на замке или что поверю в его невнятную историю? Можно добавить – еще в одну?

– Я не могу заставить тебя поверить в собственного сына. Хотя я, черт побери, пытался.

В одном ты был прав: у меня не было никаких доказательств. Только лицо Селии. Разве я оказалась не права? Она никогда не станет красавицей, да.

Я вылезла из машины и посмотрела на тебя через открытую дверь. Холодный ветер трепал мои волосы, а я стояла прямо, словно мне кто-то напомнил о хрупких военных перемириях, которые недоверчивые генералы заключают посреди опустевшего поля битвы.

– Ладно, – сказала я. – Назовем это несчастным случаем. Ты можешь даже сказать ему: боюсь, твоя мать в субботу забыла убрать в шкафчик средство от засоров. В конце концов, он знал, что я чистила засор в этом стоке. Но взамен ты пообещаешь мне вот что: мы некогда больше не оставим Кевина наедине с Селией. Даже на пять минут.

– Прекрасно. Готов поспорить, что Кевин сейчас и сам не особо хочет быть нянькой.

Я сказала, что мы встретимся дома; вежливое прощание далось мне с трудом.

– Ева! – крикнул ты мне в спину, и я обернулась. – Ты знаешь, что я обычно не большой энтузиаст по части мозгоправов. Но может, тебе стоит с кем-то поговорить. Я думаю, тебе нужна помощь. Это не обвинение. Это просто… в одном отношении ты права: дело принимает серьезный оборот. Боюсь, что тут я ума не приложу.

И это была правда.

Следующие две недели в доме стояла зловещая тишина; Селия все еще лежала в больнице. Мы с тобой мало разговаривали. Я спрашивала, что приготовить на ужин; ты отвечал, что тебе все равно. В отношении дочери мы по большей части обсуждали логистику – кто из нас и когда к ней поедет. Хотя казалось разумным ездить туда по отдельности, чтобы большую часть дня у нее была компания, правда состояла в том, что ни один из нас больше не хотел сидеть рядом с другим в твоем перегретом внедорожнике. Вернувшись домой, мы обсуждали подробности ее состояния, и хотя эти подробности были горькими (за энуклеацией[237] – лингвистический урок, который я бы с радостью пропустила, – последовала инфекция, которая еще больше повредила зрительный нерв и исключила возможность трансплантации), обсуждение фактов хоть как-то подпитывало пустое чрево нашего общения. В поисках окулиста на период диспансерного наблюдения я ухватилась за врача по имени Крикор Сахатьян из Верхнего Ист-Сайда. Армяне заботятся друг о друге, уверила я тебя. Он уделит нам особое внимание.

– То же самое сделал бы доктор Кеворкян[238], – проворчал ты, прекрасно зная, что крестный отец эвтаназии был единственным армянином, которого мое консервативное сообщество неохотно называло «своим». И все же я была благодарна за этот диалог, который почти что можно было счесть подтруниванием, при явном недостатке оного в наших разговорах.

Я помню, что вела себя очень хорошо: я ни разу не повысила голос; когда ты едва прикасался к еде, я ни разу не сказала, что мне стоило больших хлопот ее приготовить. Готовка. Я старалась не слишком шуметь, приглушая рукой звон задетой кастрюли. Что касается необъяснимо жизнерадостного поведения Селии в больнице, я много раз проглатывала восхищенные реплики, потому что они казались мне неприличными – словно ее невероятное добродушие было оскорблением для простых смертных, которые совершенно обоснованно воют от боли и становятся раздражительными во время выздоровления. Казалось, в нашем доме похвалы, которые я произносила в адрес дочери, всегда путали с хвастовством от моего имени. На протяжении всего этого периода я прилагала согласованные усилия, чтобы вести себя нормально, и эти усилия вместе с попытками весело проводить время и попытками быть хорошей матерью теперь можно добавить к списку проектов, которые по сути своей обречены.

Оказалось, что твоя реплика по поводу того, что мне «нужна помощь», сильно меня тревожит. Я столько раз прокручивала в голове воспоминание о том, как убираю средство от засоров на место, что оно, как магнитофонная пленка, истерлось, и я не могла до конца ему доверять. Я пересматривала свои подозрения, и порой они не… словом, ничто не казалось мне отчетливым. Я действительно убрала эту бутылку на место? Рана действительно была слишком серьезной для той истории, которую рассказал Кевин? Могу я указать хоть на какую-то надежную улику, которая была бы принята в суде? Я не хотела «поговорить с кем-то», но я бы все отдала за возможность поговорить с тобой.

Прошла всего пара дней после несчастного случая, когда ты созвал «круглый стол» из нас троих. Мы только что поужинали, если это можно так назвать: Кевин загребал еду, стоя прямо у плиты. Сделав тебе одолжение, он боком сел за обеденный стол и уныло ссутулился. Я тоже была призвана на этот разговор, хоть и помимо своей воли, и сама чувствовала себя ребенком, которого снова, как в десятилетнем возрасте, заставляют принести официальные извинения мистеру Уинтергрину за то, что я воровала в его саду упавшие на землю грецкие орехи. Украдкой взглянув на Кевина, я хотела сказать: сотри эту ухмылку с лица, это не шутка: твоя сестра в больнице. Я хотела сказать: иди надень футболку, которая не будет тебе мала на пять размеров; само пребывание в одной комнате с этим прикидом вызывает у меня зуд. Но я не могла этого сделать. В культуре нашей семьи такие банальные родительские замечания были непозволительны – по крайней мере, из моих уст.

– Если ты вдруг нервничаешь, Кев, – начал ты, хотя, на мой взгляд, он совершенно не выглядел нервничающим, – это не следствие. Мы главным образом хотели сказать тебе, как ты нас впечатлил тем, что так быстро все сообразил. Кто знает, если бы ты сразу не вызвал медиков, все могло бы быть гораздо хуже. – (Как? – думала я. Не купалась ведь она в этом средстве.) – И твоя мама хочет тебе кое-что сказать.

– Я хотела тебя поблагодарить, – начала я, не глядя Кевину в глаза, – за то, что ты отвез сестру в больницу.

– Скажи ему то, что говорила мне, – подсказал ты. – Помнишь, ты сказала, что беспокоишься, что он может чувствовать… ну ты знаешь…

Это была легкая часть. Я посмотрела прямо на него.

– Я подумала, что ты, возможно, чувствуешь себя ответственным.

Он без всякого страха бросил на меня беглый взгляд, и я оказалась лицом к лицу со своим собственным носом с широкой переносицей, своей узкой челюстью, своим выпуклым лбом и смуглой кожей. Я смотрела в зеркало, но понятия не имела, о чем думает мое отражение.

– Это еще почему?

– Потому что ты должен был за ней присматривать!

– Но ты хотела напомнить ему, – сказал ты, – что мы никогда не ждали, что он будет смотреть за ней каждую минуту и что всякое случается, и поэтому он не виноват. То, что ты говорила мне. Ты же знаешь. В машине.

Это было в точности как приносить извинения мистеру Уинтергрину. Когда мне было девять, мне хотелось выпалить: почти все эти дурацкие орехи были червивые или гнилые, ты, старый дурак, но вместо этого я пообещала собрать целую кучу его захудалых орехов и вернуть их очищенными от скорлупы.

– Мы не хотим, чтобы ты винил себя. – Мой тон полностью дублировал тон Кевина, когда он разговаривал с полицией: сэр то, сэр это. – Виновата я. Мне не следовало оставлять это средство незапертым в шкафчике.

Кевин пожал плечами.

– Я и не говорил, что виню себя. – Он встал. – Могу идти?

– Еще кое-что, – сказала я. – Твоей сестре понадобится твоя помощь.

– Зачем? – спросил он, направляясь в кухню. – Это же был всего один глаз. Ей вроде не нужна собака-поводырь или белая трость.

– Да, – сказала я. – Повезло ей.

– Ей нужна будет твоя поддержка, – сказал ты. – Ей придется носить повязку…

– Круто, – сказал он. Кевин вернулся, достав из холодильника пакет личи. Стоял февраль – самый сезон для них.

– В будущем ей поставят стеклянный глаз, – сказал ты, – но мы были бы благодарны за твою поддержку, если соседские дети станут ее дразнить…

– Типа чего? – спросил он, аккуратно сдирая с плода шершавую ярко-розовую кожуру и обнажая розовато-белую мякоть. – «Селия не похожа на чокнутую»?

Очистив круглый, бледный, полупрозрачный плод, он закинул его в рот, пососал и снова вытащил.

– Ну, как ни назови…

– Ну, пап. – Он методично ковырял плод личи, отделяя скользкую мякоть от гладкой коричневой косточки. – Не уверен, что ты хорошо помнишь, как был ребенком. – Он отправил изуродованный плод себе в рот. – Сели просто придется смириться с этим.

Я чувствовала, что ты внутренне просиял. Вот он, твой подросток, выдает свою подростковую крутость, за которой он прячет свои смешанные и противоречивые чувства по поводу произошедшего с сестрой трагического случая. Это была постановка, Франклин, – покрытая карамелью жестокость, которую ты проглотил. Он был сильно смущен и испытывал внутренний конфликт, но если посмотреть в его зрачки, они были непроницаемыми и липкими, словно битумная яма. Эта его подростковая тревога совершенно не вызывала умиления.

– Эй, мистер Пластик, хочешь? – предложил Кевин. Ты отказался.

– Я не знала, что ты любишь личи, – сказала я с нажимом, когда он принялся за второй.

– Угу, – сказал он, очистив мясистый круглый плод и катая его по столу указательным пальцем. Цвет у плода был призрачный, молочный, словно цвет катаракты.

– Просто… они такие нежные, – сказала я раздраженно.

Он вонзил в личи передние зубы.

– Ага, как там это называется, – он причмокнул. – Дело привычки.

Он явно собирался прикончить весь пакет. Я бросилась вон из комнаты, и он засмеялся.

В те дни, когда я ездила в больницу около полудня, я работала дома. Кевин часто выходил из школьного автобуса в то же время, что я возвращалась домой. В первый раз, проезжая мимо него, когда он медленно и лениво пересекал променад Палисейд, я подъехала к тротуару на своей «Луне» и предложила подвезти его до дома по нашей довольно крутой аллее. Можно бы подумать, что находиться в одной машине с собственным сыном – вполне обычное дело, особенно если это длится две минуты. Но Кевин и я редко оказывались в такой удушающей близости, и я помню, что все эти две минуты что-то болтала. По бокам улицы стояли другие машины, ожидая своей очереди спасти детей от необходимости самостоятельно пройти три метра, и я отметила тот факт, что абсолютно каждая машина была «номером на одного». Это вырвалось у меня прежде, чем я вспомнила, что Кевин ненавидит этот мой малапропизм по отношению к спортивным внедорожникам, как еще одну притворную бестактность в поддержку мифа о том, что на самом деле я здесь не живу.

– Знаешь, эти машины – метафора всей страны, – продолжила я. Я была поставлена в известность, что такого рода разговоры бесят моего сына, но может быть, именно поэтому я его вела – так же, как потом буду упоминать Дилана Клеболда и Эрика Харриса в Клэвераке: просто чтобы его позлить. – Они поднимаются над дорогой выше и объемнее всех остальных и обладают такой мощью, с которой никто не знает, что делать. Даже их очертания… Они напоминают мне толстых людей в торговых центрах, которые ковыляют по ним в своих квадратных шортах-бермудах и гигантских кроссовках на толстой подошве и пихают в рот бесконечные булочки с корицей.

– Угу, ясно; ездила когда-нибудь на таком? – Я признала, что нет. – Так что ты о них знаешь?

– Я знаю, что они занимают слишком много места на дороге, жрут бензин, иногда переворачиваются…

– Какое тебе дело до того, что они переворачиваются? Ты все равно ненавидишь этих людей.

– Я не ненавижу…

– Номер на одного! – Тряхнув головой, он захлопнул за собой дверцу фольксвагена. В следующий раз, когда я предложила подвезти его вверх по холму, он отмахнулся.

Было что-то странно невыносимое в тех двух часах, которые он и я иногда проводили дома, пока твой внедорожник не вплывал в гараж. Вроде бы это должно быть достаточно просто в таком огромном скошенном пространстве из тика; однако неважно, где именно в доме устраивался каждый из нас, – у меня никогда не исчезало ощущение его присутствия; подозреваю, точно так же он ощущал мое. В отсутствие буфера в виде тебя и Селии пребывание только нас двоих в доме ощущалось как… Мне на ум приходит слово «обнаженность». Мы почти не разговаривали. Если он уходил к себе в комнату, я не спрашивала его про домашние задания; если к нему заходил Ленни, я не спрашивала, чем они занимаются; а если Кевин уходил из дома, я не спрашивала куда. Я говорила себе, что родители должны уважать личную жизнь подростка, но я также знала, что трушу.

Этому ощущению обнаженности способствовало кое-что реальное. Я знаю, что у подростков бурлят гормоны и все такое. Я знаю, что мастурбация – это нормальное, жизненно необходимое облегчение, безвредное и приятное занятие, которое нельзя клеймить как порок. Но я всегда считала, что для подростков – а если серьезно, то для всех людей – это развлечение, которое следует скрывать от посторонних глаз. Мы все это делаем (ну, или я делала это раньше – да, иногда делала, Франклин, а ты как думал?); все мы знаем, что мы все это делаем; но как-то не принято говорить: «Милый, не присмотришь за соусом для спагетти, пока я пойду помастурбирую?»

Это произошло несколько раз, прежде чем я наконец заставила себя об этом заговорить, потому что после нашей ссоры на больничной парковке я исчерпала дозволенную мне долю разговоров о Кевине на несколько месяцев вперед.

– Он оставляет дверь туалета открытой, – неохотно сообщила я как-то поздним вечером, когда мы были в нашей спальне; при этих словах ты начал усиленно вычищать волоски из своей электробритвы. – И унитаз видно даже из холла.

– Значит, он забывает закрыть дверь, – отрывисто сказал ты.

– Он не забывает. Он ждет, пока я пойду в кухню, чтобы сделать себе кофе, так что я вижу его, возвращаясь в кабинет. Это очень преднамеренно. И он… ох… делает это громко.

– В его возрасте я, наверное, дрочил по три раза на дню.

– В присутствии матери?

– За углом, за дверью. Я думал, что делаю это тайком, но уверен, она об этом знала.

– За дверью, – повторила я. – Дверь. Это важно. – Надо же, твоя бритва была просто забита волосами в тот вечер. – Знание, что я могу это увидеть… думаю, его это возбуждает.

– Ну, как ни старайся проявлять здоровое отношение, а в этой сфере все люди немножко странные.

– Ты… ты не понимаешь. Я знаю, что он обязательно станет это делать, тут у меня нет проблем; но я бы предпочла в этом не участвовать. Это неуместно. – В тот период данное слово очень часто употреблялось. Скандал с Моникой Левински разразился за месяц до нашего разговора, и президент Клинтон позже набросит покров тайны на детали, сочтя их отношения «неуместными»[239].

– Так почему ты не скажешь ему что-нибудь? – Наверное, ты устал за него заступаться.

– А если бы Селия мастурбировала в твоем присутствии? Ты бы поговорил с ней об этом или предпочел бы, чтобы это сделала я?

– Что ты хочешь, чтобы я ему сказал? – устало спросил ты.

– Что он заставляет меня испытывать неловкость.

– Это что-то новое.

Я бросилась на кровать и схватила книгу, которую все равно буду не в состоянии читать.

– Просто скажи, чтобы он закрывал эту чертову дверь.

Я зря старалась. Да, ты отрапортовал, что ты сделал то, о чем я тебя попросила. Я представила себе, как ты просовываешь голову в его комнату и заговорщическим тоном говоришь что-нибудь веселое насчет «шаловливых ручонок» или еще какую-нибудь устаревшую шутку, которую он не понимает, а потом, я уверена, ты совершенно обыденно бросил: «Просто помни, что это дело интимное, ладно, парень?», и пожелал ему спокойной ночи. Но даже если вместо этого ты провел с ним долгую, серьезную и строгую беседу, этим ты сообщил ему, что он меня задел, а с Кевином подобное всегда означает сделать ошибку.

Так что прямо на следующий день после твоей «беседы» я иду в свой кабинет с чашкой кофе и слышу красноречивое кряхтение дальше по коридору. Я молюсь о том, чтобы твое сообщение до него дошло и что между мной и пробуждающейся половой зрелостью моего сына будет тонкая, но благословенная деревянная преграда. Я думаю: если не считать кладовок, то во всем этом чертовом доме всего четыре или пять дверей, так что мы должны получить сполна за уплаченные за них деньги. Но сделав еще пару шагов, я понимаю: уровень звука подтверждает то, что не было сделано ни малейшей попытки соблюсти благопристойность.

Я прижимаю теплую чашку ко лбу, пытаясь унять зарождающуюся головную боль. Я замужем уже девятнадцать лет и знаю, как выглядит мужчина и что незачем опасаться этой пресловутой штуковины. Но из-за того, что я вынуждена слышать эти настойчивые стоны дальше по коридору, я чувствую себя так, словно мне снова десять лет и моя мать-затворница снова послала меня с поручением через весь город. Мне нужно срезать путь и пройти через парк; я заученно смотрю прямо перед собой, а мальчишки постарше прячутся в кустах, спустив штаны. Я чувствую себя так, будто меня тайно выслеживают в моем собственном доме, меня нервируют, мне не дают проходу, надо мной насмехаются, и могу тебе сказать, что меня это бесит.

Поэтому я бросаю себе вызов – как в прежние дни, когда я возвращалась домой и заставляла себя не бежать и не провоцировать погоню. По коридору я иду не на цыпочках, а маршем, громко стуча каблуками по половицам – тук-тук. Я дохожу до распахнутой двери в детский санузел – и вот он, наш первенец, в всем своем пубертатном великолепии, вплоть до многочисленных прыщей, пламенеющих на его заднице. Широко расставив ноги и выгнув спину, он стоит, развернувшись под таким углом, чтобы я могла видеть результат его работы руками – багровый и блестящий от того, что я поначалу принимаю за лубрикант, однако серебряная обертка на полу дает понять, что это мое несоленое сливочное масло «Озерный край»; и вот так происходит мое знакомство с тем фактом, что мой сын отрастил на лобке тонкие, странно прямые волосы. Хотя большинство мужчин занимаются подобной деятельностью с закрытыми глазами, Кевин свои приоткрыл, чтобы ему удобнее было бросить на свою мать хитрый сонный взгляд через плечо. Я в ответ пристально смотрю на его член; несомненно, именно это мне следовало делать в парке, вместо того чтобы отводить взгляд, поскольку этот отросток производит настолько незначительное впечатление, если посмотреть на него прямо, что это заставляет задуматься: а из-за чего, собственно, вся суета? Я протягиваю руку и захлопываю дверь.

По коридору разносится сухая усмешка. Я быстро иду обратно в кухню. Я пролила кофе на юбку.

Я знаю: ты, должно быть, задавал себе этот вопрос. Почему я просто не ушла? Ничто не мешало мне схватить Селию, пока у нее еще оставался один глаз, и удрать назад в Трайбеку. Я могла бы оставить тебя с твоим сыном и этим ужасным домом – идеальный комплект. В конце концов, у меня были все деньги.

Не уверена, что ты поверишь, но мне никогда не приходило в голову уйти. Наверное, я провела достаточно много времени на твоей орбите, чтобы впитать твое яростное убеждение в том, что счастливая семья не может быть просто мифом; но даже если она – миф, то лучше умереть в поисках прекрасного, пусть и недостижимого, чем дуться в пассивном циничном согласии с тем, что ад – это родные тебе люди. Мне очень не хотелось видеть в перспективе поражение. Если – для начала – я приняла свой собственный вызов и вы́носила Кевина, то выноси́ть Кевина на повседневной основе означало принять еще больший вызов. Кроме того, у моей стойкости могла быть и практическая сторона. Ему вот-вот должно было исполниться пятнадцать. Он ни разу не заговорил о колледже; он вообще никогда не говорил о своем взрослом будущем и никогда не выражал ни малейшего интереса к какому-нибудь ремеслу или профессии. Не знаю, может, он вообще придерживался данной в пятилетнем возрасте клятвы жить на пособие. Но теоретически примерно через три года наш сын должен был покинуть дом. После этого остались бы только ты, я и Селия, и тогда мы бы позаботились об этой твоей счастливой семье. Эти три года к настоящему моменту почти прошли, и даже если они оказались самыми долгими в моей жизни, в то время я никак не могла подобного ожидать. Наконец – и это может поразить тебя как нечто совершенно простое – я любила тебя. Я любила тебя, Франклин. Я до сих пор тебя люблю.

И все же я чувствовала себя в осаде. Дочь наполовину ослепла, муж сомневался в моем психическом здоровье, а сын глумливо демонстрировал мне свой намазанный сливочным маслом пенис. На меня словно нападали со всех сторон, и, решив посодействовать этому чувству, Мэри Вулфорд выбрала именно это время, чтобы нанести первый негодующий визит к нам домой – и последний, если вдуматься, потому что в следующий раз мы с ней встретимся в суде.

Она в то время была еще худой, как гончая, волосы были угольно-черными от самых корней, так что я и не знала, что она их красит, и она несколько сурово закалывала их наверх. Даже ради этого соседского визита она была безупречно одета в костюм от «Шанель», на лацкане пиджака поблескивала, излучая респектабельность, брошь в виде веточки из драгоценных камней. Кто бы мог подумать, что всего три года спустя она в мятой одежде будет шаркающей походкой передвигаться по супермаркету и бить сырые яйца, лежащие в тележке другой женщины.

Она коротко представилась и, несмотря на прохладную погоду, отклонила приглашение войти в дом.

– Моя дочь, Лора, очень красивая девочка, – сказала она. – Для матери естественно так думать, но мне кажется, что ее привлекательность также очевидна и для других людей. За двумя важными исключениями: самой Лоры и этого вашего молодого человека.

Я хотела уверить эту женщину, что в большинстве случаев мой угрюмый сын не видит привлекательности ни в ком, но я почувствовала, что это лишь преамбула. Это прозвучит жестоко, если учесть, что через год с небольшим мой сын убьет дочь этой женщины, но боюсь, Мэри Вулфорд мне сразу не понравилась. Движения у нее были порывистые, а глаза метались туда-сюда, словно ими управляла какая-то постоянная внутренняя суматоха. Некоторые люди лелеют собственные несчастья так, как другие балуют маленьких породистых собачек, кормя их консервированным паштетом. Мэри сразу же произвела на меня впечатление именно такого человека – у меня для данного типа было сокращенное название «искатель неприятностей»; я всегда считала, что напрасно применяю свои детективные способности, поскольку из своего опыта могу сказать, что большинство неприятностей находят тебя сами.

– В течение примерно года, – продолжила Мэри, – Лора страдает от заблуждения, что у нее есть лишний вес. Я уверена, что вы слышали об этом расстройстве. Она пропускает приемы пищи, выбрасывает завтрак в мусорное ведро и врет, что поела у подруги. Злоупотребление слабительным, таблетки для похудения – надо ли говорить, что все это очень пугающе. В сентябре прошлого года она так ослабела, что ее положили в больницу и делали ей капельницы, которые она вырывала из вены, если за ней не следили круглосуточно. У вас складывается какое-то представление о ситуации?

Я пробормотала что-то вяло-соболезнующее. Обычно я с сочувствием выслушивала подобные истории, но в тот момент я не могла не думать о том, что моя дочь тоже в больнице, и не потому – в этом я была неистово убеждена – что она сама сотворила с собой что-то глупое. Кроме того, на родительских собраниях в школе я слышала слишком много историй в духе Карен Карпентер[240], которые часто походили на хвастовство. Казалось, престижного диагноза «анорексия» жаждали не только ученицы, но и их матери, которые словно соревновались, чья дочь меньше ест. Немудрено, что бедные девочки были в раздрае.

– У нас были подвижки, – продолжала Мэри. – В последние несколько месяцев она согласилась съедать скромные порции еды, сидя за столом вместе с семьей – к этому мы ее обязали. Она наконец набрала немного веса – и ваш сын Кевин очень активно и настойчиво ей на это указывал.

Я вздохнула. По сравнению с нашей посетительницей я, должно быть, выглядела измученной. Но я точно не выглядела удивленной, и наверное, то, что я не ахнула: ах-ты-боже-мой-что-опять-натворил-этот-мальчишка, заставило ее прямо-таки воспламениться.

– Вчера вечером я застала свою красавицу дочь выблевывающей свой ужин! Я также заставила ее признаться в том, что в течение всей последней недели она вызывала у себя рвоту. Почему? Один мальчик в школе все время говорит ей, что она жирная! Она весит меньше 45 килограммов, а ее мучают, называя откормленной свиньей! Было нелегко вытянуть из нее его имя, и она умоляла меня не приходить к вам. Но я так считаю, что пора нам, родителям, начать брать на себя ответственность за деструктивное поведение наших детей. Муж и я делаем все, что в наших силах, чтобы не позволить Лоре причинить себе вред. Так что пожалуйста, вы и ваш муж – вы тоже не позволяйте вашему сыну причинять ей вред!

Моя голова дернулась вверх, как у собаки в окне проезжающей машины.

– Ка-а-к? – протянула я. Наверное, она решила, что я пьяна.

– Мне все равно, как!

– Вы хотите, чтобы мы с ним поговорили?

Мне пришлось напрячь углы рта, чтобы мои губы не скривились в недоверчивой ухмылке, которая слишком напоминала бы самого Кевина.

– Полагаю, да.

– Чтобы мы сказали ему, что нужно проявлять деликатность к чувствам других людей и помнить золотое правило? – Я прислонилась к дверному косяку и смотрела на нее почти зло, так что Мэри в тревоге сделала шаг назад. – Или может быть, мой муж мог бы поговорить с ним по-мужски и научить нашего сына тому, что настоящий мужчина не жесток и не агрессивен – настоящий мужчина умеет проявить нежность и сочувствие?

Мне пришлось ненадолго замолчать, чтобы не рассмеяться. Я внезапно представила, как ты неспешно входишь в кухню и сообщаешь: Что ж, дорогая, все это было большим недоразумением! Кевин говорит, что эта несчастная Лора Вулфорд – кожа да кости! – просто неправильно услышала его слова! Он не называл ее жирной, он назвал ее мирной! И он не говорил, что она «откормленная свинья» – он сказал, что у нее отличная семья! Должно быть, помимо моей воли усмешка все же просочилась на мое лицо, потому что Мэри побагровела и взорвалась:

– Я никак не могу понять, почему вам кажется, что это смешно!

– Миссис Вулфорд, у вас есть сыновья?

– Лора – наш единственный ребенок, – ответила она благоговейно.

– Тогда я напомню вам школьные годы и стишки, которые читали в школьном дворе про то, «из чего сделаны мальчики». Я бы хотела вам помочь, но на практике, если Франклин и я скажем что-нибудь Кевину, то последствия для вашей дочери в школе будут только хуже. Может, вам лучше научить Лору… как там говорят дети? «Терпи и не жалуйся».

Позже я поплачу́сь за этот приступ реализма; но откуда мне тогда было знать, что тот мой жесткий практический совет будет повторен в показаниях Мэри на суде через два года и к тому же будет приукрашен парочкой едких замечаний.

– Что ж, спасибо за то, что не помогли!

Глядя, как Мэри, фыркая, шагает по мощеной дорожке, я раздумывала о том, что ты, учителя Кевина и теперь еще и эта Мэри Вулфорд то и дело потчевали меня утверждением, что я, как мать, должна брать на себя ответственность. Справедливое замечание. Но если я была такой, черт побери, ответственной, то почему же я все равно чувствовала себя такой беспомощной?

Селия вернулась домой в начале марта. Кевин ни разу не навестил ее в больнице; желая ее защитить, я его к этому не побуждала. Ты как-то раз предложил ему поехать туда с тобой, но дал задний ход, принимая во внимание его травму. Знаешь, он ведь даже ни разу не спросил, как у нее дела. Если бы кто-то слушал его со стороны, то и не подумал бы, что у него есть сестра.

Мой прогресс в привыкании к ее новой внешности был весьма скромным. Ожоги на ее щеке были словно брызги, на виске остались полосы; хотя они уже стали заживать, но все еще были покрыты коркой, и я умоляла ее не ковырять их, чтобы не сделать шрамы еще более глубокими. Она слушалась, и я вспоминала Виолетту. До этого момента я понятия не имела о моде для одноглазых и потому ожидала, что повязка на глазу будет черная, а воспоминания о Ширли Темпл, исполняющей песенку «Леденцовый кораблик»[241], наверное, утешали меня картинками моей маленькой светловолосой девочки-пирата. Думаю, я бы предпочла, чтобы повязка действительно была черной, и тогда я могла бы побежать и купить ей шляпу-треуголку или предпринять еще какие-то жалкие попытки превратить этот жуткий кошмар в игру с переодеванием, чтобы как-то ее отвлечь.

Но вместо черной повязки у нее на глазу был телесного цвета пластырь, который делал левую сторону ее лица словно бы пустой. Эта сторона опухла, и отек стер скулу и все, что придает лицу очертания. Казалось, будто ее лицо больше не трехмерно, а скорее напоминает открытку, у которой с одной стороны картинка, а с другой – чистая белая бумага. Иногда я мельком видела ее в профиль с правой стороны, и на какой-то миг моя жизнерадостная малышка оказывалась той же, что и прежде; но если это была левая сторона, то Селия словно исчезала.

Это ее новое лицо, которое было то видимым, то невидимым, стало выражением моего болезненного осознания того, что дети – это очень скоропортящийся товар. Я не думаю, что когда-либо воспринимала ее как нечто само собой разумеющееся; но, когда она вернулась домой, я практически перестала прилагать усилия к тому, чтобы скрывать свои предпочтения в отношении наших детей. Она больше не могла заставить себя отойти от меня хоть на минуту, и я позволяла ей тихой тенью ходить за мной по дому и вместе со мной ездить по делам. Ты, конечно, был прав, говоря, что не следует позволять ей еще больше отстать от школьной программы и что чем быстрее она со своим дефектом привыкнет находиться в обществе других людей, тем лучше для нее. Но я все же взяла на работе отгулы и оставила ее дома еще на две недели. За время, проведенное в больнице, она разучилась делать некоторые вещи – например, завязывать шнурки на кроссовках, и мне пришлось снова завязывать их самой и обучать ее этому с нуля.

Когда рядом был Кевин, я следила за ней, словно ястреб. Признаю, она не вела себя так, словно боялась его. А он сразу вернулся к тому, чтобы от скуки давать ей множество приказов; с тех самых пор, как она достаточно выросла, чтобы бегать и приносить вещи, он обращался с ней как с собакой, которая умеет выполнять несколько трюков. Но мне стало казаться, что я замечаю, как даже в ответ на какую-нибудь мелкую и безобидную просьбу типа принести ему крекер или бросить пульт от телевизора она на мгновение замирала в нерешительности, словно соглашалась на просьбу с трудом. Раньше она умоляла разрешить ей подержать его колчан для стрел и считала за честь, если ей разрешалось помогать ему доставать стрелы из мишени на заднем дворе. Но после возвращения из больницы, когда он впервые небрежно предложил ей возобновить выполнение этих обязанностей, я вмешалась: я знаю, что он осторожен, но у Селии остался всего один глаз, и нечего ей даже близко подходить к площадке для стрельбы. Я ожидала, что Селия начнет хныкать. Она всегда отчаянно стремилась доказать ему свою полезность и раньше любила смотреть, как ее брат стоит прямо, словно Гайавата[242], и безошибочно посылает стрелы в центр мишени. Но вместо этого она бросила на меня благодарный взгляд, а на ее лбу по линии роста волос выступил пот.

Я удивилась, когда он пригласил ее пойти во двор поиграть во фрисби: небывалый случай, чтобы он играл с сестрой; я была даже несколько поражена. Поэтому я сказала ей, что все в порядке, только пусть наденет защитные очки: мое отношение к ее здоровому глазу теперь было просто истеричным. Но когда спустя несколько минут я выглянула в окно, он играл с сестрой лишь в том смысле, в котором человек играет во фрисби сам. У Селии все еще было плохо с восприятием силы броска, и она постоянно пыталась схватить фрисби прежде, чем та до нее долетала, промахивалась, и тарелка била ее в грудь. Очень смешно.

Конечно, поначалу самым тяжелым делом оказалась обработка отверстия, оставшегося в голове Селии на месте глаза: его нужно было часто протирать тампоном с детским шампунем, а потом влажной ватной палочкой. Хотя доктор Сахатьян уверил нас, что секреция уменьшится, когда ей установят протез и закончится процесс заживления, первое время из полости постоянно сочились желтоватые выделения, и порой по утрам мне приходилось отмачивать всю область мокрыми салфетками, потому что за ночь веко покрывалось коркой, и утром не поднималось. Само веко провисло – ее окулист назвал это sulcus[243] – и опухло, поскольку было сильно повреждено кислотой, и его пришлось частично восстанавливать при помощи пересадки небольшого участка кожи с внутренней поверхности бедра Селии. (По-видимому, хирургическое увеличение глаз сейчас развилось до уровня изящного искусства из-за высокого спроса в Японии на придание более английского облика восточным чертам; в дни посчастливее я сочла бы это пугающим свидетельством мощи западной рекламы.) Отек и легкая багровость делали ее похожей на тех детей с плакатов с социальной рекламой, которые поощряют вас заявить на соседей в полицию. Из-за того, что одно веко было опущено и вдавлено, а второй глаз широко открыт, казалось, будто она изо всех сил подмигивает, словно у нас с ней есть зловещий общий секрет.

Я сказала Сахатьяну, что не уверена, смогу ли я заставить себя ежедневно прочищать эту дыру – он уверил меня, что я к этому привыкну. В долгосрочной перспективе он оказался прав, но, когда я впервые сама подняла веко большим пальцем, я испытала приступ тошноты. Пусть это и не выглядело так душераздирающе, как я опасалась, но оно вызывало во мне беспокойство на каком-то более тонком уровне. Дома никого не было. То, как на меня подействовало это зрелище, вызвало в памяти портреты кисти Модильяни с их миндалевидными глазами: отсутствие зрачков в глазах придавало фигурам на этих портретах кротость и спокойствие, хотя также и печаль, и легкий намек на глупость. Полость была розовой по краям, а к центру цвет постепенно менялся и превращался в милосердный черный; однако, когда я подвела ее ближе к свету, чтобы закапать антибиотик, я увидела там этот неуместный пластиковый конформатор[244], который не давал глазнице провалиться; я словно заглянула в глаз кукле.

Я знаю, что тебя возмущало то, как я с ней ношусь и что тебе было скверно оттого, что тебя это возмущает. В качестве компенсации ты был с Селией решительно нежен; ты усаживал ее к себе на колени и читал ей книжки. Я-то даже слишком хорошо видела намеренность этих усилий – ты старался быть хорошим отцом – но сомневаюсь, что для Кевина это выглядело чем-то большим, чем лежало на поверхности. Было совершенно ясно, что травма, полученная младшей сестрой, привела к еще большему обожанию: еще больше «Хочешь, укрою тебя еще одним одеялом, милая?», больше «Хочешь еще кусочек пирога?», больше «Может, разрешим ей чуть засидеться, Франклин, – идет программа про животных». Глядя на сцену в гостиной – Селия заснула у тебя под боком, Кевин пялится в телевизор, где идет шоу Джерри Спрингера «Моя бабушка родила от моего бойфренда» – я думала: а не привела ли наша военная хитрость к обратным результатам.

На случай, если тебе интересно это знать: я не слишком приставала к Селии с расспросами о подробностях того дня, когда это произошло. Я точно так же боялась обсуждать это, как и она; ни одна из нас не имела никакого желания оживлять в памяти тот день. И все же из чувства родительского долга – потому что я не хотела, чтобы она считала эту тему запретной, на случай если ее исследование окажется необходимым для лечения, – я всего один раз мимоходом спросила ее:

– Когда ты пострадала, что тогда случилось?

– Кевин… – она потерла веко тыльной стороной запястья: оно чесалось, но, чтобы не сместить конформатор, она научилась всегда тереть в сторону носа. – Мне что-то попало в глаз. Кевин помог мне его промыть.

И все. Больше она ничего не сказала.

Ева

11 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

похоже, то, что сделал Энди Уильямс, инициировало вспышку преступлений, совершенных его подражателями. С другой стороны, все эти преступления подражают друг другу, ты согласен?

Весной 1998 года произошли еще четыре случая стрельбы в школах. Я ясно помню, как появились новости о первом из них, потому что это было в тот день, когда доктор Сахатьян делал рисунки глазного протеза для Селии и снимал слепок с ее глазницы. Селия была просто зачарована, когда он тщательно зарисовал радужку ее здорового глаза от руки. Меня удивило, что он не отсканировал ее с помощью компьютера, а рисовал акварелью, тонкими кисточками. Оказывается, рисование радужки – настоящее искусство, потому что каждый глаз уникален так же, как отпечаток пальца, и даже у белков глаз есть отличительный цвет, а тонкие красные сосуды на них имеют индивидуальный рисунок. Конечно, это был единственный момент во всей этой мучительной процедуре, который можно было бы назвать прелестным.

Что касается слепка глазницы, то нас уверили, что это не будет болезненно, хотя она, возможно, испытает «дискомфорт» – медики любят этот термин, который, как мне кажется, является синонимом мучений, что испытываешь не ты, а кто-то другой. Несмотря на то что заполнение глазницы белой, похожей на замазку массой, бесспорно, было неприятным процессом, Селия лишь чуть-чуть пищала, но по-настоящему так и не заплакала. Ее храбрость казалась странной и несоразмерной. Она была стойким солдатиком, когда потеряла глаз. И она же кричала как резаная, если видела плесень на занавеске в душе.

После того как ассистент установил на место конформатор и наложил на глаз свежую повязку, я от нечего делать спросила у Крикора Сахатьяна, что привело его в такую узкоспециализированную область. Он ответил, что в возрасте двенадцати лет, решив срезать путь и пройти через соседский двор, он полез через забор с острыми зубцами поверху. Он поскользнулся, и кончик металлического прута в форме стрелы… Милосердно предоставив моему воображению дорисовывать остальное, он сказал:

– Меня настолько заворожил процесс изготовления собственного протеза, что я решил, что нашел свое призвание.

Я недоверчиво посмотрела в его проникновенные глаза, похожие на глаза Омара Шарифа[245].

– Удивлены, – дружелюбно сказал он.

– Я не заметила, – признала я.

– Вы обнаружите, что так часто бывает, – сказал он. – Когда мы поставим протез, многие люди даже не будут догадываться, что у Селии один глаз. И еще существуют разные способы скрывать это: например, когда смотришь на кого-то, поворачивать голову, а не двигать глазами. Я научу ее этому, когда она будет готова.

Я была ему благодарна. Впервые эта энуклеация не казалась мне концом света, и я даже подумала: может быть, отличительная особенность, что несет с собой инвалидность, и сила, которая может на это потребоваться, помогут Селии вырасти и стать самой собой.

