Джорджина Кросс

Требуется няня

© Georgina Cross, 2021

© Перевод. А. Загорский, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

Посвящается Николь Энджелин, без чьей дружбы и советов роман «Требуется няня» не был бы той книгой, которой он является сегодня. Спасибо.

Глава 1

Дети весело болтают. Некоторые из них тихонько поют, кто-то вертит головой и осматривает комнату, держа в руках леденцы и время от времени оглядываясь на своих мам. Мамы перемещаются по комнате за приоткрытыми двойными французскими дверями.

Двери со щелчком затворяются.

В течение нескольких секунд после этого дети выглядят обеспокоенными: уголки губ у них опускаются, они прекращают лизать леденцы. Они совсем еще малыши – им по три-четыре года. Их маленькие тела напрягаются от чувства тревоги, вызванного тем, что их матери куда-то исчезли. Но тут в комнату с улыбкой на лице входит какая-то незнакомая женщина, и детские лица разом оживляются. Женщина красива. Вокруг ее шеи ожерелье из бриллиантов, каждый из которых размером с шарик жевательной резинки. От нее исходит восхитительный запах духов.

Какое-то время дети молча с восхищением смотрят на нее, а затем их охватывает смущение. Они никогда раньше не видели эту женщину. До сегодняшнего дня у них не было никакого повода для посещения ее апартаментов в Верхнем Уэст-Сайде.

Но я знаю Колетт. Я работаю на нее, хотя скоро с этим будет покончено. После того как минует сегодняшний день, я перестану быть няней ее дочери.

Колетт раздает детям новые сладости, и робкие улыбки малышей становятся шире. У многих из них уголки губ вишнево-красные – краситель от уже съеденных леденцов. Женщина указывает детям на целое облако из воздушных шаров, висящих в воздухе, и малыши радостно хихикают. Затем Колетт рассказывает им про приготовленный по случаю дня рождения праздничный торт, который скоро принесут: в нем четыре ванильных коржа отделены друг от друга прослойками из клубничного мороженого. После этого дети рассаживаются по местам вокруг стола, окончательно забыв про своих мам. В течение какого-то времени Колетт тоже выглядит счастливой и довольной.

Но затем она бросает на меня взгляд, от которого возникает такое ощущение, будто мне за шиворот сунули несколько кусочков льда.

Колетт хочет, чтобы я осталась.

Дети сидят по обеим сторонам стола лицом друг к другу – четыре девочки и двое мальчиков. Их буквально выдернули с игровой площадки, на которую я наткнулась несколько дней тому назад. Я побывала в нескольких парках, но эта площадка оказалась единственной, где мамочки согласились принять приглашение на день рождения к незнакомому им ребенку.

Поначалу они смотрели на меня с изумлением и спрашивали: Зачем это? Неужели у девочки, о которой я им рассказала, нет друзей в школе? Вероятно, кто-то из них принял меня за сумасшедшую, а кто-то решил, что это какая-то шутка. Но после того как я раздала им пригласительные открытки с адресом, они пообещали прийти ровно в три часа дня. Уверена, что наличные деньги, которые я им вручила, тоже помогли.

Праздник проходит в комнате, которая обычно используется для роскошных званых обедов, устраиваемых для высокопоставленных гостей – они время от времени бывают в доме. Но не сегодня – сегодня все по-другому. Высокопоставленные гости появляются здесь в последнее время все реже – а 10 июля их не приглашают никогда.

Сегодня на Западной Семьдесят восьмой улице радушно принимают только детей.

Я внимательно оглядываю стол и вижу, что малыши снова начинают нервничать. Они вертятся на стульях и просят, чтобы им принесли торт. Терпение этих ребятишек иссякает в какую-то миллисекунду. Их крики и беспокойные движения превращают комнату в бомбу замедленного действия с запущенным часовым механизмом.

Колетт тоже выглядит возбужденной. Она нервно разглаживает скатерть. Руки ее подрагивают, а когда она снова украдкой бросает взгляд на дверь, нижнее веко начинает заметно подергиваться от тика.

Где же именинница? Почему она задерживается?

Колетт вскакивает и торопливо наполняет чашки гостей соком, затем суетливо поправляет стоящую в центре стола вазу с цветами. Когда Колетт такая – резкая, стремительная, нервы на пределе от кофеина и бог знает чего еще, – она напоминает мне птичку в клетке. Совсем крохотную, с блестящими бусинками глаз, то садящуюся на жердочку, то снова соскакивающую с нее.

Птичка Колетт. Она вышла замуж за мужчину, чья фамилия как нельзя лучше ей подходит[1]. Ее избранник – член одного из самых богатых семейств в Нью-Йорке. Именно его высокий уровень благосостояния позволяет Колетт устраивать мероприятия вроде того, которое проходит в комнате сейчас. И оно же дает ей возможность организовывать их без каких-либо последствий.

Я смотрю на свои часы. До конца праздника остается еще час.

Шум в комнате стихает, свет становится более приглушенным. И вот вносят торт. Домработница подкатывает тележку с ним к столу. Дети разражаются радостными возгласами и, отложив свои леденцы, хлопают в маленькие ладошки.

Одна из девочек вслух громко пересчитывает свечки на торте:

– Одна, две, три, четыре. А мне тоже четыре года!

Девочка недоуменно оглядывается. То же самое делают и другие гости.

Где же именинница?

Колетт смотрит на дверь. Я почти слышу, как у нее учащается сердцебиение. Следуя ее примеру, маленькие гости тоже устремляют взгляды в сторону входа в обеденный зал. Колетт бросается к стулу, стоящему во главе стола, на который она нарочно не стала никого сажать, и немного отодвигает его назад. Затем она всматривается в залитый ярким светом небольшой участок коридора, который виден из комнаты.

– Подождите еще немножко… – произносит она и шумно втягивает воздух. – Теперь это может произойти в любой момент…

И тут…

Внезапно раздавшийся где-то в соседней комнате шум начинает приближаться. Колетт выглядит так, словно у нее только что вырвали сердце из груди…

ТРЕБУЕТСЯ НЯНЯ

Западная Семьдесят восьмая улица, дом 101.

Договориться о собеседовании можно по номеру 212-555-0122. Оплата еженедельно.

Важнейшее требование – конфиденциальность.

Необходимо соблюдение особых условий.

Глава 2

– Как насчет того, чтобы мне наняться няней?

Я помахиваю рекламной листовкой, которую сняла с доски объявлений в вестибюле нашего дома.

Джонатан переводит взгляд на меня. На подбородке у него заметно отросла щетина – с утра он еще не брился. Волосы на голове торчат в разные стороны. Однако я не могу не отметить, насколько он хорош, даже когда выглядит небрежно. Мне кажется, это лишь придает ему, мужчине, который в недалеком будущем станет моим мужем, особое очарование. Почувствовав, куда именно устремлен мой взгляд, он потирает подбородок. Мне хочется поцеловать его именно в то место, которого он коснулся, прямо в крохотный белый шрам, и ласково провести пальцами по его щеке.

– А ты когда-нибудь работала няней? – спрашивает он.

– Мне приходилось сидеть с детьми, когда я училась в школе.

– И ты считаешь себя достаточно квалифицированной для такой работы?

– Мне выдали сертификат.

– И когда это было? Десять лет назад? – поддразнивает меня Джонатан.

– Не будь таким занудой. – Я шутливо пихаю его локтем в бок. – В листовке про квалификацию и сертификат нет ни слова.

Джонатан забирает у меня листовку.

– Ну-ка, дай посмотреть.

Мы лежим в постели, которая чуть позже – в сложенном виде – превратится в скромных размеров диван, что сделает нашу крохотную квартирку площадью в триста квадратных футов[2] хоть немного просторнее. Мы оба опираемся спинами на подушки, наши ноги в пижамных штанах вытянуты вперед. Чашка с кофе, который каждое утро готовит для меня Джонатан, стоит на полу рядом с диваном, так что я могу до нее дотянуться.

Джонатан читает объявление на листовке, которое состоит из четырех строк.

– Что бы это могло означать: важнейшее требование – конфиденциальность?

– Ты хочешь сказать, что это самая интересная часть объявления? – Я забираю у Джонатана листовку. – Думаю, оно написано от имени какого-то известного человека – или занимающего высокое положение. Об этом говорит даже адрес – Западная Семьдесят восьмая улица.

– В листовке ничего не говорится о количестве детей. Их может быть дюжина.

– Сомневаюсь.

– Или речь идет о грудном ребенке. – Джонатан коротко вздыхает: – Ты знаешь, как нужно обращаться с младенцами?

Мне невольно вспоминается мое собственное детство. Я была единственным ребенком в семье и страдала от одиночества, а воспитывала меня тетка. Потом мне на память приходят десятилетние близнецы, за которыми я присматривала, когда училась в средней школе. Мы Джонатаном действительно планируем пожениться, но до того, чтобы заводить собственных детей, нам с ним еще очень далеко.

– Как-нибудь разберусь, – говорю я.

– Да и вообще – зачем тебе менять работу? Я думал, тебе нравится в «Очаге».

Я вздыхаю. Мне на самом деле нравится в «Очаге», ресторане, который расположен на углу Восточной Тринадцатой улицы и Первой авеню. Мы с Джонатаном оба там работаем. Именно Джонатан помог мне туда устроиться несколько месяцев назад, хотя мы уже были помолвлены – об этом он владельцу не сказал. Пол, однако, каким-то образом об этом узнал и провел с нами «серьезный разговор». Он предупредил, что не желает, чтобы мы во время работы занимались выяснением отношений, и что ему не нужны скандалы. Мы с Джонатаном заверили его, что беспокоиться не о чем – мы никогда не ссоримся.

– Я могу работать на двух работах, – говорю я Джонатану. – На должности няни в дневное время, а в ресторане вечерами и по выходным.

– Но ты уже пропустила две смены.

– Это было на прошлой неделе.

– Пол все это отслеживает.

– Ничего он не сделает – только грозится.

Джонатан искоса смотрит на меня.

– Знаешь, – говорит он, – у меня возникли проблемы, когда я не привел в порядок зону, за которую отвечаю. Пол из тех парней, которые реально увольняют людей после трех проколов.

– Вот увидишь, моя схема сработает.

– Ты так говоришь, словно должность няни уже у тебя в кармане.

– Просто я мыслю позитивно, разве не так? – Я поворачиваюсь к Джонатану: – И вообще, что ты так переживаешь?

– Я переживаю потому, что помимо риска потерять хорошую работу в ресторане…

– Ничего не случится.

– …ты еще и ничего не знаешь о семье, которой требуется няня. А что, если они какие-нибудь психи?

– По крайней мере, они будут платить мне деньги, – говорю я и указываю пальцем на адрес в листовке: – Причем, судя по всему, неплохие.

Теперь вздыхает Джонатан:

– А что, если папаша, глава семейства, начнет к тебе приставать?

Я едва не давлюсь глотком кофе и вытираю ладонью попавшие на щеку и на подбородок капли.

– Нет, я серьезно, – продолжает Джонатан. – О таких вещах слышишь то и дело. Богатенький топ-менеджер, который не дает прохода молоденькой, красивой няне – таких историй полным-полно.

Я несколько раз кокетливо взмахиваю ресницами:

– А, так ты считаешь, я красивая?

– Конечно, ты красивая. И ты молодая – тебе всего двадцать пять.

Я демонстративно закатываю глаза:

– Слушай, я ценю то, что ты за меня беспокоишься, но мне кажется, ты немного сгущаешь краски.

Однако Джонатан не успокаивается.

– Послушай, разве тебе не кажется, что дополнительные деньги будут очень кстати? – спрашиваю я. – С этим ведь ты не будешь спорить, не так ли?

Джонатан отводит глаза, и его брови сходятся к переносице.

– Да, дополнительные деньги нам сейчас не помешают – они действительно нужны, в этом нет сомнения, – говорит он и умолкает. Я знаю, что в этот момент он думает о наших долгах. О стопке конвертов с ярко-красными печатями «Просрочено», которая лежит на стойке в прихожей. О нашей свадьбе, которую мы хотели бы устроить в этом году, если только у нас будут на это средства. О том, что нам постоянно приходится жить от зарплаты до зарплаты.

Мы какое-то время молчим. Я задумчиво покусываю нижнюю губу, а Джонатан еще раз перечитывает текст листовки с объявлением.

– Ты в самом деле готова работать на двух работах? – спрашивает он через некоторое время.

– Думаю, у меня нет выбора.

– Знаешь, я ведь тоже мог бы найти вторую работу.

Я сжимаю локоть Джонатана и ощущаю в груди теплую волну – мне понятно, что он на самом деле сделал бы это в мгновение ока, если бы у него была такая возможность. Но он уже работает в «Очаге» и берет на себя больше смен, чем кто бы то ни было, и готов при случае взвалить на себя еще больше обязанностей. Нет, говорю я сама себе, еще об одной работе для Джонатана и речи быть не может. Это я должна поднапрячься. Он не обязан оплачивать мои счета и вытаскивать нас обоих из долговой ямы. Передо мной уже не раз вставал вопрос о банкротстве. Вероятность такого развития события на сегодняшний день очень высока, и может случиться так, что совсем скоро это окажется неизбежным, поскольку другие варианты станут для меня невозможными. Подумав об этом, я невольно вздрагиваю. Честно говоря, в те моменты, когда Джонатан не смотрит на меня, я кусаю губы, чтобы не заплакать. Мне не хочется, чтобы он запаниковал еще больше – этого лучше избегать.

Джонатан толкает меня плечом.

– А ты не хочешь вернуться к учебе? – спрашивает он.

Я напрягаю мышцы и вжимаюсь в подушку.

– Да, конечно. Мы оба этого хотим. Но мы не говорим на эту тему, и ты это знаешь.

Джонатан приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но не произносит ни слова. Этот спор он уже проигрывал множество раз. Мы не можем позволить себе обучение. Если трезво смотреть на вещи, правда состоит в том, что, живя в Нью-Йорке, мы, хотя и крутимся как белки в колесе, с трудом покрываем расходы на аренду жилья, оплату коммунальных услуг и покупку продуктов – и это все.

Хотя я и была близка к получению диплома, путь к которому начала несколько лет назад еще дома, в Вирджиния-Бич, и с энтузиазмом смотрела в будущее, ожидая, что мои эскизы окажутся интересными миру большой моды, смерть тети Клары положила конец всем этим планам. Мне пришлось поднять белый флаг и отказаться от них. Поток счетов за лечение тети привел к тому, что оплата моей учебы в колледже стала невозможной. Мне пришлось пойти на работу, так что я убрала в дальний ящик мои эскизы вместе с мечтами и бросила занятия.

Однако еще через пару лет, которые я провела за приготовлением в пляжном баре замороженных дайкири для туристов, я убедила себя переехать в Нью-Йорк, город, который тетя Клара любила и в который всегда мечтала вернуться.

Как-то она сказала мне: «Это место, где возможно все что угодно. Мне никогда не было так хорошо, как тогда, когда я жила там». И хотя я не знала в Нью-Йорке ни единой души и совершенно не представляла, как и где найти новую работу, мне почему-то показалось, что переезд туда – это гораздо лучше, чем сонная жизнь в Вирджиния-Бич.