Когда мы с дочерью вернулись домой из Верхнего Ист-Сайда, оказалось, что ты вернулся раньше нас, и вы с Кевином устроились в гостиной перед телевизором, включенным на канале Nick at Night[246], и собирались смотреть одну за другой несколько серий «Счастливых дней»[247]. Стоя в дверях, я прокомментировала:

– А, пятидесятые, которых никогда не было. Я все жду, когда кто-нибудь расскажет Рону Ховарду[248] про советский спутник, маккартизм и гонку вооружений. Хотя я вижу, что вы двое сблизились, – удрученно добавила я.

В те дни я постоянно источала тяжелую иронию по поводу модных в Америке фразочек, словно поднимала их с пола, надев резиновые перчатки. Подобным же образом я объясняла учительнице Кевина по английскому, что неправильное употребление слова буквально было «одной из моих проблем», при этом преувеличенно кивая и подмигивая, что наверняка только еще больше ее озадачило. Я всегда считала американскую культуру зрелищным видом спорта, который я могла осуждать с высокой трибуны своего интернационализма. Но теперь я присоединяюсь к передразниванию рекламы пива, когда мои коллеги в турбюро хором кричат ее слоган; я использую глагол impact[249] как переходный, и я опускаю чопорные кавычки. Настоящую культуру не наблюдают – ее воплощают. Я живу здесь. Как я вскоре с лихвой обнаружу, в этом договоре нет пункта о выходе из него.

Наш сын, однако, смог прочесть все вышеуказанное и даже больше в моем презрительном произношении слова «сблизились».

– Есть хоть кто-нибудь или что-нибудь, – спросил он, глядя мне в глаза, – по отношению к чему ты не чувствуешь превосходства?

– Я была откровенна с тобой по части моих проблем с этой страной, – натянуто сказала я, оставив мало сомнений в том, что эта откровенность была источником сожалений, и впервые сославшись на тот наш катастрофический ужин в «Хадсон-Хаус». – Но я не понимаю, с чего ты взял, что я чувствую «превосходство».

– Замечала когда-нибудь, что ты никогда не говоришь про американцев «мы»? – сказал он. – Всегда «они». Как будто говоришь о китайцах или еще о ком.

– Я провела большую часть своей взрослой жизни за пределами страны, и возможно…

– Да, да, да. – Кевин отвел взгляд и снова уставился на экран. – Я просто хочу знать, что заставляет тебя считать себя такой особенной.

– Ева, давай, садись и наслаждайся вместе с нами! – сказал ты. – Это та серия, где Ричи заставляют пойти на свидание вслепую с дочкой босса, поэтому он уговаривает Потси…

– Это значит, что ты видел его раз двадцать, – нежно поворчала я, испытывая благодарность за то, что ты пришел мне на помощь. Сколько серий подряд вы уже отсмотрели – три, четыре?

– Это первая! Впереди еще пять!

– Пока не забыла, Франклин, – я уговорила доктора Сахатьяна на стеклянный.

Гладя по тонким светлым волосам Селию, которая висела на моей ноге, я воздержалась от уточнения – что именно стеклянное. Раньше тем же днем мне выпало вывести нашу дочь из заблуждения: она ожидала, что ее новый глаз сможет видеть.

– Е-ваа, – пропел ты, не в настроении ссориться, – полимер – последнее слово теех-ни-кии.

– Немецкий криолит – тоже.

– Меньше инфеек-циий, меньше шансов раз-биитть…

– Полимер – это лишь модное название пластика. Я ненавижу пластик. Материалы – это все. – Я закрыла прения.

– Ты посмотри-ка, – обратил ты внимание Кевина на экран, – Ричи слинял со свидания, а она оказалась красоткой.

Я не хотела портить вам веселье, но я только что вернулась после довольно мрачного занятия и не могла тут же начать жевать ваш визуальный фастфуд.

– Франклин, уже почти семь. Мы можем посмотреть новости? Пожалуйста.

– Скукотища! – воскликнул ты.

– Нет, в последнее время не скучно. – Моника-гейт[250] продолжал разворачиваться – медленно и сладострастно. – В последнее время даже непристойно. Кевин? – вежливо повернулась я к нашему сыну, – ты не будешь очень против, если после этой серии мы переключимся на новости?

Кевин развалился в большом кресле, полузакрыв глаза.

– Все равно.

Ты подпел финальной мелодии: «Понедельник, вторник, счастливые дни!», а я опустилась на колени, чтобы вытащить белую замазку, прилипшую к волосам Селии. В семь часов я переключила телевизор на Джима Лерера. Это была главная тема программы. В кои-то веки нашему президенту придется держать ширинку на брюках застегнутой и уступить дорогу двум неприятным мальчишкам из своей страны, старшему из которых было тринадцать, младшему – всего лишь одиннадцать.

Тяжело опустившись на кожаный диван, я простонала:

– Неужели опять…

В средней школе Вестсайд, Джонсборо, штат Арканзас, Митчелл Джонсон и Эндрю Голден, одетые в камуфляж, ждали в засаде, спрятавшись в кустах после того как спровоцировали срабатывание школьной пожарной сигнализации. Когда ученики и учителя стали выходить из здания, эти двое открыли огонь из винтовки 44-го калибра и из охотничьего ружья. Они убили четверых девочек и одного учителя, ранив еще одиннадцать учеников[251]. Будучи раненным сам – правда, всего лишь неудачей в любви, – старший из мальчиков, похоже, накануне сообщил одному из своих друзей, кинематографично хвастаясь: «Мне надо кое-кого убить». Младший, Эндрю Гордон, поклялся некоему доверенному лицу, что он планирует застрелить «всех девушек, которые с ним когда-либо расставались». Ранен был один-единственный мальчик, все остальные пятнадцать жертв оказались женского пола.

– Гребаные идиоты, – прорычала я.

– Эй, Ева! – запротестовал ты. – Следи за языком!

– Опять они упиваются жалостью к себе! – воскликнула я. – О нет, моя девушка больше меня не любит, пойду-ка я убью пять человек!

– А как насчет всей этой армянской чепухи? – спросил Кевин, бросив на меня косой и бесчувственный взгляд. – Типа, о нет, миллион лет назад турки были такими подлыми, а теперь всем на это наплевать! Это разве не жалость к себе?

– Я бы не ставила в один ряд геноцид и брошенного девушкой мальчишку.

– На на на наа-на-на на-на на на-на-НААА на на-на-на-на на-на-на на-НААА-на! – передразнил меня Кевин вполголоса. – Господи, сколько можно!

– И что это еще за разговоры по поводу того, что он хочет убить всех девушек, которые его бросали? – сказала я насмешливо.

– Ты не могла бы замолчать? – сказал Кевин.

– Кевин! – запротестовал ты.

– Вообще-то я пытаюсь слушать, а она ведь сказала, что хочет посмотреть новости. – Кевин часто говорил о своей матери так же, как я об американцах: мы оба предпочитали делать это в третьем лице.

– Но этому засранцу всего одиннадцать лет! – Я тоже всегда не выносила людей, которые разговаривают во время просмотра новостей, но не могла сдержаться. – Сколько у него могло быть девочек?

– В среднем? – сказал наш доморощенный эксперт. – Около двадцати.

– Ба! – сказала я. – А сколько было у тебя?

– Ни-од-ной. – Кевин уже так сполз в кресле, что почти лежал; голос его стал сухим и скрипучим – скоро он будет таким всегда. – Поматросил и бросил.

– Полегче, Казанова! – сказал ты. – Вот что получается, когда рассказываешь ребенку про секс в семилетнем возрасте.

– Мамочка, а кто такой Поматросил? Это то же самое, что матрос?

– Селия, милая, – сказала я нашей шестилетней дочери, чье сексуальное воспитание могло и подождать. – Ты не хочешь пойти поиграть в детской? Мы смотрим новости, а это не очень-то весело и интересно.

– Двадцать семь пуль, шестнадцать попаданий, – тоном эксперта подсчитал Кевин. – Да еще и по движущимся мишеням. Знаете, для малышей это приличный процент.

– Нет, я хочу остаться с тобой! – сказала Селия. – Ты мой дррруг!

– Но мне хочется рисунок, Селия. Ты за весь день ничего мне не нарисовала.

– Лад-дно. – Она помедлила, теребя юбку.

– Давай-ка, обними меня сначала.

Я притянула ее к себе, и она обхватила меня руками. Никогда бы не подумала, что шестилетний ребенок может обнять так крепко; было мучительно отрывать ее пальцы от моей одежды, так как она никак не хотела меня отпускать. Когда Селия понуро вышла из комнаты, остановившись в дверях и помахав собранной ковшиком ладошкой, я успела заметить, как ты посмотрел на Кевина и закатил глаза.

А тем временем журналист на экране брал интервью у дедушки Эндрю Голдена, у которого дети украли часть использованного арсенала, включая три мощных ружья, четыре пистолета и кучу патронов.

– Это ужасная трагедия, – сказал он дрожащим голосом. – Мы проиграли. Они проиграли. У всех сломана жизнь.

– Это точно! – сказала я. – Что еще могло произойти, кроме того, что их поймают, задержат и запрут на целую вечность? О чем они вообще думали?

– Они не думали, – сказал ты.

– Шутишь, что ли? – сказал Кевин. – Для таких вещей требуется планирование. Может, они за всю свою убогую жизнь так усердно не думали.

С самого первого случая Кевин принимал эти инциденты, и когда бы ни поднималась данная тема, он напускал на себя авторитетный вид, который действовал мне на нервы.

– Они не думали о том, что будет дальше, – сказала я. – Может, они и продумали свое идиотское нападение, но не последующие пять минут; и еще меньше – последующие пятьдесят лет.

– Я бы не был так в этом уверен, – сказал Кевин, протянув руку и взяв горсть кукурузных чипсов с флуоресцирующим сыром. – Ты не слушала, как всегда, потому что Сел нужны были обнимашечки. Им еще нет четырнадцати лет. Согласно законам Арканзаса, эти Бэтмэн и Робин снова будут разъезжать на «Бэтмобиле», когда им исполнится восемнадцать[252].

– Это возмутительно!

– Еще и доступ к делам закроют[253]. Но в Джонсборо все с нетерпением этого ждут.

– Ты ведь не всерьез считаешь, что они заранее сходили в юридическую библиотеку и сверились со сборниками законов.

– Х-м, – неопределенно промычал Кевин. – Откуда ты знаешь? Да и вообще: может, это тупо – думать о будущем все время. Откладывай настоящее достаточно долго, и оно, типа, никогда не случается; знаешь, о чем я?

– Не зря ведь малолетних преступников приговаривают к меньшим срокам, – сказал ты. – Эти ребята не соображали, что делают.

– Ты так не думаешь, – язвительно сказал Кевин. (Если мои насмешки над подростковыми тревогами его возмущали, то твое сочувствие, возможно, оскорбило его еще больше.)

– Ни один одиннадцатилетний ребенок не понимает по-настоящему, что такое смерть, – сказал ты. – У него нет настоящего понимания того, что такое другие люди, что они чувствуют боль, да даже что они существуют. И его собственное взрослое будущее тоже не является для него реальностью. Поэтому его гораздо легче выбросить на ветер.

– Может, его будущее для него реально, – сказал Кевин. – Может, в этом-то и проблема.

– Да ладно, Кев, – сказал ты, – все эти ребята, устраивавшие стрельбу, были из среднего класса, а не из каких-нибудь городских трущоб. Эти ребята рассчитывали на жизнь с ипотекой, машиной и работой менеджера, с ежегодным отпуском на Бали или типа того.

– Ну да, – промурлыкал Кевин, – как я и сказал.

– Знаешь что? – вмешалась я. – Кому какое дело. Кому какое дело, являются ли для них реальными люди, в которых они стреляют, и кому есть дело до их болезненных ссор с подружками, у которых еще даже сиськи не выросли. Кому какое дело. Проблема в оружии. В оружии, Франклин. Если бы оружие не валялось в домах этих людей, словно какие-то веники, никто из этих…

– О боже, началось, – сказал ты.

– Ты слышал, Джим Лерер сказал, что в Арканзасе владение огнестрельным оружием несовершеннолетними даже не является незаконным?

– Они их украли…

– Потому что их можно было украсть! И у обоих мальчиков имелись собственные ружья. Это абсурд. Нет оружия – и два этих отморозка идут и пинают кошку, или – это твое представление о разрешении разногласий – идут и бьют свою бывшую подружку кулаком в лицо. Разбитый нос, и все расходятся по домам. Эта стрельба настолько бессмысленна; мне кажется, нужно быть благодарным, если сумеешь найти в подобных случаях хоть какой-то дерьмовый урок.

– Ладно, я могу понять ограничение на автоматическое оружие, – сказал ты тем поучительным тоном, который для меня был бичом родительства. – Но стрелковое оружие никуда не денется. Оно является большой частью этой страны: спортивная стрельба, охота, не говоря уже о самозащите…

Ты замолчал, потому что я явно перестала слушать.

– Ответ – если он вообще есть – это родители, – снова заговорил ты, теперь расхаживая по комнате и перекрикивая телевизор, с которого снова с вожделением смотрело большое толстое лицо покинутой Моники Левински. – Можешь поставить последний доллар на то, что этим мальчикам не к кому было обратиться. Никого, кому они могли бы облегчить душу, кому они могли бы довериться. Когда любишь своих детей, и поддерживаешь их, и возишь их в разные места, типа музеев и полей сражений, и когда находишь для них время, доверяешь им и выражаешь интерес к их мыслям – вот тогда не случается подобных необдуманных поступков. А если ты не веришь мне, спроси Кевина.

Но Кевин в кои-то веки не стал скрывать насмешку.

– Ага, пап! На меня действительно оказывает большое влияние то, что я могу рассказать тебе или мамси все, особенно когда нахожусь под всем этим давлением среды и прочей хрени! Вы всегда спрашиваете, в какие видеоигры я играю или какое у меня домашнее задание, и я всегда знаю, что могу обратиться к вам в трудную минуту!

– Что ж, если бы ты не мог к нам обратиться, парень, – проворчал ты, – ты бы не считал, что это так чертовски забавно.

Селия только что прокралась обратно в гостиную и стояла в дверях, теребя лист бумаги. Мне пришлось махнуть ей, чтобы она вошла. Она всегда казалась беззащитной, но эта ее подобострастная покорность была чем-то новым, и я надеялась, что это лишь временный период. Получше приклеив края повязки на глазу, я посадила ее на колени, чтобы полюбоваться ее рисунком. Он привел меня в уныние. Белый халат доктора Сахатьяна был таким большим, что его голова не поместилась на листе; автопортрет самой Селии доставал окулисту только до колена. Хотя обычно ее рисунки были светлыми, искусными и тщательно выполненными, на том месте, где должен был быть ее левый глаз, она нарисовала бесформенные каракули, которые вылезали за линию щеки.

Ты тем временем спрашивал:

– Серьезно, Кев: кто-то из учеников в твоей школе когда-нибудь выглядит неуравновешенным? Кто-нибудь когда-нибудь говорит об оружии, или играет в жестокие игры, или смотрит жестокие фильмы? Ты думаешь, что-то подобное могло бы случиться в твоей школе? И есть ли у вас психологи, профессионалы, с которыми дети могут поговорить, если они несчастны?

В широком смысле ты, наверное, действительно хотел получить ответы на эти вопросы, но их настойчивость в стиле «заботливый папочка» производила впечатление своекорыстия. Кевин пристально посмотрел на тебя, прежде чем ответить. У детей есть чуткий радар, который распознает разницу между заинтересованным взрослым и взрослым, который очень старается казаться заинтересованным. Все те разы, когда я наклонялась к Кевину, забирая его из детского сада, и спрашивала, чем он занимался в тот день, он – даже в пятилетнем возрасте – понимал, что мне все равно.

– Все дети в моей школе неуравновешенны, папа, – сказал он. – Они играют только в жестокие компьютерные игры и смотрят только жестокие фильмы. К психологу ходят только для того, чтобы выйти из класса, и рассказывают ей всякую чушню. Что-нибудь еще?

– Извини, Франклин, – сказала я, усаживая Селию рядом с собой, – но я не понимаю, как еще большее количество задушевных бесед может затормозить то, что уже явно становится какой-то модой. Это распространяется как «Телепузики», только теперь вместо того, чтобы обязательно обзавестись резиновой куклой с телевизором в животе, каждому подростку непременно надо пострелять в школе. Обязательные к покупке аксессуары этого года – сотовый телефон «Звездные войны» и полуавтоматическая винтовка «Король Лев». Ах, да, и слезливая сопроводительная история про то, как его обижали или как его бросила хорошенькая мордашка.

– Прояви хоть немного эмпатии, – сказал ты. – Это проблемные дети. Им нужна помощь.

– Они еще и дети-подражатели. Думаешь, они не слышали про Мозес-Лейк и Вест-Палм-Бич? Про Бетель, Перл и Падуку? Дети смотрят телевизор, они слышат разговоры родителей. Помяни мое слово, каждая хорошо вооруженная детская истерика лишь увеличивает вероятность того, что будут и другие. Вся эта страна заблудилась, все копируют всех, и все хотят быть знаменитыми. В долгосрочной перспективе единственная надежда – это то, что подобные случаи со стрельбой станут настолько заурядными, что уже и не будут являться темой для новостей. Десятерых детей застрелили в начальной школе в Де-Мойне и сообщают об этом на шестой полосе. Со временем любое увлечение перестает быть крутым, и слава богу, если в какой-то момент стильные тринадцатилетние подростки просто не захотят, чтобы их видели с обрезом на втором уроке. А до тех пор, Кевин, я буду зорко следить за теми из твоих одноклассников, которые вдруг начнут себя жалеть, надев камуфляж.

Вспоминая сейчас эту свою тираду, я не могу не заметить заключенный в ней скрытый урок: если случаи стрельбы в школе неизбежно станут чем-то избитым, то амбициозным подросткам, которые хотят попасть в новостные заголовки, лучше предпринимать попытки, пока еще есть такая возможность.

Всего через месяц с небольшим в Эдинборо, штат Пенсильвания, четырнадцатилетний Эндрю Вурст[254] пообещал сделать выпускной бал в своем восьмом классе «незабываемым», и на следующий день он это сделал. В 10 часов вечера, во внутреннем дворе банкетного зала «Никс Плейс», где 240 выпускников средней школы танцевали под песню My Heart Will Go On из кинофильма «Титаник», Вурст выстрелом в голову убил из принадлежавшего его отцу пистолета 25-го калибра сорокавосьмилетнего учителя. Внутри он сделал еще несколько выстрелов, ранив двух мальчиков и слегка задев учительницу. Он выбежал через заднюю дверь, и там его задержал владелец банкетного зала с ружьем и убедил беглеца отступить перед лицом более мощного оружия. Как усердно отмечали журналисты в качестве вводной шутливой ноты, тема бала была «Я отлично провел время».

Каждый из этих случаев отличался теми печальными уроками, которые можно было из него выжать. У Вурста была кличка Сатана, и это имело резонанс с шумихой по поводу того, что Люк Вудхэм из Перла был вовлечен в демонический культ. Вурст оказался фанатом Мэрилина Мэнсона – хеви-метал-вокалиста с андрогинной внешностью и криво подведенными глазами, который прыгал по сцене и всего лишь пытался заработать свой честный доллар на плохом вкусе подростков; средства массовой информации тут же осудили его за оказание дурного влияния. Сама же я испытывала неловкость за свой сарказм, если учесть предосторожности, предпринятые на выпускном балу Кевина в прошлом году. Что касается мотивации стрелка, она звучала как-то бесформенно: «Он ненавидел свою жизнь», – сказал один из его приятелей. «Он ненавидел мир. Он ненавидел школу. Единственное, что делало его счастливым – это когда девушка, которая ему нравилась, разговаривала с ним» – и как мы вынуждены заключить, беседы эти были нечастыми.

Может быть, стрельба в школе уже начинала выходить из моды, потому что история восемнадцатилетнего Джейкоба Дэвиса из города Фейетвилл, штат Теннесси, случившаяся в середине мая, как-то затерялась[255]. Дэвид уже получил стипендию для учебы в колледже и до этого никогда не попадал в неприятности. Позже один его друг сказал журналистам: «Он вообще почти не разговаривал. Но наверное, именно такие и нападают – тихони». За три дня до того, как оба они должны были выпуститься, Дэвис подошел на улице у здания школы к другому старшекласснику, который встречался с его бывшей девушкой, и трижды выстрелил в него из ружья 22-го калибра. Похоже, расставание сильно на него подействовало.

Я, может, и не проявляла терпимости к подростковым любовным мелодрамам, но среди убийц Дэвис был джентльменом. Он оставил в машине записку, в которой уверял родителей и бывшую подругу в своей любви. Совершив убийство, он положил ружье на землю, сел рядом и опустил голову на руки. Так он и сидел, пока не приехала полиция, после чего, по сообщению газет, «сдался без сопротивления». На этот раз, как ни аномально это прозвучит, я была тронута. Я понимала: Дэвис знал, что он совершил глупость, и он заранее знал, что это будет глупо. Два данных факта, одновременно являющиеся истинными, предоставят ему трудную задачу, которую Дэвису придется решать всю свою оставшуюся жизнь, которую он проведет в четырех стенах.

Тем временем в Спрингфилде, штат Орегон, юный Кипленд Кинкел[256] усвоил урок и понял, что убийство одного-единственного одноклассника больше не является надежной дорогой к бессмертию. Всего через три дня после того, как Дэвис разбил сердце своим любимым родителям, этот тощий пятнадцатилетний подросток с лицом проныры поднял ставку. Около 8 часов утра, когда его одноклассники по старшей школе «Торнстон» закончили завтракать, Кинкел спокойно вошел в школьную столовую, спрятав под плащом пистолет 22-го калибра, 9-миллиметровый «глок» и полуавтоматическое ружье 22-го калибра. Достав сперва самое действенное оружие, он обстрелял помещение из ружья, выбивая окна и заставляя учеников падать на пол в поисках укрытия. Девятнадцать человек в столовой получили ранения, но выжили, а еще четыре ученика пострадали, в панике пытаясь выбраться из здания. Один из них был убит на месте, второй умер в больнице, третий мог бы также погибнуть, если бы в полуавтоматическом ружье Кинкела не закончились патроны. Прижатое к виску мальчика ружье издавало только щелчки.

Пока Кинкел пытался вставить в ружье вторую обойму, шестнадцатилетний Джейк Райкер – член школьной борцовской команды, который получил ранение в грудь, – бросился на убийцу. Кинкел достал из плаща пистолет. Райкер схватился за пистолет и вырвал его у Кинкела, получив при этом вторую пулю в руку. Младший брат Райкера прыгнул на стрелка и помог завалить его на землю. Когда другие ученики навалились на него сверху, Кинкел закричал: «Пристрелите меня, пристрелите меня сейчас!» Учитывая обстоятельства, я удивлена, что они этого не сделали.

Да, и кстати: оказавшись под арестом, Кинкел посоветовал полицейским сходить к нему домой, в милый двухэтажный дом в богатом районе с роскошными елями и рододендронами, где они обнаружили застреленных мужчину и женщину средних лет. По меньшей мере в течение суток в прессе очень уклончиво говорили о том, кем могут являться эти люди, пока бабушка Кинкела не опознала тела. Меня слегка озадачивает, кого еще полиция могла представить живущими в одном доме с Кинкелом, кроме его родителей.

По сравнению с другими, эта история была смачной, а ее мораль – приятно ясна. Малыш Кинкел часто выдавал «тревожные сигналы», к которым не отнеслись достаточно серьезно. В средней школе его выбрали «Человеком, который скорее всего начнет Третью мировую войну». Незадолго до инцидента он подготовил и провел в классе презентацию о том, как собрать бомбу. В общем и целом он был предрасположен к тому, чтобы выдавать свою склонность к насилию даже в самых безобидных школьных заданиях. Как сказал один ученик, «если бы в задании было сказано описать, чем можно заняться в саду, Кевин написал бы про то, как перемолоть газонокосилкой садовников». Хотя по жутковатому совпадению его инициалами также были К.К., соученики так единодушно его не любили, что даже после устроенного им представления в школьной столовой они так и не дали ему прозвища. И что самое убийственное, в день накануне стрельбы он был арестован за владение краденым оружием, но отпущен на поруки родителям. И пошла молва: опасные ученики выдают себя. Их можно обнаружить – следовательно, их можно обнаружить.

Школа Кевина действовала на основании этого предположения почти весь прошлый год, хотя сообщения о каждом новом случае стрельбы заставляли паранойю повышаться до очередного предела. Старшая школа Гладстона выглядела внешне задраенной, внутри в ней царила военная атмосфера; только вот согласно маккартизму допускалось, что враг находится внутри. Учителям предоставили списки признаков девиантного поведения, а на собраниях ученикам говорили о том, что они обязаны сообщать администрации о самых незначительных угрожающих фразах, даже если они «кажутся» шуткой. Сочинения перечитывались в поисках нездорового интереса к Гитлеру и нацизму, что превратило преподавание европейской истории двадцатого века в довольно трудную задачу. Таким же образом развилась сверхчувствительность ко всему сатанинскому, так что старшеклассника по имени Роберт Беллами, который был известен под кличкой Бобби Вельзевулыш, призвали к директору, чтобы он объяснил – и изменил – свое прозвище. Правил гнетущий буквализм, поэтому, когда какая-нибудь легковозбудимая старшеклассница кричала подруге по волейбольной команде, уронившей мяч, «Я тебя убью!», ее тут же тащили в кабинет школьного психолога и отстраняли от занятий до конца недели. Однако и в метафорическом смысле не было безопасных мест. Когда убежденный баптист в классе Кевина на уроке английского написал в стихотворении: «Сердце мое – пуля, мой снайпер – Господь», учительница немедленно пошла к директору, отказавшись проводить занятия в классе до тех пор, пока мальчика из него не переведут. Даже начальная школа Селии стала фатально нетерпимой: мальчика из ее первого класса вышвырнули из школы на три дня, потому что он указал на учительницу куриной ножкой и сказал «пиф-паф!».

То же самое творилось по всей стране, если судить по неловким маленьким боковым подверсткам в «Нью-Йорк таймс». В Харрисбурге, штат Пенсильвания, четырнадцатилетняя девочка подверглась обыску с полным раздеванием – с раздеванием, Франклин! – и временно исключена из школы после того как во время обсуждения в классе случаев стрельбы в школах она сказала, что понимает, что дети, которых дразнят, через какое-то время могут подобным образом огрызнуться. В городе Пончатула, штат Луизиана, двенадцатилетнего мальчика закрыли в заведении для несовершеннолетних преступников на целых две недели, потому что в школьной столовой он предупредил своих соучеников-пятиклассников, что «доберется до них», если они не оставят ему картошки, – и это сочли «террористической угрозой». На двухстраничном вебсайте Buffythevampireslayer.com[257] ученик из Индианы разместил теорию, которая наверняка время от времени посещала умы многих старшеклассников: что его учителя являются почитателями дьявола. Не удовлетворенные простым временным исключением из школы, учителя подали федеральный иск на мальчика и его мать, обвинив их в диффамации и причинении нравственных страданий. Тринадцатилетнего подростка отстранили от занятий на две недели, потому что во время поездки в Музей атома в Альбукерке он пропищал: «Нас будут учить делать бомбу?»; еще одни мальчик подвергся допросу с пристрастием со стороны школьного администратора за то, что при нем был учебник по химии. По всей стране детей исключали из школ за то, что они носили плащи, похожие на плащ Кипленда Кинкела, или просто за одежду черного цвета. Мой самый любимый случай – когда девятилетнего ребенка отстранили от занятий после проходившего в его классе проекта об этническом разнообразии и об азиатской культуре, во время которого он написал послание для печений с предсказаниями судьбы: «Ты умрешь достойной смертью».

Хотя обычно Кевин неохотно говорил о том, что происходит в школе, он из кожи вон лез, чтобы сообщить нам яркие подробности этой нарастающей истерии. Его репортажи достигали желаемого эффекта: ты все больше боялся за сына; я все больше боялась его самого. Он получал удовольствие от того, что казался опасным, но при этом явно считал принимаемые в школе меры предосторожности фарсом.

– Они упорно продолжают это делать, – заметил Кевин однажды, и в этом он оказался прозорлив, – но тем самым они лишь подают детям идеи.

То был вечер ближе к окончанию учебного года; для выпускников это балансирование на грани детства и взрослой жизни всегда имеет привкус чего-то апокалиптического, и может, именно потому преподавательский состав был весь на нервах и без помощи Кипа Кинкела. После своего обычного ужина – то есть грубо похватав еду прямо из холодильника – Кевин уселся в большое кресло в гостиной и сообщил об очередном эпизоде: сегодня всех учеников заперли в их классах на четыре урока, пока полиция обыскивала шкафчики и коридоры с собаками-ищейками.

– Что они искали, наркотики? – спросила я.

– Или стихи, – сказал Кевин небрежно.

– Это из-за всей той чуши в Джонсборо и Спрингфилде, – сказал ты. – Очевидно же, что они искали оружие.

– Что меня в самом деле убивает, – ответил Кевин, потягиваясь и цедя слова, – если вы простите меня за это выражение, – это вот что. Они разослали меморандум по проведению процедуры обыска учителям. Эта неудачница, преподавательница актерского мастерства Пагорски, оставила его на своем столе, и Ленни его видел. Я был впечатлен: не знал, что он умеет читать. В общем, пошли разговоры. Вся школа знала, что их ждет. Ученик, у которого в шкафчике лежал автомат, имел вполне достаточно времени, чтобы изменить столь неподходящее место хранения на другое.

– Кевин, а разве никто из твоих одноклассников не стал возражать против этого? – спросила я.

– Несколько девочек стали – через какое-то время, – беззаботно ответил он. – Никто не мог сходить попи́сать, понимаешь. Факт, – Кевин выдавил из себя хриплый смешок, – что эта Уланова с лошадиным лицом обмочилась.

– А администрацию школы заставило встревожиться что-то конкретное? Или они просто подумали: о, сегодня среда, почему бы не поиграть с собаками-ищейками?

– Может быть, анонимная наводка. У них сейчас есть телефонная горячая линия, так что можно настучать на друзей. За четверть доллара я бы в любой день мог пропустить урок естествознания.

– Анонимная наводка от кого? – спросила я.

– Алло-о. Если бы я сказал, от кого, она бы уже не была анонимной, так ведь?

– Ну и нашли они хоть что-нибудь после всего этого?

– Конечно, нашли, – прожурчал Кевин. – Чертову уйму не сданных вовремя библиотечных книг. Забытую картошку фри, которая уже начала вонять. Одно смачное, злое стихотворение завело их на какое-то время, пока не выяснилось, что это текст песни группы Big Black[258]: «Это Джордан, мы делаем что хотим…» А, и еще кое-что. Список.

– Что за список?

– Ну, не «список любимых песен». Другого рода. Список потенциальных жертв. Знаете, такой, где вверху большими буквами написано: ОНИ ВСЕ ЗАСЛУЖИЛИ СМЕРТЬ.

– Господи! – ты выпрямился в кресле. – В наши дни это не смешно.

– Неееет, они не сочли это смешным.

– Надеюсь, они собираются как следует поговорить с тем учеником, – сказал ты.

– О-о, я думаю, они сделают кое-что получше, чем просто «поговорят».

– Ну и кто же это был? – спросила я. – Где они нашли список?

– В его шкафчике. И вот что забавно. Парень, про которого ни за что такое не подумаешь. Супериспашка.

– Кев, – резко сказал ты, – я ведь предупреждал, чтобы ты не использовал подобные слова.

– Извините. Я хотел сказать, синьор Эспиноза. Кажется, его просто разрывает от этнической враждебности и подспудного негодования от лица представителей латиноамериканских народов.

– Погоди-ка, – сказала я. – Это он выиграл какой-то большой школьный приз в прошлом году?

– Не могу сказать, что помню, – ответил Кевин небрежно. – Но отстранение от занятий здорово подпортит его анкету. Разве не обидно? Боже, а ты думаешь, что знаешь людей.

– Если все знали, что будет обыск, – спросила я, – то почему этот Эспиноза не убрал заранее свой список с уликами из шкафчика?

– Не знаю, – ответил Кевин. – Любитель, наверное.

Я постучала пальцами по журнальному столику.

– А эти шкафчики… Те, которые были в мое время, имели в верхней части щель. Для вентиляции. В ваших такие есть?

– Конечно, – ответил он, – выходя из комнаты. – Чтобы картошка фри лучше хранилась.

Потенциального отличника отстранили от занятий; Грир Уланову вынудили обмочиться. Наказывали поэтов, вспыльчивых спортсменов, странно одетых учеников. Подозреваемым стал любой ученик, имеющий что-то, что могло наложить на него отпечаток «изгоя» – вызывающую кличку, буйное воображение или не особо роскошное социальное портфолио. Насколько я могла судить, это была Война с Чудиками.

Но я симпатизировала чудикам и относила себя к ним. Когда я сама была подростком, у меня были крупные и резкие армянские черты лица, поэтому я не считалась красивой. У меня было странное имя. Мой брат являлся тихим, мрачным никем и в качестве предшественника не заработал мне никаких социальных очков. У меня была мать-затворница, которая никогда никуда меня не отвозила и не участвовала в школьных делах, хотя ее настойчивость в придумывании отговорок была довольно милой. И я была мечтательницей, которая без конца фантазировала о побеге – не только из Расина, но и из Соединенных Штатов вообще. Мечтатели не проявляют осторожности. Будь я ученицей в Старшей школе Гладстон, я бы наверняка написала на школьном английском какую-нибудь фантазию о том, как положу конец страданиям своей несчастной семьи, отправив на тот свет саркофаг по адресу 112, Эндерби-авеню; или же мрачные детали, в которых я рассказала бы о геноциде армян в своем реферате по основам гражданственности, посвященном «этническому разнообразию», выдали бы мою нездоровую увлеченность насилием. Или, как вариант, я бы выразила нежелательное сочувствие в адрес бедного Джейкоба Дэвиса, сидевшего рядом со своим ружьем, обхватив голову руками; или я бы бестактно обозвала контрольную по латыни убийственной. Так или иначе я бы схлопотала по шее.

Но вот Кевин. Кевин не был чудны́м. Не так, чтобы это можно было заметить. Он, конечно, выставлял напоказ свою фишку с тесной одеждой, но он не ходил во всем черном, и он не кутался в плащ; «тесная одежда» не значилась в официально распространяемых копиях списка «тревожных сигналов». Учился он на твердые четверки, и это не удивляло никого, кроме меня. Я думала: он умный ребенок, оценки часто завышают – по идее, он мог бы получить пятерку случайно. Но нет; Кевин использовал свой ум для того, чтобы не высовываться. Думаю, в этом он перестарался. Его сочинения были такими скучными, такими безжизненными и монотонными, что граничили с работами ненормального. По идее, кто-то должен был заметить, что эти неровные, глуповатые предложения («Пол Ревир[259] ехал на лошади. Он сказал, что британцы идут. Он сказал: «Британцы идут. Британцы идут».) посылают учителя в задницу. Но по-настоящему он переоценил свою удачливость лишь когда в письменной работе по истории негритянского народа постарался постоянно использовать слова Нигерия, неграмотность и Негрил.

В плане общения Кевин прикрывался достаточным количеством «друзей», чтобы не выглядеть вызывающим тревогу одиночкой. Все они были посредственностями – исключительными посредственностями, если существует такое понятие, или настоящими кретинами вроде Ленни Пью. Они все практиковали минималистический подход к образованию и не попадали в неприятности. Вполне возможно, что они вели целую тайную жизнь за этой серой ширмой тупого послушания, однако единственное, что не служило сигналом тревоги в его старшей школе – это быть подозрительно неинтересной личностью. Идеальная маскировка.

Принимал ли Кевин наркотики? Я никогда не могла сказать наверняка. Ты достаточно помучился, пытаясь придумать, как поднять эту тему: пойти ли по пути добродетели и осудить все фармацевтические препараты как верный путь к безумию и падению на дно общества или же сыграть роль исправившегося беспредельщика и похвастаться длинным списком веществ, которые ты когда-то поглощал как конфеты, пока не узнал на собственном горьком опыте, что от них гниют зубы. (Правда – а она состоит в том, что мы не избавились от домашней аптечки, но оба пробовали разнообразные легкие наркотики, причем не только в шестидесятые, но даже еще за год до его рождения; что употребление этой химии не довело ни тебя, ни меня до сумасшедшего дома или даже до вызова скорой помощи; и что эти веселые карнавальные путешествия по ментальным аттракционам в гораздо большей степени вызывали у нас ностальгию, нежели раскаяние – эта правда была неприемлема.) У каждого способа были свои подводные камни. Первый обрекал на звание закоснелого ворчуна, который понятия не имеет, о чем говорит; второй попахивал лицемерием. Я помню, что в итоге ты спланировал нечто среднее и признался, что ты курил траву; чтобы быть последовательным, ты сказал ему, что это нормально, если он захочет «попробовать», но не попадаться, и пожалуйста, пожалуйста, не говорить никому, что ты относишься к любым наркотикам иначе как с осуждением. А я – я прикусила губу. Лично я считала, что проглотить несколько таблеток экстази было бы самым лучшим, что когда-либо случалось с этим мальчиком.

Что касается секса, то соответствие этого хвастливого «поматросил и бросил» действительности остается открытым вопросом. Если я утверждаю, что из нас двоих я «знаю» Кевина лучше, то я лишь имею в виду, что знаю его как непроницаемого и трудного для понимания человека. Я знаю, что не знаю его. Возможно, что он до сих пор девственник. Я уверена лишь в одном: если у него и был секс, то он был мрачным – коротким, пульсирующим, не снимая рубашки. (Если на то пошло, он мог практиковать содомию с Ленни Пью. Необъяснимым образом я легко могу это себе представить.) Поэтому Кевин даже мог принять во внимание твое строгое предупреждение о том, что, когда он почувствует готовность к сексу, он всегда должен пользоваться презервативом – пускай лишь потому, что скользкий резиновый аксессуар, полный млечной спермы, сделал бы его пустые сексуальные контакты гораздо более восхитительно грязными. Я прихожу к этому выводу из того, что слепота к красоте не обязательно означает слепоту к уродству, а к нему Кевин уже давно проявлял вкус. Могу предположить, что существует столько же тончайших оттенков пошлости, сколько и оттенков великолепия, так что уму, полному гнили, нельзя отказать в некоторой изощренности.

Было еще одно событие в конце девятого года учебы Кевина, по поводу которого я никогда тебя не беспокоила, но я упомяну о нем мимоходом – просто для полноты картины.

Ты наверняка помнишь, что в начале июня компьютеры в «КН» были заражены вирусом. Наши техники отследили его происхождение до электронного письма, которое очень умно было озаглавлено «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: распространяется новый смертельный вирус». Похоже, никого больше не заботили копии материалов на бумаге или тогдашних маленьких дискетах, так что с учетом того, что вирус атаковал также наш резервный диск, результаты были катастрофическими. Файл за фалом отказывал в доступе – либо файл больше не существовал, либо появлялся на экране, но состоял из квадратиков, закорючек и тильд. Четыре разных выпуска были отброшены по времени по меньшей мере на полгода назад, что вынудило множество наших самых преданных магазинов-партнеров, включая сетевые, разместить многочисленные заказы в The Rough Guide и The Lonely Planet, когда «КН» не смогли удовлетворить оживленный летний рынок свежими новинками. (У нас также не прибавилось друзей, поскольку вирус разослал сам себя по всем электронным адресам из клиентского списка.) Мы так до конца и не восстановили клиентуру, которую потеряли в тот период, поэтому тот факт, что я была вынуждена продать компанию в 2000 году меньше чем за половинную ее стоимость, которая была у нее двумя годами раньше, в некоторой степени является результатом этого заражения. А лично для меня данный случай еще больше усилил то ощущение осады, которое я испытывала в 1998 году.

Я не рассказала тебе об источнике этого вируса, потому что стыдилась. Нечего мне было шпионить, сказал бы ты. Мне следовало принять во внимание указание любого пособия для родителей о неприкосновенности комнаты ребенка. Если я пострадала от неприятных последствий, то сама была тому виной. Это самая старая и известная игра на свете, и самая любимая среди предателей по всему миру: когда родители суют нос куда не надо и обнаруживают там что-то уличающее их ребенка, дело тут же переворачивается и концентрируется на самом вынюхивании, чтобы отвлечь их от самой находки.

Я не знаю, что заставило меня туда войти. Я не поехала на работу, потому что мне нужно было везти Селию на очередной прием к окулисту для проверки адаптации к протезу. В комнате Кевина мало что могло привлечь внимание, хотя, возможно, именно это качество – ее загадочную пустоту – я и находила таким притягательным. Когда я приоткрыла дверь, то с силой ощутила, что меня не должно было там быть. Кевин был в школе, ты – на работе, Селия корпела над домашним заданием, которое, по идее, должно было занять у нее десять минут и которое, следовательно, займет добрых два часа, так что было мало шансов, что меня обнаружат. И все же дыхание и сердцебиение у меня участились. Это глупо, сказала я себе. Я нахожусь в своем собственном доме, и если меня прервут – что маловероятно, – я могу сказать, что проверяла, нет ли в комнате грязных тарелок.

Куда там, в такой-то комнате. Она была безупречна. Ты дразнил Кевина «старушкой» – таким он был чистюлей. Кровать была заправлена с армейской тщательностью. Мы предлагали ему покрывало с гоночными машинами или персонажами «Подземелий и драконов»[260], но он твердо предпочел бежевый цвет без рисунка. Стены были голыми – ни плакатов с Oasis или Spice Girls, ни ухмыляющегося Мэрилина Мэнсона. Полки были по большей части пусты: несколько учебников, единственный экземпляр «Робин Гуда»; многочисленные книги, которые мы дарили ему на Рождество и дни рождения, просто исчезали. У него был собственный телевизор и музыкальный центр, но единственной «музыкой», которую я слышала из его комнаты, был диск с чем-то вроде композиций Филипа Гласса[261], только это была последовательность сгенерированных компьютером фраз, которые повторялись в соответствии с определенным математическим уравнением; в данной музыке не было формы, не было взлетов и падений, и она приблизилась к белому шуму, который он включал по телевизору, если не смотрел метеорологический канал. Дисков, которые мы ему дарили, чтобы понять, что ему «нравится», тоже нигде не было видно. Несмотря на существование великолепных экранных заставок с прыгающими дельфинами или приближающимися космическими кораблями, на его мониторе были лишь разрозненные группы точек.

Выглядело ли все именно так и в его голове? Или эта комната тоже была чем-то вроде экранной заставки? Если добавить морской пейзаж над кроватью, комната стала бы выглядеть как незанятый номер в отеле. Ни одной фотографии у кровати, никаких памятных вещиц на столе – все поверхности были гладкими и пустыми. Я гораздо охотнее вошла бы в адскую дыру, в которой гремит хеви-метал, на стенах сверкают развороты из «Плейбоя», стоит вонь от грязных свитеров и валяются забытые год назад сэндвичи с тунцом. Такую непроходимую подростковую берлогу я могла понять, там я могла бы найти безопасные и доступные секреты вроде потертой упаковки презервативов под носками или пакетик марихуаны, засунутый в мысок дурно пахнущего кроссовка. Напротив, все секреты этой комнаты касались того, что я не найду – не найду следов своего сына. Оглядываясь по сторонам, я с беспокойством думала: он может быть кем угодно.

Однако я не купилась на самомнение этой комнаты по части того, что там нечего было прятать. Так что когда я заметила стопку дискет на полке над компьютером, я их просмотрела. Они были подписаны печатными буквами, его идеальным, без всякого характера почерком; названия были непонятными: «Нострадамус», «Я тебя люблю», «Д4-Х». Чувствуя себя хулиганкой, я выбрала одну дискету, сложила остальные в том же порядке, в котором их нашла, и выскользнула за дверь.

В кабинете я вставила дискету в свой компьютер. Я не узнала расширения файлов на дискете, но это не были обычные текстовые файлы, и это меня разочаровало. В надежде найти какой-нибудь личный дневник или ежедневник, я, наверное, желала не столько обнаружить точное содержимое его потаенных мыслей, сколько подтвердить для себя, что эти потаенные мысли у него по крайней мере есть. Не собираясь сдаваться так легко, я открыла Explorer и загрузила один из файлов; меня озадачило то, что на экране открылась программа Microsoft Outlook Express. В этот момент меня позвала сидевшая за обеденным столом Селия – ей нужна была помощь с домашним заданием. Меня не было примерно пятнадцать минут.

Когда я вернулась, компьютер был выключен. Он выключился сам, без команды, чего никогда не делал раньше. Я в замешательстве снова его включила, но он не выдавал ничего, кроме сообщений об ошибке, даже после того как я вытащила из него дискету.

Ты уже обо всем догадался. Я отвезла компьютер на работу на следующий день, чтобы мои специалисты разобрались, что с ним случилось, и обнаружила, что весь офис топчется на месте. Это было не то чтобы столпотворение; скорее, там царила атмосфера вечеринки, на которой закончилась выпивка. Редакторы бесцельно болтали друг с другом в своих отсеках. Никто не работал. Не могли. Не было ни одного функционирующего терминала. Позже я почти испытала облегчение, когда Джордж сообщил мне, что жесткий диск моего компьютера поврежден настолько сильно, что я могу покупать новый. Может быть, если уничтожить зараженный объект, то никто никогда не узнает, что вирус был разослан лично исполнительным директором компании.

Я была в ярости из-за того, что Кевин держит дома современный эквивалент домашнего скорпиона, и поэтому держала у себя дискету в качестве улики еще несколько дней, вместо того чтобы незаметно вернуть ее на полку. Но когда я немного остыла, то вынуждена была признать, что не Кевин лично стер файлы моей компании, и это фиаско случилось по моей вине. Поэтому однажды вечером я постучала в его комнату, получила разрешение войти и закрыла за собой дверь. Он сидел у стола. Экранная заставка мигала без всякой системы – точка там, точка тут.

– Я хотела спросить у тебя, – сказала я, постукивая по его дискете. – Что это?

– Вирус, – с живостью ответил он. – Ты ведь ее не загружала?

– Конечно, нет, – торопливо сказала я и тут обнаружила, что лгать ребенку почти то же самое, что лгать родителям: мои щеки покалывало точно так же, как в семнадцать лет, когда я потеряла девственность и пыталась убедить маму, что провела ночь у подруги, о которой она никогда не слышала. Мама знала, что к чему; знал и Кевин. – То есть, – печально поправилась я, – всего один раз.

– Одного раза достаточно.

Мы оба знали, что глупо было с моей стороны проникать в его комнату и красть дискету, которой я в итоге уничтожила свой компьютер и парализовала работу офиса, чтобы потом врываться к нему с обвинениями в промышленном саботаже. Так что наш диалог шел плавно.

– Зачем он тебе? – уважительно спросила я.

– У меня коллекция.

– Разве это не странный предмет коллекционирования?

– Я не люблю марки.

В ту минуту я испытала предчувствие того, что он мог бы сказать, если бы к нему ворвался ты, полный решимости выяснить, какого черта у него на полке над столом лежит стопка компьютерных вирусов: Ну, после того как мы посмотрели «Молчание ягнят»[262] я решил, что хочу стать агентом ФБР! Ну и ты же знаешь, у них есть целая оперативная группа, которая, типа, отслеживает всех этих хакеров, которые распространяют эти ужасные компьютерные вирусы? Ну вот я их изучаю и все такое, потому что я читал, что это по-настоящему большая проблема для новой экономики и глобализации, и даже для обороны нашей страны!.. То, что Кевин не стал устраивать это представление – он собирает компьютерные вирусы, и все тут, дальше что? – странным образом мне польстило. Поэтому я робко спросила:

– Сколько их у тебя?

– Двадцать три.

– А их… трудно обнаружить?

Он посмотрел на меня дерзко, с прежним задумчивым видом, но по какой-то прихоти все же решил в порядке эксперимента поговорить со своей матерью.

– Их трудно поймать живыми, – ответил он. – Они убегают, и они кусаются. Нужно уметь с ними обращаться. Знаешь, как врач. Который изучает болезни в лаборатории, но не хочет заболеть сам.

– То есть нужно не давать им заразить твой собственный компьютер.

– Ага. Маус Фергюсон вводит меня в курс дела.

– Раз уж ты их собираешь… Может, ты объяснишь мне, зачем люди их создают? Я не понимаю. Они ничего не добиваются. В чем радость?

– Я не понимаю, – сказал он, – что тебе неясно.

– Я могу понять компьютерный взлом телефонной компании, чтобы получить бесплатные звонки, или кражу зашифрованных номеров кредиток, чтобы накупить вещей в Gap. Но этот вид компьютерных преступлений… От них же никому никакой пользы. В чем смысл?

– В этом и смысл.

– Я все равно не понимаю.

– Вирусы… они вроде как элегантные, понимаешь? Почти… чистые. Знаешь, это что-то типа… благотворительности. Они безличны и бескорыстны.

– Но это почти то же самое, что создать вирус СПИДа.

– Может, кто-то его и создал, – дружески сказал он. – Потому что иначе ты печатаешь на своем компьютере, потом идешь домой, и тут появляется холодильник, и другой компьютер выплевывает твой зарплатный чек, и ты ложишься спать, а потом вводишь еще какое-то дерьмо в свой компьютер… С тем же успехом можно быть мертвым.

– Значит, это… Почти что как… знать, что ты жив. Показать другим людям, что они тебя не контролируют. Доказать, что ты можешь что-то сделать, даже если это приведет к аресту.

– Ага, примерно так, – сказал он, словно оценив мои слова. В его глазах я превзошла сама себя.

– Ясно, – сказала я и протянула ему диск. – Что ж, спасибо за объяснения.

Когда я повернулась, чтобы уйти, он сказал:

– Твой компьютер накрылся, так ведь.

– Да, накрылся, – грустно сказала я. – Полагаю, я это заслужила.

– Знаешь, если есть кто-то, кто тебе не нравится, – предложил он, – и у тебя есть электронный адрес этого человека, просто дай мне знать.

Я рассмеялась.

– Ладно, обязательно так и сделаю. Хотя бывают дни, когда тех, кто мне не нравится, становится многовато.

– Тогда предупреди их, что у тебя везде свои люди.

Так вот что значит сблизиться! Я поразилась и закрыла дверь.

Ева

16 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

что ж, сегодня очередной вечер пятницы, в который я собираюсь с духом, чтобы отправиться в Чатем завтра утром. Галогеновые лампочки снова горят неровным светом, дрожат, как и моя стоическая решимость быть бравым солдатом и прожить то, что осталось от моей жизни, во имя некоего долга, о котором не принято говорить. Я сижу уже больше часа, думая о том, что дает мне стимул жить, и в частности – чего именно я хочу от тебя. Думаю, само собой разумеется, что я хочу, чтобы ты вернулся: объем нашей переписки – хотя она лишь односторонняя, верно? – является тому веским доказательством. Но что еще? Хочу ли я, чтобы ты меня простил? И если да, то за что именно?

В конце концов, я чувствовала себя неловко из-за непрошеной волны прощения, которая обрушилась на обломки нашей потерпевшей крушение семьи как следствие того четверга. Вдобавок к письмам, чьи авторы обещали либо вышибить ему мозги, либо выносить его детей, Кевин получил десятки писем, в которых люди предлагали разделить его боль, просили прощения за общество, которому не удалось распознать его духовные страдания, и даровали ему всеобщую моральную амнистию за то, о чем ему еще предстоит пожалеть. Забавляясь, он зачитывал мне при встречах избранные куски.

Несомненно, попытка простить нераскаявшегося представляет собой пародию на это занятие. Я говорю также и о себе. Я тоже получила поток писем (мой электронный и почтовый адрес без моего согласия опубликовали на сайтах partnersnprayer.org и beliefnet.com[263]: похоже, в любой отдельно взятый момент времени тысячи американцев молились о моем спасении); большинство из них взывали к Богу, верить в которого я была расположена меньше чем когда-либо, и одновременно всецело оправдывали мои недостатки в роли матери. Могу лишь предположить, что эти желавшие мне добра люди были тронуты моим трудным положением. И все же меня беспокоило то, что почти все это спасение мне желали даровать незнакомые люди, и оттого оно казалось дешевым, а просвечивающее сквозь строки самодовольство выдавало тот факт, что бросающееся в глаза милосердие стало религиозной версией обладания роскошным автомобилем. В противоположность этому стойкая неспособность моего брата Джайлса простить нас за нежелательное внимание, которое наш заблудший сын навлек на его семью, – это недовольство, которое очень ценно для меня, пусть лишь за его честность. Так что я испытывала поползновения оставлять на конвертах пометку «Вернуть отправителю», как на рекламных рассылках карманных удочек и японских ножей, которые я не заказывала. В первые месяцы, когда я еще задыхалась от горя, я больше склонялась к бодрящему открытому пространству парии, чем к замкнутым удушливым пределам христианской благотворительности. Гневные письма, которые я получала, алели от грубой физической мстительности, в то время как добрые соболезнования были в пастельных тонах и нежны, словно фабричное детское питание. Прочтя несколько страниц от милосердных авторов, я чувствовала себя так, словно только что выползла из бака с тыквенным пюре. Мне хотелось встряхнуть этих людей и закричать: Простить нас?! Да вы хоть понимаете, что он сделал?!

Но вспоминая об этом сейчас, я думаю, что, возможно, больше всего мне действовало на нервы то, что это грандиозное отпущение грехов, которое недавно вошло в моду, отмерялось так избирательно. Слабохарактерных людей обычного толка – фанатиков, сексистов и фетишистов – оно не касается. Убийца К.К. собирает урожай из целых пачек писем от жалеющих его друзей по переписке; а запутавшаяся преподавательница актерского мастерства, которая слишком сильно хотела нравиться, занесена в черный список до конца своих дней. Из чего ты можешь верно заключить, что меня беспокоят причуды не столько всеамериканского сочувствия, сколько именно твоего. Ты в лепешку готов был расшибиться, чтобы проявить понимание в отношении убийц типа Люка Вудхэма из Перла или малышей Митчелла и Эндрю из Джонсборо. Так почему же у тебя не осталось сочувствия для Вики Пагорски?

Первое полугодие девятого класса Кевина в 1998 году прошло под знаком этого скандала. Слухи ходили на протяжении нескольких недель, но мы были не в курсе и впервые узнали об этом, лишь когда администрация школы разослала письмо родителям всех учеников, занимавшихся актерским мастерством у мисс Пагорски. Меня удивило, что Кевин выбрал этот курс. В те дни он старался не попадать в центр внимания, опасаясь, что чье-то пристальное наблюдение уничтожит его маскировку под Обычного Мальчика. С другой стороны, его комната наводила на мысль о том, что он может быть кем угодно, так что наш сын вполне мог интересоваться актерским мастерством долгие годы.

– Франклин, ты должен на это взглянуть, – сказала я как-то вечером в ноябре, когда ты ворчал над выпуском «Таймс», что Клинтон – «лживый мешок с дерьмом». Я протянула тебе письмо. – Я не знаю, как это понимать.

Когда ты надел очки для чтения, у меня случился один из этих вызывающих дрожь моментов обновления, когда я вдруг осознала, что ты больше не блондин – твои волосы решительно поседели.

– Похоже, – постановил ты, – что эта леди любит молодое мяско.

– Ну, в письме это подразумевается, – сказала я. – Но если кто-то выдвинул против нее такое обвинение, то данное письмо ее не защищает. «Если ваш сын или дочь сообщали о чем-либо необычном или неуместном… Пожалуйста, поговорите с вашим ребенком…» Да они просто пытаются раскопать еще какую-нибудь грязь!

– Они обязаны себя обезопасить. КЕВ! Зайди-ка в гостиную на минутку!

Кевин лениво прошел через столовую; на нем были тесные спортивные штаны серого цвета, эластичные манжеты которых были подвернуты под колени.

– Кев, это немного неловко, и ты ничего плохого не сделал. Совсем ничего. Но твоя преподавательница актерского мастерства, мисс… Пагорски. Тебе она нравится?

Кевин оперся на входную арку.

– Ничего вроде. Она немного…

– Немного что?

Кевин старательно посмотрел во всех направлениях.

– Чудна́я.

– Чудна́я в каком смысле? – спросила я.

Он рассматривал свои незашнурованные кроссовки, поглядывая на нас сквозь ресницы.

– Ну, она носит странную одежду и все такое. Не как учительница. Облегающие джинсы, и иногда блузка у нее… – Он извернулся, чтобы почесать одной ногой лодыжку другой. – Ну, верхние пуговицы, они не… Она очень увлеченно режиссирует сцену, и тогда… Это как-то неудобно.

– Она носит бюстгальтер? – прямо спросил ты.

Кевин отвернулся, подавив ухмылку.

– Не всегда.

– Значит, она одевается непринужденно и иногда провокационно, – сказала я. – Что-нибудь еще?

– Ну, это, конечно, ничего особенного, но она часто использует неприличные слова. Ну, это типа нормально, но слышать это от учителя и все такое… В общем, как я сказал, это странно.

– Неприличные – это типа «черт» и «блин»? – пустил пробный шар ты. – Или что-то покрепче?

Кевин беспомощно поднял плечи.

– Да, типа… Прости, мамси…

– Да брось, Кевин, – нетерпеливо сказала я: он уже явно переигрывал с замешательством, – я уже взрослая.

– Типа «хрен» и «трахать», – сказал он, встретив мой взгляд. – Она говорит, например, «Это было охренительно прекрасное выступление», или велит какому-нибудь парню: «Смотри на нее так, как будто по-настоящему хочешь ее трахнуть, как будто ты хочешь трахать ее, пока она не завизжит».

– Немного за гранью, Ева, – сказал ты, подняв брови.

– Как она выглядит? – спросила я.

– У нее большие, м-м, – он руками изобразил дыни, – и очень широкая, – на этот раз он не смог сдержать ухмылку, – ну, огромная задница. Она старая и все такое. В сущности, она, типа, карга.

– Она хороший преподаватель? – спросила я.

– Ну, она точно этим увлечена.

– Как именно увлечена? – спросил ты.

– Она всегда старается уговорить нас остаться после школы и порепетировать с ней наши сцены. Большинство учителей просто хотят пойти домой, понимаете? Но не Пагорски. Ей все мало.

– Некоторые учителя, – сказала я резко, – с большой страстью относятся к своей работе.

– Ну вот она такая и есть, – ответил Кевин. – Очень, очень страстная.

– Похоже, она немного богемная, – сказал ты, – или слегка чокнутая. Это нормально. Но другие вещи – это ненормально. Так что нам нужно знать. Она когда-нибудь дотрагивалась до тебя? Как бы флиртуя? Или… ниже пояса? Как так, что тебе становилось неловко?

Он принялся извиваться еще больше и почесал свой голый живот так, как будто он на самом деле не чесался.

– Думаю, все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «неловко».

Ты выглядел встревоженным.

– Сынок, здесь только мы. Но это серьезное дело, понимаешь? Мы должны знать, если что-нибудь… произошло.

– Слушайте, – скромно сказал он, – не обижайся, мамси, но ты не против? Я бы предпочел поговорить с папой наедине.

Откровенно говоря, я была очень даже против. Если меня станут просить поверить в эту историю, то я хотела услышать ее сама. Но делать было нечего: мне оставалось только уйти в кухню и дергаться там.

Пятнадцать минут спустя ты кипел. Я налила тебе бокал вина, но ты никак не мог сесть.

– Я тебе вот что скажу, Ева: эта женщина перешла грань допустимого, – выразительно прошептал ты и выложил мне все.

– Ты собираешь сообщить об этом?

– Уж будь уверена, я сообщу. Эту учительницу следует уволить. Черт, да ее следовало бы арестовать. Он же несовершеннолетний.

– Ты… ты хочешь, чтобы мы пошли туда вместе?

Я чуть было не спросила его: «Ты ему веришь?», но не стала.

Я предоставила тебе становиться свидетелем обвинения, а сама попросила о рутинной встрече Дану Рокко, которая преподавала у Кевина английский язык.

Быстро выйдя из класса мисс Рокко в 16 часов, Мэри Вулфорд прошла мимо меня, едва кивнув; дочь ее была не очень-то способной ученицей, и она выглядела – если это не было ее постоянным состоянием – расстроенной. Когда я вошла, у мисс Рокко был такой вид, словно она только что сделала глубокий вдох и пыталась подпитать свои силы из внутренних ресурсов. Однако она довольно быстро пришла в себя и тепло пожала мне руку.

– Я очень хотела с вами встретиться, – сказала она скорее твердо, нежели экспрессивно. – Ваш сын для меня – настоящая головоломка, и я надеялась, что вы поможете мне подобрать к нему код.

– Боюсь, я сама надеюсь на то, что его учителя объяснят эту загадку мне, – ответила я, слабо улыбнувшись и занимая нагретый стул у ее стола.

– Однако я сомневаюсь, что они могут пролить на это какой-то свет.

– Кевин сдает домашние задания. Он не прогуливает. Насколько известно, он не приносит ножи в школу. Это все, что когда-либо интересовало его учителей.

– Боюсь, что у большинства учителей в этой школе почти по сто учеников…

– Простите, я не собиралась никого критиковать. Вы настолько разрываетесь между ними, что меня впечатляет уже то, что вы запомнили его имя.

– О, Кевина я сразу заметила…

Казалось, она хотела сказать больше, но остановилась. Она прижала к нижней губе кончик карандаша с ластиком. Стройная, привлекательная женщина лет сорока пяти, с решительными чертами, которые придавали ее лицу несколько непримиримое выражение; губы у нее были слегка сжаты. Однако, хоть ее и окружал ореол сдержанности, эта осторожность казалась не природной ее чертой, а приобретенной – возможно, дорогой ценой испытаний и ошибок.

Работать учителем в то время было нелегко, если это вообще когда-либо являлось легким занятием. Учителя были зажаты между государством, которое требовало от них более высоких стандартов, и родителями, которые требовали более высоких оценок; они находились под лупой на предмет любой этнической нечувствительности или сексуальной неприемлемости; они разрывались между рутинными требованиями все множащихся стандартизованных тестов и мольбами учеников о творческом самовыражении; учителей одновременно и винили за все то, что не ладилось у детей, и каждый раз обращались к ним за спасением. Эта двойная роль козла отпущения и спасителя была совершенно мессианской, но возможно, даже Иисусу платили за нее лучше.

– Во что он играет? – снова заговорила мисс Рокко, бросив ластик на стол.

– Простите, что?

– Как вы думаете, что замышляет этот мальчик? Он пытается это скрывать, но он умен. И к тому же он весьма жестокий социальный сатирик. Он всегда писал такие работы «с фигой в кармане», или эти пародии с невозмутимым лицом – что-то новое?

– У него еще с раннего детства обостренное чувство абсурдного.

– Эти сочинения со словами из трех букв – это высший пилотаж. Скажите, есть ли хоть что-нибудь, что он не считает нелепым?

– Стрельба из лука, – печально ответила я. – И я понятия не имею, почему он от нее не устает.

– Как вы думаете, что ему в ней нравится?

Я нахмурилась.

– Он что-то видит в стреле… в фокусе… Ее целенаправленность или чувство направления. Может, он ей завидует. Когда Кевин тренируется в стрельбе по мишени, в нем есть какая-то ярость. В остальных случаях он довольно бесцельный человек.

– Миссис Качадурян, я не хочу ставить вас в затруднительное положение. Однако не случалось ли в вашей семье чего-то, о чем мне следовало бы знать? Я надеялась, что вы поможете мне понять, почему ваш сын кажется таким разгневанным.

– Как странно. Большинство учителей описывают Кевина как спокойного, даже апатичного.

– Это маска, – уверенно сказала она.

– Я в самом деле считаю его несколько непокорным…

– И бунтует он, выполняя все то, чего от него ждут. Это очень умно. Но я смотрю в его глаза и вижу, что он кипит от ярости. Почему?

– Ну, он не особо обрадовался, когда родилась его сестра… Но с тех пор прошло больше семи лет, и до ее рождения он тоже был не особо счастлив. – Мой тон становился угрюмым. – Мы достаточно состоятельны… понимаете, у нас большой дом… – Я приняла смущенный вид. – Мы стараемся не баловать его, но у него ни в чем нет недостатка. Отец Кевина его обожает – почти слишком сильно. С его сестрой прошлой зимой случилось несчастье, к которому Кевин… был причастен, но кажется, его это не слишком беспокоит. На самом деле даже недостаточно беспокоит. В остальном я не могу сказать, что он пережил какую-нибудь ужасную травму или пострадал от неких лишений. Мы ведем хорошую жизнь, так ведь?

– Может быть, именно это и вызывает его гнев.

– Почему достаток должен его злить?

– Может, он злится потому, что лучше не бывает. Ваш большой дом. Его хорошая школа. Мне кажется, детям сейчас в каком-то смысле очень трудно. Само процветание страны превратилось в бремя, в тупик. Все отлично работает, правда? По крайней мере, если вы – белый представитель среднего класса. Так что молодым людям, должно быть, часто кажется, что они не нужны. В каком-то смысле это выглядит так, будто делать больше нечего.

– Кроме как все это раскурочить.

– Да. И те же циклы можно увидеть в истории. Это касается не только детей.

– Знаете, я пыталась рассказывать своим детям о тяготах жизни в таких странах, как Бангладеш или Сьерра-Леоне. Но это не их тяготы, и я ведь не могу ежедневно помещать их в трудные и неприятные ситуации только для того, чтобы они ценили чудо комфортной жизни.

– Вы сказали, что ваш муж обожает Кевина. А вы сами как с ним ладите?

Я сложила руки на груди.

– Он подросток.

Она проявила мудрость и оставила эту тему.

– Ваш сын – вовсе не безнадежный случай. Именно это мне больше всего хотелось вам сказать. У него отлично работает голова. Некоторые из его письменных работ… Вы читали ту, что посвящена спортивным внедорожникам? Она достойна пера Свифта. А еще я заметила, что он задает трудные вопросы, просто чтобы меня подловить – чтобы унизить меня перед классом. На самом деле он заранее знает ответ. Так что я ему подыгрываю. Я вызываю его отвечать, а он спрашивает, что означает слово логомахия[264]. Я с радостью признаю, что я этого не знаю, и бинго: он выучил новое слово, потому что ему пришлось найти его в словаре, чтобы задать свой вопрос. Это игра, которую мы ведем. Он отвергает обучение по установленным канонам. Но если подобраться к нему через потайную дверь, то становится ясно, что в вашем юноше есть искра.

– Как правило, когда я стучу в эту дверь, она заперта, – с завистью сказала я.

– Пожалуйста, не отчаивайтесь. Я полагаю, что с вами, так же, как и в школе, он ведет себя неприступно и саркастично. Как вы сказали, он – подросток. Но он также с огромной скоростью впитывает информацию, пусть даже лишь потому, что полон решимости не позволить никому себя превзойти.

Я взглянула на часы и поняла, что засиделась.

– Все эти массовые убийства в школах, – сказала я небрежно, беря сумку, – вы боитесь, что нечто подобное может случиться и здесь?

– Конечно, это может случиться и здесь. В достаточно большой группе людей разного возраста у кого-нибудь непременно может поехать крыша. Но честно говоря, то, что я сообщаю администрации о стихах с элементами жестокости, только злит моих учеников. Даже делает их еще злее. Поэтому многие дети воспринимают эту цензуру, эти обыски в шкафчиках…

– Вопиюще незаконными, – отметила я.

– …вопиюще незаконными, – кивнула она. – Многие из них принимают подобное с овечьей покорностью. Им говорят, что это делается «для того, чтобы их защитить», и по большей части они на это… покупаются. Когда я была в их возрасте, мы бы устраивали сидячие забастовки и марши с плакатами… – Она снова замолчала. – Я считаю, что им полезно изливать свою враждебность на бумаге. Это безвредно, и это работает как предохранительный клапан. Но так думает меньшинство. По крайней мере эти ужасные случаи все еще очень редки. Я бы не стала терять из-за них сон.

– И вот еще что… – я встала. – Эти слухи о Вики Пагорски. Думаете, в них что-то есть?

Взгляд мисс Рокко помрачнел.

– Не думаю, что данный факт был установлен.

– Я хочу сказать, если говорить неофициально. Можно ли им верить. Вы ведь с ней знакомы?

– Вики – моя подруга, так что я не могу говорить беспристрастно… – Она снова уперла кончик карандаша в подбородок. – Для нее это очень трудный период.

Больше она ничего не сказала и проводила меня до двери.

– Я хочу, чтобы вы передали Кевину послание от меня, – с улыбкой сказала она. – Скажите ему, что я его разгадала.

Я частенько питала то же убеждение, но я никогда не утверждала этого таким жизнерадостным голосом.

Не желая доводить дело до суда, члены школьного совета устроили закрытое дисциплинарное слушание в старшей школе, на которое были приглашены только родители четверых учеников Вики Пагорски. В попытке придать данному слушанию вид заурядного события, его провели в обычном кабинете для занятий. И все равно в комнате все словно кипело от осознания важности момента, и три других матери нарядились по такому случаю. (Я осознала, что мои предположения касательно родителей Ленни Пью, с которыми мы не были знакомы, основывались, как это ни ужасно, на классовых предрассудках. Это произошло, когда я обнаружила себя безуспешно высматривающей толстых голодранцев в одежде из полиэстера кричащих цветов. Позже я разглядела, что он – по виду банкир, в костюме в тонкую белую полоску, а она – сногсшибательная рыжеволосая женщина с умным лицом, в сдержанной одежде, явно дизайнерской, так как на ней не было видно пуговиц. Словом, у каждого из нас имелся свой крест.) Члены школьного совета и упитанный директор, Дональд Бивонс, заняли ряд складных стульев у стены, и у всех у них на лицах была написана хмурая добродетельность; мы, родители, торчали за партами, что заставляло нас чувствовать себя малолетними детьми. Еще четыре складных стула были расставлены сбоку от учительского стола, и там сидели два нервничающих мальчика, которых я не знала, а также Кевин и Ленни Пью, который то и дело наклонялся к Кевину и что-то шептал, прикрыв рот рукой. По другую сторону стола сидела, как я могла предположить, Вики Пагорски.

Вот и верь после этого подростковому умению описывать внешность. Никакой каргой она не была; сомневаюсь, что ей было хотя бы тридцать. Я бы никогда не описала ее грудь как большую или ее зад как широкий; у нее была приятная крепкая фигура женщины, которая ест злаковые хлопья на завтрак. Привлекательная? Трудно сказать. Этот курносый нос и веснушки придавали ей потерянный, девичий, невинный вид, который нравится некоторым мужчинам. Тусклый серо-коричневый костюм был, без сомнения, надет по сегодняшнему случаю: ее подруга Дана Рокко наверняка отсоветовала ей надевать облегающие джинсы и рубашку с глубоким вырезом. Очень жаль, что она ничего не сделала с волосами, густыми и кудрявыми: они торчали во все стороны и наводили на мысли о рассеянном и утомленном душевном состоянии. Очки тоже были выбраны неудачно: крупная круглая оправа делала ее пучеглазой, вызывая впечатление немого шока. Лежавшие на коленях руки подергивались, колени были плотно сомкнуты под прямой шерстяной юбкой, и она чем-то напомнила мне «назовем ее Элис» на балу восьмиклассников сразу после того, как Кевин прошептал ей то, что я не хотела знать.

Когда председатель школьного совета Алан Стрикленд призвал нашу маленькую группу к порядку, в комнате уже стояла неприятная тишина. Стрикленд сказал, что они надеются тем или иным образом прояснить предъявленные обвинения, не доводя дело до суда. Он говорил о том, как серьезно совет относится к подобным вещам, и долго нес всякий вздор об учительстве и доверии. Он подчеркнул, что не хочет, чтобы сказанное нами в этот вечер выходило за пределы данной комнаты, пока совет не решит, какие предпринять действия, и предпринимать ли их вообще; стенографистка делала записи только для внутреннего пользования. Противореча риторике неформальной болтовни, он объяснил, что мисс Пагорски отказалась от присутствия своего адвоката. А потом он попросил Кевина сесть на стул перед учительским столом и просто рассказать нам своими словами о том, что произошло в один октябрьский день в кабинете мисс Пагорски.

Кевин тоже признавал важность одежды в такой момент и в кои то веки был одет в обычные широкие брюки и рубашку нормального размера. По команде он, шаркая, дошел до стула и принял ту же скрюченную позу с отведенным в сторону взглядом, в которой стоял у арки, ведущей в нашу гостиную.

– Вы, типа, имеете в виду тот раз, когда она попросила меня остаться после школы, правильно?

– Я никогда не просила его оставаться после школы, – выпалила Пагорски. Голос ее дрожал, но был на удивление сильным.

– У вас появится возможность высказаться, мисс Пагорски, – сказал Стрикленд. – А сейчас мы выслушаем версию Кевина, хорошо?

Он явно хотел, чтобы это слушание прошло спокойно и цивилизованно, и я подумала: что ж, удачи.

– Я не знаю, – сказал Кевин, наклоняя голову и покачивая ею. – Это просто вроде как интимно, понимаете? Я не собирался ничего рассказывать вообще, но потом мой папа начал задавать мне вопросы, и я, типа, ему рассказал.

– Рассказал ему о чем? – мягко спросил Стрикленд.

– Ну, вы знаете – о том, что я до этого рассказывал мистеру Бивонсу. – Кевин сунул сложенные вместе ладони между колен и уставился в пол.

– Кевин, я понимаю, это трудно, но нам нужны детали. Речь идет о карьере твоей учительницы.

Кевин посмотрел на тебя.

– Папа, я должен это сделать?

– Боюсь, что так, Кев, – ответил ты.

– Ну, мисс Пагорски всегда хорошо ко мне относилась, мистер Стрикленд. Очень хорошо. Всегда спрашивала, нужна ли мне помощь в выборе сцены, или говорила, что может почитать ответные реплики, чтобы я выучил свою роль… А я никогда не думал, что я так уж хорош, но она говорила, что я прекрасный актер, и что ей очень нравится мое «драматичное лицо» и мое «компактное телосложение», и что с моей внешностью я мог бы играть в кино. Насчет этого не знаю. Но все равно, я, конечно, не хочу, чтобы у нее были неприятности.

– Предоставь это нам, Кевин; просто расскажи, что случилось.

– Понимаете, она несколько раз просила меня остаться после школы, чтобы поработать над моей дикцией, но до этого я всегда говорил, что не могу. Вообще-то я мог, почти всегда; у меня не было каких-то обязательных дел или чего-то такого, но я просто не… я странно себя чувствовал. Не знаю почему – просто это было вроде как странно, когда она тянула меня к своему столу после урока и, типа, снимала какие-то соринки с моей рубашки, и я не уверен, что они там правда были. Или она брала свободный конец моего ремня и просовывала его в шлевку.

– С каких это пор Кевин вообще носит ремень? – прошептала я. Ты на меня шикнул.

– Но в тот раз она была очень настойчива, почти как будто я обязан, как будто это была часть классной работы или вроде того. Я не хотел идти – я уже сказал, я точно не знаю почему, просто не хотел. Но кажется, на этот раз у меня не осталось никакого выбора.

Большая часть этой речи была обращена к линолеуму, но время от времени Кевин бросал быстрые взгляды на Стрикленда, и тот успокаивающе кивал.

– Поэтому я подождал до четырех часов, потому что она сказала, что ей нужно что-то сделать сразу после звонка, и к тому времени кругом уже почти никого не было. Я вошел в ее кабинет и подумал, что как-то странно, что она переоделась после нашего четвертого урока. То есть она сменила только рубашку, и теперь на ней была такая тянущаяся футболка с низким вырезом, и она была довольно облегающая, так что я видел ее… ну вы знаете.

– Ее что?

– Ее… соски, – сказал Кевин. – Я сказал: «Вы хотите, чтобы я прочел свой монолог?» А она встала и закрыла дверь. И заперла ее на ключ. Она сказала: «Нам нужно немного приватности, не так ли?» Я сказал, что вообще-то я не против свежего воздуха. Потом я спросил, начинать ли мне с самого начала, а она сказала: «Сначала нам нужно поработать над твоей осанкой». Она сказала, что я должен научиться говорить от диафрагмы, прямо вот отсюда, и она положила руку мне на грудь и оставила ее там. Потом она сказала: и ты должен стоять очень прямо, и она положила другую руку мне на поясницу и нажала, и как бы погладила. Я, конечно, стоял прямо. Я помню, что вроде задержал дыхание. Потому что нервничал. Потом я начал свой монолог из «Эквуса»[265]. Вообще-то, знаете, я хотел играть в пьесе Шекспира. Эту вот вещь – «быть или не быть». Я считал, что это, типа, круто.

– Всему свое время, сынок. Но что произошло дальше?

– Кажется, она прервала меня после всего двух или трех строк. И сказала: «Ты должен помнить, что вся эта пьеса – о сексе». Она сказала: «Когда он ослепляет этих лошадей, это эротический акт». А потом стала спрашивать, видел ли я когда-нибудь лошадей, больших лошадей вблизи, не меринов, а жеребцов, и замечал ли я когда-нибудь, какой у них большой… Простите, вы хотите, чтобы я сказал то, что она говорила на самом деле, или мне просто… ну, обобщить?

– Было бы лучше, если бы ты в точности использовал ее слова, припомнив их как можно лучше.

– Ладно, вы сами напросились. – Кевин сделал вдох. – Она хотела знать, видел ли я когда-нибудь лошадиный член. Какой он у них большой. И все это время я чувствую себя типа… странно. Вроде как… тревожно. А она положила руку на мою, м-м, ширинку. На джинсах. И мне было очень неловко, потому что от всех этих разговоров я… немного возбудился.

– То есть у тебя была эрекция, – сурово сказал Стрикленд.

– Послушайте, мне обязательно продолжать? – взмолился Кевин.

– Если ты можешь, то было бы лучше, если бы ты закончил свой рассказ.

Кевин взглянул на потолок, тесно переплел ноги и стал выбивать нервный и неровный ритм носком правой кроссовки по носку левой.