Так что я убедила себя, что если уж мне придется работать, то я смогу хоть что-то откладывать после оплаты счетов больницы Святого Джона и хосписа. К тому же я буду жить в городе, где меня будет окружать мир моды, где по улицам ходят самые популярные дизайнеры, а люди одеваются согласно трендам, где буквально на каждом углу бутики и шоурумы домов моды – а значит, в Нью-Йорке меня может снова посетить вдохновение. И даже если мне придется долгие годы работать официанткой и обслуживать столики в ресторанах, мне все же удастся вернуться к учебе.

Я просто не представляла, что жизнь в Ню-Йорке окажется настолько дорогой.

Знакомство с Джонатаном помогло мне. Дело не только в квартире, но и в работе в «Очаге». Он знает, в какой трудной ситуации я нахожусь. Он своими глазами видит, как растет стопка счетов в прихожей. Он слышит, как по нескольку раз в неделю я по телефону уговариваю коллекторов еще немного подождать, и знает, какой неудачницей я чувствую себя после этих разговоров. В таких случаях он всегда обнимает меня и советует дышать глубже. Он говорит мне, что все образуется и что вместе мы найдем возможность выпутаться из тяжелого положения, хотя до сих пор нам этого не удалось. Во всяком случае, до того момента, как я нашла листовку с объявлением о найме няни.

– Интересно, сколько сейчас зарабатывают няни? – спрашивает Джонатан. Я смотрю на него, и в душе у меня зарождается надежда, что он все же найдет в себе силы смириться с тем, что я буду присматривать за чьими-то детьми.

– Точно не знаю, но в любом случае эти деньги здорово нам помогут – особенно если мне удастся сохранить работу в ресторане.

– Что ж, будем надеяться. Я сам хочу, чтобы мы смогли продолжить работать вместе.

Я улыбаюсь. Мой жених – настоящий романтик. В этом городе их по пальцам можно пересчитать – и мне удалось подцепить одного из них.

Тетя Клара всегда говорила мне, что я должна быть разборчивой. Не влюбляйся в парня, если ты не являешься для него главным приоритетом в жизни. Я давно поняла, что влюбилась в Джонатана. Он для меня все – как, впрочем, и я для него. Мы идем по жизни рука об руку – каждый из нас тыл для другого. Как бы мне хотелось, чтобы тетя Клара могла с ним познакомиться и увидеть, как я счастлива!

Она тоже когда-то была влюблена. Тетя ничего мне об этом не рассказывала – только то, что это случилось, когда она жила в Нью-Йорке. Но по блеску ее глаз нетрудно было понять, насколько сильным и глубоким было ее чувство.

На самом деле она мне практически ничего об этом не говорила, но у меня сложилось впечатление, что роман тети Клары закончился из-за меня. Когда родители умерли, забота обо мне легла на ее плечи и резко изменила всю ее жизнь. Тетя покинула Нью-Йорк, оставила своего возлюбленного, переехала в Вирджинию и занялась моим воспитанием. При этом она постоянно твердила мне, что в конце концов любовью всей ее жизни оказалась я.

И вот теперь я живу в огромном городе, в который моя тетя так хотела вернуться, и планирую свою свадьбу. Я собираюсь связать свою жизнь с человеком, который желает мне добра и хочет, чтобы я была счастлива. Но по тому, как он сейчас смотрит на меня, проигрывая в голове возможные варианты развития событий, я могу сказать, что Джонатан всерьез обеспокоен тем, что меня, возможно, ждут серьезные жизненные трудности.

Если я потеряю работу в «Очаге», а в дневное время стану работать няней, мы будем проводить вместе очень мало времени – учитывая то, что Джонатан все вечера и выходные вынужден будет торчать в ресторане. Мы превратимся в два корабля, расходящиеся в ночи встречными курсами, и он этого не хочет.

Я решаю хоть немного обнадежить его:

– Может быть, нянчась с детьми, я буду зарабатывать достаточно, чтобы закрыть мои долги – или, по крайней мере, перестать копить новые. Тогда я смогу через какое-то время вернуться к учебе, а потом устроиться на нормальную работу с нормальной зарплатой и заняться тем, чем я на самом деле хочу заниматься. И ты тоже сможешь снова пойти учиться. Будет здорово, правда? Разве ты не этого хочешь?

– Ну конечно, – с улыбкой отвечает Джонатан. Затем выражение его лица становится серьезным: – Конечно, я хочу этого для тебя. Для нас. – Он снова внимательно рассматривает рекламную листовку. – Значит, Западный Уэст-Сайд, а? – Джонатан вертит листок бумаги в руке. – Звучит заманчиво.

Я киваю и в семисотый, наверное, раз пытаюсь представить себе, как будет выглядеть квартира, где я буду работать няней: швейцар у дверей, венецианский мрамор, шелковые занавески с кисточками по краям. Потом в моем воображении возникают холеные старшие члены семьи, степенно шагающие по улице. За ними следую я с детьми – послушными и изумительно красиво и дорого одетыми.

– Как ты думаешь, кто-нибудь еще из живущих в этом здании будет претендовать на эту работу?

Я моргаю, и нарисованная моей фантазией картинка, изображающая идеальную семью, мгновенно исчезает.

– Я про листовку, – поясняет Джонатан. – Сколько их было там, где ты взяла эту?

Я растерянно смотрю на листок бумаги у него в руке:

– Эта была последняя.

Как только эти слова слетают с моих губ, я чувствую неприятный холодок в животе.

Не знаю, по какой причине, но я не говорю Джонатану, что листовка, которую я прихватила в вестибюле, была не последней, а скорее единственной. Я долго ждала, пока Джонатан проснется, чтобы рассказать ему о ней. Накануне вечером я, спускаясь вниз по лестнице, видела, как кто-то прикреплял листовку к доске объявлений. Мне удалось рассмотреть только затылок этого человека – он почти сразу же вышел на улицу.

Я пыталась навести справки по телефону, раздобыть какую-то еще информацию про эту работу помимо тех скудных сведений, которые были указаны в объявлении. Но мне ничего не удалось разузнать – ни на портале объявлений под названием «Список Крейга», ни на других ресурсах по трудоустройству. Все говорило о том, что информация о вакансии распространялась не через интернет и специализированные издания, а исключительно частным образом.

И тут меня осенило: наверное, члены семьи, которой потребовалась няня, люди настолько скрытные и не любящие огласки, что они решили отправить курьера, чтобы он обошел улицы Ист-Виллидж и развесил объявления вручную, а не искал подходящую кандидатуру через интернет. Таким образом, наниматель получает возможность ограничить количество людей, знающих об открывшейся вакансии, а следовательно, и сократить число потенциальных кандидатов.

Это также позволяет нанимателю лично удостовериться в том, что те, кого вакансия заинтересует, действительно отвечают особым условиям, о которых говорится в объявлении.

Глава 3

Пока Джонатан принимает душ, я звоню по номеру, указанному в объявлении. Трубку снимает мужчина, и поначалу это меня удивляет – я ожидала, что на звонок ответит женщина. Я все-таки отстала от жизни.

Мой телефонный собеседник сразу же поясняет, что няня нужна его младшей сестре. Уже неплохо – получается, что ребенок всего один. Начало на самом деле хорошее. Мужчина говорит, что он старший брат: судя по голосу, разница в возрасте у него с сестрой очень большая.

– Дело в том, что я сейчас говорю от имени моей мачехи, – говорит он. – Мой отец женился вторично, и у них с новой женой родилась дочь.

Я чувствую прилив благодарности к нему за это разъяснение и думаю, что он, должно быть, очень милый человек, раз принимает такое активное участие в жизни своей маленькой единокровной сестры. И правда, многие ли единокровные старшие братья вели бы себя так в аналогичной ситуации?

Мужчина представляется как Стивен Бэрд, и мне кажется, что он с искренним интересом выслушивает меня, пока я рассказываю о причинах своего переезда в Нью-Йорк и о том, что как раз сейчас я ищу новую работу. Разумеется, я не упоминаю о том, что обслуживаю столики в ресторане «Очаг» в качестве официантки. Мне нужно, чтобы он думал, будто у меня масса свободного времени, которое я буду рада посвятить его маленькой сестренке.

Спустя несколько минут он предлагает мне прийти на первое собеседование на следующее утро, несмотря на то что завтра воскресенье, и я с радостью соглашаюсь. Мой собеседник дает мне шанс, реальный шанс устроиться на работу, и при этом ни разу не спрашивает о том, есть ли у меня опыт ухода за детьми.

– В одиннадцать утра, – говорит он, завершая наш разговор. – Консьерж покажет, где лифт, на котором вам нужно подняться на последний этаж.

* * *

Утром, прощаясь, я целую Джонатана, а он дважды сжимает мою руку. Мы всегда делаем так перед тем, как каждый из нас отправится по своим делам. Одно пожатие руки означает, что Джонатан меня любит, второе – что он будет думать обо мне. Впервые он сделал это, когда мы расставались после нашего первого свидания. Помню, я тогда искренне поверила в то, что он действительно захочет снова меня увидеть, и от прикосновения его пальцев на сердце у меня стало тепло и хорошо.

Выйдя из подъезда на тротуар, я глубоко вдыхаю воздух Нью-Йорка, наполненный тысячей запахов. Мне все нравится в этом городе – его бешеный ритм жизни, его энергия, то, как он выглядит и как пахнет. Я люблю заведение «У Томми», где продают навынос умопомрачительно вкусную пиццу, обильно сдобренную сыром и грибами, и еврейскую пекарню, где можно попробовать камишбройт – кексы с грецкими орехами, какао и корицей. Люблю автоматическую прачечную, где господствует запах стирального порошка с примесью горьковатого дыма сигарет «Парламент» от кого-то из посетителей, и цветочный киоск, снаружи утопающий в зарослях цветущей глицинии, а внутри заставленный горшочками с гиацинтами.

На углу я вбегаю в магазинчик, где продают багеты, рогалики и сэндвичи, и, купив нам с Джонатаном еды для завтрака, тут же снова выскакиваю на улицу. Мой жених, оставшийся дома, тем временем готовит нам кофе. Я приношу домой бутерброды с яйцом и рогалики с авокадо и кунжутом.

Единственное, к чему я не смогла привыкнуть за два года жизни в Ист-Вилидж, – это шум. С самого утра улицы здесь забиты грузовиками служб доставки и такси, громко сигналящими на каждом шагу, и велосипедистами в ярких спортивных куртках и рваных джинсах, в наушниках и с рюкзаками, сдвинутыми на грудь, – они добавляют в уличную какофонию пронзительные звуки велосипедных звонков.

Станции подземки тоже набиты битком. Здесь мои уши терзает беспрестанное попискивание считывающих устройств и металлическое клацанье турникетов. Мне в лицо ударяет поток воздуха – это на большой скорости с оглушительным ревом к станции подкатывает поезд, курсирующий по линии L. Меня окружает целое море людей. Головы их наклонены. Кажется, что они молятся, но на самом деле они просто смотрят на экраны своих мобильных телефонов. В вагонах полно тех, чьи рабочие смены приходятся на воскресенье, туристов, студентов колледжей, едущих на учебу, и просто жителей города, которые вместе с семьями решили выбраться в город. В глубине этой людской массы скрыта и я. Сегодня я отправляюсь в ту часть Манхэттена, где бываю крайне редко – просто потому, что для этого обычно нет никаких причин.

Проехав несколько остановок, в том числе ту, где можно пересесть на поезд, курсирующий по линии 1, я поднимаюсь на поверхность и оказываюсь на улице. Тишина и покой, царящие в этой части города, удивляют меня – настолько место, где я оказалась, не похоже на Ист-Виллидж с его шумом и толчеей. Это и есть Верхний Уэст-Сайд. У меня создается впечатление, что время здесь если и не остановилось, то, по крайней мере, замедлило свой бег. На нешироких улочках царит атмосфера какого-то сонного покоя, совершенно нехарактерная для остального Нью-Йорка. Мне невольно приходит в голову мысль, что деньги действительно дают людям возможность обосноваться в самом настоящем заповеднике, где можно без помех наслаждаться жизнью.

Прежде чем мимо проезжает первая машина, я успеваю досчитать до десяти. Еще десять секунд проходят до того момента, когда я встречаю на своем пути первого пешехода – это попыхивающий трубкой пожилой джентльмен со сложенной под мышкой газетой. Он явно никуда не торопится.

Кроны деревьев отбрасывают на тротуар густую тень. Из одного из выстроившихся вдоль улицы особняков, сложенных из песчаника, выходит женщина и запирает за собой выкрашенную в темно-бордовый цвет дверь. Крутящийся у ее ног песик, похоже, помесь болонки и пуделя, натягивает поводок и к чему-то принюхивается.

Я тоже делаю глубокий вдох и выдох – мне нравятся тишина и покой вокруг. Район, в котором я оказалась, кажется обособленным – и, конечно же, здесь явно обитают люди состоятельные. Все говорит о том, что местные жители не любят, чтобы их беспокоили по пустякам.

Когда, обогнув квартал, я сворачиваю за угол, архитектура заметно меняется. Причудливых форм дома из известняка уступают места массивным строениям с помпезными фасадами и арочными окнами. Среди них я нахожу на Западной Семьдесят восьмой улице строение с нужным номером. Как я и представляла себе, у входа под зеленым тентом стоит консьерж в темно-синей униформе и белоснежных перчатках. Он слегка покачивается на каблуках своих тщательно начищенных черных ботинок.

Я чуть ослабляю плотно закрученный на шее шарф, заправляю за уши свои слегка растрепавшиеся русые волосы и замедляю шаг. Затем бросаю взгляд на верхний, двенадцатый этаж дома. Это пентхаус. Гнездышко семьи Бэрдов.

Я чувствую холодок в животе от накатившей волны нервного напряжения.

– Я могу вам помочь? – спрашивает консьерж.

Он огромен: рост по меньшей мере шесть футов четыре дюйма, вес больше двухсот фунтов, широченные плечи и грудь – как у игрока в американский футбол, занимающего позицию полузащитника. При таких габаритах он вполне мог бы быть вышибалой или титулованным бодибилдером, а не консьержем – я готова биться об заклад, что ему порядочно надоела его работа, состоящая в том, чтобы сутками торчать у дверей дома на этой тихой, спокойной улочке.

Перед тем как заговорить, я откашливаюсь – мне даже кажется, что у меня внезапно пропал голос.

– У меня договоренность о встрече с семьей Бэрд.

Консьерж берется за ручку двери подъезда.

– Апартаменты 12-А, на самом верху.

По идее, мне надо бы быть с ним более любезной и попытаться, пользуясь возможностью, расспросить его – в конце концов, он должен знать, что за люди эти самые Бэрды. Не исключено, что он мог бы снабдить меня полезными подробностями. Мать девочки – какая она? А отец? Вдруг он какой-нибудь извращенец, как опасался Джонатан? А девочка – что, если она ужасно капризная? Может, эти Бэрды только и делают, что одну за другой нанимают нянь и тут же их увольняют.

Но я не произношу ни слова. Вместо этого, когда консьерж распахивает передо мной дверь подъезда и ждет, пока я войду, делаю глубокий вдох и выдох, собираясь с духом.

Ну же, давай, Сара. Возьми себя в руки.

Шагнув вперед, я чувствую поток теплого воздуха. Я словно ощущаю дыхание дома, позволяющего мне войти внутрь. Дверь с легким щелчком затворяется, и консьерж остается по другую сторону от нее, на улице. Глядя на него через стекло, слышу, как он произносит:

– Удачи.