– Я сказал: «Мисс Пагорски, может, нам лучше поработать над этой сценой в другой раз, потому что мне нужно идти». Я не был уверен, стоит ли говорить что-то про ее руку, поэтому я повторял, что, может, нам следует остановиться, что я хочу остановиться, что мне нужно идти. Потому что все это казалось неправильным, и знаете, она мне нравится, но не в таком смысле. Она могла бы быть моей матерью или вроде того.

– Давай-ка проясним, – сказал Стрикленд. – По закону это важно лишь потому, что ты несовершеннолетний. Но помимо того факта, что тебе всего пятнадцать лет, это были нежелательные знаки внимания, правильно?

– Ну да. Она уродина.

Пагорски вздрогнула. Это было короткое, небольшое и резкое движение, которое можно увидеть, если в мелкое животное продолжают стрелять из пистолета большого калибра, когда оно уже мертво.

– Так она остановилась? – спросил Стрикленд.

– Нет, сэр. Она начала водить рукой по моим джинсам вверх и вниз и все время говорила «Боже»… Говорила… извините, мистер Стрикленд, но вы сами меня спросили… Говорила, что каждый раз, когда видит лошадиный член, ей «хочется его сосать». И тогда я…

– Эякулировал.

Кевин уронил голову и уставился на свои колени.

– Да. Это была такая неприятность. Я просто выбежал из кабинета. Я после этого пару раз пропускал уроки, но потом вернулся и постарался вести себя так, как будто ничего не произошло, потому что я не хотел испортить себе средний балл.

– Каким образом? – пробормотала я вполголоса. – Получив еще одну четверку?

Ты бросил на меня гневный взгляд.

– Я понимаю, что это было для тебя нелегко, и мы хотим поблагодарить тебя, Кевин, за то, что ты был так откровенен. Теперь можешь сесть на свое место.

– Можно мне сесть с моими родителями? – умоляюще спросил он.

– Почему бы тебе пока не сесть рядом с другими мальчиками? Возможно, нам понадобится задать тебе еще несколько вопросов. Я уверен, твои родители тобой гордятся.

Кевин вернулся на свое место, ссутулившись от легкого стыда – впечатляюще! Тем временем в кабинете повисла мертвая тишина; родители встречались друг с другом взглядами и качали головой. Это было великолепное выступление. Не стану притворяться, будто оно меня не впечатлило.

Однако потом я обратила внимание на Вики Пагорски. Когда Кевин только начал свой рассказ, она издала странный подавленный крик и широко открыла рот. Но к тому времени, как он его закончил, она уже прошла все стадии истерики – и это была преподавательница актерского мастерства. Она безвольно обмякла на своем складном стуле, и я опасалась, что она с него упадет; ее курчавые волосы словно исчезали в воздухе, как будто вся ее голова была в стадии растворения.

Стрикленд повернулся к ней, но сохранил дистанцию.

– А теперь вы, мисс Пагорски. Вы настаиваете, что этой встречи не было?

– Это.. – Ей пришлось откашляться. – Да, это так.

– У вас есть какое-либо представление о том, зачем Кевин стал бы рассказывать подобную историю, если бы она не являлось правдой?

– Нет. Я не могу этого понять. Класс Кевина – необычайно талантливая группа, и мне казалось, что мы все отлично проводим время. Я уделяла Кевину много персонального внимания…

– Кажется, именно с персональным вниманием у него возникла проблема.

– Я всем своим ученикам уделяю персональное внимание!

– Ох, мисс Пагорски, надеюсь, что нет, – сказал Стрикленд печально. По нашему маленькому зрительному залу прокатилась усмешка. – Итак, вы утверждаете, что вы не просили Кевина остаться после школы?

– Отдельно – нет. Я сказала всему классу, что, если они хотят воспользоваться моим кабинетом, чтобы порепетировать свои сцены после школы, я их туда пущу.

– Значит, вы все же просили Кевина остаться после школы. – Пагорски что-то пролепетала, а Стрикленд продолжил: – Вы когда-нибудь восхищались внешностью Кевина?

– Может быть, я и говорила что-то про его эффектные черты лица, да. Я стараюсь внушить своим ученикам уверенность в себе…

– А как насчет этого «говорить от диафрагмы»? Вы это говорили?

– Ну… да…

– И вы положили руку ему на грудь, чтобы показать, где находится диафрагма?

– Может быть и да, но я никогда не трогала его за…

– А на его поясницу, когда «поправляли его осанку»?

– Возможно. У него склонность сутулиться, и это портит его…

– А что насчет отрывка из «Эквуса»? Это Кевин выбрал его?

– Я его порекомендовала.

– А почему не что-нибудь из «Нашего городка»[266] или из Нила Саймона[267] – что-то менее пикантное?

– Я стараюсь находить пьесы, с которыми ученики могут себя соотнести, о вещах, которые для них важны…

– Таких, как секс.

– Ну да, помимо прочего, конечно… – она становилась все более растерянной.

– Вы описывали содержание данной пьесы как «эротическое»?

– Может быть, вероятно, да! Я посчитала, что драма о подростковой сексуальности и вызываемом ею смятении естественным образом понравится…

– Мисс Пагорски, а вы интересуетесь подростковой сексуальностью?

– Ну а кто не интересуется?! – воскликнула она. Ей впору было давать в руки лопату, так настойчиво она сама себе рыла могилу. – Но «Эквус» – пьеса не чувственная и не откровенная, она вся – символизм…

– Значит, именно символизм вы так энергично объясняли. И вы говорили с Кевином о лошадях?

– Разумеется – в пьесе…

– Вы говорили о жеребцах, мисс Пагорски?

– Ну, мы действительно обсуждали, что именно делает их таким распространенным символом мужественности…

– И что же именно делает их «мужественными»?

– Ну, они мускулистые, очень красивые и мощные, гладкие…

– Совсем как мальчики-подростки, – сардонически заметил Стрикленд. – Вы когда-нибудь привлекали внимание к лошадиному пенису? К его размеру?

– Возможно; как можно было это проигнорировать? Но я никогда не говорила…

– По-видимому, некоторые люди не могут это игнорировать.

– Вы не понимаете! Это молодые люди, и им быстро становится скучно! Я должна делать что-то, чтобы хоть как-то их заинтересовать!

Стрикленд позволил этой фразе на мгновение повиснуть в воздухе.

– Да. Что ж, кажется, в этом вы преуспели.

Смертельно побледнев, Пагорски повернулась к нашему сыну.

– Что я тебе такого сделала?

– Именно это мы и пытаемся выяснить, – перебил ее Стрикленд. – Но нам нужно выслушать других учеников, и у вас будет возможность ответить на их рассказы. Леонард Пью!

Ленни что-то прошептал Кевину, прежде чем пойти и сесть на стул в центре. Наверняка в любой момент один из мальчиков начал бы корчиться в агонии, потому что Добродетельная Пагорски насылала на них злых духов.

– Итак, Леонард, ты тоже встречался с преподавательницей актерского мастерства после уроков?

– Да, она прямо страстно хотела устроить встречу, – сказал Ленни со своей мерзкой улыбочкой. Его проколотый нос снова воспалился, и левая ноздря была красной и опухшей. Он недавно сделал новую стрижку – короткую, как у неонацистов, с выбритой с одной стороны буквой Z. Когда я спросила его, что означает эта буква, он сказал «пофиг», и я вынуждена была обратить его внимание на то, что «пофиг» начинается с буквы «П».

– Ты можешь рассказать нам, что случилось?

– Все было, как сказал Кевин. Я думал, мы будем репетировать и заниматься прочей хренью. И я вхожу в класс, а она, типа, закрывает дверь. На ней очень короткая юбка, знаете, почти видно ягодицы. – Ленни слегка переигрывал.

– И вы занимались подготовкой к занятиям? – спросил Стрикленд, хотя казалось, подсказки Ленни ни к чему. Более того, оказалось, что конек этого парня – подробности.

– Да, точно, кое-чем мы позанимались, – ответил Ленни. – Она сказала: «Я наблюдаю из-за стола, как ты сидишь на последнем ряду. И бывают дни, когда я становлюсь такой мокрой, что мне приходится мастурбировать прямо в классе!»

Вид у Стрикленда стал такой, словно его слегка затошнило.

– Мисс Пагорски делала что-нибудь такое, что, по твоему мнению, было неуместным?

– Ну, а потом она, типа, села на край стола. Широко расставив ноги. Ну, я подхожу к столу и вижу, что на ней нет трусиков. И там полностью видна ее лохматка, понимаете? Вся красная и волосатая, и она прямо, знаете, текла…

– Леонард, давай вернемся к фактам…

Стрикленд тер лоб. Костюм в тонкую полоску теребил галстук, рыжеволосая спрятала лицо в ладонях.

– Ну и она говорит: «Хочешь меня? Потому что я смотрю на эту шишку в твоих штанах, и руки сами тянутся к моей киске…»

– Ты не мог бы следить за языком?! – взорвался Стрикленд, делая резкие отчаянные жесты в сторону стенографистки.

– …так что если ты не удовлетворишь меня прямо сейчас, я засуну ластик себе в дырку и буду ублажать себя сама!

– Леонард, довольно…

– Девчонки в школе на это дело прижимисты, так что я не собирался проходить мимо дармовой киски. Так что я ее трахнул, прямо на столе, и слышали бы вы, как она умоляла дать ей его пососать…

– Леонард, сейчас же вернись на свое место.

Ну разве не конфуз? Ленни прошаркал к своему стулу, а Стрикленд объявил, что совет услышал вполне достаточно для одного вечера и поблагодарил всех пришедших. Он повторил свое предостережение: мы не должны распускать слухи, пока не вынесут окончательное решение. Если по этому делу будут предприняты какие-то действия, нас об этом уведомят.

После того как мы трое молча сели в твой внедорожник, ты наконец сказал Кевину:

– Знаешь, этот твой дружок выставил тебя лжецом.

– Дебил, – проворчал Кевин. – Нельзя было ему рассказывать о том, что случилось у меня с Пагорски. Он во всем меня копирует. Но мне, наверное, просто нужно было с кем-то поделиться.

– Почему ты сразу не пришел ко мне?

– Это было неприлично! – сказал он, забившись на заднее сиденье. – Вся эта история была ужасно неудобной. Мне вообще никому не следовало говорить. Ты не должен был меня заставлять это делать.

– Наоборот. – Ты повернулся назад. – Кевин, если у тебя есть учитель, чье поведение выходит за рамки, я хочу об этом знать, и я хочу, чтобы в школе тоже об этом знали. Тебе нечего стыдиться. Разве что выбора друзей. Ленни – тот еще лгун. Некоторая дистанция с ним не помешает, дружок.

– Угу, – сказал Кевин. – Типа, как расстояние до Китая.

Я, кажется, за всю дорогу домой не произнесла ни слова. Когда мы вернулись, я предоставила тебе благодарить Роберта за то, что он уложил Селию спать – как ни удивительно, она обошлась без мамы, которая три четверти часа подтыкала бы ей одеяло. Мне вообще не хотелось открывать рот – точно так же, как не хочется делать даже малюсенькую дырочку в надутом воздушном шарике.

– Кев, крекеров хочешь? Соленые! – предложил ты, когда Роберт ушел.

– Не, я пойду к себе. Выйду, когда смогу снова показаться на глаза. Лет через пятьдесят.

Он уныло уплелся в свою комнату. В отличие от театральной меланхолии предстоящих недель, он и в самом деле выглядел угрюмым. Казалось, он страдает от мучительного чувства несправедливости, которое бывает у теннисиста, проявившего чудеса доблести в парной игре, но чей партнер – мазила, и поэтому они проиграли матч.

Ты занялся тем, что начал составлять стоявшую тут и там посуду в посудомоечную машину. Казалось, каждый предмет издает невыносимый шум.

– Бокал вина?

Я покачала головой. Ты бросил на меня пристальный взгляд: я всегда выпивала бокал-другой перед сном, а вечер сегодня выдался трудный. Но на моем языке вино превратилось бы в уксус. И я все еще не могла открыть рот. Я понимала, что мы уже бывали в этой точке прежде. И все же я наконец осознала, что мы не можем больше продолжать возвращаться в это место – вернее, в эти места; иными словами, мы не можем до бесконечности жить в параллельных вселенных с такими диаметрально противоположными героями, не переселившись в конечном итоге в другие места в самом что ни на есть приземленном, буквальном смысле.

Вот и все, что потребовалось: я отказалась от бокала вина, ты воспринял это как проявление враждебности. В нарушение привычных ролей – традиционно в нашей семье алкоголиком была я – ты схватил банку пива.

– Мне не показалось целесообразным, – начал ты, мстительно отхлебнув большой глоток, – приносить извинения этой Пагорски после слушаний. Это может помочь защите, если дело окажется в суде.

– Не окажется, – сказала я. – Мы не станем подавать в суд.

– Что ж, я и сам предпочел бы не подвергать подобному Кевина. Но если школьный совет позволит этой извращенке продолжать преподавать…

– Это не может больше продолжаться.

Хоть я и не была до конца уверена, что имею в виду, я чувствовала это со всей возможной силой. Ты ждал, что я объяснюсь.

– Это зашло слишком далеко.

– Что зашло слишком далеко, Ева? Давай ближе к делу.

Я облизнула губы.

– Раньше это в основном касалось только нас. Моих стен с картами. Потом, позже, это были незначительные события – например, экзема. Но сейчас все серьезнее: глаз Селии, карьера учительницы. Я не могу больше отворачиваться. Даже ради тебя.

– Если карьера этой дамы под угрозой, то ей некого винить, кроме себя.

– Я считаю, нам стоит подумать о том, чтобы отправить его в школу-пансион. В какую-нибудь старомодную, со строгими порядками. Я никогда не предполагала, что скажу это, но может, даже в военную академию.

– Эй, притормози! Наш сын подвергся сексуальному домогательству, и твой ответ на это – отправить его на курсы молодого бойца?! Господи, да если бы какой-нибудь урод приставал к Селии, ты бы сейчас уже сидела в полицейском участке, заполняя бумаги! Ты бы звонила в «Нью-Йорк таймс» и в десяток групп поддержки, и не думала бы про школу в Аннаполисе[268] – ты бы вечно держала ее у себя на коленях!

– Потому что, если бы Селия рассказала, что кто-то к ней лез, то ситуация была бы гораздо более серьезной, чем ее рассказ. Селия с большей вероятностью позволила бы какому-нибудь гнусному мужику годами себя лапать, потому что не хотела бы, чтобы у хорошего человека возникли неприятности.

– Я знаю, что за этим стоит: типичные двойные стандарты. Лапают девочку – ох, это ужасно, закройте этого психа в тюрьме. Но если женщина облапала мальчишку – ух ты, повезло парню, попробовал клубнички; спорим, он даже удовольствие получил! Но только потому что мальчик выдает ответную реакцию – физиологический рефлекс – это не означает, что подобное не может быть оскорбительным, унизительным изнасилованием!

– В профессиональном смысле, – сказала я, терпеливо прижав указательный палец ко лбу, – мне, наверное, повезло. Но я никогда не считала себя такой уж особенно умной. Кевин откуда-то унаследовал этот ум. Так что ты должен был по крайней мере рассмотреть возможность того, что все это – лишь садистская подстава.

– Только потому, что встрял Ленни Пью, ты решила, что это шоу – фальшивка…

– Ленни не «встревал», он просто не выучил свой текст. Он ленив и по-видимому, дрянной ученик по части актерского мастерства. Но Кевин явно надоумил других мальчиков на это.

– Чушь!..

– Ему незачем было называть ее уродиной. – Я вздрогнула от воспоминания. – Он ее добивал.

– Какая-то нимфоманка совращает нашего сына, и единственный человек, о котором ты беспокоишься…

– Ты заметил, что он сделал одну ошибку? Он сказал, что она заперла дверь. Потом он заявил, что «выбежал из кабинета» после того как она добилась своего. Знаешь, эти двери даже не запираются изнутри. Я проверила.

– Ну и подумаешь, что она не заперла ее в буквальном смысле! Очевидно же, что он почувствовал себя в ловушке! А главное: зачем, бога ради, Кевину выдумывать такую историю?

– Не могу сказать, – пожала плечами я. – Но это, конечно, согласуется.

– С чем?

– Со злым и опасным мальчиком.

Ты холодно посмотрел на меня.

– Я только одного не могу понять: ты пытаешься причинить боль мне, причинить боль ему, или это какое-то беспорядочное самобичевание?

– Сегодняшний «процесс ведьм» был достаточно мучительным. Самобичевание можно исключить.

– Ведьмы – это миф. А педофилы еще как реальны. Достаточно одного взгляда на эту чокнутую, чтобы понять, что она неуравновешенная.

– Это такой тип людей, – сказала я. – Она хочет им нравиться. Она добивается их расположения тем, что нарушает правила, выбирает пикантные пьесы и употребляет на уроке слово «трахать». Может, ей даже немного нравится мысль о том, что они на нее пялятся, но не такой ценой. И нет ничего незаконного в том, чтобы быть жалким существом.

– Но ведь он не говорил, что она расставляла ноги и умоляла, как это рассказывал Ленни Пью? Нет, она немного увлеклась и переступила черту. На нем даже брюки остались. Я прямо вижу, как это происходило. Именно это меня и убедило. Он бы не стал выдумывать ту часть про «через джинсы».

– Интересно, – сказала я. – Именно поэтому я поняла, что он лжет.

– Ты меня запутала.

– Через джинсы. Это была просчитанная достоверность. Он искусно изобразил правдоподобность.

– Так, давай-ка проясним. Ты не веришь в его историю, потому что она слишком правдоподобная.

– Совершенно верно, – ровно согласилась я. – Может быть, он коварный и злобный, но его учительница английского права. Он отлично соображает.

– Разве было похоже, что он хочет давать показания?

– Разумеется, нет. Он же гений.

И тут это случилось. Когда ты рухнул на стул напротив меня, ты оказался в тупике не только потому, что я приняла решение и ты мог побороть мое убеждение в том, что Кевин – коварный негодяй, не больше, чем я могла побороть твое – в том, что он лишь неправильно понятый невинный мальчик-хорист. Все было гораздо хуже. Больше. Твое лицо опало и стало очень похоже на то, каким я увижу лицо твоего отца, поднимающегося по лестнице из подвала: словно все твои черты искусственно поддерживались гвоздиками, которые внезапно выпали. В этот момент ты и твой отец могли показаться почти ровесниками.

Франклин, я никогда не ценила того, сколько энергии ты вкладывал в то, чтобы сохранить эту фантазию: что мы – в целом счастливая семья, чьи пустяковые, преходящие проблемы лишь делают жизнь интереснее. Может быть, в каждой семье есть человек, кому назначено создавать эту привлекательную упаковку. Как бы то ни было, ты внезапно ушел со своей должности. В той или иной форме мы бесчисленное количество раз приходили к этому разговору с той же привычной верностью, которая заставляет другие пары каждое лето ездить в один и тот же загородный дом. Но наступает момент, когда такие пары должны оглядеть свой до боли знакомый коттедж и сказать друг другу: на следующий год попробуем другое место.

Ты прижал пальцы к закрытым глазам.

– Я думал, мы протянем до того, как дети уедут из дома. – Голос твой был безжизненным. – Я даже думал, что если мы дотянем до того времени, то может быть… Но это еще десять лет, и это слишком много дней. Я могу смириться с годами, Ева. Но не с днями.

Никогда еще я так полно и осознанно не жалела, что родила нашего сына. В тот момент я бы даже могла отказаться от рождения Селии, чьего отсутствия бездетная женщина пятидесяти лет не знала бы достаточно хорошо, чтобы о нем горевать. С самого юного возраста была лишь одна вещь, которой мне хотелось, – помимо того, чтобы выбраться из Расина, штат Висконсин. И это был хороший мужчина, который любил бы меня и оставался мне верным. Все остальное являлось добавочным, как бонусные мили для часто летающих пассажиров. Я могла бы прожить без детей. Я не могла жить без тебя.

Но мне придется. Я сама создала Другую Женщину, которая оказалась мальчиком. Я уже видела эти внутренние измены в других семьях, поэтому странно, что я не заметила подобного в нашей. Брайан и Луиза расстались за десять лет до этого момента (вся эта благотворность тоже была для него несколько приземленной: на вечеринке по случаю пятнадцатой годовщины свадьбы разбилась банка маринованных грецких орехов, и его застукали в буфетной трахающим свою любовницу), и конечно, Брайана гораздо больше огорчало расставание с этими двумя светловолосыми малышками, чем с Луизой. По идее, у него не должно было возникнуть проблем с тем, чтобы любить и жену, и детей; но по какой-то причине некоторые мужчины делают выбор: как хорошие управляющие паевого инвестиционного фонда минимизируют риски, увеличивая доходность портфеля, они берут все, что когда-то инвестировали в жену, и вбухивают это в детей. Что это? Дети кажутся надежнее, потому что нуждаются в тебе? Потому что ты никогда не станешь им бывшим отцом, как я могу стать тебе бывшей женой? Ты никогда до конца не доверял мне, Франклин. В формирующие наш брак годы я слишком часто садилась в самолет, но ты так и не обратил внимания на то, что я всегда брала билет в оба конца.

– Что ты хочешь делать? – спросила я. Голова у меня кружилась.

– Дотянуть до конца учебного года, если сможем. Решить все за лето. По крайней мере, над вопросом опеки не придется долго думать, – кисло добавил ты. – И этим все сказано, правда?

В то время мы, конечно, никак не могли знать, что и Селия тоже останется с тобой.

– Разве? – я не хотела, чтобы мой голос прозвучал жалостливо. – Что ж, ты решил.

– Нечего больше решать, Ева, – безвольно сказал ты. – Все уже случилось.

Если бы я представляла себе эту сцену – а я этого не делала, потому что представлять такие вещи – значит притягивать их, – я бы ожидала, что мы просидим до раннего утра и выпьем до дна бутылку, мучительно думая о том, что мы сделали не так. Но я почувствовала, что мы, наоборот, ляжем пораньше. Подобно тому, как это бывает с тостерами и субдоговорами, человек возится с механикой брака лишь исходя из необходимости привести его в рабочее состояние; нет особого смысла копаться там в поисках отсоединившихся проводков, прежде чем выбросить устройство на помойку. Боле того, хотя я ожидала, что буду плакать, оказалось, что слез у меня совершенно нет. Отопление в доме было включено на слишком большую мощность, и в носу у меня все стянуло и болело, губы потрескались. Ты был прав, все уже случилось, и я могла бы носить траур по нашему браку все последние десять лет. Теперь я поняла, как чувствуют себя супруги дряхлых стариков, когда после упорных, подрывающих силы визитов в дом престарелых то, что функционально уже мертво, наконец уступает смерти по факту. Кульминационная дрожь от горя; волнующее чувство виноватого облегчения. Впервые на моей памяти я смогла расслабиться. Мои плечи опустились на добрых два дюйма. Я словно приросла к своему стулу. Я сидела. И наверное, я никогда еще не сидела настолько полно. Все, что я делала, – это сидела.

Поэтому мне потребовалось огромное усилие, чтобы поднять глаза и повернуть голову, когда какое-то движение в коридоре отвлекло меня от идеальной неподвижности нашей застывшей картины. Кевин сделал намеренный шаг из тени. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он подслушивал. Он выглядел иначе. Несмотря на все эти грязные дни, когда дверь ванной комнаты была открыта, это был первый раз за долгие годы, когда я увидела его обнаженным. О нет, на нем все еще была одежда нормального размера, использованная им для слушания. Но он больше не кривил тело на сторону – он стоял прямо. Саркастический изгиб рта исчез, черты его лица были неподвижными. Я подумала, что он действительно «эффектен», как якобы выразилась его преподавательница по актерскому мастерству. Он выглядел старше. Но больше всего меня поразили его глаза. Обычно они были словно покрыты матовой пленкой, какая бывает на немытых яблоках, – тусклые и несфокусированные, скучающие и агрессивные, они не впускали меня. Конечно, порой в них появлялся проблеск злого озорства, и они напоминали закрытые металлические створки плавильной печи, вокруг которой иногда теплится узкий красный ободок и из которой порой прорываются языки пламени. Но когда он вошел в кухню, створки печи широко распахнулись, обнажив форсунки.

– Мне нужно попить, – объявил он, каким-то образом умудрившись зашипеть, не произнеся ни одной буквы «С», и прошагал к раковине.

– Кев, – сказал ты, – не принимай близко к сердцу ничего из того, что ты мог услышать. Легко понять что-нибудь неправильно, если услышать это в отрыве от контекста.

– А почему бы мне не знать контекст? – Он отпил один-единственный глоток из стакана. – Я и есть контекст.

Он поставил стакан на стол и вышел.

Я уверена: именно в тот момент, когда ему с трудом дался тот единственный глоток, он принял решение.

Через неделю мы получили еще одно письмо от школьного совета. Вики Пагорски отстранили от ведения занятий, еще когда были выдвинуты первые обвинения, и теперь она на постоянной основе будет заниматься лишь административными обязанностями, и ей никогда больше не будет разрешено непосредственное руководство учащимися. Однако в отсутствие доказательств, помимо слов мальчиков против ее слова, увольнять ее не станут. Мы оба сочли это решение трусостью, хотя и по разным причинам. Мне казалось, что она либо виновна, либо нет, и нет оправдания тому, чтобы невиновного человека отрывать от занятия, которое она явно обожала. Ты же негодовал, что ее не уволят и что никто из остальных родителей не планировал подавать в суд.

Уныло послонявшись по дому и делая это настолько подчеркнуто, насколько возможно для столь непритязательного занятия, Кевин признался тебе, что у него развилась депрессия. Ты сказал, что понимаешь причину. Пораженный несправедливостью назначенного школьным советом символического наказания, Кевин чувствовал себя униженным, так что, конечно, он был подавлен. Ты в равной степени дергался и из-за того, что он почувствовал надвигающийся развод, который мы оба решили не объявлять официальным, пока нам не придется это сделать.

Он хотел начать принимать прозак. Судя по случайной выборке, добрая половина ученического состава сидела на тех или иных антидепрессантах, хотя он попросил именно прозак. Я всегда с подозрением относилась к легальным тонизирующим средствам, и я в самом деле беспокоилась о том, что у этого препарата репутация средства, повышающего вялость: картина того, как наш сын с еще большей скукой смотрит на мир, просто не укладывалась у меня в голове. Но поскольку в тот период я уже редко выезжала за пределы Штатов, то под воздействием американской культуры я изменила свои взгляды и пришла к выводу, что в стране с бо́льшим количеством денег, большей свободой, более просторными домами, лучшими школами и системой здравоохранения и с более неограниченными возможностями, чем где-либо еще на планете, огромная часть населения просто обязана быть вне себя от горя. Так что я смирилась с этим, а психиатр, к которому мы обратились, казалось, так же сильно рад горстями выдавать фармацевтические препараты, как наш стоматолог – раздавать бесплатные леденцы.

Большинство детей обижаются на перспективу развода своих родителей, и я не отрицаю, что разговор, который Кевин подслушал из коридора, его ошеломил. И тем не менее я была в замешательстве. Этот мальчик пятнадцать лет старался нас разлучить. Почему же он не был удовлетворен? И если я в самом деле была такой ужасной, то почему же он с радостью не бросил свою отвратительную мать? Задним числом я могу лишь предположить, что жить с женщиной холодной, подозрительной, обидчивой, порицающей, отчужденной было само по себе достаточно плохо. Только одно могло со временем показаться ему вариантом похуже, и это жить с тобой, Франклин. Застрять с папой.

Застрять с папочкой-простофилей.

Ева

25 марта 2001 года

Дорогой Франклин,

я должна кое в чем признаться. Несмотря на то, что я извожу тебя все эти дни, я стала позорно зависима от телевидения. По правде говоря, раз уж я решила сорвать все покровы, как-то вечером в прошлом месяце телевизор отключился прямо посреди очередной серии «Фрейзера»[269], и боюсь, я совсем потеряла голову: я стучала по нему, включала и выключала его из розетки, крутила ручки настройки. Я уже давно перестала ежедневно плакать о событиях того четверга, но я впадаю в панику, если не могу узнать, как Найлз воспримет новость о том, что Дафна выходит замуж на Донни.

Как бы то ни было, сегодня вечером, после привычной куриной грудки (которую я немного передержала), я переключалась с одного канала на другой, когда внезапно весь экран заполнило лицо нашего сына. Можно было бы подумать, что я к такому уже привыкла, но это не так. И это была не та фотография, которая появилась во всех газетах – школьная, сделанная в девятом классе, устаревшая, черно-белая, он там еще со своей едкой усмешкой. Сейчас на экране было грубоватое лицо семнадцатилетнего Кевина. Я узнала голос берущего у него интервью журналиста. Это был документальный фильм Джека Марлина.

Марлин отказался от сухого остросюжетного заголовка «Дополнительные занятия» в пользу более эффектного «Негодник», и это напомнило мне о тебе: «Я покончу с этим негодником за пару часов», говорил ты обычно о легком заказе. Ты применял это выражение практически ко всему, кроме нашего сына.

К которому Джек Марлин применил его с большой готовностью. Видишь ли, Кевин был звездой. Должно быть, Марлин получил согласие администрации Клэверака на съемки, поскольку в фильме было интервью с самим К.К., разбавленное кадрами печальных последствий: горы цветов у стен спортзала, церемония прощания с погибшими, городские митинги под лозунгом «Больше никогда». Я была в таком замешательстве, что чуть было не выключила телевизор. Но через пару минут я прилипла к экрану. Ведь манера Кевина вести себя перед камерой настолько приковывала внимание, что я поначалу едва обращала внимание на то, что именно он говорит. Интервью у него брали в его отгороженном спальном отсеке; как и в его комнате, там царил строгий порядок, без всяких украшений в виде постеров на стенах и безделушек. Наклонив стул так, что он стоял только на двух ножках, и обхватив его локтем за спинку, он выглядел совершенно в своей стихии. Если на то пошло, он казался крупнее, словно вываливался из своих спортивных штанов; он выглядел самодовольно, и я никогда не видела его таким оживленным и непринужденным. Он нежился под взглядом камеры, словно в солярии.

Марлин был за кадром, и его вопросы звучали почтительно, почти нежно, словно он не хотел спугнуть Кевина. Когда я переключилась на этот канал, Марлин осторожно спрашивал, по-прежнему ли Кевин утверждает, что он один из представителей крошечной процентной доли употреблявших прозак пациентов, у которых была выявлена резкая отрицательная реакция на препарат.

Кевин еще к шестилетнему возрасту усвоил, как важно придерживаться одной версии.

– Ну, я определенно стал чувствовать себя странно.

– Но согласно мнению журналов The New England Journal of Medicine[270] и The Lancet[271], причинно-следственная связь между прозаком и психозом, приводящим к человекоубийству, является чисто теоретической. Ты считаешь, что больше исследований…

– Эй, – поднял ладонь Кевин, – я не врач. Эта линия защиты была идеей моего адвоката, и он делал свою работу. Я сказал, что чувствовал себя немного странно. Но я не пытаюсь найти в этом оправдание. Я не виню какой-нибудь сатанинский культ, или стервозную подружку, или большого гадкого хулигана, который называл меня педиком. Одна из вещей, которые я не выношу в этой стране, – это недостаток ответственности. Все, что делают американцы и что у них не особо хорошо получается, обязательно должно быть виной кого-то другого. А я остаюсь верным тому, что я сделал. Это была не чья-то чужая идея, а моя собственная.

– А что с этим делом по поводу сексуальных домогательств? Это могло как-то негативно отразиться на тебе?

– Конечно, меня это затронуло. Но черт побери, – добавил Кевин с доверительной похотливой ухмылкой, – это никак не сравнится с тем, что происходит здесь.

Тут они вмонтировали интервью с Вики Пагорски, которая все отрицала с апоплексической избыточностью – как сказала бы Гертруда, «эта женщина слишком щедра на уверения»[272]. Разумеется, слишком слабая степень негодования показалась бы столь же подозрительной, так что она бы не выиграла ни от какой своей реакции. И ей в самом деле нужно что-то сделать с волосами.

– Мы можем немного поговорить о твоих родителях, Кевин?

Руки закинуты за голову.

– Валяйте.

– Твой отец… Вы с ним ладили или ссорились?

– Мистер Пластик? – фыркнул Кевин. – Мне бы очень повезло, если бы мы поссорились. Нет, все было бодро и весело, хот-доги и сырные палочки. Полное притворство, знаете? Все такое типа «Поехали в Музей естественной истории, Кев, у них там есть очень крутые камни!» Он застрял в пятидесятых, в какой-то фантазии о маленьких бейсболистах. Я слышал от него это «Я люблюююю тебя, дружище!» и просто смотрел на него – типа, «Ты с кем разговариваешь, парень?» Что это значит, когда твой папа «любит» тебя и при этом не имеет никакого [пиип]ного понятия о том, кто ты есть? Что он тогда любит? Какого-то мальчишку из «Счастливых дней». Не меня.

– А что насчет твоей матери?

– А что насчет нее? – огрызнулся Кевин, хотя до этого момента он был дружелюбен и открыт.

– Ну, был же этот гражданский судебный иск, поданный на нее за отсутствие родительского внимания…

– Совершенно фиктивный, – сказал Кевин решительно. – Явный оппортунизм, если честно. Еще один пример культуры компенсаций. Не успеете оглянуться, как старичье будет подавать в суд на правительство за то, что они состарились, а детки потащат мамочек в суд, потому что родились некрасивыми. Как по мне, жизнь – отстой; не повезло! Правда в том, что адвокаты знали, что мамси – женщина при деньгах, а эта корова Вулфорд не умеет стойко переносить плохие новости.

И в этот момент камера сдвинулась под прямым углом и крупным планом показала единственное украшение комнаты, приклеенное скотчем над его кроватью. Сильно помятая оттого, что ее складывали в несколько раз, чтобы она поместилась в карман или бумажник, это была моя фотография. Боже мой, это был тот самый снимок, сделанный на плавучем доме в Амстердаме, который пропал, когда родилась Селия. Я была уверена, что он разорвал его на мелкие кусочки.

– Но была ли твоя мать недобросовестной с точки зрения закона, или нет – может, она уделяла тебе слишком мало внимания?

– Ой, оставьте в покое мою мать! – Этот резкий, угрожающий тон был для меня чем-то новым, но в тюрьме он, должно быть, приносил пользу. – Здешние мозгоправы целыми днями пытаются заставить меня поливать грязью эту женщину, и я уже начинаю от этого уставать, если хотите знать правду.

Марлин перегруппировался.

– Значит, вы могли бы описать ваши отношения как близкие?

– Она объездила весь мир, знаете об этом? Вряд ли можно назвать страну, из которой она не привезла футболку. Основала собственную компанию. Зайдите в любой книжный – и увидите ее серии. Ну, знаете – «Вонючие зарубежные трущобы с КН»? Я раньше заходил в магазины Barnes&Nobel[273] в торговых центрах, просто чтобы посмотреть на эти книги. Это круто.

– Значит, ты не думаешь, что она каким-то образом…

– Слушайте, я, может, отвратительный тип, ясно? И она тоже может быть отвратительной, так что мы квиты. Все остальное – это личное, о’кей? Есть в этой стране понятие «личное», или я должен сказать вам, какого цвета у меня трусы? Следующий вопрос.

– Полагаю, остался лишь один вопрос, Кевин – главный. Почему ты это сделал?

Я видела, что Кевин готовился к этому заранее. Он выдержал театральную паузу, потом с грохотом опустил передние ножки своего пластикового стула на пол. Поставив локти на колени, он отвернулся от Марлина и обратился прямо в камеру.

– О’кей, дело такое. Вы просыпаетесь, вы смотрите телевизор, и вы садитесь в машину, и вы слушаете радио. Вы едете на свою несерьезную работу или идете в свою несерьезную школу, но вы не услышите этого в шестичасовых новостях, потому что знаете что? Ничего толком не происходит. Вы читаете газету или, если любите чтение, то читаете книгу, а это почти то же самое, что смотреть телевизор, только еще скучнее. Вы смотрите телевизор всю ночь или вы выходите из дома, чтобы посмотреть кино, и может, кто-нибудь вам позвонит, и вы сможете рассказать друзьям, что вы смотрите. И знаете, все это зашло уже так далеко, что я стал замечать: люди по телевизору – внутри телевизора – половину времени они смотрят телевизор. Или если в кино происходит романтическая история – что они делают? Идут в кино. Все эти люди, Марлин, – он кивком пригласил журналиста поучаствовать, – на что они смотрят?

После неловкого молчания Марлин наконец сказал:

– Скажи нам, Кевин.

– На таких людей, как я.

Он откинулся на спинку стула и сложил на груди руки.

Марлину, наверное, был очень доволен отснятым материалом, и он не собирался останавливать шоу сейчас. Кевин был в ударе, и вид у него был такой, словно он только начал.

– Но люди смотрят не только на убийц, Кевин, – запустил пробный шар Марлин.

– Чушь собачья, – сказал Кевин. – Они хотят смотреть, как что-то происходит, и я тщательно изучил эту тему: в значительной степени определением чего-то происходящего является то, что это нечто плохое. Вот как я это вижу: мир разделился на наблюдающих и тех, за кем наблюдают; и зрителей становится все больше, а того, на что можно посмотреть, – все меньше. Люди, которые в самом деле что-то делают, – это гребаный вымирающий вид.

– Напротив, Кевин, – печально заметил Марлин, – за последние несколько лет слишком многие молодые люди, такие же как ты, устраивали подобный убийственный разгул.

– Так вам это только на руку! Вы нуждаетесь в нас! Что бы вы делали без меня – снимали документальный фильм о высыхании краски? Чем занимаются все эти люди, – он махнул в сторону камеры, – кроме как смотрят на меня? Разве они сейчас не переключились бы уже на другой канал, если бы все, что я сделал, – это получил пятерку по геометрии? Кровососы! Я делаю за них грязную работу!

– Но смысл всех этих задаваемых тебе вопросов, – успокаивающе сказал Марлин, – именно в том, чтобы мы смогли понять, как не позволить подобным «Колумбайнам» случаться снова и снова.

При упоминании Колумбайна лицо Кевина стало кислым.

– Я как раз хочу официально заявить, что эти два профана не являлись профессионалами. Их бомбы были пустышками, и стреляли они просто-напросто в кого угодно. Никаких стандартов. Моя же компания была тщательно отобрана. Видеоролики, которые остались после этих придурков, выглядели совершенно нелепо. Они копировали меня, и вся их операция была явно придумана с целью превзойти Гладстон…

Мартин попытался спокойно вставить что-то вроде «Вообще-то, полиция утверждает, что Клеболд и Харрис планировали свое нападение по меньшей мере год», но Кевин настойчиво продолжал:

– Ничто, ни один момент в этом цирке не следовал по плану. Это был стопроцентный провал от начала до конца. Неудивительно, что эти жалкие тупицы пустили себя в расход – и я считаю, что это было трусостью. Расплата за свои подвиги – часть этого шоу. Хуже всего то, что оба они были безнадежные ботаны. Я читал отрывки из сопливого хныканья в дневнике Клеболда. Знаете, какой группе в числе прочих этот болван хотел за себя отомстить? Людям, которые думают, что они умеют предсказывать погоду. Они понятия не имели, какое заявление делают. А, и поймите еще вот что: в конце Того Самого Дня эти два лузера изначально планировали угнать самолет и врезаться на нем во Всемирный торговый центр. Не смешите меня!

– Ты, м-м, отметил, что твои жертвы были «тщательно отобраны», – сказал Марлин, который, должно быть, думал: что это такое было? – Почему именно те ученики?

– Так получилось, что эти люди действовали мне на нервы. Нет, ну в самом деле, если бы вы планировали подобную крупную операцию, разве вы не остановили бы свой выбор на жеманных девицах, педиках и мозолящих глаза уродах, которых терпеть не можете? Как по мне, это главная привилегия, когда получаешь срок. Вы и ваши операторы извлекаете пользу из моих достижений, получаете отличную зарплату, и ваши имена будут указаны в финальных титрах. А мне придется отсиживать срок. Должен же я что-то с этого поиметь.

– У меня остался только один вопрос, Кевин, хотя, боюсь, ты на него уже ответил, – сказал Марлин, подбавив трагизма в голосе. – Испытываешь ли ты хоть какое-то раскаяние? Зная то, что ты знаешь сейчас, если бы ты мог вернуться в восьмое апреля 1999 года, ты бы убил всех этих людей снова?

– Я бы сделал иначе только одно. Я бы засадил промеж глаз этому кретину Лакронски, который с тех самых пор делает кучу денег на своем ужасном испытании. Я читал, что он собирается играть роль в этом фильме студии «Мирамакс»! Сочувствую остальным актерам. Он будет цитировать фразу «Пойдем, займемся делом» из «Криминального чтива» и подражать Харви Кейтелю[274], а я готов поспорить, что в Голливуде такое дерьмо быстро устаревает. И раз уж мы об этом заговорили, я хочу пожаловаться: «Мирамакс» и все остальные должны бы выплачивать мне какой-то гонорар. Они крадут мою историю, а я над ней много работал. Не думаю, что это законно – стащить ее бесплатно.

– Но по законам этого штата преступники не могут получать прибыль за…

Кевин вновь качнулся в сторону камеры.

– Моя история – это все, что у меня сейчас есть за душой, и поэтому я чувствую себя ограбленным. Но история – это гораздо больше того, что имеет большинство людей. Вы все, кто смотрит на меня там, снаружи, вы слушаете меня только потому, что у меня есть то, чего нет у вас: у меня есть сюжет. Купленный и оплаченный. Это все, чего вы, люди, хотите, и вот почему вы у меня отсосали. Вам нужен мой сюжет. Я знаю ваши чувства, потому что, эй, я когда-то чувствовал себя точно так же. Телевизор, и видеоигры, и кино, и компьютерные экраны… 8 апреля 1999 года я впрыгнул внутрь экрана, я переключился на роль наблюдаемого. С тех самых пор я знаю, в чем смысл моей жизни. Я даю хорошую историю. Она, может, малость кровавая, но признайте, вам всем она понравилась. Вы ее проглотили. Черт, да я должен значиться в правительственных платежных ведомостях. Без таких людей, как я, вся страна бросилась бы с моста, потому что единственное, что показывали бы по телевизору, – это какая-нибудь домохозяйка в программе «Кто хочет стать миллионером», которая выиграла 64 000 долларов, потому что вспомнила, как зовут собаку президента.

Я выключила телевизор. Я не могла больше это выносить. Я почувствовала, что на подходе еще одно интервью – с Тельмой Корбитт, а в нем обязательно будет призыв о помощи фонду поощрительных стипендий «Любовь – детям с устремлениями», который она основала в память о Дэнни и которому я уже пожертвовала больше денег, чем могла себе позволить.

Очевидно, этот кричащий тезис о пассивном наблюдении в современной жизни был лишь огоньком в глазах Кевина два года назад. В Клэвераке у него уйма свободного времени, и он состряпал этот приукрашенный мотив точно так же, как заключенные более старшего возраста изготавливают блатные автомобильные номера. И все же я, пусть с неохотой, должна признать, что в его апостериорном толковании есть крупица правды. Транслируй NBC непрерывную череду документальных фильмов о брачных привычках выдр, количество зрителей канала сократилось бы. Слушая обличительную речь Кевина, я помимо своей воли была поражена тем, насколько большая часть нашего биологического вида паразитирует на порочности горстки негодяев – если не для того, чтобы на этом заработать, то для того, чтобы скоротать время. И это не только журналисты. Научно-исследовательские центры производят горы бумаг о суверенитете маленького беспокойного Восточного Тимора[275]. Университетские кафедры по изучению конфликтов выпускают бесчисленных аспирантов, специализирующихся на террористах из ЭТА[276], которых насчитывается не больше сотни. Кинематографисты зарабатывают миллионы, снимая фильмы о хищных похождениях отдельных серийных убийц. И подумай вот о чем: суды, полиция, Национальная гвардия – какая часть правительства занимается тем малым процентом заблудших, о которых я говорю? Притом, что строительство тюрем и охрана заключенных является одной из наиболее быстро растущих отраслей в США, внезапное поголовное обращение населения к цивилизованности может стать толчком к экономической рецессии. Поскольку и сама я страстно желала перевернуть страницу, неужели будет таким уж преувеличением сказать, что мы нуждаемся в К.К.? Под своей напыщенной и патетической маской Джек Марлин был ему благодарен. Ему не интересны брачные игры выдр, и он был благодарен.

В остальном же, Франклин, моя реакция на это интервью была весьма путаной. Привычный ужас смешивается с чем-то похожим на… на гордость. Он был рассудителен, уверен в себе, обаятелен. Меня тронула эта фотография над его кроватью, и меня немало разочаровало то, что он ее все-таки не уничтожил (наверное, я всегда предполагаю худшее). Узнавая в обрывках его монолога собственные произнесенные за столом тирады, я чувствую себя не только униженной, но и польщенной. И меня совершенно поразило то, что он вообще решился зайти в Barnes&Noble, чтобы посмотреть на плоды моих трудов, к которым в его сочинении «Познакомьтесь с моей матерью» не прослеживалось никакого особого уважения.

Но меня привели в смятение его недобрые замечания на твой счет, и я надеюсь, ты не принял их близко к сердцу. Ты так усердно старался быть внимательным, любящим отцом. А я ведь предупреждала тебя, что дети необычайно чувствительны к притворству, поэтому есть логика в том, что он насмехается именно над твоими усилиями. И можно понять, почему в отношении тебя – кто бы мог подумать! – он чувствует себя обязанным изображать себя жертвой.

Адвокаты Мэри долго поджаривали меня на тему «тревожных сигналов», которые я должна была уловить достаточно заблаговременно, чтобы предотвратить беду; однако я думаю, что большинству матерей было бы трудно заметить какие-то явные признаки. Правда, я спросила о том, для чего ему нужны пять велосипедных замков фирмы Kryptonite, когда FedEx доставил их к нашей двери, поскольку у Кевина уже был велосипедный замок – как и велосипед, на котором он никогда не ездил. Однако его объяснение показалось мне правдоподобным: он сказал, что наткнулся на очень выгодное предложение в Интернете и собирается продать эти замки, которые в магазинах шли по 100 долларов за штуку, в школе с выгодой для себя. Даже если он прежде и не проявлял такой предпринимательской хватки, это заблуждение кажется явным только сейчас, когда мы уже знаем, для чего были предназначены эти замки. Я не знаю, каким образом он добыл школьные фирменные бланки – я никогда на них не натыкалась. И хотя за несколько месяцев он накопил внушительный запас стрел для своего арбалета, он никогда не заказывал их больше чем полдюжины за раз. Он всегда заказывал стрелы, и запас, который он хранил в сарае во дворе, не привлекал ничьего внимания.

Единственное, что я действительно заметила в конце декабря и в первые месяцы 1999 года – это то, что к его привычному Ух ты, пап! добавилось Ух ты, мамси! Не представляю, как ты это терпел. Боже, у нас сегодня на ужин то классное армянское блюдо? Потрясно! Я хочу узнать побольше о своем этническом наследии! Куча ребят в школе – самые обычные белые, и они страшно завидуют тому, что я – член самого настоящего преследуемого этнического меньшинства! Прежде, если у него и были хоть какие-то вкусы в еде, армянскую кухню он ненавидел, и эта лицемерная импровизация меня задевала. Прежде поведение Кевина по отношению ко мне было таким же неприукрашенным, как и его комната – голым, безжизненным, иногда жестким и шершавым, но (или так мне казалось) не замаскированным. Я бы предпочла, чтобы оно таким и оставалось. Я с большим удивлением обнаружила, что мой сын может добиться того, чтобы казаться еще более далеким.

Я интерпретировала эти изменения как реакцию на тот разговор в кухне, который он подслушал и к которому ни ты, ни я больше не возвращались, даже наедине. Наше предстоящее расставание маячило впереди, словно огромный слон в гостиной – он периодически трубил или оставлял огромные кучи помета, о которые мы спотыкались.

Но как ни удивительно, наш брак расцвел и превратился во второй медовый месяц – ты помнишь? Мы провели то Рождество с необычайной теплотой. Ты подарил мне две книги армянских классиков: подписанный автором экземпляр «Черной собаки судьбы» Питера Балакяна[277] и «Путь к Арарату» Майкла Дж. Арлена[278]. В ответ я подарила тебе экземпляр «Америки Алистера Кука»[279] и биографию Рональда Рейгана. Если мы подшучивали друг над другом, то эти поддразнивания были нежными. Мы побаловали Кевина спортивной одеждой, которая выглядела гротескно, так как была слишком маленького размера; Селия же, характерным для нее образом, была так же очарована оберткой из пузырьковой пленки, как и завернутой в нее антикварной куклой со стеклянными глазами. Мы занимались любовью чаще, чем это случалось уже долгие годы, под видом того, что делаем это во имя нашего прошлого.

Я не была уверена, пересматривал ли ты решение о разводе предстоящим летом или тобой просто двигало чувство вины и печали, и ты старался максимально воспользоваться тем, что было необратимо конечным. Как бы то ни было, есть что-то расслабляющее в том, чтобы достичь дна. Если мы вот-вот должны были развестись, ничего хуже уже, наверное, не могло случиться.

Вернее, мы так думали.

Ева

5 апреля 2001 года

Дорогой Франклин,

я знаю, что для тебя это больная тема. Но я тебя уверяю: если бы ты не подарил ему на Рождество этот арбалет, то вместо него был бы большой лук или отравленные дротики. Если уж на то пошло, Кевин был в достаточной степени изобретателен, чтобы извлечь выгоду из Второй поправки[280], и он завладел бы более традиционным арсеналом в виде пистолетов и охотничьих ружей, которые предпочитают его более современно мыслящие коллеги. Откровенно говоря, традиционные инструменты, применяемые в вооруженных атаках в школах, не только уменьшили бы допущенную им погрешность, но и повысили бы вероятность того, что он возьмет верх в этом соревновании по количеству смертельных исходов – это явно было одним из его руководящих мотивов, поскольку прежде чем двумя неделями позже появились эти выскочки из Колумбайна, он возглавлял все чарты. И можешь быть уверен: он обдумывал все это очень долго. Он сам сказал в четырнадцать лет: «Выбор оружия – это половина битвы». Так что при поверхностном взгляде выбор этого архаичного оружия кажется странным. Он ему помешал – или так лишь казалось.

Может быть, ему это даже нравилось. Может, я передала ему собственную склонность бороться с трудностями, тот самый импульс, который изначально заставил меня забеременеть этим мальчиком. И хотя он, возможно, получил удовольствие от того, что нанес своей матери, воображавшей себя такой «особенной», оскорбление в виде клише – нравится ей это или нет, но мисс Международная Путешественница станет еще одной в потоке матерей вульгарного американского типа, а ведь он знал, как меня раздражало то, что мой дерзкий фольксваген «Луна» теперь был у каждого пятого на северо-востоке – ему все же нравилась идея выгодно отличиться самому. Поскольку после событий в Колумбайне он ворчал, что «любой идиот может выстрелить из ружья», он, должно быть, понял, что стать «мальчиком с арбалетом» – это верный способ оставить след в людских умах. И правда: к весне 1999 на этом поле уже было полно народа, и когда-то неизгладимо отпечатавшиеся в памяти людей имена Люка Вудхэма и Майкла Карнила начинали стираться.

Более того, он совершенно точно рисовался. Может быть, Джефф Ривз брал крутые риффы на гитаре, Соуэто Вашингтон мог со свистом рассекать воздух свободным броском мяча, а Лора Вулфорд, проходя по коридору, могла заставить целую футбольную команду пялиться на свою стройную попу, но Кевин Качадурян мог всадить стрелу в яблоко – или в ухо – с пятидесяти метров.

Тем не менее я убеждена, что основная его мотивация была идеологической. Не вся эта чушь про «у меня есть сюжет», которой он вводил в заблуждение Джека Марлина. Скорее, я имею в виду ту «чистоту», которая восхищала его в компьютерных вирусах. Отметив непреодолимое желание общества извлекать какой-то ясный и четкий урок из каждого глупого приступа массовых убийств, он, должно быть, тщательным образом проанализировал будущие отрицательные последствия своего собственного поступка.

Его отец, по крайней мере, вечно тащил его в какой-нибудь полный хлама Музей коренных народов Америки или на скучное поле битвы времен Войны за независимость, так что любой, кто попытался бы изобразить его заброшенной жертвой брака, в котором оба родителя эгоистично занимаются лишь своей карьерой, столкнулся бы с практически невыполнимой задачей, и что бы он там ни почуял, мы не были в разводе: тут он никого не копировал. Он не являлся членом сатанинского культа; большинство его друзей тоже не ходили в церковь, так что безбожие вряд ли могло стать темой, от которой стоило бы отталкиваться. Его не доставали: у него были малоприятные дружки, и ровесники изо всех сил старались его не трогать; так что номер с «бедным преследуемым неудачником» и всем этим «мы должны сделать что-нибудь, чтобы прекратить школьную травлю», тоже бы не прошел. В отличие от столь презираемых им психически неуравновешенных убийц, которые передавали одноклассникам злобные записки и делали экстравагантные заявления доверенным лицам, он держал рот на замке; он не создавал веб-сайтов об убийствах и не писал сочинений о том, как взорвать школу, так что даже самый творчески одаренный комментатор оказался бы в трудном положении, если бы захотел превратить сатиру о внедорожниках в один из безошибочных «тревожных сигналов», которые сейчас должны были бы заставить бдительных родителей и учителей звонить на анонимные горячие линии. Но самое главное заключалось в том, что, если он исполнит свой трюк, пользуясь исключительно обычным арбалетом, его мать и ее тупоголовые друзья-либералы не смогут продемонстрировать арбалет Конгрессу в качестве очередного плаката в поддержку контроля над оружием. Короче говоря, его выбор оружия должен был в полной мере гарантировать, что тот четверг не будет подразумевать абсолютно ничего.

Когда 8 апреля 1999 года я встала, как обычно, в 6.30, у меня еще не было необходимости писать этот день недели курсивом. Я выбрала блузку, которую редко надевала; когда я застегивала ее перед зеркалом, ты наклонился ко мне и сказал, что хоть я, возможно, и не захочу этого признавать, но я хорошо выгляжу в розовом, и поцеловал меня в висок. В те дни малейшее проявление доброты с твоей стороны очень много для меня значило, и я покраснела от удовольствия. Я снова понадеялась на то, что ты изменишь свое решение по поводу развода, хотя мне не хотелось спрашивать тебя об этом напрямую, чтобы не разрушить свои иллюзии. Я сварила кофе, потом подняла Селию и помогла ей промыть и установить на место протез. У нее все еще была проблема с выделениями из глазницы, так что удаление желтой корки с протеза, с ее ресниц и из слезного протока могло занять добрых десять минут. Хотя поразительным образом ко многому можно привыкнуть, я до сих пор чувствовала облегчение, когда ее стеклянный глаз возвращался на место, восстанавливая ее прозрачно-голубой взгляд.

Не считая того, что мне не пришлось трижды будить Кевина, чтобы он встал, утро началось совершенно обычным образом. Как всегда, я поразилась твоему аппетиту, который в последнее время восстановился: наверное, ты был одним из последних белых англо-саксонских протестантов в Америке, который до сих пор на завтрак съедал два яйца, бекон, сосиску и поджаренный хлеб. Я никогда не могла осилить что-то более серьезное, чем кофе, но я любила шипение копченой свинины, аромат поджаривающегося хлеба и общую атмосферу удовольствия от предстоящего дня, которую создавал этот ритуал. Чистая энергия, с которой ты готовил свой пир, должно быть, очищала твои сосуды от его последствий.

– Вы только поглядите на него! – воскликнула я, когда появился Кевин. Я аккуратно поджаривала французский тост для Селии, следя за тем, чтобы на нем не осталось непрожаренных кусочков яйца, которые могли показаться ей склизкими. – Что случилось? Вся твоя одежда размера XS в стирке?

– Бывают дни, когда ты просыпаешься, – сказал он, заправляя свою пышную фехтовальную рубашку в те же струящиеся вискозные брюки, которые он надевал в «Хадсон-Хаус», – с пониманием торжественности момента.

Совершенно не таясь, он уложил пять велосипедных замков в свой рюкзак. Я предположила, что он нашел в школе желающих их купить.

– Кевин выглядит настоящим красавцем, – робко сказала Селия.

– Точно, твой брат будет разбивать сердца, – сказала я. И ведь так и случится.

Я щедро посыпала тост сахарной пудрой, наклонилась над светловолосой головой Селии и проворчала:

– Не канителься, ты ведь не хочешь опять опоздать в школу. Ты должна его съесть, а не заводить с ним дружбу.

Я заправила пряди волос ей за уши и поцеловала ее в макушку, и в этот момент Кевин, который укладывал в рюкзак очередной замок, бросил на меня острый взгляд. Хотя в кухню он вошел на редкость энергично, теперь его взгляд стал безжизненным.

– Эй, Кев, – воскликнул ты, – я уже показывал тебе, как работает этот фотоаппарат? Хорошее знание фотографии никому не повредит – для меня оно точно окупилось. Иди сюда, время еще есть. Не знаю, что сегодня на тебя нашло, но у тебя еще сорок пять минут свободного времени.

Ты отодвинул свою жирную тарелку и открыл чехол для фотоаппарата, стоявший у твоих ног.

Кевин неохотно подплыл к тебе. Казалось, он в это утро не настроен «ух-ты-папкать». Пока ты объяснял ему про вспышку и положения диафрагмы, я испытала внезапную боль узнавания. Неловкой версией близости у твоего собственного отца была эта манера всегда объяснять гораздо подробнее, чем нужно, как именно работает какое-нибудь устройство. Ты не унаследовал убежденность Герберта в том, что если разобрать на части механизм вселенной, то можно выявить пределы ее тайн; однако ты унаследовал его манеру прибегать к механике как к эмоциональным костылям.

– Кстати, – сказал ты посреди объяснений, – на днях я хочу сделать серию снимков, когда ты будешь тренироваться в стрельбе из лука. Сохранить для потомства этот твой стальной взгляд и твердую руку. Что скажешь? Мы могли бы сделать целую фотогалерею для фойе: Храброе Сердце из Палисейд!

Хлопать его по плечу, наверное, было ошибкой: он поморщился. И на очень короткое мгновение я поняла, насколько мало у нас было доступа к тому, что на самом деле происходило в его голове, потому что на секунду маска с его лица упала, и на нем застыло выражение… боюсь, это было выражение отвращения. Для того, чтобы допустить даже такой беглый взгляд внутрь себя, мозг Кевина должен был быть занят чем-то другим.

– Ага, пап, – сказал он с усилием. – Это было бы… замечательно.

И все же я выбрала именно это утро, чтобы смотреть на картину нашей домашней жизни в размытом фокусе. Все подростки ненавидят своих родителей, думала я, и в той антипатии было даже что-то бесценное, если суметь ее принять. Солнце золотило волосы Селии, которая резала свой тост на до нелепости мелкие кусочки; ты пустился в болтовню об опасностях съемки против света; Кевин нетерпеливо ерзал. Меня так воодушевил этот момент в духе картин Нормана Роквелла[281], что я подумала, не задержаться ли мне дома, пока детям не будет пора ехать в школу, и может, отвезти туда Селию самой, не оставляя эту задачу тебе. Ах, если бы я только поддалась своему искушению! Но детям нужен привычный порядок, решила я, и если я не успею опередить утренний час пик, то меня ждет расплата на мосту.

– Замолчи! – внезапно рявкнул сидевший рядом с тобой Кевин. – Хватит. Замолчи!

Мы трое бросили осторожный взгляд на эту спонтанную вспышку грубости.

– Мне все равно, как работает твой фотоаппарат, – продолжил он ровным голосом. – Я не хочу быть специалистом по поиску натуры для кучи дерьмовых продуктов. Мне не интересно. Меня не интересует бейсбол, или отцы-основатели, или решающие сражения Гражданской войны. Я ненавижу музеи, государственные памятники и пикники. Я не хочу в свободное время заучивать наизусть Декларацию Независимости или читать де Токвиля[282]. Я терпеть не могу повторные показы «Тора! Тора! Тора!»[283] или документальные фильмы о Дуайте Эйзенхауэре[284]. Я не хочу бросать фрисби на заднем дворе или снова играть в «Монополию» с сопливой, хилой, одноглазой лилипуткой. Мне плевать на коллекционирование марок или редких монет и на раскладывание разноцветных осенних листьев по энциклопедиям. И я по горло сыт этими задушевными разговорами папы с сыном о тех сторонах моей жизни, которые тебя вообще не касаются.

Ты был поражен. Я встретилась с тобой взглядом и едва уловимо качнула головой. Для меня было нетипичным советовать тебе проявить сдержанность. Однако среди представителей поколения моей матери была очень популярна кастрюля-скороварка. После одного инцидента, уже ставшего легендой в моей семье, который включал в себя отскребание вареной баранины щеткой с потолка, я очень рано усвоила: когда этот чирикающий круглый свисток выпускает пар, худшее, что можно сделать – это открыть крышку.

– Ладно, – натянуто сказал ты, убирая объективы в футляр. – Занесено в протокол.

Так же резко, как он взорвался, Кевин тут же вновь закрылся и опять превратился в самодовольного, лишенного воображения десятиклассника, который готовится к еще одному скучному дню в школе. Я видела, как он отгораживается от твоих задетых чувств – еще одна вещь, которая, я думаю, его не интересовала. Минут пять никто ничего не говорил, а потом мы постепенно снова притворились, что это самое обычное утро, и не упоминали о вспышке Кевина, как вежливые люди должны притвориться, что не заметили, как кто-то очень громко пукнул. И все же запах остался – не столько газа, сколько бездымного пороха.

Несмотря на то что мне уже нужно было поторапливаться, я попрощалась с Селией дважды. Я наклонилась, чтобы причесать ее волосы, сняла последний кусочек засохшей корочки с ее нижних ресниц, напомнила ей, какие учебники она должна взять с собой сегодня, а потом заключила ее в долгие крепкие объятия; однако после того как я повернулась, чтобы собрать свои вещи, я заметила, что она, охваченная печалью, все еще стоит там, где я ее оставила, а руки ее неподвижно торчат по бокам, словно она испачкалась «сухогрязью». Поэтому я подхватила ее под мышки и подняла, хотя ей почти исполнилось восемь лет и держать ее на весу было тяжело для моей спины. Она обхватила ногами мою талию, уткнулась головой мне в шею и сказала: «Я буду по тебе скучать!» Я сказала, что тоже буду по ней скучать, хотя в тот момент я понятия не имела, насколько сильно.

Возможно, ты был расстроен внезапным выступлением Кевина и нуждался в безопасной гавани, поэтому твой поцелуй на прощание на этот раз был не таким, как всегда: вместо того чтобы рассеянно клюнуть меня в щеку, ты поцеловал меня лихорадочно, взасос. (Спасибо тебе, Франклин. Я так часто вспоминаю этот момент, что ответственные за него клетки памяти, должно быть, уже побледнели и рассыпались, как ткань на самых любимых джинсах.) Что касается моей прежней неуверенности в том, любят ли дети смотреть, как их родители целуются, один взгляд на лицо Кевина разрешил мои сомнения. Не любят.

– Кевин, у тебя ведь сегодня самостоятельное занятие по стрельбе из лука? – напомнила я ему, стремясь укрепить нашу нормальность и одновременно торопливо надевая весеннее пальто. – Не забудь взять свое снаряжение.

– Можешь на меня рассчитывать.

– А еще тебе стоило бы принять какое-то решение насчет своего дня рождения, – сказала я. – Осталось всего три дня, а шестнадцать лет – это ведь знаковое время, как считаешь?

– В каком-то смысле, – ответил он уклончиво. – Замечала когда-нибудь, что время превращается в бремя, если изменить всего одну букву?

– Как насчет воскресенья?

– Возможно, я буду занят.

Меня расстраивало, что он всегда так усложнял мне задачу быть с ним милой, но мне нужно было идти. В последнее время я Кевина не целовала – подростки этого не любят – так что я легко коснулась тыльной стороной ладони его лба, и к своему удивлению, обнаружила, что он у него влажный и холодный.

– У тебя лоб влажный. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Как никогда, – ответил Кевин. Я уже шла к двери, когда он меня окликнул:

– Уверена, что не хочешь попрощаться с Селией еще раз?

– Очень смешно, – сказала я, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь. Я решила, что он просто меня дразнит. Задним числом я понимаю, что он давал мне весьма здравый совет, которому мне стоило бы последовать.

Я понятия не имею, каково это – проснуться полным такой ужасной решимости. Как только я пытаюсь себе это представить, я вижу, как я переворачиваюсь на подушке и бормочу: Я подумала и решила, что мне неохота, или по крайней мере: К черту, сделаю это завтра. И снова завтра, и снова. Правда, ужасы, которые мы любим называть «немыслимыми», вполне мыслимы, и бесчисленное количество детей, должно быть, фантазируют о мести за тысячи естественных потрясений, которые достаются в наследство десятиклассникам. И не видения или даже недоработанные планы отличали нашего сына. Его отличала ошеломляющая способность перейти от планирования к действию.

Поломав голову, я нашла в своей собственной жизни единственную аналогию, которая может быть таковой лишь с огромной натяжкой: все эти поездки за границу, которые были для меня трудной задачей и которые я на самом деле не хотела предпринимать. Я облегчала себе выполнение этой задачи, разбивая на первый взгляд монументальное путешествие на мельчайшие составляющие. Вместо того чтобы бросать себе вызов в виде двух месяцев, проведенных в кишащем ворами Марокко, я сначала решалась на то, чтобы снять телефонную трубку. Это не так уж трудно. Поскольку на другом конце провода был сотрудник, я должна была что-то говорить, так что я бронировала билет, прибегая к милосердно теоретической природе расписания авиарейсов на столь чудесно отдаленные даты, что казалось – они никогда не настанут. Но вот билет приходит по почте: план становится действием. Я решалась на покупку книг по истории о Северной Африке; потом я решалась упаковать чемодан. Трудные задачи, разбитые на мелкие части, были преодолимы. Пока, после того как я решалась сесть в такси и пройти по коридору в самолет, не становилось уже слишком поздно, чтобы давать задний ход. Большие поступки – это множество маленьких поступков, совершенных один за другим, и должно быть, именно до этого додумался Кевин: заказывал велосипедные замки, крал школьные бланки, поочередно укладывал эти замки в рюкзак. Позаботься о составляющих, а сумма их частей постепенно раскроется как по волшебству.

Что касается меня, то в тот четверг – все еще самый обычный четверг – я была занята: мы спешили, чтобы успеть к назначенной типографиями дате. Но когда выдавалась свободная минута, я все же размышляла о странной утренней вспышке Кевина. Примечательным было то, что в его гневной речи отсутствовали всякие типа, то есть, как бы, вроде как, которые обычно пестрили в его сносной имитации речи нормального подростка. Вместо того, чтобы криво сутулиться, он стоял прямо и говорил всем ртом, а не одним его углом. Конечно, я была огорчена тем, что он ранил чувства своего отца такой несдержанностью, но тот юноша, что делал эти суровые, прямые заявления, казался весьма не похожим на того мальчика, рядом с которым я жила изо дня в день. Я обнаружила, что надеюсь на то, что мы с ним встретимся снова, особенно в такое время, когда душевное состояние этого незнакомого мне сына будет более приемлемым – маловероятная перспектива, в ожидании которой я продолжаю жить и сегодня.

Около 18.15 за дверями моего кабинета поднялась какая-то суета, какая-то заговорщическая скученность; я приняла ее за дружелюбный обмен сплетнями, которому сотрудники предавались перед тем, как разойтись по домам. Как раз в тот момент, когда я пыталась смириться с тем, что буду весь вечер работать одна, Роуз – их избранный представитель, полагаю, – нерешительно постучала в мою дверь.

– Ева, – серьезно сказала она, – ваш сын ведь учится в старшей школе Гладстона?

Новости уже были выложены в Интернете. «Опасаются, что в результате стрельбы в старшей школе Гладстон есть погибшие». Было неясно, кто стрелял и сколько учащихся пострадали. Преступник пока неизвестен. На самом деле новостная сводка была невыносимо краткой. «Сотрудники охраны» случайно обнаружили «зрелище кровавой расправы» в школьном спортзале, в который полиция сейчас «пытается получить доступ». Я точно знаю, что разволновалась, но совершенно ничего не понимала.

Я тут же позвонила тебе на мобильный, выругавшись, когда оказалось, что он отключен. Ты слишком часто это делал: ты дорожил никем не нарушаемым одиночеством в своем внедорожнике, пока колесил по Нью-Джерси в поисках коров нужного цвета. Я могла понять, что ты не хочешь слышать представителя компании «Крафт» или твоих надсмотрщиков с Мэдисон-авеню, но ты мог бы подумать о том, чтобы включить его ради меня. Какой тогда смысл иметь эту чертову штуку? Я начала дергаться. Я позвонила домой, но там сработал только автоответчик: стоял чудесный весенний вечер, и Роберт, несомненно, повел Селию играть во дворе. То, что к телефону не подошел Кевин, заставило мои внутренности сжаться, но я лихорадочно убеждала себя в том, что он мог улизнуть из дома с Ленни Пью, с которым он необъяснимым образом наладил отношения после слушания по делу Пагорски. Возможно, торговля раболепными последователями шла не настолько бойко, чтобы можно было легко заменить полного самоуничижения закадычного друга.

Поэтому я схватила пальто и решила ехать прямиком в школу. Когда я уходила, мои сотрудники уже смотрели на меня с тем благоговением, которое сопутствует людям, имеющим хотя бы косвенное отношение к эпизодической новостной сводке на главной странице сайта «Америка Онлайн».

Пока мы следим за тем, как я бегом спускаюсь в гараж к моему фольксвагену и на полном ходу выезжаю из центра города только для того, чтобы встать в пробку на шоссе Вест-энд, давай-ка проясним одну вещь. Я в самом деле считала, что Кевин кричал в своей кроватке из-за беспричинной ярости, а не потому, что его нужно было покормить. Я неистово верила в то, что, насмехаясь над «испачканным какашками лицом» нашей официантки, он знал, что обижает ее; и что он изуродовал карты на стенах моего кабинета с расчетливой злобой, а не из ошибочно направленной креативности. Я все еще была уверена, что он систематически соблазнял Виолетту на то, чтобы она содрала слой кожи с большей части своего тела и что он продолжал пользоваться подгузниками не потому, что получил психологическую травму, испытывал неловкость или отставал в развитии, а потому, что он был полностью поглощен войной со своей матерью. Я считала, что он ломал и рвал игрушки и книжки с картинками, которые я с такой тщательностью изготавливала, потому что они имели для него бо́льшую ценность как символы его собственной «фиг тебе!»-неблагодарности, а не как сентиментальные игрушки; и я уверена, что он намеренно втайне научился читать и считать, чтобы лишить меня всякого ощущения полезности в качестве родителя. Моя уверенность в том, что именно он отщелкнул эксцентрик на переднем колесе велосипеда Трента Корли, была непоколебимой. У меня не оставалось никаких иллюзий насчет того, что гнездо мешочниц само собой свалилось в рюкзак Селии или что она вскарабкалась на наш белый дуб на высоту в шесть метров только для того, чтобы в полном одиночестве распластаться на верхней ветке. Я считала, что смешать на обед вазелин и тайскую пасту карри было ее идеей не больше, чем игры в «похищение» и в «Вильгельма Телля»[285]. Я была чертовски убеждена: что бы там ни прошептал Кевин на ухо «назовем-ее-Элис» на школьной дискотеке для восьмиклассников, это не были слова восхищения ее платьем. И каким бы образом средство для прочистки труб ни попало в глаз Селии, я была абсолютно уверена в том, что ее брат имел к этому какое-то отношение помимо роли ее благородного спасителя. Я рассматривала его домашние мастурбации при широко распахнутых дверях как разнузданное сексуальное оскорбление, наносимое своей матери, а не как неконтролируемое бурление подростковых гормонов. Хоть я и сказала Мэри, что Лоре нужно терпеть и не жаловаться, я считала вполне правдоподобным то, что наш сын говорил ее хрупкой, истощенной дочери, что она жирная. Для меня не состояло никакой тайны в том, как список потенциальных жертв оказался в шкафчике Мигеля Эспинозы, и хотя я взяла на себя полную ответственность за распространение одного вируса в своей собственной компании, я не могла считать хобби в виде коллекционирования компьютерных вирусов ничем, кроме занятия для выродков и дегенератов. Я твердо придерживалась мнения, что Вики Пагорски подвергли гонениям на показательном суде, который был результатом хитроумного плана самого Кевина Качадуряна. Правда, я ошиблась насчет того, что наш сын ответственен за швыряние кусков кирпича в проезжающие машины на шоссе 9W, и еще десять дней назад я считала, что драгоценный снимок из Амстердама пал очередной жертвой непревзойденной злобности моего сына. Так что, как я уже говорила, я всегда верила в худшее. Но даже мой неестественный материнский цинизм имел свои пределы. Когда Роуз сказала мне, что в старшей школе Кевина произошло ужасное нападение и что есть опасения, будто некоторые ученики погибли, я тревожилась за его благополучие. Ни на одно мгновение я не могла себе представить, что наш сын и был преступником.

Показания очевидцев какого-либо события печально известны своей хаотичностью, особенно по горячим следам. На месте происшествия правит ложная информация. Порядок возобладает над хаосом только постфактум. Так что несколькими кликами мыши в Интернете я теперь могу получить доступ к многочисленным версиям действий нашего сына в тот день, которые имеют хотя бы приблизительный хронологический смысл. Несколько кусочков этой истории попали ко мне, когда я влетела на школьную парковку с включенным в машине радио, но передо мной разворачиваются годы вдумчивых размышлений над тем, как неспешно собрать этот пазл, точно так же как у Кевина впереди еще годы доступа к не полностью оснащенному деревообрабатывающему цеху, в котором он будет пилить, зачищать наждачной бумагой и полировать свое объяснение.

Школы не обязательно считают свои фирменные бланки ключами от рая, и я сомневаюсь, что все это держится под замком. Каким бы образом Кевин их ни добыл, он достаточно внимательно отнесся к урокам английского языка у Даны Рокко, чтобы усвоить, что форму диктует тон. Массовый сленг не используется в статье для школьной газеты; точно так же нельзя увлекаться мелкими нигилистическими играми, включающими в себя слова из трех букв, когда печатаешь на фирменных бланках школы. Следовательно, официальное письмо, адресованное, например, Грир Улановой, – и отправленное достаточно заблаговременно, чтобы принять во внимание неэффективность почтовой службы Найака – демонстрирует ту же острую чувствительность к достоверности, которую Кевин проявлял, исполняя роль Рона Ховарда[286] для тебя и робкой, растерянной жертвы для Стрикленда.

Уважаемая Грир,

преподавательский состав Старшей школы Гладстона гордится всеми своими учениками, каждый из которых привносит в наше сообщество свои выдающиеся таланты. И все же определенные учащиеся неизменно привлекают наше внимание как люди, отличившиеся в гуманитарных науках или как сделавшие даже больше, чем от них требуется, для формирования динамичной образовательной среды. Мы рады воздать должное подобным необычным умениям в конце учебного года.

По результатам совещаний с учителями и персоналом школы я составил список из девяти образцовых учащихся, которые, как нам кажется, наиболее заслуживают нашей новой награды – «Яркая и многообещающая личность». Я рад сообщить вам, что вы – одна из этих девяти, и были отобраны за ваш выдающийся вклад в политику и осознанность.

Во исполнение данной процедуры, мы просим всех номинантов на награду собраться в спортивном зале в четверг, 8 апреля, в 15.30. Мы надеемся, что вы приступите к составлению общей программы и подготовите ее к началу июля, когда будут вручаться награды в рамках премии. Будет уместным каким-либо образом продемонстрировать ваши исключительные таланты. Те из вас, кто занимаются гуманитарными предметами, могут без труда продемонстрировать свои умения; тем же, чьи таланты лежат в более научной плоскости, возможно, придется проявить некоторый творческий подход к тому, как лучше проиллюстрировать свои достижения.

Поскольку мы принимали решение, основываясь исключительно на заслугах, мы постарались охватить разнообразие полов, рас, национальностей, религий и сексуальных предпочтений для того, чтобы эта премия должным образом отражала разнообразие нашего сообщества.

В заключение я хотел бы убедительно попросить всех вас сохранить в тайне то, что вас выбрали для награждения. Если мне станет известно о случаях хвастовства, администрация может быть вынуждена пересмотреть вашу кандидатуру. Мы бы искренне хотели вручить каждому учащемуся награду за то, что он или она являются особенным человеком, поэтому крайне важно, чтобы вы не возбуждали ненужной зависти, пока имена получивших премию не будут объявлены публично.

Мои искренние поздравления.

Искренне ваш,

директор школы Дональд Бивонс

Идентичные этому уведомления получили остальные восемь учеников, их бланки были соответствующим образом заполнены. Дэнни Корбитт был награжден за актерскую игру, Джефф Ривз – за игру на классической гитаре, Лора Вулфорд – за «личную гигиену», Брайан «Маус» Фергюсон – за умения в области информатики, Зигги Рэндольф – не только за балет, но и за «поощрение толерантности к отличиям», Мигель Эспиноза – за научные достижения и «лексические умения», Соуэто Вашингтон – за спорт, Джошуа Лакронски – за «кинематографические изыскания» и за – тут я виню Кевина в неспособности сдержаться, хотя большинство людей не смотрят на лесть с подозрением, – «знание наизусть всех сценариев Квентина Тарантино». Дана Рокко получила письмо, которое несколько отличалось от прочих, и в нем ее просили возглавить это собрание в четверг, но также сообщали ей, что сама она была выбрана для награждения в рамках премии «Самый любимый учитель». Подобно остальным, ее просили сохранять в тайне данный факт, так как другие учителя тоже являются любимыми.

Хотя ловушка была расставлена умело, она не являлась полностью защищенной от сбоев. Дана Рокко могла упомянуть о собрании в разговоре с Бивонсом, который в ответ заявил бы, что ничего о нем не знает, и вся эта затея могла развалиться. Можем ли мы в самом деле назвать Кевина везучим? Она ведь этого не сделала.