Мне очень хочется поинтересоваться у него, почему он так сказал, но я тут же забываю об этом, потому что вижу перед собой вестибюль – и у меня екает сердце. Стены, от пола до потолка облицованые белым мрамором, украшены картинами в золоченых рамах. Это полотна французских и голландских импрессионистов – причем, судя по всему, подлинники. Ковровая дорожка темно-бордового цвета ведет к стилизованному под старину лифту с позолоченными дверями.

У одной стены расположен стол из полированного красного дерева и ореха. На нем стоит большая ваза с гардениями, которые источают настолько сильный запах, что у меня возникает мысль, что, если я проведу в вестибюле еще минуту, у меня непременно заболит голова. Но я предпочитаю там не задерживаться – если вестибюль выглядит так, то мне хочется поскорее увидеть квартиру.

Двери лифта медленно расходятся в стороны. Я вхожу в кабину и оглядываюсь, чтобы еще раз увидеть великолепную люстру, ярко освещающую вестибюль. Вопреки моим ожиданиям, лифт движется очень быстро. Когда его двери открываются, я осторожно выглядываю наружу. В коридоре стоит тишина. Вокруг никого нет, поэтому я даю себе время не торопясь рассмотреть великолепные шелковые обои цвета слоновой кости и старинные оловянные бра, освещающие дорогу к единственной во всем коридоре двери, которая расположена в самом его конце. На двери висит большая табличка из желтого металла с выбитым на ней номером – 12А.

Я стучу в дверь.

Мне открывает женщина, и я ощущаю прилив разочарования, поскольку она выглядит совершенно обычно. Во всяком случае, она не в униформе горничной и не держит в руке метелку из страусиных перьев. Нигде не видно и дворецкого в белом галстуке и обязательно в белых перчатках.

Метелка из страусиных перьев? Я мысленно спрашиваю саму себя: Ты это серьезно? Что со мной?

Вместо униформы горничной женщина одета в голубую, цвета яиц малиновки, водолазку и серые брюки. Ее черные волосы просто заправлены за уши. Я замечаю, что в них кое-где, особенно ближе к макушке, серебрится седина. Женщина довольно полная. Под водолазкой, не заправленной в брюки, явственно обозначился животик. При виде морщинок в уголках глаз я решаю, что женщине за пятьдесят.

Она встречает меня теплой улыбкой:

– Вы пришли на собеседование?

– Да, мэм, – киваю я.

Мэм – так говорят люди, воспитывавшиеся и выросшие в небольших южных городках.

– Ваше имя?

– Сара Ларсен.

– Я Паулина, – представляется женщина. – Пойдемте со мной.

Покинув холл, мы идем по коридору, пол которого устлан персидскими коврами.

– Я служу домработницей у Бэрдов уже больше двадцати лет, – говорит моя новая знакомая, явно гордится своим впечатляющим послужным списком.

Что ж, наверное, у нее есть для этого основания. Я же не представляю, как можно работать так долго в одном и том же месте. Нередко я думаю о том, сколько еще времени проработаю в ресторане «Очаг».

– Рада с вами познакомиться, – говорю я.

Паулина приводит меня в комнату, которую она называет гостиной, и просит присесть и немного подождать.

Я осматриваюсь, надеясь увидеть фотографии или какие-то личные вещи, которые позволят мне составить хоть какое-то представление о членах семьи Бэрд – но не вижу ничего, что могло бы мне в этом помочь. Интерьер комнаты весьма элегантен – обои в полоску с золотым тиснением на розовато-лиловом фоне, кресла с овальными спинками. При этом никаких деталей, позволяющих судить о личности живущих в пентхаусе людей. Получается, что я по-прежнему практически ничего не знаю о Бэрдах. Накануне вечером я пыталась хоть что-нибудь о них выяснить. Может, они какие-то знаменитости? Члены королевской семьи Швеции? Наследники чьего-нибудь громадного состояния? Из того, что рассказал мне Стивен Бэрд, мне известно, что его отец вторично женился и у него родился ребенок, девочка. Интересно, она еще совсем маленькая или уже нет? Сколько ей лет? Пять? Десять? А ее мать – кто она? Популярная певица? А может, ее отец – дипломат? Интересно, насколько активно Стивен Бэрд собирается принимать участие в заботах о своей единокровной сестре?

Однако, к моему разочарованию, поиск ответов на все эти вопросы мне вскоре приходится прекратить. Все женщины по имени Колетт Бэрд, которых мне удалось отыскать в интернете, явно были не теми. Выяснилось, что одна из них живет в Великобритании. Еще одну я обнаружила в Сингапуре – оказалось, что она графический дизайнер и работает на фрилансе. Однако Колетт Бэрд, живущую в Нью-Йорке, мне обнаружить не удалось. И в соцсетях она никаких следов не оставила, что в наше время, на мой взгляд, довольно сложно. Либо она не знает, как пользоваться «Твиттером» и не признает современные технологии, либо просто помешана на конфиденциальности.

Но одну ссылку я все-таки нашла – одну-единственную. Она вела на сайт местной детской больницы, где Колетт Бэрд в течение последних десяти лет является – или числится – членом совета директоров. Оказывается, она входит в Женский комитет 100 – это нечто вроде элитного клуба. Он известен, в частности, тем, что вступительный взнос в него составляет полмиллиона долларов. В статье было сказано, что Колетт – президент клуба и занимается сбором денежных средств. И наконец (вот оно!), в материале я обнаружила фотографию – самый обычный снимок анфас, на котором Колетт стоит на фоне всем прекрасно известных коринфских колонн нью-йоркского Метрополитен-музея. На фото она одета в бальное платье, ее светлые волосы уложены в высокую прическу. Надо признать, выглядит она на снимке просто ослепительно – настоящий символ Нью-Йорка. Утонченность и именитость, красота и изящество. Властность и спокойствие духа, которые дает осознание того факта, что ты имеешь в своем полном распоряжении целые горы денег, а следовательно, тебе доступна вся роскошь, которую они могут дать: дизайнерские платья, невероятные драгоценности, услуги лучших парикмахеров, отдых на лучших курортах мира, эксклюзивные рестораны. На губах Колетт играет улыбка победителя.

Каким-то образом мне удалось понять все это по одной небольшой фотографии – Колетт Бэрд на ней прямо-таки излучает непоколебимую уверенность в себе и в собственной исключительности. Значит, она, судя по всему, не просто знаменитость или певица – похоже, Колетт всерьез занимается благотворительностью.

Что же касается ее мужа, то о нем мне тоже удалось отыскать лишь очень скудные сведения, хотя их оказалось все же несколько больше, чем информации о его супруге. Его зовут Алекс Бэрд, он инвестор, вкладывающий деньги в коммерческую недвижимость, имеет собственную фирму, а его офис находится неподалеку от Линкольн-центра. Я нашла несколько статей с упоминаниями о нем, но в основном это маловразумительные репортажи об открытии каких-то объектов с описаниями торжественных процедур перерезания ленточек, а также сообщения о выигранных в ходе тендеров контрактах. В материалах присутствуют и фотографии, где Алекс Бэрд снят рядом с мэром и главным городским инспектором, плюс несколько снимков с каких-то светских раутов, на которых мистера Бэрда запечатлели в смокинге.

Однако какой-либо личной информации о семье Бэрд я нигде не нашла. Ни одного упоминания о дочери, ни одного ее фото. Удалось, впрочем, накопать кое-что о Стивене, сыне Алекса от первого брака. На сайте компании отца ему посвящен один абзац – в нем Стивен представлен как сотрудник фирмы, окончивший Корнелльский университет. Однако фотографии нет – есть лишь краткое упоминание о том, что он является сыном мистера Бэрда. И никаких аккаунтов ни на «Фейсбуке[3]», ни в «Твиттере» – ни у того ни у другого.

Что это за люди?

Я думаю о разнице в возрасте между Стивеном и его единокровной сестрой. Наверное, это очень странно, когда твой отец через много лет вдруг снова женится и у него рождается маленький ребенок, который сильно младше тебя. Стивен, наверное, чувствует себя по отношению к малышке не столько старшим братом, сколько дядей. Но они, должно быть, достаточно близки и тесно общаются, если именно он отвечает на звонки кандидатов на должность няни, которая будет присматривать за девочкой.

Наконец домработница возвращается и с сияющей улыбкой на лице громко произносит мое имя. Я встаю и вдруг замечаю в углу нечто странное. Это круглый стол на одной ножке. У дальнего его края я вижу какой-то предмет, накрытый куском голубой ткани, похожим на носовой платок. Однако он слегка сбился на одну сторону, и я различаю край фотографии в рамке. Да, это фото маленькой девочки. Оно черно-белое, и мне удается разглядеть, что у нее светлые волосы, подвязанные лентой, и что челка аккуратно подстрижена над самыми бровями. Ребенок еще совсем маленький, на вид девочке два или три года. Должно быть, няню ищут именно для нее. Но зачем нужно было прикрывать фотографию платком?

Может, это просто случайность. Или таким образом члены семьи по тем или иным причинам подготовились, чтобы отвергнутые на первом этапе кандидаты не могли никому рассказать, как именно выглядит девочка.

Важнейшее требование – конфиденциальность – так было написано в объявлении.

Я встречаюсь глазами с домработницей. Если женщина и поняла, что мне все же удалось увидеть фото, то она никак этого не показала. Она протягивает в моем направлении руку и жестом приглашает меня следовать за ней.

Глава 4

Колетт Бэрд замечает меня не сразу. Она сидит в кресле и негромко разговаривает с кем-то, кто находится за его спинкой. Вероятно, там прячется ее дочь. Что говорит девочка, я не слышу, но ясно, что она совсем маленькая и старается сделать все возможное для того, чтобы ее не было видно.

Что говорит девочке ее мать, я тоже расслышать не в состоянии, а потому стараюсь хотя бы мельком разглядеть ребенка. Но роскошное кресло имеет огромные размеры, у него высокая спинка, а обитый красивой тканью изгиб сиденья опускается почти до самого пола. К тому же миссис Бэрд сидит в кресле таким образом, что у меня не остается шансов рассмотреть что-либо позади нее.

Я предпринимаю еще одну попытку заглянуть под кресло – меня будоражит мысль о том, что, возможно, я сейчас познакомлюсь с дочерью хозяйки дома. Я умею ладить с детьми – по крайней мере, мне так кажется. Девочке нужно лишь выбраться из своего укрытия и взглянуть на меня – и все пойдет как по маслу. Мы с ней можем поиграть во что-нибудь прямо здесь, на виду у матери. Я бы восхитилась ее платьем и предложила показать мне своих кукол.

Однако Колетт Бэрд не торопится представлять меня дочери. Собственно говоря, она на меня даже не смотрит. Ничто не говорит о том, что она заметила мое появление в комнате – настолько она поглощена беседой с малышкой. Женщина мелодично раз за разом повторяет какую-то фразу, потом тянется вниз, чтобы взять дочурку за руку.

Отведя от нее глаза, я быстро окидываю взглядом комнату. Ее интерьер без преувеличения можно назвать изысканным. В одном конце помещения находится камин, огромная топка которого закрыта кованой металлической решеткой. Потолок расположен на десятифутовой высоте, громадные окна выходят на Рузвельт-парк и прекрасно известное всем и каждому здание Американского музея естественной истории – боже мой, оно расположено совсем рядом, практически по соседству. Пол покрыт паркетом из белого дуба, уложенным «елочкой». Каминная полка и стеклянный столик тесно заставлены предметами антиквариата. На стене рядом с дверью висят бесценные картины. Противоположная стена украшена гобеленом европейского производства, на котором изображены придворные дамы, прогуливающиеся по яблоневому саду. Комната напоминает художественную галерею.

Я снова перевожу взгляд на миссис Бэрд и довольно неуклюже переступаю с ноги на ногу в надежде привлечь внимание хозяйки. Мне приходит в голову мысль, что я смогу это сделать, если попытаюсь откашляться, но все же у меня нет уверенности, что миссис Бэрд это услышит. Она в данный момент пребывает в другом мире, переживая весьма интимный момент общения с ребенком.

Проходит еще несколько секунд, и я решаюсь заговорить.

– Миссис Бэрд, – делаю я попытку окликнуть хозяйку. Однако из моего горла вырывается только какой-то невнятный писк.

Колетт Бэрд сначала никак на него не реагирует, но затем говорит:

– Одну секунду, дорогая.

При этом я не вполне понимаю, кому именно адресованы эти слова – мне или девочке, которая возится на полу за креслом.

Я молча продолжаю неподвижно стоять на месте. Наконец взгляд миссис Бэрд падает на меня, и рука, которой она ласкает дочь, неторопливо накрывает сверху другую ее руку, лежащую на коленях, на которой я успела разглядеть кольцо с большим сапфиром и россыпью бриллиантов. Пальцы этой руки плотно сжаты – женщина явно держит в ней какой-то небольшой предмет. Что бы это ни было, она крепко прижимает предмет к себе.

Итак, Колетт Бэрд поднимает на меня глаза. Я внимательно вглядываюсь в лицо сидящей передо мной женщины, которая жертвует миллионы долларов на благотворительность, помогая детским больницам.

Она сидит в кресле, скрестив ноги. На ней элегантное темное, сливового цвета платье – не в обтяжку, но все же достаточно плотно облегающее фигуру. Ее лицо довольно сильно накрашено – но все же без излишеств. Косметика явно дорогая, так что сразу становится ясно – перед тобой женщина, которая не только может позволить себе ее покупать, но и имеет достаточно свободного времени, чтобы часами с ней экспериментировать. Светлые, золотистого оттенка волосы женщины зачесаны назад. На ногах у нее уникальные в своем роде туфли со стразами на невысоком каблуке – настоящие туфли от Маноло Бланика. Я видела такие в модном журнале. Те, что на миссис Бэрд, темно-лиловые – они прекрасно гармонируют по цвету с платьем.

Меня охватывает благоговейный трепет. Женщина, сидящая передо мной, умопомрачительна, она выглядит как королева. Она красива естественной, природной красотой, которую – в этом я нисколько не сомневаюсь – передала и дочери. Эти женщина и девочка, наверное, похожи друг на друга, как две капли воды – разумеется, с поправкой на возраст. И еще миссис Бэрд женщина добрая – по крайней мере, если судить по ее внешности. Я не могу удержаться и тут же, ощутив при этом укол вины, представляю себе, каково бы это было, если бы меня воспитывала не тетушка Клара, а кто-то вроде Колетт Бэрд.

Она наконец меня замечает. Я нервно приглаживаю челку, которую старательно отращивала в течение последних шести месяцев. При этом я ужасно рада, что надела серьги в виде колец – подарок тети Клары. Они, правда, простые, но выглядят довольно элегантно. Тетушка сказала, что они принесут мне удачу, и в этот момент я очень надеюсь, что она окажется права.

У меня пересохли губы, но я держу себя в руках и стараюсь не облизывать их. От волнения я все время совершаю какие-то мелкие, суетливые движения – невозможно сохранять уверенность в себе, когда стоишь перед таким человеком, как Колетт Бэрд.

– Привет, – говорит она тепло и дружелюбно – примерно так же, как домработница.

Я улыбаюсь в ответ.

Миссис Бэрд, не вставая с кресла, слегка изворачивается и, сунув руку за спинку кресла, ловит прячущуюся там дочку.