Вечером 7 апреля Кевин поставил будильник на полчаса раньше обычного и подготовил на утро одежду, которая будет достаточно просторной, чтобы в ней было легко передвигаться; он также выбрал эту элегантную рубашку с рукавами в стиле формы для фехтования, чтобы хорошо получиться на фотографиях. Лично я подобную ночь провела бы, ворочаясь в муках, но, конечно, лично я изначально и не придумала бы данный гротескный проект, так что могу лишь предположить, что если Кевин и потерял сон, то лишь от приятного волнения.

Ехать на школьном автобусе на следующее утро ему пришлось с грузом – эти велосипедные замки весили почти по три килограмма каждый – но Кевин договорился о курсе самостоятельного изучения стрельбы из лука еще в начале полугодия, а интерес к этому непопулярному занятию был слишком небольшим, чтобы устраивать полноценные уроки. Другие ученики привыкли смотреть на то, как он везет в школу экипировку для стрельбы, как на что-то обыденное. Никто из них не вникал в тонкости этого дурацкого вида спорта настолько глубоко, чтобы обеспокоиться тем, что Кевин вместо стандартного или большого лука в этот раз вез с собой арбалет (и позже администрация школы наизнанку вывернется, отрицая, что его можно было приносить на территорию школы). Хотя количество стрел при нем было внушительным – ему пришлось везти их, обернув в свое шерстяное пальто – никто ничего не сказал по поводу странного свертка: Кевина обходили десятой дорогой еще в восьмом классе, а к десятому классу это расстояние лишь увеличилось.

Он, как обычно, сложил свою экипировку для стрельбы в комнате для инвентаря в спортзале, а потом посетил все стоявшие в расписании уроки. На уроке английского он спросил Дану Рокко, что означает слово «злонамеренность», и она просияла.

Его самостоятельная тренировка по стрельбе стояла в расписании последним уроком, и поскольку его энтузиазм был твердым и неизменным, учителя физкультуры больше не заходили к нему с проверкой, пока он выпускал стрелы по набитой опилками мишени. Так что у Кевина было достаточно времени, чтобы убрать из спортзала любые снаряды – боксерские груши, коней, тяжелые маты для кувыркания. Очень кстати раскладные скамейки для зрителей уже были убраны по стенам, и чтобы они там и оставались, он защелкнул два маленьких навесных кодовых замка в месте пересечения двух железных опор с обеих сторон, таким образом обеспечив невозможность их раскладывания. Когда он закончил, в спортзале не осталось абсолютно ничего, кроме шести тонких синих ковриков для работы с прессом, которые были разложены в виде веселого круга по центру.

Для тех, кого впечатляют подобные вещи, скажу, что логистику он разработал безупречно. Здание для занятий физкультурой стоит отдельно от остальных, и идти до него от основного кампуса не менее трех минут. В сам центральный спортзал есть пять входов: из раздевалок для мальчиков и девочек, из комнаты для инвентаря и из вестибюля; дверь на втором этаже выходит в подобие алькова, с которого открывается обзор на зал и в котором стоят тренажеры для аэробных тренировок. И при этом ни один из входов не находится снаружи здания. Спортзал имеет необычайно высокие потолки – высотой в полные два этажа, и окна есть только наверху; на уровне земли в спортзал нельзя заглянуть. На тот день не было запланировано никаких спортивных мероприятий.

Звонок прозвенел в 15.00, и к 15.15 отдаленный шум расходящихся по домам учеников стал стихать. В спортзале никого не было, хотя Кевин, должно быть, все еще испытывал трепет, когда неслышно вошел в раздевалку для мальчиков и снял с плеча первый велосипедный замок. Он методичен даже в самых банальных мелочах, так что мы можем быть уверены в том, что он заранее прикрепил соответствующий ключ к каждому желтому, покрытому пластиком навесному замку. Обернув петлей замка обе ручки двойной распашной двери, он крепко затянул цепь. Подтянув вверх защитный черный нейлоновый чехол, он вдел солнечно-желтый замочек в среднее звено, защелкнул его, вынул круглый ключ из гнезда и положил в карман. Полагаю, он проверил двери, которые теперь открывались лишь на небольшую щелку, но дальше не поддавались. Он повторил те же действия в раздевалке для девочек, затем у входа в зал из комнаты для инвентаря и вышел через заднюю дверь этой комнаты в помещение, где хранились свободные веса.

Теперь-то я знаю, что эти велосипедные замки были последним словом по части мер безопасности для велосипедов. Дужка крошечного, но крепкого навесного замочка всего около пяти сантиметров в высоту, что не дает потенциальному вору возможности использовать лом. Сама цепь состоит из выкованных фабричным способом звеньев толщиной больше сантиметра. Цепи фирмы Kryptonite знамениты своей устойчивостью к высоким температурам, поскольку известно, что воры, крадущие велосипеды, пользуются паяльными лампами и газовыми резаками. Компания настолько уверена в своей технологии, что, если ваш велосипед украдут, она гарантирует выплатить вам компенсацию в размере его первоначальной стоимости. В отличие от моделей многочисленных конкурентов, эта гарантия распространяется также и на Нью-Йорк.

Несмотря на заявленное отсутствие интереса к твоей работе, Франклин, Кевин готовился запустить самую успешную за все время рекламную кампанию продукции Kryptonite.

К 15.20, весело и самодовольно хихикая, первые обладатели награды «Яркая и многообещающая личность» начали прибывать через главный вход из вестибюля, который оставался незапертым.

– «Личная гигиена», мамочки мои! – высказался Соуэто.

– Эй, мы же яркие и многообещающие, – сказала Лора, тряхнув шелковистыми каштановыми волосами. – Нам не полагаются стулья?

Маус прошел через зал к комнате для инвентаря, чтобы попросить там складные стулья; когда он вернулся и сообщил, что комната уже закрыта, Грир сказала:

– Не знаю, по-моему, и так неплохо. Мы можем сесть, скрестив ноги, как у костра.

– Я тебя умоля-я-ю, – протянула Лора, чей наряд был… в общем, довольно скудным. – Скрестив ноги, в этой юбке?! И она, между прочим, от «Версаче». Я не хочу, чтобы она провоняла по́том тех, кто качал тут пресс.

– Да уж, – Соуэто кивнул на ее тощую фигуру, – твоего пота от качания пресса на этих ковриках точно нет.

Кевин имел возможность подслушивать своих призеров из алькова, похожего на встроенную полку на верхнем уровне. Пока он стоял у его задней стены, его нельзя было увидеть снизу. Он уже оттащил три велотренажера, беговую дорожку и гребной тренажер от защитных перил алькова. Стрелы уже были вынуты из пальто и топорщились в двух пожарных ведрах.

Соблазнившись замечательной акустикой, Дэнни картинно и во весь голос произнес несколько реплик из пьесы «Не пей воду», а тем временем Зигги, который повадился фланировать по школе в балетном трико и колготках, чтобы похвастать своими икрами, не устоял и совершил то, что Кевин позже назвал «эффектным выходом гомосека»: он протанцевал несколько поворотов на пальцах по всей длине зала и закончил гран жете[287]. Но Лора, которая, несомненно, считала, что пялиться на педиков – это некруто, смотрела только на Джеффа Ривза – он был тихим и чрезвычайно серьезным, но при том красивым голубоглазым парнем с завязанными в хвост светлыми волосами, которые сразили наповал не меньше дюжины девиц. Одной из таких пускающих слюни фанаток Джеффа, если верить интервью, взятому у друга каналом NBC, была и Лора Вулфорд; возможно, это в большей степени, чем его владение двенадцатиструнной гитарой, объясняло то, что его тоже назвали Яркой Многообещающей Личностью.

Мигель, который, должно быть, говорил себе, что он не пользуется популярностью из-за того, что умен или из-за того, что он латинос – все что угодно, кроме того, что он низкорослый и толстенький, – тут же плюхнулся на один из синих ковриков и, серьезно хмуря брови, погрузился в потрепанный экземпляр книги Алана Блума[288] «Конец американского разума»[289]. Рядом с ним сидела Грир, которая сделала распространенную ошибку всех отверженных: посчитав, что все изгои нравятся друг другу, она попыталась вовлечь его в дискуссию о вторжении НАТО в Косово.

Дана Рокко пришла в 15.35.

– Так, народ, давайте-ка соберемся! – позвала она. – Зигги, все это очень драматично, но сейчас не урок балета. Давайте займемся делом. Это приятный повод собраться, но все-таки мои уроки уже закончились, и я хотела бы вернуться домой до Леттермана[290].

В этот момент появился работник столовой с подносом завернутых в целлофан сэндвичей.

– Куда их положить, мэм? – спросил он у Рокко. – Мистер Бивонс велел принести их сюда, чтобы вы перекусили.

– Как любезно со стороны Дона! – воскликнула она.

Что ж. Это было любезно со стороны кое-кого другого. Должна сказать, что сэндвичи были приятным штрихом, этаким небольшим украшением подлинно школьного события. Но, возможно, Кевин немного переборщил, и этот жест будет стоить ему сопутствующих потерь.

– Мэм, моя смена закончилась; вы не против, если я немного покидаю мячик? Я буду там, в дальнем конце, и вам не помешаю. В моем районе нет баскетбольной площадки. Был бы весьма признателен.

Рокко заколебалась – шум будет их отвлекать; но работник столовой был темнокожим.

Кевин, должно быть, кусал себе локти за то, что оставил баскетбольный мяч в углу, но к этому времени – было уже 15.40 – его гораздо больше занимал один неявившийся. К месту событий прибыли только девять из десяти гостей его вечеринки, а с ними – один незваный гость. Эта операция была организована без расчета на опоздавших, и пока шло собрание, он, должно быть, лихорадочно придумывал запасной план, предусматривающий запоздалое появление Джошуа Лакронски.

– Ой, ф-фуу! – сказала Лора, передавая блюдо дальше. – Рулет из индейки. Там же куча калорий.

– Первым делом, ребята, – начала Рокко, – я хочу поздравить вас всех с тем, что вы были выбраны для этой особенной награды…

– О’кей! – двери из вестибюля широко распахнулись. – Займемся делом!

Кевин наверняка никогда еще не был так рад видеть в высшей степени раздражающего Джошуа Лакронски. Сидящие в кругу подвинулись, освобождая Джошуа место, а Кевин вышел из алькова и прокрался вниз с еще одним велосипедным замком. Хотя он очень старался делать все тихо, цепь все же немного гремела, так что, возможно, он был даже благодарен за то, что работник столовой стучал баскетбольным мячом. Вернувшись в альков, он запер распашные двери изнутри последним велосипедным замком.

Вуаля. Легкая добыча готова.

Задумался ли он или просто получал удовольствие? Собрание шло еще пять минут к тому времени как Кевин, крадучись, вышел к перилам с заряженным арбалетом. Несмотря на то что теперь он был виден снизу, группа оказалась слишком поглощена планированием собственного лауреатского чествования, чтобы смотреть вверх.

– Я могла бы произнести речь, – предложила Грир. – Например, о том, что следовало бы упразднить кабинет специального прокурора? Потому что я считаю, что Кеннет Стар[291] – это воплощенное зло!

– Как насчет чего-то, вызывающего меньше разногласий? – предложила Рокко. – Ты ведь не хочешь настроить против себя республиканцев…

– Хотите пари?

Тихий, шелестящий звук. Точно так же, как наступает крошечная пауза между молнией и раскатом грома, был один плотный миг тишины между шшш-тонк, с которым стрела вонзилась в блузку Лоры Вулфорд от «Версаче», и моментом, когда другие ученики стали кричать.

– О боже!

– Откуда она взялась?

– Она ВСЯ в крови!

Шшш-тонк. Не успев подняться на ноги, Мигель получил стрелу в живот. Шшш-тонк. Джеффу стрела вонзилась между лопатками, когда он наклонился над Лорой Вулфорд. Я могу лишь заключить, что в течение всех тех часов, что Кевин проводил, упражняясь на заднем дворе, маленький черный кружок в самом центре мишени перед его мысленным взором представлял собой идеальный круг на вискозе от «Версаче». Стрела вонзилась ей прямо в сердце, и Лора была мертва.

– Он там, наверху! – показал Дэнни.

– Ребята, выбирайтесь отсюда! Бегите! – приказала Рокко, хотя ей незачем было это делать: все, кто еще не пострадал, в панике бросились к главному выходу, где по-новому осмыслили значение словосочетания «ручка антипаники»[292]. Однако расположение алькова было таким, что в зале не нашлось ни одного квадратного метра, в который нельзя было бы попасть, если перегнуться через перила, и вскоре они это поняли.

– Ох, черт, я так и знал! – закричал Джошуа, взглянув вверх и гремя дверью в комнату для инвентаря, которую до него уже попытался открыть Маус. – Это Качадурян!

Шшш-тонк. Джефф Ривз колотил в двери главного входа и звал на помощь, вонзившаяся в его спину стрела дрожала, и тут следующая стрела погрузилась ему прямо в затылок. Когда Маус помчался к выходу через мужскую раздевалку, двери которой поддались лишь чуть-чуть, одна стрела попала ему в ягодицу. Она не могла его убить, но, когда он ковылял к последнему оставшемуся выходу через женскую раздевалку, он наверняка начал понимать, что времени достаточно и для той, которая его убьет.

Дана Рокко добралась до этого выхода примерно в это же время, сгибаясь под весом тела Лоры, которую она несла на руках – бесплодное, но героическое усилие, которое будет должным образом освещено во время церемонии прощания. Маус встретился с Рокко взглядом и покачал головой. Его визжащие одноклассники принялись бегать от одной двери к другой кругами, словно тесто в чаше кухонного комбайна; перекрывая шум, Маус крикнул:

– Двери заперты! Все двери заперты! Прячьтесь!

Куда?

Работник столовой – менее знакомый с форматом стрельбы в стенах школы, чем ученики, которые посещали специальные подготовительные занятия и сразу же занялись делом, – тихонько пробирался по стенам, словно пытаясь нащупать тайный проход, которые бывают в детективах; он двигался медленно, стараясь не привлекать к себе внимания. Бетонные блоки под его руками не поддавались, поэтому он скорчился в позе эмбриона, держа баскетбольный мяч между своей головой и лучником. Кевина, несомненно, раздражало то, что он позволил остаться в зале препятствию, пусть и совсем небольшому, и эта неудачная попытка защиты лишь вызвала на себя огонь. Шшш-ффыт. Мяч был пронзен.

– Кевин! – закричала его учительница английского, загородив своим телом Мауса в самом дальнем от алькова углу. – Пожалуйста, прекрати! Пожалуйста, пожалуйста, остановись!

– Злонамеренность, – отчетливо прошипел Кевин сверху; позже Джошуа сказал, что странно было услышать это произнесенное относительно тихо слово поверх общего шума. На протяжении всего времени это было единственное, что сказал Кевин. После чего он твердо зафиксировал взгляд на своей самой преданной союзнице среди учителей Гладстона и всадил ей стрелу прямо промеж глаз.

Когда она упала, Маус остался в своем углу без прикрытия; хотя он попытался скорчиться позади ее тела, еще одна стрела пронзила ему легкое. Это послужит ему уроком: нечего делиться тайнами компьютерных вирусов с обычными кибер-дилетантами, которые на самом деле гораздо больше интересуются стрельбой из лука.

Но Маус, по мнению Джошуа, мыслил верно: Лакронски пока что собрал вместе все тонкие синие коврики и пытался сделать из них нечто вроде щита, который и близко не служил такой хорошей защитой, какая получилась бы из них в кино, и уже две стрелы просвистели в нескольких дюймах от его головы. Пока Кевин был занят тем, что простреливал мощные ляжки Соуэто Вашингтона, Джошуа стремглав бросился в тот угол, где лежал Маус, и построил себе импровизированный навес из синего коврика, Даны Рокко, Лоры Вулфорд и стонущего, почти теряющего сознание Мауса Фергюсона. Из этой душной палатки он наблюдал за развязкой, выглядывая из-под плеча Лоры и слушая булькающее дыхание Мауса. В этой палатке было жарко, и она пропиталась отвратительным запахом страха и пота и другим запахом, еще более пугающим, тошнотворно сладким.

Отказавшись от попыток найти убежище, Грир Уланова прошла прямо к стене, находившейся под перилами алькова, и встала в шести метрах прямо под их злобным Купидоном. Она наконец нашла еще более одиозный предмет неприязни, чем Кеннет Стар.

– Ненавижу тебя, ты, тупой подонок! – заверещала она. – Надеюсь, тебя поджарят! Надеюсь, тебе всадят полный шприц яда, и мне удастся увидеть, как ты умрешь! – Быстро же она переменилась. Всего месяц назад она написала страстное сочинение, осуждающее смертную казнь.

Перегнувшись через перила, Кевин выстрелил четко вниз, пробив Грир ступню. Стрела вонзилась в деревянный пол и пригвоздила ее к месту. Когда она, побледнев, попыталась вытащить стрелу, он точно так же пригвоздил к полу вторую ее ногу. Он мог позволить себе повеселиться: у него, должно быть, оставалось еще пятьдесят или шестьдесят стрел в запасе.

К этому времени все остальные раненые отползли к дальней стене, где и попадали на пол, словно утыканные булавками куклы вуду. Большинство из них скорчились на полу, пытаясь сделать из себя как можно более мелкие мишени. Но Зигги Рэндольф, который пока оставался невредим, вышел на самую середину зала, где и встал, выпятив грудь, с ногами в первой позиции. Смуглый, с красивыми чертами лица, он был ярким мальчиком и умел завладеть вниманием присутствующих, хотя манеры у него были шаблонно женоподобными; никогда не была до конца уверена, являются ли вялые и мягкие жесты гомосексуалистов врожденными или заученными.

– Качадурян! – голос Зигги разнесся по залу, заглушая всхлипывания. – Послушай меня! Тебе не обязательно это делать! Просто положи лук на пол, и давай поговорим. Со многими ребятами все будет в порядке, если мы прямо сейчас вызовем медиков!

Здесь стоит вставить напоминание о том, что после того, как Майкл Карнил расстрелял группу молящихся в Падуке, штат Кентукки, в 1997 году, одного набожного старшеклассника – сына священника со словно взятым из романа именем Бен Стронг – чествовали по всей стране за то, что он подошел к стрелку со словами успокоения и убедил его положить оружие, подвергнув самого себя смертельной опасности. Согласно легенде, Карнил в ответ бросил пистолет и рухнул на землю. Эта история получила широкую огласку из-за того, что вся страна жаждала видеть героев в событиях, которые во всех остальных аспектах уже становились непоправимыми международными затруднениями. Журнал «Таймс» написал о Стронге статью, а Ларри Кинг[293] взял у него интервью в своем шоу. Возможно, то, что Зигги был знаком с этой притчей, укрепило его мужество в попытке противостоять нападавшему, а беспрецедентное восхищение, вызванное каминг-аутом[294] Зигги в начале полугодия, наверняка усилило его веру в собственные ораторские таланты и умение убеждать.

– Я знаю: ты, должно быть, чем-то очень расстроен, окей? – продолжал Зигги; большинство из жертв Кевина были еще живы, и кое-кто уже начинал испытывать к нему жалость. – Уверен, внутри у тебя все болит! Но это не выход…

К несчастью для Зигги, сомнительная природа суровых и гипнотизирующих слов Бена Стронга «Майкл! Брось оружие!» всплыла лишь весной 2000 года, когда иск, поданный родителями жертв против более чем пятидесяти других сторон – включая родителей, учителей, чиновников от образования, других подростков, соседей, создателей видеоигр Doom и Quake и создателей фильма «Дневники баскетболиста»[295] – дошел до рассмотрения в окружном суде. Под присягой Стронг признался, что изначально неточный пересказ событий директору школы был впоследствии еще больше приукрашен СМИ и зажил своей собственной жизнью. Попав в ловушку лжи, он чувствовал себя очень несчастным все это время. Похоже, когда наш герой к нему приблизился, Майкл Карнил уже прекратил стрелять и упал, так что его капитуляция никак не была связана ни с каким красноречивым и бесстрашным призывом. «Он просто сделал, что хотел, – показал на суде Стронг, – и бросил оружие».

Шшш-тонк. Зигги пошатнулся и сделал шаг назад.

Надеюсь, я пересказываю хронологию этих событий не настолько бесстрастно, чтобы показаться черствой. Просто дело в том, что факты всегда больше, четче и ярче, чем любое горе. Я просто повторяю последовательность событий так, как ее восстановил «Ньюсуик».

Однако, механически повторяя то, что я прочла в этом номере журнала, я не притворяюсь, будто у меня случилось какое-то особенное понимание того, что творилось в голове у Кевина – в той единственной чужой стране, на территорию которой мне меньше всего хотелось ступать. То, каким Джошуа и Соуэто описывали выражение лица нашего сына, стоявшего наверху, тоже отталкивается от репортажа о подобных событиях. Дети из Колумбайна, например, были похожи на маньяков со стеклянным взглядом и безумными ухмылками. В противоположность им Кевина описывали как «сосредоточенного» и с «каменным лицом». Но ведь он всегда так выглядел на площадке для стрельбы – да и не только там, если задуматься; он словно сам превращался в стрелу, и в этом перевоплощении находил то чувство цели, которого так сильно недоставало его флегматичной личности, которой он был в повседневной жизни.

Однако я размышляла о том, что для большинства из нас существует жесткий и непреодолимый барьер между самой умозрительно изощренной порочностью и ее воплощением в реальной жизни. Это та же непробиваемая стальная стена, которая возникает между ножом и моим запястьем даже в те моменты, когда я совершенно безутешна. Так как же смог Кевин поднять этот арбалет, направить его в грудь Лоры и потом на самом деле, в реальном месте и времени нажать на спуск? Могу лишь предположить, что он обнаружил то, чего я никогда не желаю узнавать. Что барьера нет. Что так же, как мои поездки за границу или как этот бредовый план с велосипедными замками и приглашениями на школьных бланках, само нажатие на спуск можно разбить на ряд простых составных частей. Может быть, нажать на курок или выстрелить из лука не представляет собой ничего более сверхъестественного, чем протянуть руку и взять стакан воды. Я боюсь, что пересечение границы «немыслимого» окажется усилием не более атлетическим, чем то, которое требуется, чтобы шагнуть через порог обычной комнаты. И в этом, если угодно, и заключается трюк. В этом и есть секрет. Как всегда, секрет в том, что никакого секрета нет. Должно быть, он был почти готов похихикать, хоть это и не в его стиле; а те, из Колумбайна, и в самом деле хихикали. А как только ты обнаруживаешь, что ничто не может тебя остановить – что этот барьер, каким бы непреодолимым он ни казался, находится только в твоей голове, – становится возможным перешагивать через порог туда-сюда, выстрел за выстрелом, как будто какой-нибудь не внушающий страха слизняк прочертил на ковре линию, за которую тебе нельзя заступать, и ты дразнишь его, переступая через нее туда и обратно в насмешливом танце.

И все же больше всего меня терзает последняя часть. У меня нет метафор, которые могли бы нам помочь.

Кажется чем-то из ряда вон выходящим, что никто не отреагировал на крики о помощи; однако спортзал изолирован от других помещений, и те, кто еще оставался в школе, позже признали, что слышали крики и вопли, но по понятным причинам предположили, что в зале проходит какое-то шумное и захватывающее спортивное мероприятие. Не было красноречивого треска огнестрельного оружия. А самым очевидным объяснением отсутствия тревоги является то, что, хоть на рассказ об этом и потребовалось некоторое время, само это столпотворение длилось не более десяти минут. Однако, если Кевин вошел в некое измененное состояние сознания, то для него то событие было гораздо более продолжительным.

Соуэто потерял сознание, и возможно, это его спасло. Джошуа сидел не двигаясь, а его крепость из чужой плоти систематически сотрясалась под дождем из стрел, несколько из которых в итоге прикончили Мауса Фергюсона. Крики о помощи или вопли боли у дальней стены зала подавлялись дополнительными выстрелами. Он не спешил, Франклин; он опустошил оба ведра стрел, и ряд безвольно лежавших жертв был похож на семейство дикобразов. Но еще более ужасным, чем эта легкая тренировка по стрельбе – ведь его жертв уже нельзя было рассматривать как движущиеся мишени, – было ее прекращение. Убивать людей из арбалета на удивление трудно. Кевин это знал. И поэтому он ждал. Когда в 17.40 позвякивающий ключами охранник наконец пришел, чтобы запереть зал, встревожился из-за велосипедного замка, заглянул в щелку и увидел потоки крови, Кевин ждал. Когда прибыла полиция с массивными, но бесполезными кусачками (они оставляли на цепи лишь вмятины) и в итоге потребовалась электропила по металлу, которая визжала и рассыпала искры – все это заняло какое-то время – Кевин задрал ноги на перила алькова и ждал. Затянувшаяся интерлюдия между последней выпущенной им стрелой и моментом, когда команда спецназа наконец ворвалась в зал через дверь из вестибюля в 18.55, оказалась одним из тех ничем не занятых периодов времени, в которые, как я говорила ему шестилетнему, он был бы благодарен иметь книгу.

Лору Вулфорд и Дану Рокко убили травмы, нанесенные самими стрелами. Зигги, Маус, Дэнни, Грир, Джефф, Мигель и работник столовой капля за каплей истекли кровью.

(6 апреля 2001 года – продолжение)

Когда я выскочила из машины, школьная парковка уже была забита машинами скорой помощи и полиции. По периметру была натянута желтая лента. Начинало темнеть, и измученных врачей скорой помощи освещала дьявольская смесь синего и красного света. На парковку несли одни носилки за другими; я была поражена ужасом – казалось, им нет конца. И все-таки даже в таком скоплении людей знакомое лицо вспыхивает ярче полицейских и медицинских мигалок, поэтому через несколько секунд глаза мои выхватили из толпы лицо Кевина. Это была классическая замедленная реакция. Хотя у меня и были проблемы с нашим сыном, я все равно испытала облегчение от того, что он жив. Но мне было отказано в возможности насладиться своими здоровыми материнскими инстинктами. Взглянув еще раз, я поняла, что он не идет – по дорожке от спортзала его ведут два полицейских, и единственной причиной того, что он держит руки за спиной, а не размахивает ими в такт своей обычной наглой походке, было то, что у него просто не осталось выбора.

У меня закружилась голова. На мгновение огни на парковке слились в бессмысленные мазки, похожие на те пятна, которые появляются под веками, когда трешь глаза.

– Мэм, боюсь, вам придется очистить территорию…

Это оказался один из тех полицейских, которые появились у наших дверей после инцидента на пешеходном мосту, – тот из двоих, который был толще и циничнее. Должно быть, они сталкиваются со множеством потрясенных родителей, чьи драгоценные маленькие негодяи вышли «из хорошей семьи», потому что мне показалось, что он меня не узнал.

– Вы не понимаете, – сказала я и добавила самую трудную в своей жизни присягу на верность. – Это мой сын.

Его лицо окаменело. Я потом привыкну к этому выражению – к этому, и к другому, «ах-ты-бедняжка-даже-не-знаю-что-сказать», которое еще хуже. Но пока что я была к нему не приучена, и когда я спросила его, что произошло, то по его суровому взгляду уже могла понять, что, за что бы я в тот момент ни была косвенно ответственна, это было что-то плохое.

– Есть жертвы, мэм, – вот и все, что он согласился объяснить. – Лучше вам приехать в участок. Поезжайте по 59-й, сверните на 303-ю и выезжайте на Оринджберг роуд. Въезд находится на Таун-Холл роуд. Если, конечно, вы там прежде не бывали.

– Я могу… поговорить с ним?

– Вам придется подойти вот к тому офицеру. Вон тот, в фуражке. – Он заторопился прочь.

Пробираясь к полицейской машине, на заднее сиденье которой офицер запихнул нашего сына, положив руку ему на затылок, я была вынуждена пройти через несколько этапов, на каждом из которых со все возрастающей усталостью объясняла очередному полицейскому, кто я такая. Я наконец поняла историю из Нового Завета о святом Петре, и почему он был вынужден трижды отрицать причастность к какому-то социальному отщепенцу, на которого напала толпа линчевателей. Возможно, для меня отречение было еще бо́льшим искушением, чем для Петра, потому что кем бы этот мальчик сам себя ни считал, мессией он не являлся.

Я наконец пробилась к черно-белой машине из Ориндж-тауна; на боку машины была надпись: «Вместе с обществом», которая, казалось, больше не относится ко мне. Вглядываясь в заднее стекло, я ничего не могла увидеть из-за мигающих отражений. Поэтому я сложила ладонь ковшиком и поднесла ее к стеклу. Он не плакал и не сидел, повесив голову. Он повернулся к окну. Он без проблем посмотрел мне в глаза.

Я думала закричать: «Что ты наделал?» Но это избитое восклицание прозвучало бы своекорыстно риторически, это было бы глумлением над родительским отречением. Детали я вскоре узнаю. И я не могла представить себе разговор, который не казался бы нелепым.

Поэтому мы смотрели друг на друга в молчании. Выражение лица Кевина было спокойным. На нем все еще читались остатки решимости, но она уже уступала место спокойному довольству собой от хорошо выполненной работы. Взгляд его был необыкновенно ясным, безмятежным, почти мирным, и я узнала в нем ту же прозрачность, что и утром, хотя мне уже казалось, что этот завтрак был десять лет назад. Это был тот незнакомый мне сын, тот мальчик, который сбросил свою вульгарную шаркающую маскировку из «вроде как» и «то есть» ради прямой осанки и ясности человека, у которого есть миссия.

Он был доволен собой, я это видела. И это все, что мне нужно было знать.

Однако сейчас, когда я вспоминаю его лицо за задним стеклом, я вспоминаю и еще кое-что. Он внимательно меня изучал. Он что-то искал в моем лице. Он искал это что-то очень внимательно и очень усердно, а потом он немного откинулся на сиденье. Что бы он ни высматривал, он этого не нашел, и мне показалось, что это тоже принесло ему некое удовлетворение. Он не улыбнулся. Но вполне мог бы.

Боюсь, пока я ехала в полицейский участок в Ориндж-тауне, я была в ярости на тебя, Франклин. Это было несправедливо, но твой мобильный все еще был отключен, а ты ведь знаешь, как человек циклится на таких мелких логистических вопросах, чтобы отвлечься. Я еще не могла злиться на Кевина, и мне казалось более безопасным изливать разочарование на тебя, поскольку ты не сделал ничего плохого. Снова и снова нажимая кнопку повторного набора, я громко ругалась за рулем: «Да где же ты? Уже почти полвосьмого! Включи этот чертов телефон! Бога ради, ну почему именно сегодня вечером тебе нужно работать допоздна? Ты что, не слушал новости?» Но ты не включал радио в своей машине – ты предпочитал диски Спрингстина или Чарли Паркера. «Франклин, сукин ты сын!» – закричала я, и поток моих слез был горячим и жгучим от ярости. – «Как ты мог заставить меня пройти через это все в одиночку?!»

Сначала я проехала мимо Таун-Холл роуд, потому что это блестящее и довольно кричащее бело-зеленое здание снаружи больше походило на сетевой стейк-хаус или на фитнес-центр со входом по абонементу. Если не считать неуклюже отделанного бронзового бордюра, увековечивающего память четырех офицеров из Оринджтауна, погибших при исполнении, фойе тоже было широким пространством из стен и безликого линолеума, в котором так и ждешь увидеть указатели, ведущие в бассейн. Но приемная была ужасающе тесной, еще более клаустрофобно-крошечной, чем приемный покой в отделении скорой помощи в больнице Найака.

Я не получила приоритетного статуса, хотя администратор через окошко холодно проинформировала меня о том, что я могу сопровождать своего «несовершеннолетнего» – это слово показалось мне неуместно упрощенным – пока на него будут заводить дело. В панике я взмолилась: «Я обязана это делать?», а она сказала: «Как хотите». Она указала мне на единственный обитый черным винилом диван, и на нем я покинуто сидела, пока полицейские носились туда-сюда. Я чувствовала себя одновременно вовлеченной и не относящейся к делу. Я не хотела там находиться. На случай, если это звучит как серьезное преуменьшение, я имею в виду, что это был новый для меня опыт нежелания находиться и в любом другом месте. Мне просто-напросто не хотелось жить.

На короткое время на противоположный конец моего липкого черного винилового дивана присел мальчик; как я теперь знаю, это был Джошуа Лакронски. Даже если бы я была с ним знакома, сомневаюсь, что я узнала бы его в тот момент. Маленького роста, он больше не был похож на подростка – скорее, на ребенка ближе к возрасту Селии, потому что теперь в нем не было той саркастичной развязности, которой он, очевидно, славился в школе. Плечи были втянуты, коротко стриженные черные волосы взъерошены. Он засунул кисти рук между коленями, и его запястья были изогнуты под неестественно сильным углом, характерным для детей на поздних стадиях мышечной дистрофии. Он сидел совершенно неподвижно. Казалось, он ни разу даже не моргнул. Ему выделили полицейского, который должен был за ним присматривать; моя собственная роль этого не заслуживала – у меня уже появилось это ощущение, словно я инфицирована, заразна и нахожусь в карантине; мальчик не отвечал стоящему рядом человеку в форме, который пытался заинтересовать его разложенными в стеклянном шкафу моделями полицейских транспортных средств. Это была очаровательная коллекция, все модели были металлическими, некоторые очень старыми: фургоны, запряженные лошадьми повозки, мотоциклы, форды’49 из Филадельфии, Флориды, Лос-Анджелеса. С отеческой нежностью полицейский объяснял ему, что одна машина была большой редкостью, из тех времен, когда полицейские машины Нью-Йорка были бело-зелеными, а не синими. Джошуа безучастно смотрел прямо перед собой. Если он и осознавал мое присутствие, то, похоже, он не знал, кто я, а я вряд ли стала бы представляться сама. Я удивлялась, почему этого мальчика не отвезли в больницу, как остальных. Я не могла знать, что кровь, насквозь пропитавшая его одежду, ему не принадлежит.

Через несколько минут крупная, полная женщина влетела через дверь в приемную, налетела на Джошуа и одним движением подняла его на руки. «Джошуа!» – закричала она. Сначала эти дистрофичные запястья вяло свисали в ее крепких объятиях, но постепенно обхватили ее плечи. Рукава его рубашки оставили красные пятна на ее плаще цвета слоновой кости. Маленькое лицо зарылось в ее широкую шею. Я была тронута и одновременно испытывала зависть. Мне в таком воссоединении было отказано. Я так тебя люблю! Я так рада, так рада, что с тобой все нормально! Я же больше не испытывала облегчения и радости от того, что с нашим сыном все было нормально. После взгляда через стекло той полицейской машины меня стала терзать именно его кажущаяся нормальность.

Трио удалилось через внутреннюю дверь. Офицер за окошком стойки администратора меня игнорировал. У меня ум за разум заходил, но я, наверное, была благодарна за то, что у меня есть небольшое занятие в виде мобильника, который я теребила словно четки; набирая номера, я могла хоть чем-то себя занять. Ради хоть какого-то разнообразия я на некоторое время переключилась на попытки дозвониться домой, но мне все время отвечал автоответчик, и я давала отбой посреди этой ходульной записи, потому что мне был ненавистен звук собственного голоса. Я оставила на автоответчике три или четыре сообщения – первое сдержанное, последнее в слезах; мне еще предстояло вернуться домой, к этим записям. Очевидно, поняв, что мы оба задерживаемся, Роберт повел Селию в «Макдоналдс»: она любит их горячие яблочные пирожки. Почему же он не позвонил мне? У него есть номер моего мобильного! Неужели Роберт не слушал новости? О, я знаю: в «Макдоналдсе» обычно играет фоновая музыка, а в машине он не обязательно стал бы включать радио на время такой короткой поездки. Но неужели никто не упомянул об этом в очереди? Как кто-то в округе Роквелл мог сейчас говорить о чем-то другом?

К тому времени, как два офицера привели меня в голую маленькую комнату, чтобы взять показания, я уже настолько обезумела, что была с ними совсем не вежлива. Наверное, я к тому же показалась им тупой: я не понимала, зачем нужно связаться с нашим семейным адвокатом, если не возникало вопроса о том, что Кевин это совершил. И это был первый раз, когда кто-то счел нужным сказать его матери – пусть в самых общих чертах – всю правду о том, что именно он совершил. Приблизительное число погибших, которое буднично отбарабанил один из полицейских, позже окажется преувеличенным, но тогда у меня не было причин знать о том, что цифры потерь в таких случаях всегда поначалу завышены. Кроме того, какая разница, выносила ли ты сына, который убил только девять человек, а не тринадцать? А их вопросы я сочла до неприличия несущественными: как Кевин учился в школе, каким он был в то утро.

– Он был немного несдержанным с моим мужем! В остальном ничего особенного! Что я должна была делать? Сын нагрубил отцу, и мне звонить в полицию?

– Так, успокойтесь, миссис Качурян…

– Качадурян! – настаивала я. – Не могли бы вы, пожалуйста, правильно произносить мою фамилию?

Ну хорошо, согласились они.

– Значит, миссис Кадурян. Откуда ваш сын мог взять этот арбалет?

– Это был подарок на Рождество! Ох, я ведь говорила Франклину, что это ошибка, я ему говорила. Пожалуйста, можно я еще раз позвоню мужу?

Они разрешили, и после очередного бесплодного набора номера я сникла.

– Мне так жаль, – прошептала я. – Мне так жаль, мне так жаль. Я не хотела вам грубить, мне плевать на мою фамилию, я ненавижу мою фамилию. Я никогда больше не хочу ее слышать. Мне так жаль…

– Миссис Кадарян... – один из полицейских осторожно похлопал меня по плечу. – Может, нам стоит взять у вас полные показания в другой раз.

– Просто у меня есть дочь, маленькая, Селия, она дома, не могли бы вы…

– Я понимаю. Значит так, боюсь, Кевин должен будет остаться под арестом. Вы хотели бы поговорить с вашим сыном?

Представив это вкрадчивое, неумолимое выражение спокойствия, которое я увидела через стекло полицейской машины, я содрогнулась и закрыла руками лицо.

– Нет. Пожалуйста, нет, – взмолилась я, чувствуя себя ужасно малодушной. Наверное, я была похожа на Селию, которая слабым голосом умоляла не заставлять ее залезать в ванну, когда в ней, как в ловушке, все еще маячил этот темный, липкий ужас. – Пожалуйста, не заставляйте меня. Пожалуйста, не надо. Я не могу его видеть.

– Тогда сейчас вам, наверное, лучше всего будет поехать домой.

Я глупо уставилась на него. Я была настолько охвачена стыдом, что на полном серьезе считала, что они оставят меня за решеткой.

Может быть, просто для того, чтобы заполнить неловкую паузу, пока я молча смотрела на него, он мягко добавил:

– Как только мы получим ордер, нам придется обыскать ваш дом. Возможно, это будет завтра, но вы не волнуйтесь. Наши офицеры очень уважительно относятся к этому. Мы не будем переворачивать дом вверх дном.

– Да можете хоть сжечь этот дом, мне все равно, – сказала я. – Я его ненавижу. Я его всегда ненавидела…

Они переглянулись: истерика. И вывели меня за дверь.

Оказавшись на свободе – я не могла в это поверить – на парковке я безутешно побрела мимо своей машины, не признав ее в первый раз: все, что принадлежало моей теперь уже прошлой жизни, стало чужим. И я была поражена: как они могли просто так меня отпустить? Даже на этом раннем этапе я, должно быть, начала испытывать глубокую потребность в том, чтобы меня призвали к ответу, привлекли к ответственности. Мне пришлось удерживать себя от того, чтобы постучать в дверь участка и настойчиво просить администратора позволить мне провести ночь в камере. Разумеется, мое место именно там. Я была убеждена, что единственное ложе, на котором я смогу спокойно лежать в ту ночь, – дешевый комковатый матрас с шершавой казенной простыней, а единственная колыбельная, которая смогла бы меня убаюкать, – это шорох ботинок по бетону и отдаленное позвякивание ключей.

Однако, как только я нашла машину, я стала странно спокойной. Невозмутимой. Методичной. Как Кевин. Ключи. Фары. Ремень безопасности. Включить дворники, потому что моросил мелкий дождь. Мой разум отключился. Я прекратила говорить сама с собой. Я ехала домой очень медленно, тормозила на желтый свет и полностью останавливалась на перекрестках, хотя других машин на дороге не было. И когда я свернула на нашу длинную подъездную аллею и увидела, что в доме не горит свет, я ничего об этом не подумала. Я предпочла не думать.

Я припарковалась. Твоя машина была в гараже. Я двигалась очень медленно. Я выключила дворники и фары. Я заперла машину. Я положила ключи в свою египетскую сумочку. Я остановилась, чтобы придумать еще какие-то повседневные мелочи, которые мне нужно сделать, прежде чем войти в дом; я сняла с лобового стекла прилипший лист, подняла с пола в гараже твою скакалку и повесила ее на крючок.

Когда я зажгла свет в кухне, я подумала, как это непохоже на тебя – оставить на столе всю эту жирную посуду от завтрака. Сковородка, в которой ты поджаривал свою сосиску, вертикально торчала в сушилке, но та, в которой я делала французский тост, осталась на столешнице вместе с тарелками и стаканами из-под сока. Страницы «Таймс» были разбросаны на столе, хотя относить газету в стопку, лежавшую в гараже, было у тебя-чистюли одной из маний. Щелкнув следующим выключателем, я сразу увидела, что никого нет ни в столовой, ни в большой, ни в малой гостиной: в этом было преимущество дома, в котором нет дверей. И все равно я прошла по всем комнатам. Медленно.

– Франклин? – позвала я. – Селия?

Звук собственного голоса лишил меня спокойствия. Он был таким слабым и тонким, и ничего не послышалось в ответ.

Когда я пошла по коридору, я остановилась у комнаты Селии, и мне пришлось заставить себя войти туда. Там было темно. Ее кровать оказалась пуста. То же самое в нашей спальне, в ванных комнатах, снаружи на веранде. Ничего. Никого. Где же ты? Уехал искать меня? У меня был мобильный. Ты знал его номер. И почему тогда ты не взял свою машину? Это игра? Ты прячешься, хихикаешь с Селией в каком-нибудь шкафу. Именно в этот вечер ты решил поиграть?

Дом был пуст. Я почувствовала, как во мне поднимается настойчивое, возвращающее меня назад во времени желание позвонить своей матери.

Я прошла по всему дому дважды. Несмотря на то что я уже проверила все комнаты, я испытывала еще большую тревогу. Словно в доме кто-то был – посторонний, грабитель, и его просто не было видно, он крался за мной, прятался под шкафами, сжимал в руке мясницкий нож. Наконец, дрожа, я вернулась в кухню.

Должно быть, прежние владельцы установили эти прожекторы на заднем дворе в предвкушении того, как будут устраивать шикарные вечеринки в саду. У нас не было подобной склонности, и мы редко включали это освещение, но я знала, где находится выключатель: слева от буфетной, рядом с раздвижными стеклянными дверями, которые вели в наш окруженный насыпью задний двор. Именно там я когда-то стояла и наблюдала, как ты бросаешь Кевину бейсбольный мяч, и чувствовала себя грустной и покинутой. В тот момент я чувствовала себя немного похоже – покинутой. Как будто ты устроил какой-то семейный праздник, имеющий большое сентиментальное значение, и не пригласил на него именно меня. Должно быть, я добрых полминуты держала руку на этом выключателе, прежде чем щелкнуть им. Если бы мне пришлось делать это снова, я бы подождала еще несколько мгновений. Я бы заплатила хорошие деньги за каждый миг своей жизни, в котором не было того, что я увидела.

На гребне насыпи осветилась площадка для стрельбы из лука. Я вскоре пойму юмор, скрывавшийся за обеденным звонком Кевина в Ламонт, когда он, по-видимому, сказал Роберту, что тот может не забирать Селию из школы, потому что ей «нездоровится». Прислоненная к мишени, там была моя дочь; она стояла совершенно прямо, неподвижная и доверчивая, словно жаждущая играть в «Вильгельма Телля».

Когда я рывком открыла двери и понеслась вверх по склону, моя спешка была совершенно иррациональной. Селия подождет. Ее тело было прикреплено к мишени пятью стрелами, которые поддерживали ее туловище словно булавки, придерживавшие загнутые края одного из ее волнистых автопортретов на доске объявлений в классе. Когда я, спотыкаясь, подошла ближе, она мне подмигнула – гротескно, откинув голову назад. Я помнила, что утром поставила ей протез, но теперь его не было.

Есть вещи, которые мы знаем всем своим существом, безо всякой необходимости активно думать, по крайней мере при помощи напряженной вербальной болтовни, которая всегда присутствует на поверхности нашего разума. Так и было: я знала, что еще я найду, без необходимости полностью уточнять это для самой себя. Потому, когда я карабкалась к площадке для стрельбы и споткнулась обо что-то торчащее из кустов, я, возможно, почувствовала тошноту, но я не удивилась. Я мгновенно опознала препятствие. Я достаточно часто покупала шоколадно-коричневые ботинки в «Банана Репаблик».

О, мой любимый. Может быть, мне слишком сильно хочется рассказать сказку самой себе, но я чувствую себя обязанной сплести какую-то связующую нить между остальным бессмысленным беспорядком на этом заднем дворе и самым прекрасным, что было в мужчине, за которого я вышла замуж.

До выхода из дома детям оставалось еще добрых двадцать минут, и ты позволил им пойти поиграть во дворе. На самом деле тебя, наверное, ободрило то, что в кои-то веки эти двое дурачились вместе – сближались. Ты неспешно листал «Таймс», хотя по четвергам это был выпуск, посвященный внутренним новостям, и он тебя не увлек. Поэтому ты принялся за оставшуюся после завтрака посуду. Ты услышал крик. Я не сомневаюсь, что ты молниеносно выскочил через эти раздвижные двери. Снизу холма ты бросился к нему. Ты был крепким мужчиной, даже в возрасте за пятьдесят ты прыгал со скакалкой по сорок пять минут в день. Потребовалось бы серьезное усилие, чтобы немедленно остановить такого мужчину как ты. И ты почти успел; ты упал в нескольких ярдах от гребня, под дождем из стрел.

Так вот моя теория: я думаю, ты помедлил. Выйдя на открытую террасу и увидев, что наша дочь прикована к мишени стрелой, торчащей из ее груди, а наш первенец разворачивается на насыпи и смотрит на своего отца, прицелившись в него из подаренного на Рождество арбалета, ты просто в это не поверил. Ведь существовала такая штука, как хорошая жизнь. В ней можно было быть отличным отцом, проводить вместе выходные, и устраивать пикники, и рассказывать на ночь сказки, и вырастить порядочного, крепкого сына. Это ведь Америка. И ты все делал правильно. Следовательно, того, что происходило, просто не могло быть.

Поэтому на один смертоносный миг это самонадеянное убеждение – то, что ты хотел видеть – фатальным образом вклинилось в реальность. Возможно, твой мозг даже смог перестроить картинку и перемешать саундтрек: Селия, хорошенькая стойкая Селия, дорогая жизнерадостная Селия, в очередной раз смирилась со своей инвалидностью и радостно потряхивает прекрасными золотистыми волосами на весеннем ветерке. Она не кричит, она смеется. Она визжит от смеха. Единственная причина, по которой всегда готовая помочь Пятница Кевина может стоять прямо перед мишенью, – это для того, чтобы преданно собирать упавшие стрелы своего брата; ах, Франклин, и ведь собирала бы! А что касается твоего красавца-сына, то он занимается стрельбой из лука уже шесть лет. Его тщательным образом инструктировали хорошо оплачиваемые профессионалы, и он в высшей степени ответственно относится к безопасности. Он ни за что не стал бы направлять заряженный арбалет в голову другого человека, и уж тем более в голову своего отца.

Наверняка солнечный свет сыграл с тобой визуальную шутку. Он просто машет поднятой рукой. Должно быть, он надеется – он ведь, в конце концов, подросток – извиниться за то, что набросился на тебя за завтраком со всем этим резким, безобразным отрицанием всего, что его отец старался для него делать. Ему на самом деле интересно, как работает фотоаппарат Canon, и он надеется, что в следующий раз ты объяснишь ему, что такое положения диафрагмы. На самом деле он глубоко восхищается предприимчивостью своего отца, который ухватился за такую причудливую профессию, позволяющую такую творческую свободу и независимость. Просто для мальчика-подростка подобное неловко. Они в этом возрасте хотят конкурировать. Они хотят бросить тебе вызов. И все же мальчик сейчас чувствует себя ужасно из-за того, что позволил себе наговорить. Этот приступ враждебности был полной ложью. Он ценит все эти поездки на поля сражений Гражданской войны, пускай хотя бы потому, что война – это такая штука, которую могут понять только мужчины в компании других мужчин, и он до фига чего узнал в музеях. Иногда по вечерам, сидя у себя в комнате, он достает осенние листья, которые вы вдвоем собирали в родовом поместье Теодора Рузвельта и которые разложили между страниц Энциклопедии «Британника» в прошлом году. Он видит, что их цвета начинают тускнеть, и это напоминает ему о смертности всего живого, но особенно о смертности собственного отца, и он плачет. Плачет. Ты никогда этого не увидишь; он никогда тебе об этом не расскажет. Но ему и не нужно этого делать. Видишь? Как он машет? Он машет тебе, чтобы ты принес фотоаппарат. Он передумал, и за те пять минут, что еще остались у него до школьного автобуса, он хочет, чтобы ты все-таки сделал несколько снимков – чтобы начать фотогалерею для фойе, «Храброе Сердце из Палисейд».

Этот мастерский ремейк, наверное, длился не больше пары секунд, прежде чем разрушиться, подобно тому как вздуваются и тают морозные узоры на стекле под горячей проекционной лампой. Но все же он длился достаточно долго для того, чтобы Кевин послал свою первую калечащую стрелу – возможно, ту, которую я обнаружила вонзившейся под углом в твое горло и торчащей сзади из твоей шеи. Должно быть, она разрубила артерию: в свете прожекторов трава вокруг твоей головы казалась черной. Три других стрелы – одна застряла в ложбинке между грудными мышцами, куда я любила класть голову; вторая крепко засела в волокнах мышц твоей широкой от прыжков со скакалкой голени; третья торчала в паху, доставляемые которым удовольствия мы так недавно заново открыли вместе, – все они были лишь страховочными штрихами, как несколько дополнительных колышков, вбитых по краям хорошо поставленной палатки.

И все равно я поражаюсь, как настойчиво ты пытался добраться до гребня этой насыпи – хрипя, начиная захлебываться собственной кровью. Не то чтобы ты ее не любил; но ты ведь, наверное, с первого взгляда понял, что было слишком поздно спасать Селию. То, что она больше не кричала, являлось плохим знаком. А что до спасения самого себя, то может быть, это было не в твоей природе. Застывшее в ярком свете прожекторов, заострившееся от тени, которую отбрасывало древко стрелы в твоей шее, твое лицо… оно выражало такое разочарование.

Ева

8 апреля 2001 года

Любимый мой Франклин,

не знаю, следишь ли ты за подобными событиями, но примерно неделю назад китайский истребитель столкнулся с американским самолетом-наблюдателем над Южно-Китайским морем. Китайский пилот, возможно, утонул, а поврежденный американский самолет-шпион приземлился на китайском острове Хайнань. Похоже, нет ясности по поводу того, чей самолет врезался в чей. В общем, ситуация превратилась в настоящее дипломатическое противостояние, и теперь Китай держит американский экипаж из двадцати четырех человек в заложниках – видимо, в качестве странной формы извинения. У меня нет достаточной энергии следить, кто виноват, а кто нет, но меня интригует то, что всеобщий мир (по крайней мере, так говорят) висит на волоске исключительно из-за признания или непризнания вины. Прежде, когда у меня еще не было подготовки в подобных вопросах, я, наверное, сочла бы ситуацию раздражающей. Ну просто скажите, что сожалеете, если это поможет вернуть людей домой! Но сейчас вопрос раскаяния принял для меня угрожающе огромное значение, и меня больше не удивляет и не нервирует то, что в соответствии с ним могут решаться важные события. Кроме того, пока что эта хайнаньская дилемма относительно проста. Ведь гораздо чаще случается так, что принесенные извинения никого не возвращают домой.

К тому же в последнее время политика для меня растворилась, превратившись в массу крошечных личных историй. Кажется, я больше в нее не верю. Есть только люди и то, что с ними происходит. Даже этот громкий скандал во Флориде – для меня это история о человеке, который хотел стать президентом с тех пор, как был маленьким мальчиком. Который подошел к этой мечте так близко, что мог ощутить ее вкус. О человеке и его печали, его отчаянном желании повернуть время вспять, считать снова и снова, пока новости наконец не станут хорошими; о его мучительном самоотречении[296]. Подобным же образом я меньше думаю о торговых ограничениях и будущих продажах оружия Тайваню, чем об этих двадцати четырех молодых людях, находящихся в незнакомом здании с чужими запахами, которых кормят едой, не похожей на ту китайскую еду на вынос, с которой они выросли; о том, как они плохо спят, представляя себе худшее: что им предъявят обвинение в шпионаже и сгноят их в китайской тюрьме, пока дипломаты будут обмениваться едкими коммюнике, которые им даже не позволят прочесть. Молодые люди, которые думали, что им очень хочется приключений, пока они в них не попали.

Я иногда прихожу в ужас от собственной наивности в более молодом возрасте: я была обескуражена тем, что в Испании есть деревья, и приходила в отчаяние оттого, что в каждом неисследованном уголке, оказывается, есть еда и погода. Я хотела отправиться куда-нибудь еще, думала я. Я неразумно воображала, что во мне скрывается ненасытный аппетит к экзотике.

Что ж, Кевин познакомил меня с по-настоящему чужой страной. Я могу быть в этом уверена, потому что есть определение по-настоящему чужого места: это такое место, которое пробуждает в тебе сильное, острое и постоянное желание вернуться домой.

Пару таких мелких, но по-настоящему чуждых событий я утаила. Что на меня совсем не похоже. Ты ведь помнишь, как я когда-то любила возвращаться из поездки за границу и рассказывать тебе узнанные мной культурные мелочи, те приземленные открытия о том, «как это делают люди в других местах», которые можно сделать, только поехав в эти места: например, такой незначительный и странный факт, что в Таиланде упаковка на фабричной буханке хлеба завязывается не сбоку, а сверху.

Что касается первого скрытого мной любопытного факта, то я, возможно, виновата в обычном высокомерии. Мне следует больше тебе доверять, поскольку эскапада Кевина просто кричала о том, что он все заранее обдумал. В другой жизни он мог бы вырасти и преуспеть, скажем, в организации крупных отраслевых конференций или любой подобной работе, которая в объявлении о вакансии описывается как требующая «отличных организационных навыков и способностей к решению проблем». Так что даже ты понимаешь: то, что тот четверг был организован за три дня до его вступления в возраст полной ответственности перед законом, – это не случайность. В тот четверг он мог быть практически шестнадцатилетним, но в установленном законом смысле он все еще был пятнадцатилетним, а это означало, что в штате Нью-Йорк к нему будет применяться более мягкая серия директив для определения меры наказания, даже если его приговорят к максимальному сроку и привлекут к ответственности как совершеннолетнего. Кевин совершенно точно внимательно изучил тот факт, что закон, в отличие от его отца, не округляет в большую сторону.

И все же его адвокат обнаружил ряд убедительных экспертов, которые рассказали о тревожных медицинских случаях. Типичной была история про то, как упавший духом, но уравновешенный человек пятидесяти с небольшим лет начинает пить прозак, испытывает резкое изменение личности в сторону паранойи и деменции, расстреливает всю свою семью, а потом и себя. Интересно, цеплялся ли ты когда-нибудь за фармацевтическую соломинку? Считал ли, что наш хороший сын был лишь одним из тех немногих несчастных, у кого случилась обратная реакция на антидепрессант, и вместо того, чтобы облегчить его бремя, этот препарат погрузил его во тьму? Потому что сама я действительно некоторое время пыталась в это поверить, особенно во время суда над Кевином.

Несмотря на то, что эта линия защиты не помогла ему ни полностью избежать наказания, ни отправиться под надзор психиатров, как это планировалось, приговор, вынесенный Кевину, возможно, оказался чуть более мягким из-за поднятых его адвокатом сомнений в стабильности его психики на химическом уровне. После слушания, на котором объявили приговор – семь лет тюремного заключения, – я поблагодарила его адвоката, Джона Годдарда, когда мы вышли из здания суда. По правде говоря, в тот момент я не чувствовала себя особенно благодарной – никогда еще семь лет не казались мне таким коротким сроком – но я очень ценила то, что Джон сделал все, что мог, в такой неприятной работе. Пытаясь придумать, чем бы таким значительным восхититься, я похвалила его изобретательный подход к делу. Я сказала, что никогда прежде не слышала о заявлениях по поводу психотического влияния прозака на пациентов, иначе никогда бы не позволила Кевину его принимать.

– О, не благодарите меня, скажите спасибо Кевину, – непринужденно сказал Джон. – Я тоже никогда об этом не слышал. Весь этот подход был его идеей.

– Но… У него ведь не было доступа к библиотеке, так ведь?

– Нет, только не во время предварительного заключения до суда. – Минуту он смотрел на меня с подлинным сочувствием. – Честно говоря, мне даже пальцем пошевелить не пришлось. Он знал все упоминания. Даже имена и место жительства всех свидетелей-экспертов. У вас очень умный мальчик, Ева.

Но сказал он это не радостным тоном. Подавленным.

Что же касается второго случая – касательно того, как живут в той далекой стране, где пятнадцатилетние убивают своих одноклассников, – я умолчала о нем не потому, что думала, что ты будешь не в состоянии это вынести. Я просто сама не хотела об этом думать или подвергать этому тебя, хотя до сегодняшнего дня я жила в постоянном страхе, что данный эпизод повторится.

Это произошло, наверное, через три месяца после того четверга. Кевина уже судили и приговорили, а я недавно внесла в свой рутинный распорядок эти механические субботние визиты в Чатем. Мы еще не научились говорить друг с другом, и время мучительно тянулось. В те дни самодовольство с его стороны доходило до того, что мои визиты – это жульничество, что он страшится моего прихода и радуется, когда я ухожу, и что настоящая его семья там, в тюрьме, среди почитающих его горячих сторонников. Когда я сообщила ему, что Мэри Вулфорд только что подала иск, меня удивило, что он не выглядел довольным – казалось, это его еще больше рассердило; как он позже возразит, с чего бы мне должны достаться все почести? Так что я сказала: прекрасное приветствие, не так ли – после того как я потеряла мужа и дочь, получить еще и судебный иск. Он проворчал что-то насчет того, что я себя жалею.

– А ты нет? – спросила я. – Разве тебе меня не жаль?

Он пожал плечами.

– Ты выбралась из этого целой и невредимой, так? Ни единой царапины.

– Правда? – сказала я. – И почему же?

– Когда устраивают шоу, не стреляют в зрителей, – сказал он ровным голосом, перекатывая что-то в правой руке.

– Ты хочешь сказать, оставить меня в живых было лучшей местью. – Мы уже давно прошли тему «месть-за-что».

Я в тот момент была не в состоянии больше говорить о чем-то касающемся того четверга и уже собиралась прибегнуть к старому «хорошо ли тебя кормят», когда мой взгляд снова привлек предмет, который он катал в руках, ритмично ощупывая его пальцами, словно четки. Честное слово, я просто хотела сменить тему разговора, мне плевать было, что там у него за игрушка – хотя, если я и приняла его ерзанье за признак морального дискомфорта в присутствии женщины, чью семью он убил, это было прискорбное заблуждение.

– Что это? – спросила я. – Что там у тебя?

С лукавой улыбочкой он раскрыл ладонь, демонстрируя свой талисман, как маленький мальчик с робкой гордостью показывает свой драгоценный стеклянный шарик для игр. Я встала так резко, что мой стул со стуком упал на пол за моей спиной. Нечасто бывает такое, что ты смотришь на предмет, а он в ответ смотрит на тебя.

– Не смей больше никогда его доставать, – хрипло сказала я. – Если ты это сделаешь, я больше никогда сюда не приду. Никогда. Ты меня слышишь?

Думаю, он понял, что я не шучу. И он получил могущественный амулет против этих якобы раздражающих его визитов мамси. Полагаю, тот факт, что стеклянный глаз Селии больше не попадался мне на глаза, может лишь означать, что в конечном итоге он рад, что я прихожу.

Ты, наверное, думаешь, что я просто снова рассказываю сказки, и чем страшнее, тем лучше. Какой у нас кошмарный сын, должна бы говорить я, раз он терзает свою мать таким жутким сувениром. Нет, не в этот раз. Я просто должна была рассказать тебе эту историю, чтобы ты лучше понял следующую, которая случилась именно сегодня.

Ты, конечно, заметил дату. Сегодня ровно два года. Что также означает, что через три дня Кевину исполнится восемнадцать. Именно в этом возрасте он официально становится взрослым – для голосования на выборах (что ему, как отбывающему заключение опасному преступнику, запрещено во всех штатах, кроме двух) и добровольного поступления на военную службу. Но тут я больше склонна согласиться с юридической системой, которая судила его как взрослого два года назад. Для меня днем, когда мы все официально стали совершеннолетними, навсегда останется 8 апреля 1999 года.

Так что я подала официальное прошение о разрешении встретиться с нашим сыном сегодня днем. Хотя просьбы о встречах с заключенными в их день рождения обычно отклоняют, мою просьбу удовлетворили. Может быть, работники тюрьмы ценят такой вид сентиментальности.

Когда привели Кевина, я заметила перемену в его поведении еще до того, как он открыл рот. С него наполовину слетело его фальшивое высокомерие, и я наконец поняла, насколько это утомительно для Кевина день-деньской изображать уставшего от жизни человека, которому на все наплевать. Из-за эпидемии краж свитеров и футболок маленького размера в Клэвераке отказались от эксперимента со свободным стилем одежды, так что на Кевине снова был оранжевый комбинезон; в кои-то веки он был не просто нормального размера, а даже велик ему, и он выглядел в нем отстающим в росте. За три дня до взрослой жизни Кевин наконец начинает вести себя как маленький мальчик – запутавшийся и что-то утративший. У него больше не было этого стеклянного взгляда, и глаза его глубоко запали.

– Ты выглядишь не очень-то счастливым, – рискнула я.

– А разве когда-то было иначе? – тускло спросил он.

Мне стало любопытно, и, хотя правила наших встреч осуждают и запрещают подобные прямые материнские приставания, я спросила:

– Тебя что-то беспокоит?

Что еще более невероятно, он мне ответил.

– Мне ведь почти восемнадцать. – Он потер лицо. – Свалю отсюда. Я слышал, они с этим не затягивают.

– В настоящую тюрьму, – сказала я.

– Не знаю. Это место для меня достаточно реально.

– Переезд в Синг-Синг[297] заставляет тебя нервничать?

– Нервничать? – недоверчиво переспросил он. – Нервничать! Ты знаешь хоть что-нибудь о подобных местах? – Он в смятении покачал головой.

Я в изумлении посмотрела на него. Он дрожал. За прошедшие два года на лице у него появился лабиринт мелких боевых шрамов, а нос больше не был прямым. В результате он не выглядел более крутым – он выглядел смятенным. Шрамы смазали его прежде резкие и острые армянские черты, сделав их более рыхлыми и нечеткими. Его лицо словно было нарисовано неуверенной рукой портретиста, который то и дело прибегал к помощи ластика.

– Я все равно буду тебя навещать, – пообещала я, внутренне готовясь к саркастическому выговору в ответ.

– Спасибо. Я надеялся, что будешь.

Не веря своим ушам я, кажется, вытаращила глаза. В качестве проверки я подняла тему мартовских новостей.

– Ты, кажется, всегда следишь за такими вещами. Так что полагаю, ты видел истории про Сан-Диего в прошлом месяце? У тебя появилось еще двое коллег.

– Ты про Энди, э-э… Энди Уильямса? – смутно припомнил Кевин. – Ну и простофиля. Хочешь знать правду? Мне было жаль дурака. Его поимели.

– Я ведь предупреждала, что это увлечение выйдет из моды, – сказала я. – Энди Уильямс не попал на первые полосы, ты заметил? Проблемы с сердцем у Дика Чейни[298] и эта буря, которая так и не разразилась, принесли «Нью-Йорк таймс» гораздо больше денег. А второй случай стрельбы, прямо следом за этим – с одним смертельным исходом, тоже в Сан-Диего? Его вообще почти не освещали.

– Черт, тому парню было восемнадцать, – покачал головой Кевин. – Ну правда. Ты не думаешь, что он был для этого уже староват?

– Знаешь, я видела тебя по телевизору.

– А, это. – Он заерзал, словно немного смутившись. – Его уже давненько сняли. Я тогда увлекся… кое-чем.

– Да, у меня не было времени на это «кое-что», – сказала я. – Но ты все равно был… ты очень четко выражал свои мысли. Ты хорошо умеешь себя преподнести. Теперь все, что тебе осталось придумать, – это что сказать.

Он усмехнулся.

– То есть чтобы это не было чушью собачьей.

– Ты ведь знаешь, какой сегодня день, правда? – робко начала я. – Знаешь, почему они разрешили мне приехать к тебе в понедельник?

– О, конечно. У меня годовщина. – Он наконец обратил этот сарказм на самого себя.

– Я только хотела тебя спросить… – начала я и облизнула губы. Ты сочтешь это странным, Франклин, но я ни разу не задавала ему этот вопрос. Не знаю почему; может быть, я не хотела, чтобы он оскорбил меня всей этой чушью про запрыгивание в экран.

– Прошло два года, – продолжила я. – Я скучаю по твоему отцу, Кевин. Я все еще разговариваю с ним. Я даже пишу ему, представляешь. Я пишу ему письма. И теперь они лежат огромной кучей у меня на столе, потому что я не знаю его адреса. И по твоей сестре я тоже скучаю… ужасно скучаю. И так много других семей до сих пор в такой печали. Я понимаю, что журналисты, и психотерапевты, и другие заключенные все время тебя об этом спрашивают. Но ты никогда не говорил мне. Поэтому, пожалуйста, посмотри мне в глаза. Ты убил одиннадцать человек. Моего мужа. Мою дочь. Посмотри мне в глаза и скажи почему.

В отличие от того дня, когда он повернулся и посмотрел на меня ярко блестящими зрачками через стекло полицейской машины, сегодня Кевин с большим трудом встретился со мной взглядом. Он то и дело моргал, и зрительный контакт все время прерывался, когда он резко отводил взгляд и смотрел на ярко раскрашенную бетонную стену. Наконец, он сдался и посмотрел мне в лицо, но не в глаза, а чуть в сторону.

– Когда-то я думал, что знаю, – сказал он угрюмо. – Теперь я не так в этом уверен.

Без раздумий я протянула руку через стол и схватила его руку. Он ее не отнял.

– Спасибо, – сказала я.

Моя благодарность выглядит странной? По правде говоря, я не имела никакого представления о том, какой ответ мне нужен. Разумеется, меня не интересовало объяснение, которое сведет неописуемую чудовищность того, что он совершил, к банальному социологическому афоризму про «отчужденность» из журнала «Таймс» или к дешевой психологической концепции вроде «расстройства привязанностей», которую его консультанты вечно повторяли в Клэвераке. Поэтому я была поражена, обнаружив, что он знал свой ответ наизусть. Для Кевина прогресс был деконструкцией[299]. Он начнет измерять собственную глубину, сперва обнаружив, что сам он с трудом поддается пониманию.

Когда он наконец отнял свою руку, то сунул ее в карман комбинезона.

– Слушай, – сказал он. – Я кое-что для тебя сделал. Это… ну… что-то вроде подарка.

Когда он вытащил из кармана прямоугольную коробочку из темного дерева длиной сантиметров двенадцать, я извинилась:

– Я знаю, что у тебя скоро день рождения. Я не забыла. Я принесу твой подарок в следующий раз.

– Не трудись, – сказал он, полируя смазанное маслом дерево кусочком туалетной бумаги. – Его бы тут все равно сперли.

Он осторожно пододвинул коробочку ко мне через стол, держа поверх нее два пальца. Оказалось, что она не совсем прямоугольная, а в форме гроба, с петлями с одной стороны и крошечными латунными крючками с другой. Должно быть, он изготовил ее в цеху. Эта ужасная форма, конечно, была типична для него. Однако сам жест меня тронул, и качество работы было на удивление прекрасным. В прежние дни он пару раз дарил мне подарки на Рождество, но я всегда знала, что покупал их ты; и он ни разу ничего мне не дарил, находясь в заключении.

– Очень красиво сделано, – искренне сказала я. – Это для украшений?

Я протянула руку к коробочке, он крепко держал ее пальцами.

– Нет! – резко сказал он. – То есть пожалуйста. Делай что хочешь. Но не открывай.

Ох. Инстинктивно я отпрянула. В своем более раннем воплощении Кевин мог бы изготовить тот же самый «подарок» и в насмешку обить его изнутри розовым атласом. Но он небрежно разжал бы руку и подавил бы скверную улыбочку, пока я в простодушном ожидании откидывала бы эти крючочки. Сегодня же именно его предупреждение – не открывай! – возможно, составило самую большую ценность предназначенного мне подарка.

– Понятно, – сказала я. – Я думала, что это для тебя одна из самых ценных вещей. С чего ты вдруг решил от него отказаться?

Я покраснела, я была несколько шокирована, и по правде говоря, немного напугана, и потому мой тон был язвительным.

– Ну, рано или поздно какой-нибудь болван стянул бы его, и им бы попользовались для какого-нибудь идиотского розыгрыша – ну, знаешь, сунули бы его кому-нибудь в суп. И потом… Это как будто… она вроде как смотрит на меня все время. Это становится жутким.

– Она смотрит на тебя, Кевин. И твой отец тоже. Каждый день.

Глядя в стол, он подтолкнул коробочку чуть ближе ко мне и убрал руку.

– В общем, я подумал, что, может, ты заберешь его и, ну, может быть, ты могла бы, ну ты понимаешь…

– Похоронить его, – закончила за него я.

Я чувствовала тяжесть. Это была чудовищная просьба, потому что вместе с изготовленным его руками темным деревянным гробом я должна была похоронить много чего еще.

Я мрачно согласилась. Когда я обняла его на прощание, он по-детски уцепился за меня, как никогда не делал, когда по-настоящему был ребенком. Я не очень уверена, потому что он пробормотал это в поднятый воротник моего пальто, но мне хочется думать, что он, задыхаясь, сказал: «Мне жаль». Рискнув предположить, что я услышала правильно, я отчетливо сказала: «Мне тоже жаль, Кевин. Мне тоже жаль».

Я никогда не забуду, как сидела в зале заседаний суда по гражданским делам и слушала, как судья с крошечными зрачками объявляет, что суд признает обвиняемую невиновной. Можно было бы ожидать, что я почувствую такое облегчение. Но я его не чувствовала. Я обнаружила, что публичное оправдание моего материнства ничего для меня не значит. Если на то пошло, то я была взбешена. Предполагалось, что теперь мы все пойдем по домам, и я почувствую себя спасенной. Но я, напротив, знала, что я приду домой и буду чувствовать себя мерзко, как обычно, и одиноко, как обычно, и гадко, как обычно. Я хотела очиститься, но сидение на скамье подсудимых было очень похоже на пропитанный песком и потом день в номере отеля в Гане: я повернула кран в душе и обнаружила, что водопровод перекрыт. Несколько презренных ржавых капель – вот единственное духовное очищение, которое позволил мне закон.

Единственным аспектом судебного вердикта, который принес мне хоть какое-то удовлетворение, было то, что я осталась один на один со своими судебными издержками. Хотя судья, возможно, была невысокого мнения о деле Мэри Вулфорд, она явно прониклась ко мне личной неприязнью, а явная враждебность со стороны ключевых сторон (спроси у Дэнни Корбитта) может дорого обойтись. На протяжении всего судебного процесса я понимала, что представляю собой несимпатичного персонажа. Я натренировалась не плакать. Я не желала использовать тебя и Селию в таких корыстных целях, как попытка уклониться от ответственности, и потому тот факт, что мой сын убил не только своих одноклассников, но также моего мужа и дочь, как-то затерялся в прочей неразберихе. Хоть я и знаю, что они не хотели подрывать мою защиту, но показания твоих родителей касательно моего фатально откровенного визита в Глостер стали настоящей катастрофой: нам ведь не нравятся матери, которым «не нравятся» их собственные сыновья. Я тоже не очень люблю таких матерей.

Я нарушила самые первобытные правила, осквернила самые священные узы. Если бы я отстаивала невиновность Кевина, несмотря на горы неопровержимых доказательств, если бы я выступила против его «мучителей» за то, что они его до этого довели, если бы я настаивала на том, что после начала приема прозака «он стал совершенно другим», – что ж, я могу тебе гарантировать, что в таком случае Мэри Вулфорд и этот организованный ею в Интернете фонд по сбору средств на защиту были бы вынуждены оплатить мои судебные издержки до последнего цента. Вместо этого мое поведение без конца описывали в газетах как «дерзкое», в то время как мои неприятные характеристики собственной плоти и крови подавались без комментариев, чтобы как следует меня осудить. С такой Снежной Королевой вместо матери, заметили в нашей местной «Джорнал Ньюс», неудивительно, что К.К. стал плохим мальчиком.

Харви, разумеестя, был возмущен и тут же прошептал, что мы должны подать апелляцию. Оплата издержек – это карательная мера, сказал он. Ему ли не знать: счет ведь будет выставлять он. Но я – я приободрилась. Я желала вердикта, который будет карательным. Я уже опустошила все наши ликвидные активы, чтобы оплатить дорогостоящую защиту Кевина, и выписала вторую закладную на дом на променаде Палисейд. Поэтому я сразу поняла, что мне придется продать «КН» и что мне придется продать наш ужасный пустой дом. И вот это было искуплением.

Но с тех пор и пока я писала тебе эти письма, я прошла полный круг, совершив путешествие, очень похожее на путешествие Кевина. Нетерпеливо спрашивая, был ли тот четверг моей виной, я должна была двигаться в обратном направлении, слой за слоем разобрать свою жизнь. Возможно, я задаю неправильный вопрос. Как бы то ни было, мечась между оправданием и порицанием, я лишь вымоталась. Не знаю. В конечном итоге я не имею об этом никакого представления, и это чистое, спокойное неведение само по себе стало для меня неким странным утешением. Правда в том, что если бы я решила, что невиновна, или если бы решила, что виновата – какая была бы разница? Если бы я нашла правильный ответ – разве бы ты вернулся домой?

Вот все, что я знаю. Что 11 апреля 1983 года у меня родился сын, и я ничего не почувствовала. И опять правда больше того, что мы можем понять. Когда этот младенец корчился у меня на груди, от которой он с такой неприязнью отшатывался, я отвергала его в ответ – он был в пятнадцать раз меньше меня, но в тот момент это казалось мне справедливым. С того момента мы боролись друг с другом с непрекращающейся свирепостью, которой я почти могу восхититься. Но должно быть, можно заслужить привязанность, испытав враждебность на прочность до самого предела; можно сблизить людей через сам акт отторжения. Потому что через восемнадцать лет без трех дней я наконец могу объявить, что я слишком измотана, и слишком сбита с толку, и слишком одинока, чтобы продолжать борьбу, и что пусть лишь от отчаяния или даже лени я люблю своего сына. Впереди у него еще пять суровых лет отбывания наказания во взрослой тюрьме, и я не могу ручаться за то, что выйдет по ту сторону тюремной ограды. Но пока что в моей вполне сносной квартире есть вторая спальня. Покрывало на кровати простое, без рисунка. На полке стоит экземпляр «Робин Гуда». И простыни чистые.

Вечно любящая тебя жена,

Ева

Примечания

1

Маленький городок в штате Нью-Йорк. – Зд. и далее прим. пер.

2

Итальянский омлет с различными добавками.

3

Мясной деликатес из говядины, блюдо еврейской кухни Молдавии и Румынии.

4

Блюдо латиноамериканской кухни: кусочки сырой рыбы или креветки, маринованные в соке лимона или лайма; подаются с помидорами и мелко нарезанным репчатым луком.

5

Сеть универсальных магазинов, торгующих широким ассортиментом товаров по ценам ниже средних.

6

Патрик Джозеф «Пат» Бьюкенен – американский политик и публицист, в 1969–2000 гг. – идеолог крайне правой фракции Республиканской партии.

7

Одна из первых компаний американского кабельного телевидения.

8

Устаревший, немодный, несовременный (фр.).

9

«Эбеновое дерево и слоновая кость» (англ.) – песня в исполнении Пола Маккартни и Стиви Уандера, вышедшая в марте 1982 года и возглавлявшая чарты США, Великобритании и многих других стран.

10

Профессиональный баскетбольный клуб, базирующийся в Нью-Йорке.

11

All in the Family – американский комедийный телесериал, который транслировался на CBS.

12

M*A*S*H (в российском прокате «МЭШ», или «Чертова служба в госпитале МЭШ») – американский телесериал.

13

Алан Алда – американский актер, режиссер, сценарист и продюсер, получил мировое признание за главную роль в популярном сериале «МЭШ».

14

Кинофильм 1983 г. режиссера Джеймса Брукса по мотивам одноименного романа Ларри Макмёртри. Получил пять премий «Оскар».

15

What Ever Happened to Baby Jane? – психологический триллер 1962 г., снятый режиссером Робертом Олдричем по одноименной новелле Генри Фаррелла, с участием легенд классического Голливуда – Бетт Дэвис и Джоан Кроуфорд. Героиня в фильме одевается словно маленькая девочка.

16

Джазовый трубач-виртуоз, вокалист, композитор, аранжировщик, руководитель ансамблей и оркестров, родоначальник современного импровизационного джаза.

17

Американский производитель электроинструментов.

18

The Blue Guide – серия созданных в Великобритании подробных и авторитетных путеводителей, ориентированных прежде всего на культуру, искусство и архитектуру посещаемых стран.