Я решаю воспользоваться подходящим моментом:

– Это ваша малышка?

Миссис Бэрд на секунду замирает в кресле, а я отступаю на шаг назад и продолжаю:

– Она у вас стеснительная? Ну, ей не стоит стесняться – по крайней мере, в моем присутствии. Она может выйти и показаться в любой момент – как только захочет.

После моих слов миссис Бэрд расслабляет руку, которой держала ребенка, скрывающегося позади нее, и я тихонько вздыхаю с облегчением. Хозяйка еще раз ласково поглаживает пальцами девочку и с улыбкой тихонько шепчет что-то, а затем снова поворачивается ко мне.

Наконец она жестом предлагает мне присесть на стул. Я делаю это с большой осторожностью, прекрасно осознавая тот факт, что под ногами у меня уникальный турецкий ковер удивительной мягкости с трехдюймовым узорчатым ворсом, а стул, на который я сажусь, – антикварная вещь в стиле барокко. Опустившись на него, я ставлю сумочку на пол и, не удержавшись, бросаю любопытный взгляд на ниспадающие на пол шторы, на изготовление которых пошло множество ярдов вышитого французского шелка. В поле моего зрения попадают также стеклянные скульптуры на столике, каждая из которых, по всей видимости, стоит десятки тысяч долларов.

– Я всегда восхищаюсь людьми, которые хотят работать нянями, – говорит миссис Бэрд. – Как нужно любить малышей, чтобы по своей воле присматривать за чужими детишками. А у вас есть свои дети, мисс…

Моя собеседница оглядывается, словно надеется обнаружить где-то рядом листок с подсказкой.

– Сара Ларсен, – говорю я и тут же добавляю: – Нет, у меня нет детей.

Миссис Бэрд смотрит на мои руки, а затем весьма выразительно переводит взгляд на мою сумочку.

– А резюме вы принесли?

Я смущенно поеживаюсь и тут же решаю, что в сложившейся ситуации мне следует быть максимально откровенной.

– Мне нужно кое-что вам сказать, – заявляю я и, собравшись с духом, признаюсь: – Я никогда раньше не работала няней.

После этих слов я жду какой-то реакции, но ее не следует – если не считать того, что на губах миссис Бэрд появляется мягкая улыбка. И тогда я продолжаю:

– Понимаете, я работаю официанткой в ресторане в Ист-Виллидж.

Моя собеседница удивленно поднимает брови. Я чувствую себя обманщицей и гадаю, сколько еще времени она позволит мне сидеть перед ней на стуле, прежде чем вежливо попросит меня уйти, поблагодарив за потраченное время. На самом деле, какой нормальный человек доверит своего ребенка няне, у которой нет никакого опыта?

Я жду, что вот-вот и сама миссис Бэрд, и ее дочка громко рассмеются, но ни та ни другая не издают ни звука.

Более того, по удивленному взгляду миссис Бэрд я понимаю, что она ожидает продолжения моего рассказа. Да-да, она явно ждет, что еще я скажу.

Что ж, будем считать, что она дает мне шанс.

– Но мне очень хотелось бы стать няней, – говорю я. – Ладить с детьми я умею. Поскольку я работаю в ресторане, мне сотни раз приходилось иметь дело с малышами. Я ухаживала за своей тетей, когда она болела. Я молодая, очень энергичная и очень надеюсь, что вы дадите мне возможность попробовать проявить себя. Думаю, я могла бы оказаться полезной для вас и вашей семьи. И я постараюсь подружиться с вашей дочкой. Уверена, со временем она меня полюбит.

Я делаю паузу и опускаю глаза, понимая, что все сказанное прозвучало очень жалко и что через несколько секунд я снова окажусь на улице.

– Послушайте, мне нравится ваша откровенность, – говорит миссис Бэрд, несколько раз удивленно моргнув, и я чувствую, что тугой узел, затянутый где-то у меня в груди, начинает понемногу ослабляться. – Знаете, сейчас так трудно найти подходящих людей. Я верю, что вы умеете ладить с детьми. Это, конечно, смешно – как можно сказать что-либо подобное о человеке, с которым познакомился всего несколько минут назад. – Моя собеседница смотрит мне прямо в глаза: – Скажите, вам нужно много времени, чтобы добраться сюда оттуда, где вы живете?

Если она имеет в виду пеший переход до поезда метро, ходящего по линии L, пересадку и поездку на поезде, идущем на север по линии 1, а затем еще один пеший переход до дома, в котором живет семейство Бэрд, то на это времени потребуется не слишком много – максимум тридцать-сорок минут.

Меня же так и подмывает сказать миссис Бэрд, что для того, чтобы работать в таком месте, где живет она и ее домочадцы, я готова ежедневно преодолевать своим ходом много миль. В итоге я ограничиваюсь короткой фразой:

– Ездить сюда мне недалеко.

– Иногда, когда услуги няни понадобятся срочно, я готова посылать водителя, чтобы он привозил ее к нам. Так уже бывало множество раз. Говорите, вы живете в Ист-Виллидж?

Я киваю, моя собеседница тоже.

– Что ж, думаю, что с этим водитель справится. – У меня радостно екает сердце – тон у миссис Бэрд весьма обнадеживающий. Она снимает со своего платья невидимую соринку. – Расскажите мне о себе. Что мне следует о вас знать?

Что такая женщина, как Колетт Бэрд, может захотеть знать о такой девице, как я?

– Выросла я в Вирджиния-Бич. Какое-то время посещала колледж, а в свободное от учебы время обслуживала столики в ресторане. А полтора года назад переехала в Нью-Йорк.

– А по какой причине вы решили приехать сюда?

– Мне хотелось каких-то новых возможностей. Я решила, что здесь у меня будет больше шансов добиться успеха. Ведь Нью-Йорк – это настоящий плавильный котел, в который стекаются люди со всего мира, верно? Моей мечтой всегда было заниматься дизайном одежды, именно на дизайнера я и училась. В Нью-Йорке есть все для того, чтобы моя мечта осуществилась, – разве не так?

– Разумеется, так, – с улыбкой отвечает моя собеседница и скрещивает ноги, обутые в уникальные дизайнерские туфли. – Значит, Вирджиния-Бич, вы говорите? – Тут взгляд миссис Бэрд устремляется куда-то вверх: – Не могу вспомнить, приходилось ли мне там когда-нибудь бывать. Я очень много путешествовала, но… – Брови миссис Бэрд сходятся на переносице: – Нет, это место мне определенно не запомнилось.

– И это неудивительно, – говорю я. – Если только вы не любите переполненные пляжи и рестораны, где не очень-то хорошо готовят рыбу и морепродукты.

На губах миссис Бэрд снова появляется улыбка:

– Я вижу, вы по-прежнему откровенны.

Я перевожу дух – похоже, мне удалось заработать еще несколько очков в свою пользу.

– А ваша семья? – интересуется миссис Бэрд. – Где ваши родственники?

– Мои родители умерли, когда я была еще ребенком.

Моя собеседница слегка прищуривается, и в ее глазах появляется ставшее мне хорошо знакомым сочувственное выражение – люди всегда реагируют таким образом, если я, рассказывая о себе, сообщаю им эту подробность. Но я уже давно привыкла к этому и не придаю такой реакции большого значения. И потом, когда родителей не стало, мне было всего пять лет. Я помню их только по рассказам тетушки Клары и по тем фотографиям, которые она хранила в своем альбоме.

– Меня воспитала моя тетя, – продолжаю я. – А я помогала ухаживать за ней перед тем, как она умерла – это случилось несколько лет назад.

Я чувствую, что моей собеседнице снова становится меня жалко, но на этот раз я опускаю глаза. Со времени смерти тети Клары прошло три года, но мне по-прежнему трудно говорить об этом. В отличие от воспоминаний о моих родителях, воспоминания о тетушке никуда не делись, они постоянно живут во мне – даже сейчас. Именно она научила меня всему. Мне было очень тяжело видеть, как она страдает, и при этом не иметь возможности как-либо ей помочь. С теми весьма ограниченными ресурсами, которые были в нашем с ней распоряжении, мы обе делали друг для друга все возможное.

– Мне очень жаль, – говорит миссис Бэрд.

Я поднимаю на нее глаза – мне совсем не хочется, чтобы она приняла меня за эмоционально неустойчивую особу, неспособную справиться с работой няни. Я не имею права расплакаться – нет, только не сейчас.

– Моя тетя была необыкновенным человеком. Когда она умерла, я почувствовала, что мне незачем больше оставаться в Вирджинии. По ее словам, сама она очень любила Нью-Йорк и всегда хотела вернуться сюда.

После моей последней фразы на лице миссис Бэрд появляется удивленное выражение:

– Она сама была из Нью-Йорка? И откуда именно?

– Из Бруклина. Она работала в страховой компании и каждый день ездила в офис на метро.

– А как она оказалась в Вирджиния-Бич?

– Она хотела найти подходящее место, где могла бы воспитывать меня после того, как мои родители умерли. И делала для меня все, что могла. Например, она научила меня ездить на велосипеде. Была волонтером в моей школе. Помогала мне с математикой.

– Похоже, она была замечательной женщиной.

– Несомненно, – киваю я. – Самой лучшей на свете.

От воспоминаний на меня накатывает теплая волна. И теперь я уже сожалею о том, что еще совсем недавно пожелала, чтобы у тети Клары было столько же денег, сколько у Колетт, чтобы она могла показать мне, как сильно она меня любит. На самом деле она показывала мне это постоянно – каждый день и всеми возможными для нее способами.

– Значит, получается, что вы теперь как бы идете по ее следам, – говорит Колетт с сияющими глазами. – Вы делаете память о ней живой – ведь вместе с вами и ее душа перенеслась в Нью-Йорк.

Я наклоняю голову – до сих пор мне ни разу не доводилось думать об этом в таком ключе. Да, для тети Клары Нью-Йорк был ее городом, и при жизни она много рассказывала мне о нем – например, где пекут самые вкусные рогалики, на каком фермерском рынке в Брайант-парк нужно покупать продукты, в каких клубах лучше всего слушать джаз, как бесплатно воспользоваться паромной переправой на Стейтен-Айленд, из гавани которого можно было наслаждаться видом небоскребов Манхэттена.

Уже после того как она умерла, я часто представляла ее себе – еще молодую и энергичную. Тогда ее каштановые волосы обычно были собраны в хвост – это рак превратил их в жидкий неопрятный пучок, а потом и вовсе уничтожил. Слушая тетю, я представляла, как она стоит на палубе парома, опершись на поручни ограждения, и глядит на раскинувшийся перед ней огромный город, обещавший ей счастливое будущее и жизнь с любимым мужчиной. Ради меня тетя Клара отказалась от всего – от личной жизни, от карьеры. И уехала в другой штат воспитывать меня – одна.

Да, тетя Клара бросила ради меня все.

Потом мои мысли следуют в другом направлении – и я начинаю думать о том, что, пожалуй, переехав в Нью-Йорк, я в действительности воплощаю в жизнь мечту моей тети и тем самым словно бы возвращаю и ее саму домой. И что в таком случае у меня есть ангел, который откуда-то сверху присматривает за мной.

Между тем миссис Бэрд перестает задавать мне вопросы. Она смотрит на меня с явным любопытством, словно готова была бы отдать миллион долларов за то, чтобы я поделилась с ней воспоминаниями, которые сейчас роятся в моей голове. Но она не произносит ни слова, не пытается влезть ко мне в душу – просто дает мне возможность посидеть спокойно и насладиться ими.

Так проходит пять минут. Это самое странное собеседование из всех тех, на которых мне приходилось бывать.

– Да, я согласна с вами – наверное, действительно ее душа перенеслась вместе со мной в Нью-Йорк, – говорю я.

Миссис Бэрд улыбается. Я слегка меняю позу и пытаюсь снова сосредоточиться на решении стоящей передо мной задачи – успешно пройти собеседование. В то же время мне ужасно хочется поинтересоваться, могу ли и я, со своей стороны, задать несколько вопросов. В конце концов, я ведь еще даже не познакомилась с дочерью миссис Бэрд. А мне бы очень хотелось узнать о ней побольше. Меня, например, очень удивило то, что маленькая девочка так долго тихо сидит за креслом и никак не дает о себе знать.

– А сколько лет вашей дочери? – спрашиваю я, собравшись с духом.

– Ей почти четыре. Кроме того, у меня есть тридцатидвухлетний приемный сын – собственно, это сын моего мужа от предыдущего брака. Он время от времени живет у нас. – Миссис Бэрд чуть наклоняет голову: – Кажется, вы говорили с ним по телефону?

Я киваю и жду, что она расскажет еще что-нибудь о своей дочери, но тут она издает негромкий смешок, осознав, что допустила оплошность.

– Извините, – говорит она, – просто я веду себя так, как будто мне никогда раньше не приходилось проводить собеседования. – Миссис Бэрд снова хихикает и прикрывает ладонью рот. На секунду между губ, накрашенных красной помадой, мелькает полоска безупречно белых зубов. – Вы, должно быть, подумали… – Женщина на секунду умолкает и делает глубокий вдох и выдох, стараясь успокоиться. Похоже, она нервничает не меньше меня – и это странно, поскольку это ведь она нанимает няню.

– Мою дочурку зовут Пэтти, – говорит миссис Бэрд после небольшой паузы, лучась улыбкой. – И она самый любимый, самый важный для меня человек во всем мире. В июле мы отметим ее четвертый день рождения.

Итак, девочку зовут Пэтти, и летом этого года ей исполнится четыре годика. Что ж, думаю, я справлюсь.

Я бросаю взгляд туда, где прячется ребенок.

– А можно мне с ней познакомиться?

– Скоро будет можно, – отвечает миссис Бэрд и тут же добавляет: – Понимаете, обычно я, проводя первую беседу с теми, кто претендует на должность няни, даю Пэтти возможность послушать наш разговор. Затем те, кто проходит отбор, могут вернуться для продолжения беседы.

– Разумеется, – киваю я. – Скажите, а какая она – Пэтти? – интересуюсь я, инстинктивно глядя туда, где скрывается девочка. Она по-прежнему не выходит из своего укрытия.

Внезапно мне приходит в голову мысль: а что, если семья Бэрд не просто так настаивает на конфиденциальности? Что, если за этим стоят какие-то особые обстоятельства? Скажем, девочка может быть больна или травмирована в результате какого-нибудь несчастного случая, который обезобразил ее внешность. Но если это так, разве Бэрды не предпочли бы нанять кого-то, кто способен, помимо прочего, при необходимости оказать ребенку полноценную медицинскую помощь?

Однако, судя по поведению миссис Бэрд, мои предположения беспочвенны.

– Она замечательная, – говорит моя собеседница. – Настоящий маленький ангел. У нее светлые волосы – как и у меня, но… – Миссис Бэрд трогает свою прическу и снова издает негромкий смешок. – Она натуральная блондинка, в то время как я всего лишь пытаюсь ею оставаться. Она обожает всякие придуманные истории и сказочных принцесс. Она очень застенчива и обожает прятаться – похоже, такую модель поведения она подсмотрела у героини какого-то фильма. Терпеть не может арахисовое масло. Не любит горки в виде туннелей – похоже, она боится там застрять. И еще она не любит летать самолетом, и это просто провал. Прежде мы очень много путешествовали, так что остается надеяться, что она перерастет этот страх. Ну и еще она очень любит диснеевские мультики и чайные вечеринки, а также обожает слушать сказки на ночь.

Миссис Бэрд переводит дух – чувствуется, что ее собственный рассказ вызвал у нее прилив эмоций. Немного успокоившись, она добавляет:

– На следующий год Пэтти пойдет в садик, и это ужасно – не могу поверить, что она уже совсем большая. – Женщина покачивает головой: – Просто удивительно, как летит время.

– Судя по вашим словам, ваша дочь – просто чудо, – говорю я совершенно искренне. На самом деле, если все так, как рассказала миссис Бэрд, то присматривать за такой девочкой – это не работа, а просто мечта. Нужно только не пичкать ее арахисовым маслом и избегать горок в виде туннелей – уж это-то мне по силам. Не такая уж трудная задача, как мне кажется.

Я уже представляю себе, куда отведу Пэтти: магазинчик неподалеку от Коламбус-Серкл, где регулярно проводят детские праздники, угощая малышей чаем и печеньем. Прилавок там всегда украшен кусками торта с глазурью всех цветов радуги – словом, не магазин, а мечта любого ребенка.

Если Пэтти выйдет из-за кресла, я, может быть, расскажу ей про это место. И мы условимся, когда вместе сходим туда.

Глава 5

– Эй, Ларсен, не надо пытаться проскользнуть сюда незаметно, когда являешься на работу позже положенного!

Я действительно опоздала на смену в ресторане «Очаг», и Пол этим весьма недоволен. Мои попытки оправдаться ни к чему не приводят, и в какой-то момент я ловлю предостерегающий взгляд Джонатана, находящегося в противоположном конце ресторанного зала, – он, похоже, хочет сказать мне: «Осторожнее, полегче на поворотах». В его части зала все уже готово к приему посетителей – столики протерты, приборы расставлены по местам.

– Прошу прощения, – говорю я и чуть ли не бегом отправляюсь в подсобку, чтобы положить сумочку в мой персональный ящичек для вещей.

– Прощу прощения, – передразнивает меня Пол и корчит лицо в презрительной гримасе. – Ты вечно просишь прощения – на этой неделе это уже третий раз.

Оказавшись вне поля его зрения, я закатываю глаза и торопливо повязываю черный фартук. Когда я возвращаюсь в зал, Джонатан молча указывает пальцем в мою часть, и я вижу, что он уже успел протереть столы. Спасибо, произношу я беззвучно, одними губами. Запихивая несколько ручек в карман фартука, я посылаю Джонатану улыбку, чтобы показать ему – со мной все в порядке, я в хорошем настроении и собеседование в семье, подыскивающей няню, как мне кажется, прошло успешно.

Рядом со мной возникает Амелия – ей тоже хочется убедиться, что со мной все нормально. Она вручает мне блокнот для приема заказов и говорит:

– Вот что, детка, пора тебе начать приходить на работу вовремя.

В ответ я едва заметно киваю. Мы подружились примерно шесть месяцев тому назад, когда стали вместе ходить развеяться после работы. Я знаю, что она подменит меня в мою смену, если это будет нужно, но ей, как и Джонатану, прекрасно известно, что я не могу позволить себе терять чаевые.

– Я знаю, – негромко говорю я Амелии. – Просто были неотложные дела.

Амелия движением подбородка указывает на Джонатана:

– Твой возлюбленный подготовил для тебя твою часть зала. Хороший парень – держись за него, – говорит Амелия и подмигивает мне, а затем отходит в сторону, увидев, что старшая официантка ведет группу клиентов к одному из ее столиков.

Я тоже срываюсь с места, решив, что расскажу Амелии о своей попытке наняться на должность няни и о собеседовании попозже. Она не осудит меня за желание заполучить еще одну работу – ей известно, что я погрязла в долгах по самые уши и отчаянно ищу выход из положения. Она не раз оплачивала мои счета в баре, когда знала, что я совсем на мели.

Я торопливо раскладываю на столах приборы, когда у меня в заднем кармане начинает жужжать телефон. Взглянув на экран, я вижу номер, начинающийся с цифр 1-800. Это опять звонят по поводу очередного просроченного платежа. Страх сдавливает мне горло, и я, борясь с ним, с усилием сглатываю и чувствую, как неприятный холодок сползает куда-то в живот – так бывает всегда, когда мне звонят с этого номера. Я запихиваю телефон обратно в карман в надежде, что еще хотя бы день смогу избегать контакта с кредиторами.

* * *

Снова проверяя телефон несколько позже, я обнаруживаю голосовое сообщение длиной в минуту – от Стивена Бэрда, а не от его мачехи. Он приглашает меня прийти еще раз. По его словам, миссис Бэрд считает, что я буду хорошей няней для ее маленькой дочери, но со мной хотят обсудить еще кое-какие вопросы. Стивен интересуется, смогу ли я подъехать завтра к трем часам дня.

Я просто не могу поверить в происходящее. Мне было ясно, что нам с миссис Бэрд удалось найти общий язык, но я предполагала, что она все же захочет побеседовать с более квалифицированными претендентами – и вот вдруг выясняется, что она дает мне еще один шанс. От радостного возбуждения у меня в груди становится тепло. Если я смогу зарабатывать больше денег, я наконец смогу без страха отвечать на звонки коллекторов. И, в конечном итоге, сумею выбраться из длинного, темного туннеля на свет.

Но затем я невольно морщусь от вновь нахлынувших неприятных мыслей. Если встреча назначена на три часа дня, то, пойдя на нее, я пропущу всю первую часть моей смены в ресторане, и Полу это не понравится – особенно учитывая мое сегодняшнее опоздание. Весь вечер, когда я проходила мимо него на кухне, он бросал в мою сторону недовольные взгляды. Я умоляю Джонатана выйти в мою смену в его единственный выходной, и он соглашается. Крепко сжав мои руки, он говорит:

– Ты справишься. Если они наймут кого-то другого, то они просто сумасшедшие.

* * *

Консьерж узнает меня и здоровается:

– Эй, эй, вы вернулись. Значит, второй раунд, а?

Я в ответ радостно улыбаюсь и едва не пускаюсь вприпрыжку – меня переполняют радость и предвкушение успеха. У меня есть не только шансы на то, что меня возьмут на работу, но и возможность снова увидеть миссис Бэрд. И, наверное, я смогу познакомиться с Пэтти.

– Вы ведь помните дорогу? – интересуется консьерж. – Вам на лифте на двенадцатый этаж.

С этими словами он открывает дверь подъезда. Когда я прохожу в нее, он протягивает мне руку в белой перчатке и представляется:

– Малкольм.

– Сара, – отвечаю я, пожимая его руку.

– Рад с вами познакомиться, Сара.

Лифт поднимает меня на двенадцатый этаж. Сердце уходит в пятки – кабина движется очень быстро.

К моему удивлению, на этот раз дверь мне открывает не домработница. Я вижу перед собой мужчину, на вид которому тридцать с небольшим.

– Я Стивен Бэрд, – с улыбкой говорит он, пропуская меня внутрь. – Добро пожаловать.

Не успеваю я сделать и нескольких шагов, как он спрашивает, не хочу ли чего-нибудь попить.

– Может быть, воды? Или кофе?

– Нет, благодарю вас, – отвечаю я, обернувшись.

Нигде нет ни миссис Бэрд, ни домработницы. Пэтти я тоже не вижу.

Стивен ведет меня не в гостиную, а куда-то в другое место, по другому коридору – пол в нем выложен черным и белым мрамором, и мои каблуки звонко стучат по нему.

Бэрд-младший приводит меня в комнату, которая явно является частью его личного пространства – это видно по стенам, отделанным темными панелями из древесины ореха, и по мебели из красного дерева. На полках книжного шкафа я вижу небольшую библиотеку, состоящую, как я думаю, из первых изданий, на стене большой телевизор, на столе ноутбук «Макинтош» и всего одну ручку – ничего больше. Видимо, Стивен Бэрд любит порядок. Рядом с компьютером лежит один-единственный лист бумаги, и я пытаюсь разглядеть, что на нем написано – может быть, это копия объявления о поисках няни? Кроме того, на столе стоят чайник, тарелка с бутербродами и две керамические чашки.

– Вы уверены, что ничего не хотите? – спрашивает Стивен, кивая в сторону стола.

Небольшие по размерам бутерброды имеют треугольную форму, корочка с хлеба срезана. Один из них, похоже, намазан джемом. Я снова вежливо отказываюсь, отрицательно покачав головой.

– Тогда, может быть, просто чаю?

Прежде чем я успеваю ответить, Стивен принимается разливать чай по чашкам. Затем он интересуется, нужен ли мне сахар.

Ну что ж, если он так настаивает… И я вежливо прошу Стивена положить в мою чашку один кусочек.

Стивен широко улыбается – похоже, ему нравится роль хозяина, в качестве которого он в данный момент выступает. Пользуясь возможностью продемонстрировать свое гостеприимство, он вручает мне чашку и приглашает присесть. Когда я опускаюсь на кожаную подушку дивана, она слегка скрипит подо мной.

Стивен одет так, словно у него сегодня выходной: на нем серый тонкий свитер с V-образным вырезом, свободные брюки и коричневые мокасины. Волосы у него русые с рыжеватым оттенком – вероятно, этот оттенок он унаследовал от своего отца, мистера Бэрда, с которым я надеюсь в свое время познакомиться. Фигура у Стивена стройная, и я представляю, как по утрам он бегает трусцой в Центральном парке, наматывая милю за милей, или днем часами играет в теннис. Разве не так проводят время богатые люди? Или, может, у него пожизненное членство в каком-нибудь элитном фитнес-клубе? Роста в нем как минимум шесть футов, щетины на подбородке у него почти нет.

Стивен смотрит, как я, поднеся чашку к губам, делаю глоток.

– Спасибо, что вы вернулись, – говорит он и тоже садится. Я снова слышу скрип диванной кожи. – Я очень ценю то, что вы нашли для этого время.

– Что вы, что вы, я все понимаю, – говорю я, пытаясь представить, как вела бы себя на моем месте деликатная женщина, являющаяся высокопрофессиональной гувернанткой с большим опытом работы. – Полагаю, вы хотите найти няню как можно скорее.

– Да, так оно и есть. Особенно моя мачеха. Ей было бы гораздо комфортнее, если бы здесь вместе с ней и Пэтти постоянно находился кто-то еще.

Я киваю.

– Колетт, похоже, не слишком беспокоит то, что у вас отсутствует опыт работы няней, – говорит Стивен, и я напрягаюсь в тревожном ожидании. – Думаю, она считает, что у вас большой потенциал и что вы сможете быстро всему научиться.

После этих слов у меня с сердца падает камень.

– Вы понравились ей с первого же взгляда, – заключает он.

– Я так рада это слышать, – говорю я и тихо вздыхаю с облегчением. – Мне тоже показалось, что нам удалось найти общий язык.

– Она сказала, что ваше с ней общение было похоже на самый обычный разговор, а не на собеседование. Как будто две подруги посидели вместе за кофе и поболтали. – Стивен улыбается. – Для нее это важно.

Я снова испытываю прилив облегчения.

– Я знаю, – продолжает Стивен, – что моя мачеха захочет снова встретиться с вами, чтобы продолжить разговор. Но я тоже хочу поговорить со всеми, чьи кандидатуры мы всерьез рассматриваем. Думаю, вы понимаете, что это необходимо, не так ли? Мой отец очень занятой человек, с ним вы вряд ли будете каким-либо образом пересекаться. В основном вам предстоит контактировать с моей мачехой. Ну а я тот человек, который занимается всякими бытовыми вещами – например, определяет и контролирует график платежей и тому подобное.

– Понимаю, – снова говорю я.

– Если вы будете наняты, вам потребуется находиться здесь пять дней в неделю, то есть с понедельника по пятницу, с девяти часов утра до трех или четырех часов дня. – Стивен помахивает рукой: – Впрочем, день на день не приходится. Иногда моя мачеха отпускает няню домой рано, чтобы побыть с Пэтти и во время тихого часа. Зарплата будет составлять тысячу двести долларов в неделю.

Тут мое сердце пропускает несколько ударов, а затем начинает колотиться как сумасшедшее: чтобы получать хотя бы приблизительно такие же деньги в «Очаге», мне пришлось бы работать по двенадцать часов каждый день.

– Пэтти не ходит в детский сад, а моя мачеха не работает – если не считать проводящихся время от времени заседаний совета больницы. Вообще Колетт редко выходит из дома. Она быстро устает, но не захочет вам это показыват – она скорее предпочтет переутомиться, чем позволит вам это заметить. Так что мы предпочитаем, чтобы она больше времени проводила дома и отдыхала. Еще она очень беспокоится за Пэтти, так что Пэтти, собственно, тоже практически никуда не выходит. Поэтому большую часть времени няня должна будет проводить здесь, в доме, с Колетт и девочкой. Вы сможете с ней играть и заниматься чем-то интересным – на ваше усмотрение. Тут полно игрушек и настольных игр, чтобы никто не скучал. И фильмов тоже. – Тут Стивен наклоняется ко мне и подмигивает: – Откровенно говоря, работа не пыльная.

Значит, мы почти не будем выходить из дома? Получается, мы практически все время будем находиться в этой крепости стоимостью во много миллионов долларов, где имеется бесчисленное количество настольных игр, мультиков и кинофильмов? Неудивительно, что миссис Бэрд вовсе не беспокоит отсутствие у меня опыта работы няней. Эта должность и правда просто мечта.

Все это кажется слишком прекрасным, чтобы быть правдой, и у меня снова возникают те же смутные сомнения, которые роились у меня в голове вчера. Может быть, маленькая девочка страдает какой-то болезнью или, скажем, получила травму, став жертвой несчастного случая? Тому, что ее никому не показывают и в основном держат дома, может быть множество причин. А что, если она на самом деле ребенок-инвалид и мне придется обеспечивать ей какой-то особенный уход?

Словно прочитав мои мысли, Стивен говорит:

– Вы не думайте, с Пэтти все в порядке. Просто для моей мачехи она очень много значит. Колетт долго не могла зачать ребенка, потом у нее было несколько неудачных беременностей. Так что для нее Пэтти – не просто ребенок, а ребенок-чудо, настоящий ангел. Потому-то она так за нее и беспокоится.

Мой собеседник откидывается на спинку дивана.

– Конечно, вам придется и по дому помогать. У нас есть домработница, Паулина – это самое удивительное человеческое существо в мире. – На губах Стивена появляется ласковая улыбка. – Я понятия не имею, как она могла столько времени уживаться с моими родителями. Она время от времени кое в чем помогает Колетт, когда речь идет об организации каких-то мероприятий – вроде званых обедов с участием светских дам. Бывает, что Паулина помогает моей мачехе подобрать соответствующий наряд и облачиться в него. Но это случается нечасто. Еще у нас есть Фредди – это мой любимец. Он наш семейный повар. Фредди готовит завтраки, обеды и ужины. Ну и перекусы для Пэтти тоже, так что вам не надо будет беспокоиться о том, чем кормить девочку.

Я стараюсь никоим образом не выражать восторга. Надо же, и обслуживающий персонал будет мне помогать – еще часть хлопот с плеч долой. Мне определенно все больше и больше нравится эта работа.

– А люди, о которых вы упомянули, живут здесь? – спрашиваю я.