19

Чатем – город в штате Массачусетс, на юго-востоке мыса Код.

20

Округ в штате Флорида.

21

Города на западе штата Массачусетс.

22

Лорен Д. Эстлеман (род. в 1952 г.) – американский писатель, автор детективов. Известен серией криминальных романов с участием следователя Амоса Уокера.

23

В американском английском слово «театр» пишется иначе – theater.

24

Семейная винодельня в долине Напа в Калифорнии.

25

Американская кварта – 0,946 л.

26

Сорт черного винограда, используемый для производства красных вин.

27

Индийский струнный музыкальный инструмент.

28

Карточная игра для двух игроков.

29

Свиная сарделька со специями.

30

Американский рок- и фолк-музыкант и автор песен. Стал известен благодаря своим рок-песням с поэтичными текстами, основной темой которых является его родина, Нью-Джерси.

31

Американская серф-рок-группа, основанная в 1961 г.

32

Американская рок-группа, одна из четырех ключевых групп музыкального движения гранж.

33

Британский композитор романтического направления.

34

Акустический гитарист.

35

Американский композитор, пианист, дирижер и педагог.

36

Усадьба Тэнглвуд близ городка Ленокс в штате Массачусетс – место ежегодного музыкального Фестиваля современной музыки, джаза и популярных исполнителей.

37

Композиция Аарона Коупленда для одноименной театральной пьесы Ирвина Шоу.

38

Один из пяти округов Нью-Йорка.

39

Полуостров в Бруклине, Нью-Йорк.

40

Остров, один из пяти округов Нью-Йорка.

41

103-этажный небоскреб на Манхэттене в Нью-Йорке, пятый по высоте в США.

42

Американский художник, видный представитель американской жанровой живописи, один из крупнейших урбанистов ХХ века.

43

75—77 кг.

44

Либеральный и прогрессивный американский журнал, который сосредоточен на новостях, комментариях и расследованиях на темы политики, окружающей среды, прав человека и культуры.

45

Американский журнал, посвященный музыке и поп-культуре.

46

Маркетинговая и коммуникационная компания.

47

Star Trek – американская научно-фантастическая медиа-франшиза, включающая в себя несколько телевизионных сериалов, полнометражных фильмов, сотни книг и рассказов, огромное количество компьютерных игр.

48

Национальный парк в штатах Вайоминг, Монтана и Айдахо.

49

Образовательный и научно-исследовательский институт в США и связанный с ним музейный комплекс, самое крупное в мире хранилище экспонатов, музейных ценностей и артефактов.

50

Митинг-протест рабочих на площади Хеймаркет 4 мая 1886 года в Чикаго под лозунгом борьбы за 8-часовой рабочий день, во время которого провокатором был совершен теракт. Бомбой, брошенной в полицейский отряд, убило несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста 8 анархистов и по приговору суда 11 ноября 1887 года четверо из них были повешены.

51

Преамбула к Конституции США содержит всего одно предложение, однако она является наиболее цитируемым разделом документа: «Мы, народ Соединенных Штатов, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, обеспечения внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы, учреждаем и принимаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

52

Исторический документ, в котором британские колонии в Северной Америке объявили независимость от Великобритании, принят единогласно Вторым Континентальным конгрессом 4 июля 1776 года в Филадельфии, штат Пенсильвания.

53

Рутбир (англ. root beer), или корневое пиво, или сарсапарилла – алкогольный или безалкогольный газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева cассафрас. Из него в сочетании с ванильным мороженым делают популярный в закусочных коктейль «Рутбир Флоут».

54

Американская компания, известный производитель сухих завтраков и продуктов питания быстрого приготовления.

55

Профессиональный бейсбольный клуб.

56

Город в округе Колумбия, штат Нью-Йорк.

57

Newsweek – американский еженедельный новостной журнал.

58

Первый премьер-министр и президент Замбии.

59

Американский поп-рок-квартет, который записывался и выступал с концертами с 1966 по 1971 год и несколько раз воссоединялся в конце 80-х, в 90-х и в 2000-е годы.

60

The Sound of Music – американский мюзикл, написанный по мотивам автобиографии Марии фон Трапп.

61

Американский комедийный телесериал, выпускавшийся на CBS с 1960 по 1968 г.

62

Американский комедийный телесериал, основанный на одноименных скетчах и выпускавшийся в 1951–55 г.

63

База – одна из четырех точек бейсбольного поля, которых последовательно должен коснуться бегущий игрок, чтобы набрать очко.

64

Крупнейший город штата Нью-Джерси.

65

За жизнь! (идиш).

66

Американский психологический триллер 1968 года режиссера Романа Полански по одноименному роману Айры Левина.

67

Научно-фантастический фильм ужасов режиссера Ридли Скотта, снятый в 1979 г. и послуживший началом целой серии фильмов.

68

Английский актер (1940–2017), лауреат премии «Золотой Глобус», четырежды лауреат премии BAFTA.

69

Американский фильм ужасов 1997 г. режиссера Гильермо дель Торо, снятый по мотивам одноименного рассказа Дональда Уолхейма.

70

Американский научно-фантастический телесериал из 202 серий, созданный Крисом Картером. Показ стартовал 10 сентября 1993 г. и завершился 21 марта 2018 г.

71

Город на северо-востоке Сирии, на правом берегу реки Евфрат. Во время геноцида армян в 1915 году город и окружавшая его пустыня были выбраны младотурецким правительством в качестве основного места сбора депортируемых, где погибли тысячи армян.

72

Все приведенные здесь автором примеры убийств, совершенных учениками в школах, являются реальными фактами.

73

Smith & Wesson – американская компания, производитель огнестрельного оружия. Известна производством револьверов. Основана в 1852 году Хорасом Смитом и Д.Б. Вессоном, расположена в Спрингфилде, штат Массачусетс.

74

Американская рок-группа, образованная в 1975 году в Нью-Йорке и исполнявшая стилистически разнообразный рок новой волны.

75

«Маленький лорд Фаунтлерой» – первый детский роман англо-американской писательницы и драматурга Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт, опубликованный в 1885–1886 гг.

76

Песня группы Talking Heads 1977 г.

77

Моя вина (лат.).

78

Частный исследовательский университет в Нью-Йорке (в районе Гринвич-Виллидж, Нижний Манхэттен).

79

Крупный многопрофильный медицинский комплекс в Нью-Йорке.

80

Поздний токсикоз беременных, характеризующийся головной болью, нарушением зрения, тошнотой, болями в животе и поносом; предшествует возникновению припадка эклампсии.

81

Император Сёва (1901–1989), 124-й император Японии.

82

Saks Fifth Avenue – американская сеть роскошных универмагов, принадлежащая самой старой коммерческой корпорации в Северной Америке – компании Hudson's Bay. Флагманский магазин расположен на Пятой авеню в центре Манхэттена, Нью-Йорк.

83

Это делается для того, чтобы при смывании расходовалось меньше воды.

84

Уютный (нем.).

85

Извини (итал.).

86

Влиятельный человек (норвеж.).

87

Белый человек (банту).

88

Американская актриса, продюсер и общественный деятель.

89

Антидепрессант, создан в 1974 г. и до сих поря является одним из самых популярных препаратов от депрессии в США. Он может плохо переноситься пациентами с психомоторным возбуждением, с тревогой и бессонницей – такого рода симптоматику он способен усугублять.

90

Программа практического знакомства с христианством, разработанная в конце 1970-х годов викарием лондонской церкви Святой Троицы; представляет собой изложение основ христианского вероучения в непринужденной обстановке для тех, кто им интересуется.

91

Графство на северо-востоке Ирландии. Входит в состав провинции Ольстер на территории Северной Ирландии.

92

Широко известный американский деловой журнал, который издается компанией Time Inc. Основан Генри Льюсом в 1930 г.

93

Американская рок-группа новой волны.

94

Британский рок-музыкант и автор песен.

95

Микрорайон Нижнего Манхэттена.

96

Город в Северной Ирландии.

97

Парковая зона на южной оконечности о. Манхэттен.

98

Матфей 19:14: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне.

99

Rijsttafel (нидерл.) – буквально «рисовый стол» – комплексный обед, традиционный для индонезийской кухни периода нидерландского владычества. Предполагает одновременную подачу большого количества блюд, которые обычно расставляются вокруг внушительной порции риса, занимающей середину стола.

100

Одно из первых официальных издательств, специализировавшихся на выпуске путеводителей для небогатых туристов. Создано в 1972 г.

101

Британское издательство путеводителей и справочников для туристов с разным уровнем дохода, основано в 1982 г.

102

Фраза из британского фильма 1979 г. «Приключения Квинси».

103

Американский художник и иллюстратор (1894–1978), чьи работы пользуются популярностью в Соединенных Штатах за яркое и характерное изображение американской жизни. На протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post.

104

Блюдо ближневосточной кухни, в котором начинка из риса или булгура с мясом заворачивается в виноградные, капустные или ревеневые листья.

105

De Beers – международная корпорация, которая занимается добычей, обработкой и продажей природных алмазов, а также производством синтетических алмазов для промышленных целей. Основана в 1888 году на территории нынешней ЮАР.

106

Традиционное сахарное печенье.

107

Нарушение пигментации, выражающееся в исчезновении пигмента меланина на отдельных участках кожи.

108

Теодор Сьюз Гайсел (1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор.

109

Как сказано в Ветхом Завете (Бытие, гл. 25, ст. 31–34), проголодавшийся Исав, старший из сыновей-близнецов патриарха Исаака, за чечевичную похлебку продал младшему брату Иакову свое право первородства, то есть особые права (в частности, право наследования отцовского имущества), которые по традиции получал старший сын в семье. В современном языке это выражение означает «поступиться чем-то важным ради ничтожной выгоды».

110

Седативное и снотворное средство.

111

Дада У́ме И́ди Амин (1928–2003) – угандийский военный, президент Уганды в 1971–1979 годах. Во время своего правления развернул широкие репрессии по отношению к недовольному его политикой населению.

112

Аполло Милтон Оботе Опето (1924–2005) – первый премьер-министр Уганды (1962–1966) и президент Уганды (1966–1971, 1981–1985). В результате репрессий во время второго правления Оботе погибло, по разным оценкам, от 100 до 500 тысяч человек.

113

Сэмюэл Каньон Доу (1951–1990) – фактический руководитель Либерии с 1980 по 1990 год. Президент Либерии с 1986 по 1990 год.

114

Хуту и тутси – народности в Центральной Африке (Руанда, Бурунди, Конго).

115

Президент Демократической Республики Конго (1965–1997), в 1971 году переименованной им в Заир.

116

Один из лидеров эфиопской революции. Генеральный секретарь ЦК Рабочей партии Эфиопии (1984–1991). В 1987–1991 годах – президент и председатель Государственного совета Эфиопии. За годы его правления погибли от 100 тысяч до 2 миллионов человек (последняя цифра включает также умерших от голода).

117

Мозамбикское национальное сопротивление (порт. Resistência Nacional Moçambicana), РЕНАМО – мозамбикская правая политическая партия, вторая по численности и влиянию в стране.

118

С 1970-х и до начала 1990-х отношения между США и ЮАР были напряженными из-за расовой политики африканского государства.

119

Национальный парк в Кении.

120

Упомянутое здесь автором массовое убийство также является реальной историей.

121

Популярное восточное блюдо, часто называемое армянской, турецкой или арабской пиццей.

122

Сеть ресторанов. Больше всего известны своим оригинальным чизкейком по семейному рецепту.

123

Блюдо мексиканской кухни, представляющее собой завернутое в мягкую лепешку жареное, нарезанное полосками мясо с овощами.

124

Президент Ирландии в 1990–1997 гг., первая женщина на этом посту, борец за мир и права человека.

125

Площадка на крыше дома, огороженная перильцами, где раньше жены моряков высматривали в море корабли своих мужей.

126

Сиротка Энни – персонаж комиксов; ее характерными чертами являются рыжие волосы и пустые кружочки вместо глаз.

127

Пентименто – один из художественных приемов, используемых художником, когда он хочет внести в свое произведение более или менее значительные правки или вообще переделать его.

128

Самая восточная часть полуострова Рокуэй в Квинсе, Нью-Йорк.

129

Темный сорт пива, приготовленный с использованием жженого солода.

130

Детская книга Дэвида Маколея 1988 года с техническим текстом Нила Ардли. Это занимательное описание как простых механизмов, таких как рычаги и шестеренки, так и сложных – например, радиотелескопа и автомобильной коробки передач.

131

Юридический термин.

132

Порода гончих собак со свисающими брылями.

133

Аллюзия на строку из монолога Гамлета.

134

The History Channel (начал вещание в 1995 г.) – международный многоязычный спутниковый и кабельный телеканал. Специализируется на показе различных документальных фильмов исторической тематики, имеет региональные вариации для разных стран.

135

Фильм 1995 года с Мелом Гибсоном в главной роли, рассказывающий о борьбе Шотландии за независимость против английского господства в XIII веке.

136

Культовая дебютная драма режиссера Квентина Тарантино, вышедшая на экраны в 1992 г.

137

Один из серии фильмов ужасов о кукле, в которую вселился дух маньяка-убийцы.

138

Американская игра с мячом, разновидность бейсбола.

139

Американский бренд бытовой техники, созданный в 1919 г.

140

Macy’s – одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США. Основана в 1858 году.

141

Rand McNally – американская технологическая и издательская компания, выпускающая карты и дорожные атласы.

142

Песня с одноименного концертного авторского альбома 1986 г. американского музыканта Джо Джексона, в которой поется о том, как много в мире разных стран, людей и культур.

143

Здесь и далее автор намеренно не ставит вопросительных знаков, чтобы подчеркнуть равнодушный тон, которым Кевин задавал вопросы.

144

Город, где произошло массовое убийство в старшей школе «Колумбайн».

145

Марш был организован 14 мая 2000 года в День матери в Вашингтоне, округ Колумбия, в Национальном торговом центре «Миллион мам», чтобы призвать к ужесточению контроля над оружием. По приблизительным оценкам, марш собрал около 750 000 участников, и еще около 200 000 приняли участие в похожих собраниях в более чем 70 городах по всей стране.

146

Государство на восточном побережье Центральной Америки.

147

Американский актер; первый темнокожий киноактер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль.

148

Серповидные эритроциты под микроскопом имеют характерную серповидную форму и несут гемоглобин S вместо нормального гемоглобина А. С этим нарушением связана серповидноклеточная анемия – генетическое наследственное заболевание, часто встречающееся у выходцев из африканских стран.

149

«Кровавая бойня в Гладстоне».

150

Убийца Джона Леннона.

151

Осужденный американский серийный убийца латиноамериканского происхождения; на его счету почти два десятка человеческих жертв.

152

Рамирез умер в тюрьме в 2013 году. В октябре 1996 года он женился на одной из своих поклонниц; свадьба прошла в комнате для свиданий в здании тюрьмы.

153

1 декабря 1997 г. четырнадцатилетний Майкл Карнил открыл в школе стрельбу по молящимся ученикам, убив троих и ранив еще пятерых. Сам сдался властям и признал себя виновным.

154

19 февраля 1997 г. шестнадцатилетний Эван Рамси устроил стрельбу в школе, убив двоих и ранив еще двоих человек. Приговорен к 99 годам тюрьмы с правом на досрочное освобождение в 2066 году.

155

2 февраля 1996 г. 14-летний Барри Дэйл Лукатис застрелил свою учительницу алгебры и двух учеников и держал в заложниках своих одноклассников, пока его не обезоружил школьный тренер. В этот день он пришел в школу одетый как стрелок с Дикого Запада.

156

1 октября 1997 г. 16-летний Люк Вудхэм открыл в своей школе стрельбу, убил двух учеников и ранил еще семерых. Утром этого же дня, прежде чем пойти в школу, он ножом и дубинкой убил свою мать.

157

Отсылка к Пиноккио, у которого рос в длину его нос, когда он говорил неправду.

158

Поэма Гёте, в которой ученик мага по ошибке затопил водой дом.

159

Система воспитания, предложенная в первой половине XX века итальянским педагогом и врачом Марией Монтессори. Основана на идеях свободного воспитания и находится в русле гуманистической педагогики. Важное место уделяет сенсорному воспитанию при помощи дидактических занятий и специально организованной среды. Основными принципами системы являются самостоятельность ребенка, его свобода в установленных границах, естественное психологическое, физическое и социальное развитие.

160

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса и политик. Стала первым в истории кино ребенком-актером, получившим в 1934 году Молодежную награду Академии. Наиболее известна по своим детским ролям в 1930-х годах. В то время ее мать завивала ей волосы в тугие мелкие кудряшки.

161

Пол Пот (1925–1998) – камбоджийский политик, лидер движения Красных кхмеров. Его правление, сопровождавшееся массовыми репрессиями и голодом, привело к гибели от 1 до 3 миллионов человек.

162

Дон Риклс (1926–2017) – американский сатирик, актер телевидения, кино и эстрады, телеведущий. Известен своим грубым юмором, шутками и анекдотами – часто оскорбительными – на этнические темы.

163

Вымышленная собака породы колли, персонаж многих фильмов, сериалов и книг. Образ был создан в 1938 г. англо-американским писателем Эриком Найтом.

164

Робин Уильямс (1951–2014) – американский актер, сценарист, продюсер и стендап-комик.

165

Художественный фильм, снятый режиссером Питером Уиром в 1989 году, в котором Робин Уильямс сыграл роль учителя английского языка.

166

Еврейская молитва.

167

Краткое изложение догматов христианства.

168

Католическая молитва.

169

Вид преступления, описанный в романе Джорджа Оруэлла «1984».

170

«500 шляп Бартоломью Каббинса» – детская книга, в которой у главного героя на голове сразу появлялась новая шляпа после того, как он снимал предыдущую.

171

Фильм Вуди Аллена 1989 г.

172

Джон Макинрой (р.1959) – американский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира, отец пятерых детей.

173

«Праздник змей» (англ. A Feast of Snakes) – роман 1976 г. Гарри Юджина Кроу (1935–2012), американского романиста, эссеиста и автора коротких рассказов. Роман написан в жанре т. н. «грязного реализма», целью которого является детальное описание порочных и обыденных аспектов повседневной жизни.

174

Комитас (1869–1935) – армянский композитор, музыковед, фольклорист, певец и хоровой дирижер.

175

«Пойдем» (арм.).

176

«Взяла кувшин» (арм.).

177

«Уходи» (арм.).

178

Африканский муравьед.

179

Amnesty International – международная неправительственная организация, которая привлекает внимание к нарушениям прав человека и выступает за соблюдение международных стандартов в этой сфере.

180

Имеется в виду игрушка Magic 8 Ball – шар, внешне напоминающий бильярдный шар № 8, но большего размера – обычно диаметром 10–11 см, внутри которого есть емкость с темной жидкостью, например чернилами. В жидкости плавает фигура с 20 поверхностями – икосаэдр, на каждой из которых нанесено по одному ответу в формате «да», «нет», «абсолютно точно», «плохие шансы», «вопрос не ясен» и т. д. Самый распространенный способ получить предсказание – держа шар в руках (окошком вниз) пользователь задает ему вопрос, встряхивает, переворачивает его и читает появившийся ответ.

181

Самая высокая гора в северо-восточном регионе США высотой 1917 метров. Известна опасно переменчивой погодой и долгое время удерживала рекорд по максимальной скорости ветра, зафиксированной на земной поверхности.

182

Чапы – кожаные ноговицы (гетры, гамаши), рабочая одежда ковбоя, которые надеваются поверх обычных штанов, чтобы защитить ноги всадника во время езды по зарослям, от укусов лошади, от ушибов при падении и проч.

183

Распространенный в Германии сорт ржаного хлеба. Изготавливается из ржаной муки грубого помола с включениями частей непромолотого зерна.

184

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположена в нью-йоркском Линкольн-центре.

185

Мешочницы – семейство бабочек. Отличительной особенностью представителей семейства является сооружение гусеницами чехликов из сплетенных шелковинкой частиц листьев, коры, веточек и комочков почвы, откуда и произошло русское название семейства.

186

Чарли Браун – один из главных персонажей серии комиксов, милый и добрый неудачник.

187

Люси ван Пельт – персонаж той же серии комиксов, вредная и циничная девочка, которая часто издевается над другими персонажами, чаще всего – над Чарли.

188

«Саймон говорит» (англ. Simon Says) – детская игра, в которой участвуют от трех человек, популярная прежде всего в англоговорящих странах. Один игрок, ведущий, берет на себя роль Саймона и отдает приказы остальным игрокам в таком ключе: «Саймон говорит: сделай то-то»; остальные игроки должны быстро выполнить приказ.

189

Oldsmobil – марка автомобилей, большую часть своего существования принадлежавшая корпорации General Motors. Основана Рэнсомом Эли Олдсом в 1897 году и просуществовала до 2004 года.

190

The Atlantic Monthly – один из старейших и наиболее респектабельных литературных журналов США. Основан в 1857 г. в Бостоне. Среди первых сотрудников были виднейшие литераторы Новой Англии – Лоуэлл, Эмерсон, Лонгфелло, О. У. Холмс.

191

Американская компания, предоставляющая услуги в областях интернет-аукционов и интернет-магазинов. Управляет веб-сайтом eBay.com и его местными версиями в нескольких странах.

192

Американский телевизионный музыкальный ситком, который повествует о жизни семьи Партридж – овдовевшей матери и ее детей.

193

Генри Луис Менкен (1880–1956) – американский журналист, эссеист, сатирик.

194

Теодор «Бобр» Кливер – вымышленный персонаж американского телесериала «Предоставьте это бобру», бойкий и веселый мальчик.

195

Имеется в виду один из нескольких маршей протеста на Вашингтон против войны во Вьетнаме (проходили в 1965, 1966, 1967, 1968, 1969 гг.).

196

Разновидность супа, изначально блюдо корабельной кухни; густая похлебка, которую часто готовят из молока или сливок и загущают с помощью раскрошенных крекеров, галет или соуса.

197

Брайан Юсуги – сервисный техник компании Xerox, устроивший стрельбу в здании компании 2 ноября 1999 г. Убил семь человек. В качестве хобби разводил аквариумных рыбок и карпов кои.

198

Пистолет конструкции австрийца Гастона Глока.

199

The Boomtown Rats – ирландская группа новой волны, образованная в Дублине в 1975 году и исполнявшая энергичный и мелодичный поп-панк с остроумными текстами и нестандартными аранжировками.

200

I Don’t Like Mondays – песня Боба Гелдофа, фронтмена The Boomtown Rats, написанная им в начале 1979 года и включенная в третий студийный альбом группы.

201

Имеется в виду персонаж Стэнли Ковальски в пьесе Т. Уильямса «Трамвай “Желание”».

202

The Preliminary Scholastic Assessment Test – Предварительный экзамен на определение академических способностей

203

Георг Филипп Телеман (1681–1767) – немецкий композитор, капельмейстер, музыкальный критик и общественный деятель.

204

Southern Comfort – ликер, созданный и запатентованный в Новом Орлеане в конце XIX века. Обладает приятным, несколько фруктовым вкусом со множеством оттенков.

205

Крэк – кристаллическая форма кокаина, смесь солей кокаина с пищевой содой или другим химическим основанием. В отличие от обычного кокаина крэк-кокаин принимается внутрь посредством курения.

206

Еще один реальный случай.

207

Этот случай уже упоминался выше.

208

Песня британской рок-группы Led Zeppelin, выпущенная в альбоме Led Zeppelin IV в 1971 г.

209

Американская актриса, лауреат премии «Оскар» (1977). Одна из наиболее популярных американских киноактрис 1960–1970-х годов.

210

Криминальный кинофильм 1967 года, с которого зачастую начинают отсчет современного этапа в истории Голливуда. Сюжет рассказывает об истории Бонни и Клайда – известных американских грабителей, действовавших во времена Великой депрессии.

211

Американская рок-группа из Сан-Франциско, пионеры психоделического рока, одна из культовых групп эпохи хиппи.

212

Город в Рокленде, штат Нью-Йорк.

213

По-видимому, имеются в виду жесткие действия полиции, предпринятые по приказу Рейгана в его бытность губернатором Калифорнии, во время протестов в народном парке Беркли 15 мая 1969 (т. н. «Кровавый четверг»).

214

«Бухта Доусона» (англ. Dawson’s Creek), в русском переводе «Лето наших надежд» – американский сериал о подростковой жизни, выходивший с 1998 по 2003 год.

215

Американская рок-группа, образованная в 1968 году и исполнявшая мелодичный поп-рок с элементами ритм-энд-блюза, фанка, соул и глэм-рока. Имела большой коммерческий успех: в 1970–1975 годах в мире было продано 40 миллионов альбомов.

216

The Brady Bunch – американский комедийный телесериал, который транслировался на канале ABC с 1969 по 1974 год.

217

The Flintstones – американский комедийный мультсериал, рассказывающий о жизни Фреда Флинтстоуна и его друзей в каменном веке. Оригинальный мультсериал транслировал телеканал ABC с 1960 по 1966 год.

218

Прованская смесь салатной зелени разных сортов.

219

Пол Боулз (1910–1999) – американский писатель и композитор, признанный классик американской литературы XX века. «Под покровом небес» – его роман, написанный в 1949 году.

220

Сэр Видиадхар Сураджпрасад Найпол (1932–2018) – британский писатель, выходец с Тринидада индийского происхождения. Лауреат Нобелевской премии по литературе (2001). «Излучина реки» – его роман 1979 года.

221

Пол Теру (род. в 1941 г.) – американский писатель, лауреат многих литературных премий. «Женские игры» – один из его ранних романов (1969). Пол Теру начал писать по совету и под влиянием В.С. Найпола. Оба они какое-то время жили в Африке и писали о ней.

222

Строка из патриотической песни «Прекрасная Америка» (America the Beautiful).

223

Небоскреб корпорации Chrysler высотой 320 м, построенный в 1930 году, один из символов Нью-Йорка.

224

Голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов. Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников.

225

Фильм 1935 года по мотивам романа Рафаэля Сабатини о приключениях капитана Блада.

226

Американцы, как правило, произносят это слово с дифтонгом «эй».

227

Один из крупнейших производителей сигарет в мире.

228

«Джуд Незаметный» – последний роман Томаса Харди, опубликованный в США в 1895 году.

229

«Поездка в Индию» – роман 1924 года авторства английского писателя Э.М. Форстера.

230

Короткоухий прыгунчик, или обыкновенный слоновый прыгунчик, или слоно-землеройка – вид африканских млекопитающих из семейства прыгунчиковых. Длина тела – 9–12 см, с хвостом до 25 см. Внешне напоминает мышь с сильно вытянутой мордочкой. Питается насекомыми и мелкими беспозвоночными. В 1996 году получил статус «уязвимого вида», который в 2003 году был снят.

231

Чарльз Эндрю Уильямс (род. 8 февраля 1986 года) – американский убийца, который в возрасте 15 лет 5 марта 2001 открыл стрельбу из двух револьверов в Santana High School (Санти, Калифорния). В настоящее время Уильямс отбывает 50-летний срок лишения свободы, к которому он был приговорен 15 августа 2002 года.

232

Робби Уильямс, певец и автор песен.

233

Исследовательское подразделение Колумбийского университета, расположенное на Палисейд, штат Нью-Йорк, в 18 милях к северу от Манхэттена на реке Гудзон.

234

Игра, в которой в качестве оборудования используется волейбольный мяч, закрепленный на тросе, привязанном к металлическому шесту.

235

Поколение «бумеров» (или «бэби-бумеров») – люди, родившиеся между 1944 и 1964 годом.

236

Американский художник, видный представитель американской жанровой живописи, один из крупнейших урбанистов XX в.

237

Энуклеацией называют удаление целиком органов (часто глаза), заключенных в оболочку, без удаления окружающих их органов (в случае глаза – глазных мышц и т. д.).

238

Джейкоб «Джек» Кеворкян (1928–2011) – американский врач армянского происхождения, выступал в защиту эвтаназии для безнадежных больных.

239

Скандал Клинтон – Левински (англ. Lewinsky scandal) – громкий американский политический скандал, разразившийся в 1998 году вследствие обнародования факта сексуальных отношений между 49-летним президентом США Биллом Клинтоном и 22-летней сотрудницей Белого дома Моникой Левински. Расследование привело к попытке импичмента президента Клинтона Палатой представителей Конгресса США с последующим оправданием по всем пунктам обвинений акта об импичменте.

240

Карен Энн Карпентер (1950–1983) – американская певица и барабанщица. С 1969 года до своей смерти была участницей группы Carpenters, основанной ею вместе с братом Ричардом. Карен начала сидеть на диетах еще в старших классах и умерла от сердечной недостаточности, вызванной анорексией.

241

Ширли Темпл иногда исполняла эту песню в костюме пирата.

242

Гайавата был вождем коренных американцев доколониальной эпохи и одним из основателей Конфедерации Ирокезов. Г.У. Лонгфелло создал о нем эпическую поэму «Песнь о Гайавате».

243

Ямка, рубец, рана (лат.).

244

Конформатор – лечебный съемный протез для поэтапного расширения глазницы при отсутствии глазного яблока.

245

Омар Шариф (1932–2015) – египетский актер. Известен главным образом по работам в американском и европейском кино. Двукратный обладатель премии «Золотой глобус» и номинант на премию «Оскар».

246

Телеканал, ориентированный на подростков и взрослых, в основном показывает ситкомы.

247

Популярный американский комедийный телесериал, выходивший на телеканале ABC с 1974 по 1984 годы и представлявший собой идеализированный взгляд на жизнь Америки с середины 1950-х до середины 1960-х годов.

248

Актер, исполнитель одной из главных ролей в сериале.

249

В английском языке этот глагол является непереходным, т. к. требует после себя предлога on. После переходных глаголов предлоги не употребляются.

250

По аналогии с Уотергейт (Уотергейтский скандал), т. е. скандал, возникший из-за скрываемого преступления или других неправомерных действий со стороны официальных лиц.

251

Этот случай произошел 24 марта 1998 года.

252

Кевин почти не ошибся. Джонсон вышел из тюрьмы через семь лет, Голден – через девять. Обоих освободили в день 21-летия. Джонсон впоследствии имел другие проблемы с законом и получил несколько тюремных сроков. Голден после освобождения пытался приобрести право на тайное ношение оружия под чужим именем.

253

Закрытие доступа к документам (англ. record sealing) означает, что все записи, касающиеся данного судебного процесса, опечатываются либо уничтожаются, и доступ к ним (если они не уничтожены) можно получить лишь по решению суда. В некоторых штатах обстоятельства подобного «закрытого» дела считаются никогда не происходившими, а ранее осужденный по этому делу человек имеет законное право отрицать или не признавать все, что связано с совершенным им преступлением.

254

Вурст был приговорен к 60 годам тюрьмы с правом обратиться с просьбой о досрочном освобождении в 2029 году. До того как устроить стрельбу, он несколько раз говорил соученикам, что хочет «убивать людей и совершить самоубийство». Придя на выпускной бал, он показал пистолет нескольким ученикам, но ни один из них не сообщал об этом взрослым.

255

Джейкоб Дэвис был приговорен к пожизненному заключению.

256

Был приговорен к 111 годам тюремного заключения без права на досрочное освобождение.

257

«Баффи – убийца вампиров» (англ.).

258

Американская панк-группа, образованная в 1981 г. Лидер группы писал провокационные тексты песен; его излюбленными темами были мизантропия, садизм, убийство, растление малолетних, жестокое обращение с животными, сексуальные перверсии, шовинизм, сексизм, мизогиния и расизм.

259

Пол Ревир (1735–1818) – американский ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении, ювелир, гравировщик, промышленник и патриот. Один из самых прославленных героев Американской революции.

260

Всемирно известная ролевая игра в жанре фэнтези, появившаяся в 1970-х годах.

261

Американский композитор, один из наиболее влиятельных музыкантов второй половины XX века. Гласс характеризует свой стиль как «музыку с повторяющейся структурой». В целом его творчество принято относить к минимализму.

262

Американский триллер 1991 года режиссера Джонатана Демми, снятый по мотивам одноименного романа Томаса Харриса о Ганнибале Лектере.

263

Религиозные сайты.

264

Спор, в котором спорящие не могут правильно понять друг друга, потому что употребляют неточные слова для выражения своих мыслей; словопрения.

265

Пьеса Питера Левина Шеффера (1926–2016), британского драматурга и сценариста.

266

«Наш городок» – пьеса в 3-х действиях американского прозаика и драматурга Торнтона Уайлдера, написанная в 1938 году и в том же году удостоенная Пулитцеровской премии.

267

Нил Саймон (1927–2018) – американский драматург и сценарист.

268

Столица штата Мэриленд.

269

Американский ситком, выходивший на телеканале NBC с 1993 по 2004 год.

270

Издаваемый на английском языке медицинский рецензируемый научный журнал. Издатель – Медицинское общество Массачусетса, США. Это старейший периодический медицинский журнал в мире (издается с 1812 года) и наиболее широко читаемое, цитируемое и влиятельное периодическое издание по общей медицине в мире.

271

Еженедельный рецензируемый журнал по общей медицине. Один из наиболее известных, старых и самых авторитетных медицинских журналов, был основан в 1823 году Томасом Уокли, английским хирургом, назвавшим его в честь ланцета, хирургического инструмента.

272

Отсылка к реплике из «Гамлета», произнесенной королевой Гертрудой в ответ на неискреннюю игру героини пьесы, созданной принцем Гамлетом, чтобы доказать вину дяди в смерти его отца. Цитата приведена в переводе М. Лозинского.

273

Основанная в 1873 году американская компания, крупнейшая в США по продажам книг. Один из мировых лидеров по обороту продаваемых книг и услуг через Интернет.

274

Американский актер и продюсер. Наиболее известен по участию в фильмах Мартина Скорсезе и Квентина Тарантино, таких как «Таксист», «Злые улицы», «Бешеные псы», «Криминальное чтиво», а также «От заката до рассвета».

275

Страна в Юго-Восточной Азии, которая занимает половину острова Тимор (ок. 15 000 кв. км). Страна была колонизирована Португальской империей в XVI в. В конце 1975 года Восточный Тимор провозгласил свою независимость, но позже, в том же году, был оккупирован Индонезией. В 1999 году, после акта самоопределения, поддержанного ООН, правительство Индонезии утратило контроль над территорией, и 20 мая 2002 года Восточный Тимор стал первым новым суверенным государством в двадцать первом веке.

276

Э́ТА (баск. ЕТА, Euskadi Ta Askatasuna – «Страна басков и свобода») – бывшая баскская леворадикальная, националистическая организация сепаратистов, выступающая за независимость Страны басков – региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции. Существовала с 1959 по 2018 год.

277

Питер Балакян (род. в 1951 г. в армянской семье) – американский поэт, писатель и исследователь. В 2016 году удостоен Пулитцеровской премии. «Черная собака судьбы» – сборник его воспоминаний, вышедший в 1997 году.

278

Майкл Джон Арлен (род. в 1930 г.) – американский писатель, многолетний штатный сотрудник и телевизионный критик журнала «Ньюйоркер». «Путь к Арарату» – его книга, вышедшая в 1975 году, а в 1976-м получившая Национальную книжную премию.

279

Алистер Кук (1908–2004) – британский писатель, который работал главным образом в США в качестве журналиста, теле- и радиоведущего. «Америка Алистера Кука» – книга, вышедшая в 1973 году вслед за 13-серийным авторским документальным фильмом А. Кука «Америка: личная история Соединенных Штатов», выходившим на канале ВВС Two с ноября 1972 по февраль 1973 года.

280

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия. Поправка вступила в силу 15 декабря 1791 года одновременно с остальными девятью поправками, входящими в Билль о правах.

281

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор. Его работы пользуются популярностью в Соединенных Штатах; на протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post.

282

Алексис-Шарль-Анри Клерель, граф де Токвиль (1805–1889) – французский политический деятель, министр иностранных дел Франции (1849). Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке».

283

Художественный фильм совместного производства США и Японии, вышедший на экраны 23 сентября 1970 года. Известен как наиболее достоверное киноизображение атаки японского флота на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. и предшествовавших этому событий.

284

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969) – американский государственный и военный деятель, генерал армии, 34-й президент США.

285

Легендарный народный герой Швейцарии, уроженец кантона Ури, живший в конце XIII – начале XIV века, искусный стрелок из арбалета, борец за независимость своей страны от Австрии и Священной Римской империи. Долгое время считался историческим лицом. Сейчас подлинность легенды о Телле оспаривается.

286

Рон Ховард – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и актер, двукратный обладатель премии «Оскар».

287

Большой прыжок (фр. grand jeté).

288

Алан Блум (1930–1992) – американский философ, политолог. Профессор Чикагского университета. Автор принесшей ему известность упомянутой книги.

289

The Closing of the American Mind (1987) – книга, критикующая тогдашнюю систему университетского образования в Америке.

290

Американский комик, ведущий популярной программы «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом» на телеканале CBS.

291

Кеннет Стар (род. в 1946 г.) – американский юрист, независимый прокурор, федеральный судья. Обвинитель по делу об импичменте президента США Клинтона. Республиканец.

292

В первоначальном значении это горизонтальный рычаг на двери, который служит для ее быстрого открывания в случае паники.

293

Ларри Кинг (род. в 1933 г.) – американский тележурналист, ведущий ток-шоу Larry King Live с 1985 по 2010 год.

294

Публичное признание в том, что не одобряется в обществе или считается предосудительным. Чаще это слово используется в контексте признания собственной гомосексуальности.

295

Американский художественный фильм режиссера Скотта Калверта, снятый в 1995 г. по автобиографическому роману Джима Кэрролла. Главный герой и его друзья увлекаются наркотиками, что приводит к их постепенному падению и деградации.

296

Речь о проигравшем тогдашние президентские выборы демократе Альберте Горе.

297

Тюрьма с максимально строгим режимом в г. Оссининг, штат Нью-Йорк. Служит местом заключения для приблизительно 1700 преступников.

298

Ричард Брюс Чейни (род. в 1941 г.) – американский политик, республиканец, работал в администрациях четырех президентов США. На момент описываемых в книге событий был 46-м вице-президентом США.

299

Деконструкция (от лат. de «сверху вниз, обратно» и constructio «сооружение», «осмысление») – понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включения в новый контекст.

Content

Лайонел Шрайвер
Нам нужно поговорить о Кевине

8 ноября 2000 года

15 ноября 2000 года

28 ноября 2000 года

2 декабря 2000 года

8 декабря 2000 года

9 декабря 2000 года

12 декабря 2000 года

13 декабря 2000 года

18 декабря 2000 года

21 декабря 2000 года

25 декабря 2000 года

27 декабря 2000 года

1 января 2001 года

6 января 2001 года

13 января 2001 года

17 января 2001 года

19 января 2001 года

1 февраля 2001 года

18 февраля 2001 года

24 февраля 2001 года

2 марта 2001 года

3 марта 2001 года

8 марта 2001 года

11 марта 2001 года

16 марта 2001 года

25 марта 2001 года

5 апреля 2001 года

8 апреля 2001 года

Примечания