– О нет, – отвечает Стивен и не без труда подавляет смешок. – В доме живут только члены семьи и Паулина. Она начала работать в нашей семье, когда я был еще ребенком. Мой отец попросил ее переехать к нам и помогать во всем, и она так и осталась с нами. – Стивен наклоняет голову и улыбается: – Мне она кажется просто незаменимой. Она все знает, обо всех заботится, за всем присматривает – даже мне в моих делах помогает.

Стивен разражается смехом, и я чувствую, как внутри у меня зарождается теплое чувство по отношению к нему.

– Паулина заправляет практически всем в доме, – продолжает Стивен. – Я живу здесь, но у меня есть еще апартаменты в Гринвиче. Когда мне хочется отдохнуть от всех, я сбегаю туда. – Стивен обводит взглядом комнату – мужскую нору, которая, однако, выглядит намного лучше и уютнее, чем все те комнаты, в которых мне доводилось жить. – Но мне все-таки нравится приезжать сюда. Здесь мой дом. Я здесь вырос. Когда на свет появилась Пэтти, это место стало домом и для нее.

Я смотрю на дверь, ведущую в другие помещения жилища Бэрдов.

– Как вы думаете, когда я смогу познакомиться с Пэтти?

– Скоро, – говорит Стивен. – Кстати, не хотите взглянуть на ее игровую комнату?

Я смотрю на него, и в моем взгляде, я думаю, без труда читается радостное предвкушение.

– Пойдемте со мной.

Стивен встает, забирает у меня чашку с чаем и ставит ее на стол позади себя. Выйдя из комнаты, мы шагаем по длинному коридору. На этот раз мне удается мимоходом заглянуть на кухню. Я успеваю увидеть много техники из нержавеющей стали, мраморную облицовку стен, большую вазу с фруктами на кухонной стойке, двойную духовку и еще что-то большое – кажется, это морозильная камера. У раковины стоит какой-то мужчина – он моет перья зеленого лука и выкладывает их на разделочную доску. На мужчине белый фартук. Поглощенный своим делом, он что-то негромко напевает – должно быть, это и есть Фредди, семейный повар.

Стивен продолжает быстро идти чуть впереди меня. Мы одну за другой минуем закрытые двери и наконец оказываемся в другом крыле апартаментов. Дойдя до конца коридора, Стивен распахивает очередную дверь.

Я вижу розовый ковер и розовые стены. Итак, это игровая комната Пэтти. Она огромная – настоящая страна чудес для ребенка ее возраста.

Комната производит на меня ошеломляющее впечатление – таких мне точно никогда не приходилось видеть. Именно так должна, наверное, выглядеть игровая ребенка, который может попросить у родителей все что угодно – в буквальном смысле этого слова. В одном углу комнаты я вижу детский стол, на котором разложены коробки с цветными карандашами и мелками и альбомы для рисования. Рядом с ним стоит расписанная вручную деревянная лошадка-качалка. В ее гриву вплетены розовые ленты, а рядом стоит стульчик-подставка, чтобы девочке было легче садиться в укрепленное на спине лошадки кожаное седло. Еще я вижу огромных размеров кресло-качалку, заваленное плюшевыми животными. На полу сидит плюшевая панда ростом чуть ли не в шесть футов – такую можно увидеть разве что в магазине игрушек Шварца. На оконных карнизах висят шторы из розового тюля. В центре комнаты располагается кукольный домик – размерами он не уступает грилю для барбекю. Пол под домиком и вокруг него застелен мягким игровым ковриком всех цветов радуги.

Я замечаю большой косметический набор – наверняка предмет гордости для маленькой хозяйки комнаты. Безопасный розовый лак для ногтей, щетка для волос, блеск для губ. Маленькое зеркальце, чтобы любоваться своим отражением.

В окно с эркером и круглыми розовыми подушками на подоконнике хорошо видно соседнее здание – на его ближней стене, выкрашенной серой краской, располагается балкон. За домом зеленеют кроны деревьев – там находится парк. На детском столике кроме карандашей и альбомов я замечаю игрушечный чайный набор. Чашки, блюдца, кубики игрушечного сахара и кружочки печенья. На полу лежит раскрытая книжка с детскими стихами.

Значит, девочка была здесь сегодня. Она тут играла.

– Это просто великолепно, – говорю я.

– Да, – соглашается Стивен, делая шаг вперед. – Действительно.

Я буквально поражена и зачарована увиденным. Как было бы хорошо, если бы все маленькие девочки росли, играя в таких комнатах.

Тетя Клара обеспечила мне тепло домашнего очага – в этом нет никаких сомнений. Моя комната была буквально забита детскими книжками, у меня была моя собственная кукла Барби и игрушечная мебель для нее, а когда я стала постарше – собственная стереосистема с пультом управления, но, конечно, о такой роскоши, которую я увидела в комнате Пэтти, не могло быть и речи. Это реальное воплощение детских фантазий.

Уже в детские годы я знала, что в нашей с тетей жизни существуют определенные ограничения. По вечерам она нередко приходила домой усталая и, ни слова не говоря, просто падала на диван, успев одобрительно улыбнуться мне, когда я принималась разогревать в микроволновке ужин. Однако, хотя работала она очень много, денег нам не хватало. Поэтому я с детских лет привыкла к тому, что не следует просить слишком многого. Я была благодарна тете за то время, которое она мне уделяла, и можете мне поверить – она отдавала общению со мной каждую свободную минутку. Но я должна признать, что бывали дни, когда мне хотелось какой-то радостной суеты, шумных игр, больше внимания к моей персоне – все это было бы доступно мне, если бы мои родители были живы и если бы я жила не с одной только тетей Кларой, но и с ними тоже. Жаль, что я не помню, что это такое – сидеть на коленях у матери, ловя на себе любящий взгляд отца.

Я представила себе, как здесь, в этом роскошном пентхаусе, в детской игровой комнате, которая поразила мое воображение, целая семья с любовью нянчится с маленькой девочкой. Пэтти наверняка не знает отказа ни в чем. Ее родители постоянно находятся в каких-то нескольких шагах от нее, ее единокровный брат и прислуга тоже не могут на нее надышаться и постоянно за ней присматривают. Ее детство просто невозможно сравнить с моим. Если бы только она знала, как ей повезло в жизни.

Стивен, должно быть, замечает выражение благоговейного восторга, написанное у меня на лице. Он делает шаг внутрь комнаты и жестом приглашает меня последовать за ним.

– Моя мачеха сама все здесь обустроила и украсила. У нее врожденные дизайнерские способности – она все время комбинирует мебель разных стилей и фасонов. Как вы можете видеть, моя младшая сестра обожает все розовое, – говорит Стивен и смеется.

Потеряв дар речи, я с замиранием сердца подхожу к кукольному домику, испытывая острое желание опуститься на колени и заглянуть в окна его комнат. Впрочем, я и так вижу, что они обставлены миниатюрной игрушечной мебелью и населены целой кукольной семьей. Пэтти аккуратно усадила куколок на диван и расположила у их ног деревянного далматина – собака небрежно развалилась на полу. Во всех помещениях домика горит свет, словно он демонстрируется на постоянно действующей выставке.

– Давайте рассмотрите все как следует, – говорит Стивен. – Эта штука всем нравится.

Я не заставляю себя упрашивать и тут же падаю на колени. Кукольный домик представляет собой миниатюрный особняк с просторным крыльцом и широкой лестницей, ведущей на второй этаж. В нем целых пять спален, в каждой из которых стоит кровать. На кроватях аккуратно разложены крошечные подушки. На нижнем этаже расположен бальный зал, пол которого вымощен в шахматном порядке черной и белой плиткой. В комнатах установлены маленькие светильники Тиффани, ручки всех дверей – стеклянные. Стены оклеены красивыми обоями в цветочек. Словом, кукольный домик – это настоящее чудо, которое, должно быть, обошлось в целое состояние.

– Мне всегда хотелось иметь такой игрушечный домик, – говорю я Стивену. – Я мечтала о нем, когда была совсем маленькая.

Стивен в ответ улыбается:

– Ну, если вы получите эту работу, вы сможете играть здесь сколько угодно. У вас будет возможность приходить сюда в любое время.

Глава 6

Времени уже почти десять часов вечера. Джонатан все еще не вернулся с работы – он подменяет меня в ресторане. У меня звонит телефон – это Стивен Бэрд.

– Сара? – говорит он, и мое сердце начинает бешено колотиться. – Я поговорил со своей мачехой – она считает, что в еще одной беседе с вами нет необходимости. Должность ваша, если вы согласны.

Я с облегчением выдыхаю.

Если я согласна? Он что, с ума сошел? Это просто удивительно! Я, можно сказать, действовала наобум, без всякой подготовки – и каким-то чудом добилась своего.

Зарплата в тысячу двести долларов в неделю здорово поддержит нас с Джонатаном, да что там – она изменит нашу жизнь. Я наконец избавлюсь от постоянного болезненного страха и неприятного ощущения холода в животе, которое возникает у меня при каждом телефонном звонке, при виде любого конверта, обнаруженного в почтовом ящике. Мне буквально станет легче дышать. Я смогу спокойно подходить к входной двери, когда в нее будут звонить или стучать, не опасаясь, что это пришли коллекторы. Мне больше не надо будет оправдываться перед соседями и объяснять, почему я не открываю и вообще никак не реагирую, когда в мою дверь оглушительно барабанят. И я перестану ловить на себе сочувственные, а иногда и раздраженные взгляды.

– Так вы согласны? – уточняет Стивен.

В душе у меня поют скрипки. От радости даже перехватывает дыхание.

– Да! Я очень рада принять ваше предложение.

– Замечательно. Мы тоже рады, и моя мачеха особенно. Вы сможете быть у нас завтра к девяти часам утра? Мне бы хотелось согласовать с вами кое-какие положения контракта.

Ну да, конечно, контракт. Мне следовало с самого начала понимать, что мои наниматели оформят все официально.

– Ничего серьезного, так, кое-какие мелочи, – продолжает тем временем Стивен. – Мы действительно очень рады, что вы будете у нас работать.

Закончив разговор, я едва на подпрыгиваю на месте. От радостного возбуждения я ощущаю покалывание в кончиках пальцев и легкое головокружение. Наконец, раскинув руки, я пускаюсь в пляс по комнате. Наверное, это может показаться странным соседям, которые, находясь у себя на кухне, могут видеть меня в окно. Но мне наплевать.

Мне хочется забраться на крышу дома и прокричать оттуда на весь район о том, как мне повезло! Я готова была вступить в драку с кем угодно за эту вакансию, и вот теперь мне предстоит работать на одно из самых гламурных семейств в городе. Пять дней в неделю я буду погружена в тот мир, в котором живут эти люди, и у меня будет возможность подсмотреть, что это за мир. Нет, не подсмотреть – увидеть. Собственными глазами. И я все время буду находиться в обществе великолепной Колетт Бэрд и ее маленькой дочурки.

Едва Джонатан успевает перешагнуть через порог, как я громко кричу:

– Меня взяли!

Он с удивленным лицом снимает с плеча рюкзак, ставит его на пол и наблюдает, как я, ликуя, скачу по всей комнате. В его глазах тоже вспыхивает радость.

Я бросаюсь к нему, крепко обхватываю его руками за шею и осыпаю поцелуями его щеки и лоб.

– Я просто поверить не могу! Разве это не здорово?

Освободив его от объятий, я начинаю исполнять безумный танец, напоминающий джигу. Джонатан вместе со мной радостно смеется.

– Расскажи мне, как все было и что теперь, – просит он.

– Я приступаю к работе завтра. Платить мне будут тысячу двести долларов в неделю. Мне практически никуда не придется ходить. Мать ребенка прямо как наседка, она хочет, чтобы ее дочка как можно реже появлялась на улице, так что я буду в основном сидеть с ней дома. Моя нанимательница – просто королева. И в доме есть домработница, которая будет мне во всем помогать. Это не работа, а мечта!

Джонатан проводит рукой по своим волнистым каштановым волосам – пот, пропитавший их от частых визитов на кухню ресторана «Очаг», уже успел высохнуть, но они все еще остаются растрепанными.

– Тысяча двести долларов в неделю, – выдыхает он. – Это просто невероятно. Мы наконец сможем…

– Я знаю! Это же просто чудесно!

Лицо Джонатана расплывается в широкой улыбке.

Он никогда не говорит об этом, но я знаю – его, как и меня, постоянно гнетут мысли о долгах. Но теперь я смогу начать постепенно оплачивать накопившиеся счета, и их размер и количество, я надеюсь, станут менее устрашающими. В этот момент я люблю Джонатана даже больше, чем всегда, – за то, что он, несмотря на то, как тяжело нам приходится из-за моих долгов, которые очень сильно мешают нам планировать нашу дальнейшую совместную жизнь, никогда не терял и не теряет веру в меня. Он всегда говорил, что мы выкарабкаемся.

Я видела, как у него каменеют плечи, когда он, не зная, что я за ним наблюдаю, просматривает почту, как он при этом проводит ладонью по лицу и потирает шею – но, что бы он там ни обнаружил, Джонатан неизменно сохранял внешнее спокойствие. Он никогда не попрекал меня тем, что я погрязла в долгах. Он знал, во что ввязывается, когда мы познакомились и стали встречаться. И всегда говорил и говорит, что мы – команда и действуем сообща.

И вот теперь мы видим свет в конце туннеля. Я смогу сообщить коллекторам, что у меня появился некий доход – это наверняка хоть немного поумерит их пыл. И у меня появится возможность хоть немного отодвинуть ужасную перспективу банкротства.

Я снова подскакиваю к Джонатану, обхватываю его лицо ладонями и целую – на этот раз в губы.

– Это просто великолепно, – говорю я ему на ухо.

Джонатан крепко обнимает меня.

– Поздравляю тебя, милая. Правда, мои поздравления.

– Поздравлять надо нас.

Джонатан отвечает мне поцелуем и говорит:

– Да, и вправду поздравить надо нас обоих.

* * *

На следующее утро я оказываюсь около уже знакомого мне дома на Западной Семьдесят восьмой улице за несколько минут до девяти. Еще никогда мне не было так приятно ехать на работу, и никогда я не оказывалась на месте вовремя (впрочем, стоит внести поправку – не вовремя, а даже раньше назначенного часа). Подумав об этом, я не могу удержаться от смеха. Что, интересно, сказал бы Пол, если бы узнал, что я могу быть настолько пунктуальной?

Малкольм при виде меня издает свист.

– Эй, эй, я смотрю, вас можно поздравить, – говорит он, пока я перехожу улицу, посылая ему самую ослепительную из возможных улыбок. – Что ж, добро пожаловать в наш квартал. И в дом семьи Бэрд.

С этими словами консьерж отвешивает мне шутливый поклон.

Паулина уже ждет меня у двери. Мне кажется, что она вот-вот обнимет меня, но женщина сдерживает порыв сделать это и просто дружески похлопывает меня по плечу.

– Я так рада, что вы согласились взять на себя эту работу, – говорит Паулина, когда мы с ней идем к кабинету Стивена. – Вам здесь очень понравится.

Женщина и на этот раз одета весьма просто для домработницы, обслуживающей дом богатых жителей Нью-Йорка: на ней серые брюки и черный свитер, на шее – всего одна, довольно скромная, нитка жемчуга.

Тем не менее, когда мы подходим к двери, ведущей в кабинет Стивена, она останавливается – всего на какое-то мгновение. Она чуть оттягивает пальцем эластичный браслет на своем запястье – и тут же отпускает. Жест настолько мимолетный, что я едва успеваю его заметить. По-видимому, это помогает ей собраться с духом. Затем Паулина открывает дверь кабинета, и на ее лицо снова возвращается улыбка.

Этот маленький эпизод кажется мне немного странным, но я тут же перестаю думать о нем, поскольку Паулина громко объявляет Стивену Бэрду о моем приходе. Он протягивает мне руку.

– Добро пожаловать! – говорит Стивен. – Мы очень рады видеть вас здесь.

Кивком он отпускает Паулину, и домработница тут же исчезает. Стивен ведет меня к тому же стулу, на котором я уже сидела днем раньше, но на этот раз не предлагает мне ни чаю, ни бутербродов. Нам предстоит заняться делом. Стивен достает из ящика стола сложенные в стопку листы бумаги и протягивает их мне.

– Все это, в общем-то, формальность. Уверен, вы все понимаете. Моя семья настаивает на том, чтобы все было оформлено официально, особенно мой отец. Он категорически настаивает на соблюдении полной конфиденциальности. Это важная часть сделки. Все, кто работает здесь, в тот или иной момент подписывали подобные документы.

Я откладываю в сторону первую страницу, затем следующую, пытаясь обнаружить в тексте контракта что-то необычное. Однако все параграфы и пункты кажутся мне достаточно простыми и ясными.

Я перехожу к чтению следующей страницы.

Няня оказывает услуги семье Бэрд с понедельника по пятницу включительно.

Далее следует абзац, в котором имя Колетт Бэрд, мое собственное и слово «конфиденциальность» выделены курсивом.

Перед тем как продолжить чтение, я делаю небольшую передышку. Следующие пять абзацев насыщены юридической терминологией – в них речь идет об обязательствах и последствиях их нарушения сторонами, подписавшими контракт.

Стивен, откинувшись на спинку кресла, наблюдает за мной, подперев подбородок ладонями и барабаня пальцами по собственной щеке.

– Как я уже сказал, это, в принципе, формальность, – говорит он, посылая мне ободряющую улыбку. – Все, о чем мы просим, Сара, – это чтобы вы ответственно относились к своим профессиональным обязанностям и вели себя вежливо и учтиво все то время, пока вы находитесь у нас, а находясь за пределами нашего дома, не распространяли никакую информацию о том, что происходит внутри него.

– Это мне по силам, – спокойно заверяю я собеседника, хотя готова завопить от радости и переполняющего меня чувства благодарности.

– Ваше недельное жалованье будет выплачиваться вам наличными. Вы же должны пять дней в неделю приходить сюда, в эти великолепные апартаменты, где находится тот самый кукольный домик, который, я знаю, вам так понравился.

Тут Стивен раскидывает руки, словно и он хорошо понимает, какое это везение для нас с ним – находиться здесь, в замечательном жилище семьи Бэрд.

Я просто не в состоянии ему ответить. С того самого момента, как он позвонил мне вчера вечером, мое сердце от радости начало биться учащенно – и до сих пор не успокоилось. Мы с Джонатаном спали очень мало, поскольку до поздней ночи мечтали о том, какой будет наша жизнь после того, как мы оплатим все счета за пребывание в больнице моей тети. Мы рассуждали о том, что откроем накопительный счет, и прикидывали, не снять ли нам небольшой скромный ресторанчик для нашего свадебного торжества. Более того, мы осмелились предположить, что, может быть, нам удастся уговорить Пола предоставить в наше распоряжение зал в «Очаге» и сделать нам скидку.

Впервые за очень долгое время, когда Джонатан наконец повернулся на бок и заснул, я включила маленький ночник и достала свой альбом для эскизов. Было приятно ощутить в пальцах карандаш. Я быстро сделала набросок. Сначала на бумаге появился контур, затем я заштриховала внутреннюю часть, обозначила тень. Еще несколько линий – и я поняла, что именно пытаюсь изобразить: элегантное, облегающее фигуру платье, похожее на то, которое я видела на Колетт, только мой вариант был с короткими рукавами. Выходит, общение с Колетт, ее понимание моды и красоты уже вдохновили меня на то, чтобы вернуться к моделированию.

Стивен подталкивает ко мне ручку:

– Пожалуйста, поставьте подпись на последней странице. Еще дату – и дело сделано.

Я на всякий случай еще раз пробегаю глазами текст документа, а затем, не мешкая больше, послушно расписываюсь на последнем листе и возвращаю контракт Стивену. Он тут же убирает его в выдвижной ящик стола.

– Прекрасно. Я сделаю для вас копию, чтобы вы могли забрать ее с собой уже сегодня. – Стивен вскакивает с кресла: – А теперь пойдемте посмотрим, что там делает моя мачеха.

* * *

Мы находим миссис Бэрд в гостиной. Она обставлена так же шикарно, как то помещение, в котором я встречалась с Колетт во время собеседования, но ее интерьер выглядит несколько менее строгим и парадным. Мраморный пол комнаты застелен огромными темно-синими коврами, так что кажется, будто под ногами плещется океан. У ковров длинный и мягкий ворс, который приятно пружинит под ногами.

Колетт одета не так нарядно, как в прошлый раз. На ней нет стильного платья и дизайнерских туфель – вместо этого она облачилась в потертые джинсы и шелковую блузку. Но и в них миссис Бэрд выглядит просто потрясающе. На ногах у нее плетеные сандалии.

Она бросается ко мне и заключает в объятия. Я ощущаю отчетливый запах «Шанель № 5», которыми женщина, должно быть, побрызгала волосы и шею – замечательный аромат ласково обволакивает меня.

– О, Сара, я так рада, что это вы, – говорит миссис Бэрд. – Как хорошо, что мы выбрали именно вас.

Я чувствую, как от удовольствия кровь приливает к моим щекам.

– Я тоже очень рада, что нахожусь здесь, миссис Бэрд. Спасибо вам за то, что вы меня наняли.

Хозяйка разжимает объятия и чуть отстраняется от меня.

– Пожалуйста, зовите меня просто Колетт.

– Хорошо, Колетт, – киваю я и улыбаюсь женщине так же широко, как она мне.

Я бросаю взгляд на диван, будучи почти уверенной, что увижу на нем маленькую девочку, которая тоже подбежит ко мне обниматься. Но на диване никого нет.

– А где же Пэтти? – интересуюсь я.

– О, мой сладкий ангел неважно себя чувствует, – отвечает миссис Бэрд и, чуть нахмурившись, разочарованно надувает губы. – Думаю, вчерашний день оказался для нее чересчур утомительным.

С этими словами миссис Бэрд берет меня за руку и ведет к дивану.

– Жаль это слышать, – говорю я и украдкой бросаю взгляд на Стивена, не понимая, почему он мне ничего не сказал.

– А можно ее навестить? – спрашиваю я.

Миссис Бэрд неопределенно взмахивает рукой:

– Пожалуй, будет лучше, если мы не станем ее беспокоить. Я попросила Паулину не будить ее и дать ей все, что она попросит, когда проснется, потому что завтра у нас будет очень много времени для игр.

И миссис Бэрд радостно, словно девочка, хлопает в ладоши.

Я с удовольствием опускаюсь на диван и откидываюсь на его спинку. Я чувствую себя на седьмом небе от мысли о том, что мне будут платить просто за то, что я сижу на диване вместе с Колетт. Хотя мне очень хочется познакомиться с Пэтти, у меня есть множество вопросов к ее матери. Например, где она покупает себе вещи? Кто ее любимый дизайнер? Где она, например, приобрела эти замечательные сандалии? А платье, в котором она была, когда проводила собеседование? Я нетерпеливо смотрю в сторону коридора – интересно, когда я смогу заглянуть в гардероб хозяйки.

Однако усилием воли я подавляю свое нетерпение – спокойнее, спокойнее, говорю я самой себе. Я здесь для того, чтобы выполнять работу няни, а не для того, чтобы докучать миссис Бэрд вопросами о ее предпочтениях в области моды. Думаю, со временем мне удастся все выяснить.

Миссис Бэрд смотрит на Стивена:

– Все сделано?

– Да, контракт подписан.

– Хорошо. – Колетт несколько секунд с сияющей улыбкой смотрит на своего приемного сына, а затем снова поворачивается ко мне: – Ох, Сара, как же хорошо, что все разрешилось. Нам будет так хорошо! Мы довольно долго обходились без няни… не могу с ходу припомнить, сколько именно…

Миссис Бэрд бросает удивленно-вопросительный взгляд на Стивена.

– С прошлого года, – говорит он.

– Верно, с прошлого года. – Колетт хмурится. – Я была очень расстроена, когда предыдущая няня от нас ушла. Она была очень добра к Пэтти и ко мне – молодая девушка, примерно того же возраста, что и вы. Все было прекрасно, но потом ей пришлось уволиться… – Миссис Бэрд проводит рукой у себя перед лицом: – Кажется, она нашла какую-то другую работу. Но ведь если бы она не ушла, мы бы не нашли и не наняли вас, верно? – Колетт, снова просияв, сжимает мою руку. – И знаете, у меня есть предчувствие. – Она заглядывает мне в глаза: – Очень хорошее предчувствие. Я практически уверена, что мы с вами прекрасно поладим. Да-да, мы будем как подруги, как сестры.

Колетт улыбается мне широкой, теплой улыбкой, от которой у нее даже образуются едва заметные морщинки в уголках глаз.

– Вот увидите, я буду самой лучшей нанимательницей в мире. У вас никогда не будет такого босса, как я.

От счастья у меня становится тепло в груди. Колетт ласково берет мои руки в свои, а я в это время думаю про Пола – о том, как ругает меня за опоздания. И еще о том, что денег, которые мне платят в «Очаге», мне ни за что не хватит, чтобы чего-то добиться в жизни, даже если я проработаю в ресторане еще десять лет. Нет, мысленно говорю я самой себе, о таком боссе, как Колетт Бэрд, невозможно даже мечтать.

* * *

Когда Джонатан входит в квартиру, я слышу характерное шуршание пластиковых пакетов – в них то, что он прихватил с собой из «Очага». Мой нос улавливает запах помидоров и чеснока, и от него и от мыслей о белом вине у меня бурчит в животе. Джонатан потряхивает пакетами, и лицо его расцветает радостной улыбкой, словно ему достался самый большой из возможных призов. Он ставит пакеты на маленький карточный столик, которым мы разжились прямо на улице, где кто-то выставил ненужную мебель.

– Ты голодная? – интересуется он.

– Как волк.

Я вскакиваю с дивана и достаю ножи и вилки, пока Джонатан распаковывает пластиковые контейнеры с едой и снимает с них фольгу.

Затем он перекладывает еду в тарелки – кажется, это цыпленок под пармезаном и грибное ризотто. Потом достает фокаччу и говорит:

– За это мне не пришлось платить. Этот заказ приготовили по ошибке. – Джонатан вручает мне тарелку и подмигивает: – Так что можно считать, что это наш трофей.

Я испытываю огромное облегчение при виде еды и немедленно сажусь за стол, хотя толком не понимаю, насколько сильно я проголодалась. Последние несколько часов я провела с телефоном в руках, роясь в интернете и прочесывая блоги, так или иначе связанные с уходом за детьми – в надежде найти подсказки и понять, что нужно делать, чтобы стать лучшей в мире няней. При этом я совершенно потеряла счет времени и совершенно не думала о еде и о том, что надо бы что-нибудь приготовить на нашей крохотной плите. К счастью, у меня есть Джонатан. Мое сердце наполняется нежностью к нему – он очень заботливый и всегда приносит домой готовый ужин, зная, что я частенько забываю обо всем на свете, решая свои проблемы.

Я успеваю прожевать и проглотить несколько кусков прежде, чем осознаю, что Джонатан выжидательно смотрит на меня.

– Ну, что скажешь? – спрашивает он. – Ты разве не собираешься рассказать мне, как прошел день?

Я смеюсь с набитым ртом, потом прикрываю его ладонью, чтобы прожевать и проглотить очередную порцию пищи.

– Все было замечательно. Она просто чудо.

Джонатан одобрительно хмыкает:

– Замечательно, говоришь?

Он улыбается. При этом брови его выгибаются, образовав две маленькие арки, а на его щеках появляются маленькие ямочки, которые я так люблю.

Джонатан изумляется не меньше моего, когда я рассказываю ему, как провела целый день, сидя в кресле в обществе миссис Бэрд и попивая кофе. Мы с ней проговорили несколько часов – хотя, разумеется, говорила в основном Колетт. Она без конца рассказывала о Пэтти и щебетала о том, как хорошо мы все вместе будем проводить время: по утрам – в игровой комнате, а днем – собирая головоломки. Мне лишь иногда с трудом удавалось вставить хоть слово, но я с удовольствием узнавала, какие именно планы у хозяйки. У нее, судя по всему, их великое множество.

Колетт с такой радостью и энтузиазмом рассказывала обо всем, что касалось ее дочери, что я готова была слушать ее часами. Она действительно любящая мать и с таким интересом наблюдает за Пэтти, обращая внимание на любую мелочь, что видеть это – само по себе огромное удовольствие. Я и сама с нетерпением жду того момента, когда планы миссис Бэрд начнут осуществляться и мы сможем проводить время втроем – она, Пэтти и я.

Когда время подошло к полудню, Колетт извинилась и сказала, что при всем том, что ей очень приятно беседовать со мной, мне совершенно не обязательно оставаться на работе, если Пэтти все равно останется лежать в постели. Я почувствовала укол разочарования, но затем подумала, что все равно приду в дом Бэрдов на следующий день.

Через час я уже была дома, довольная тем, что остаток дня в моем распоряжении и что мне не надо отправляться в «Очаг» и готовиться к долгой и нелегкой смене, а потом, когда она начнется, без конца носить то и дело сменяющимся посетителям тарелки с картофельными шариками и бокалы с мартини. Освободившееся время я посвятила изучению вопроса о том, что должна делать няня.

– Тебе, похоже, повезло с работой, – говорит Джонатан. – Я почти завидую.

– Не стоит, – отвечаю я, и на мгновение у меня замирает сердце от осознания того, что мой любимый прав – на мою долю действительно выпало редкое везение.

– А с отцом девочки ты уже познакомилась? – с улыбкой интересуется Джонатан.

Я невольно закатываю глаза:

– Нет. Мне сказали, что он очень занятой человек и что с ним мы будем пересекаться нечасто. Но знаешь, вот что странно… – Я склоняю голову набок. – Я думала, что Бэрдам нужна няня по той причине, что оба ее родителя проводят дома мало времени. Однако мать девочки, похоже, большая домоседка. Только не пойми меня неправильно – она просто замечательная женщина, и я очень рада, что буду постоянно с ней общаться. Но, похоже, это означает, что, когда я буду с девочкой, ее мать тоже почти все время будет рядом. – Я бросаю на Джонатана обеспокоенный взгляд: – Тогда какой им смысл нанимать няню?

– Может, она работает на дому и ей нужно, чтобы ее не отвлекали?

Я какое-то время размышляю над словами Джонатана, но в конце концов прихожу к мнению, что его предположение, скорее всего, ошибочно. Судя по рассказам миссис Бэрд о чаепитиях, приготовлении пирожных и раскрашивании картинок, мы с Колетт будем развлекать девочку вместе, сидя на полу в гостиной.

– Нет, я так не думаю, – говорю я наконец. – У меня такое впечатление, что миссис Бэрд будет постоянно находиться в той же комнате, что и мы с Пэтти.

– Что ж, должно быть, это здорово, – говорит Джонатан, жуя. – Выходит, тебе будут платить такие деньжищи за то, что ты будешь просто находиться в комнате вместе с ребенком, а ее мать будет помогать тебе за ним присматривать. Может, к миссис Бэрд часто кто-нибудь приходит? Что, если ты ей нужна для того, чтобы занять девочку, пока она будет общаться с гостями?

Я представляю себе, как Колетт устраивает званый обед для подруг, выступая в роли гостеприимной хозяйки. Надо признать, для этой роли она подходит просто идеально.

И все же я отрицательно качаю головой:

– Не знаю, не знаю. Ну, предположим, что сегодня был необычный день – посвященный формальностям: подписание контракта, разговор с приемным сыном миссис Бэрд, согласование с ним каких-то деталей. Потом, поскольку Пэтти осталась лежать в постели, мы с ее матерью просто сидели и разговаривали. Колетт рассказала мне, что выросла в небольшом городке в штате Коннектикут. Ее родители, и отец, и мать, были школьными учителями, поэтому, когда Колетт была ребенком, больших денег в ее семье не водилось. И это удивительно, если учесть то, как она живет сейчас. Она победила в конкурсе красоты, проводившемся в средней школе, в которой она училась. А потом переехала в Нью-Йорк и стала моделью. С мистером Бэрдом она познакомилась на какой-то вечеринке. Остальное, в общем, понятно.

– Она ведь его вторая жена, верно? Так сказать, жена-приз.

Я бросаю на Джонатана сердитый взгляд:

– Не будь таким злым. Они любят друг друга, – говорю я и вспоминаю, как просияла Колетт, когда заговорила о мистере Алексе Бэрде. Кажется, она сказала, что, как только он вошел в зал, где проводилась вечеринка, она сразу поняла – он самый красивый мужчина из ее окружения. Мы начали встречаться, и очень скоро он сделал мне предложение. А вот что она сказала про Стивена: Как и Паулина, он берет на себя заботу практически обо всем.

– Выходит, она не классическая злая мачеха?

– Нет, как раз наоборот. Я думаю, она ладит со Стивеном. Они хорошо друг к другу относятся. Не знаю, что там у него с его родной матерью, но у них с Колетт, похоже, все в порядке. Что-то мне подсказывает, что это не первый случай, когда он организовывал для нее поиск няни. В прошлом году у них уже была одна.

– Вот как? – настораживается Джонатан. – И почему она уволилась?

– Нашла другую работу, или что-то в этом роде.

– Должно быть, это оказалось что-то очень лакомое, если она отказалась от зарплаты, которую теперь будут платить тебе.

Я пожимаю плечами. Колетт практически ничего мне не рассказала о предыдущей няне и о том, почему она ушла, а настаивать я не решилась.

– Если я правильно тебя понял, этому приемному сыну лет тридцать с небольшим? – спрашивает Джонатан, приподняв одну бровь. – И он вроде бы все еще живет с отцом и приемной матерью?

– У Стивена есть собственная квартира, но и в доме Бэрдов у него имеется своя комната, – говорю я и, широко раскрыв глаза, добавляю: – Поверь мне, если бы ты ее увидел, ты бы тоже захотел там остаться.

Глава 7

Сегодня среда. Это мой второй официальный рабочий день, и я очень надеюсь встретиться с Пэтти. Меня наняли на должность няни, и хотя мне было очень приятно общаться с Колетт, я все же очень хотела бы познакомиться с девочкой, за которой, по идее, должна присматривать. Поскольку предполагается, что именно с ней я буду проводить львиную долю моего рабочего времени, мне хотелось бы убедиться, что мы поладим.

– Боюсь, она все еще неважно себя чувствует, – говорит Паулина, когда я вхожу в дом Бэрдов, и мое сердце тревожно екает. Возможно, мои наниматели все же что-то от меня скрывают.

Видимо, на моем лице отражаются закрадывающиеся в мою душу сомнения, потому что Паулина, внимательно посмотрев на меня, говорит:

– Я собиралась попросить Колетт позвонить вам и предупредить, чтобы вы не приезжали, но, когда узнала, как обстоят дела, было уже почти девять, и вы наверняка выехали к нам, так что…

Не закончив фразу, Паулина поворачивается на каблуках, успев послать мне через плечо улыбку, которая, видимо, должна означать, что все будет хорошо. Она ведет меня на кухню и подводит к целому острову из нержавеющей стали, расположенному в центре огромного помещения. На поверхности металлического стола стоит френч-пресс, по самые края наполненный кофе. Паулина берет в руку одну из трех выставленных на стол керамических чашек.

– Сахар, сливки? – спрашивает она. Я киваю, давая понять, что предпочитаю и то и другое, и смотрю, как домработница готовит для меня напиток. Затем она вручает чашку мне.

Оставшиеся две чашки она наполняет черным кофе, причем одну отодвигает на другую сторону стола. Может, это для Колетт?

Однако в кухню входит повар, тот самый, которого я как-то раз мельком уже видела. На нем тот же черный передник, в руках он держит чашу с грейпфрутами. Не поднимая на меня глаз, он берет свою чашку с кофе и отпивает большой глоток.

– Фредди, – говорит Паулина, обходя угол стола, – познакомься, пожалуйста, с Сарой, нашей новой няней.

Взяв повара под руку, домработница жестом просит его поставить чашку на стол и как следует поприветствовать меня.

Я ясно вижу на его лице выражение неодобрения. Похоже, слова Паулины о том, что меня наняли на должность няни, вызывают у него желание рассмеяться и он с трудом сдерживается. Однако, несмотря на его явно недружественное ко мне отношение, я должна признать, что внешне повар Фредди очень привлекателен. Лощеный, стройный и подтянутый, он одет в простую черную футболку и джинсы. Передник, который их частично прикрывает, чистый и тщательно выглажен. У повара короткие, густые волосы с сединой, на лице – очки в модной прямоугольной оправе черного цвета, в одном из ушей – крохотная кольцеобразная сережка.

Мы с Фредди обмениваемся рукопожатием, но зрительного контакта со мной он по-прежнему избегает. Как только у него появляется такая возможность, он разжимает пальцы и отнимает у меня руку. Глядя в пол, он делает шаг назад и снова берет в руку чашку с кофе.

– Да, это наша новая няня, – повторяет Паулина, словно опасается, что Фредди не вполне понял смысл ее слов, когда она представляла меня в первый раз. – Разве не замечательно, что в этом доме снова появится няня, а, Фред? Человек, благодаря которому Колетт и Пэтти будут чувствовать себя счастливыми?

Фредди издает какой-то неясный звук, похожий на ворчание. Наступает неловкая пауза, во время которой мы все потягиваем кофе. Однако Паулина не сдается и продолжает попытки растопить лед:

– Вы ведь тоже знаете ресторанный мир, Сара, правильно я понимаю? – По тому, как домработница сформулировала вопрос, по ее приподнятым бровям и выражению дружелюбного ожидания на ее лице я понимаю, что поддержание беседы дается Паулине нелегко. – Кажется, вы работали в ресторанах в Вирджиния-Бич и в Ист-Виллидж, так?

После этих слов Паулины Фредди немного оживляется.

– Правда? В каких именно? – интересуется он и наконец смотрит мне в глаза. Паулина торжествующе улыбается, поняв, что ее усилия не пропали даром.

– В «Очаге», например, – говорю я, хотя подозреваю, что Фредди о ресторане, где командует Пол, ничего не слышал.

– Нет, звучит незнакомо, – говорит, полностью подтверждая мои опасения, повар, а затем, поджав губы и снова отведя взгляд в сторону, спрашивает: – Это в Ист-Виллидж?

– Да, на Восточной Тринадцатой улице.

И снова по лицу Фредди видно, что эта информация ему ничего не говорит. Я этому не удивляюсь – ведь он, похоже, проводит большую часть своего времени в Верхнем Уэст-Сайде.

– О, – примирительным тоном произносит Паулина, – в этом городе тысячи ресторанов. Невозможно знать все до единого, верно? – И домработница похлопывает мужчину по руке – она явно продолжает искать подходящие темы для разговора: – Фредди просто замечательный повар.

Фредди ни словом, ни жестом не подтверждает слова Паулины. Вместо этого он допивает свой кофе и начинает разрезать грейпфруты пополам на разделочной доске.

Паулина все еще не сдается:

– Он готовит для всей семьи завтрак, обед и ужин, хотя мистер Бэрд обычно ест у себя в офисе. Ну и всякие вкусности для Пэтти. Больше всего она любит клубничные вафли со взбитыми сливками и кексы с черникой. А еще она обожает горячее какао. И спагетти, которое Фредди готовит в огромных количествах. А любимое блюдо Колетт – яйца по-бенедиктински и овощные смузи. Фредди, я всякий раз удивляюсь тому, как много шпината ты в них кладешь. Или это не шпинат, а тосканская капуста? А обед у Фредди бывает больше похож на шведский стол в отеле, чем на набор блюд для трех человек – всего понемножку.

Тут Паулина похлопывает себя по талии и продолжает:

– Но мне это не помогает, потому что я не могу удержаться от искушения и пробую все, что он готовит, еще здесь, на кухне. Фредди может приготовить практически все что угодно. Если хотите, он будет стряпать и для вас. Она обычно будет приходить сюда утром, Фредди, и во время обеда тоже будет здесь. Тебе ведь не составит труда приготовить еще одну порцию для нее – ты ведь делал это, когда здесь работала предыдущая няня.

После этих слов домработницы повар останавливает очередное движение ножа, разрезающего грейпфрут на две идеально ровные половинки. Он даже не пытается скрыть выражение недовольства, которое появляется на его лице.

– Мне за это не платят, – сухо произносит он.

– Да ну, я совершенно уверена, что платят, – со смешком возражает Паулина.

От этого обмена репликами мне становится очень неловко, и ощущение дискомфорта лишь усиливается, когда Фредди снова издает недовольное ворчание, в котором нельзя разобрать ни слова.

– Что вы, не нужно для меня ничего готовить, – говорю я, стараясь дать повару возможность достойно завершить спор и не желая создавать ему дополнительных проблем. Я и в самом деле вовсе не рассчитывала, что он будет что-то для меня стряпать. – Это не входит в условия соглашения.

По крайней мере, я так думаю. Во всяком случае, ни Стивен, ни Колетт об этом не упоминали.

Фредди отходит в сторону. На дальнем конце стола у него стоит компьютер. Повар кликает мышью, и экран монитора устройства начинает светиться. Фредди быстро пролистывает что-то на экране – возможно, это какой-то кулинарный сайт или блог. Затем он возвращается и говорит, что собирается приготовить на обед куриные шницели кордон-блю.

Я снова пытаюсь поймать взгляд Фредди – мне не хочется, чтобы у него возникло какое-то предубеждение против меня еще до того, как мы начали работать вместе, но ничего не выходит. Он явно не хочет на меня смотреть.

Разрезав последний грейпфрут точным движением опытного шеф-повара, он поровну раскладывает половинки фруктов в две миски и подталкивает их по поверхности стола в сторону Паулины.

– Она здесь, рядом, – торжественно говорит он.

Я поворачиваюсь, чтобы, следуя за домработницей, выйти с кухни, но та останавливает меня и, заглянув в мою чашку, говорит:

– Мы всегда допиваем кофе, прежде чем уйти отсюда.

Я смотрю на ее чашку – она действительно пуста. На дне моей еще остается немного напитка. Я смущенно улыбаюсь, Паулина тоже смотрит на меня с улыбкой. В ее глазах мелькает какая-то искорка:

– Ну же, давайте. Мы не должны заставлять Колетт ждать.

Я допиваю остатки кофе и ставлю чашку на стол.

– Приятно было с вами познакомиться, – говорю я, обращаясь к Фредди. Он едва заметно кивает – все его внимание, похоже, сосредоточено на разделочной доске.

Кухня, оказывается, не ограничивается тем помещением, в котором я только что побывала. Колетт находится в примыкающей к ней комнате – видимо, это зона для завтрака. Миссис Бэрд сидит за стеклянным столом овальной формы. На стенах комнаты забавные обои в цветочек. На подоконнике одного из окон стоит горшок с большим растением – кажется, это папоротник.

Когда мы с Паулиной входим, Колетт не вскакивает со стула, чтобы обнять меня, как вчера, но широко мне улыбается – видно, что она очень рада моему появлению, как и миске с разрезанными пополам грейпфрутами, которую домработница ставит перед ней на стол. Колетт посыпает каждую из половинок чайной ложкой сахара, погружает ложку в одну из них и только после этого говорит, обращаясь ко мне:

– Садитесь рядом со мной, пожалуйста.

Паулина, пятясь, отходит к двери, а я опускаюсь на один из стоящих вокруг стола стульев.

Я с восхищением смотрю на Колетт. На этот раз на ней льняные брюки и белая блузка из хлопка с воротничком с острыми углами и пуговицами на манжетах. Я рисовала что-то подобное в своих альбомах – с кантом и фронтальной застежкой, но, конечно, это совсем не то, что вещь, надетая на миссис Бэрд. Вещь, которую она выбрала для сегодняшнего утра в своем гардеробе, изготовлена модным домом «Шанель» – этот бренд легко узнать по запоминающемуся логотипу из букв «С», вышитому в нижней части рукавов.

На губах Колетт красная помада, которую она, похоже, предпочитает.

Я некоторое время наблюдаю за тем, как миссис Бэрд ест, а затем спрашиваю:

– Как себя чувствует Пэтти?

При этом я изо всех сил напрягаю слух в надежде услышать хоть какие-то звуки, свидетельствующие о присутствии где-нибудь неподалеку, в одной из соседних комнат, маленькой девочки – скажем, негромкое покашливание.

– Боюсь, она все еще не совсем здорова, – отвечает Колетт и смотрит на меня. – Понимаете, она очень слабенькая. Если другие дети переносят небольшую температурку или недомогание сравнительно легко и быстро выздоравливают, то Пэтти для этого требуется намного больше времени, подчас несколько дней.

Я ощущаю приступ беспокойства. Не могу сказать, что мне много известно о детях, но температура, которая не проходит в течение нескольких дней, – это ведь не может быть хорошо, верно?

– Может, ей вызвать врача? – интересуюсь я и чуть поворачиваюсь на стуле в сторону Паулины, словно спрашиваю у него совета. Но у домработницы такой вид, что сразу ясно – она нисколько не обеспокоена. Может, врач у малышки уже побывал?

– Нет-нет, ничего серьезного – просто небольшое повышение температуры, – говорит Колетт. – Вы бы удивились, если бы узнали, насколько маленькие дети подвержены таким вещам. – Миссис Бэрд снова берет в руки ложку и отдает должное завтраку. – И, кроме того, я терпеть не могу вызывать врача. Он наверняка снова захочет посадить Пэтти на антибиотики и будет пичкать ее каким-то розовым сиропом, который девочку приходится заставлять глотать насильно. Он все время так делает – и все без толку. – Миссис Бэрд сердито хмурится. – Так что я очень не люблю, когда доктор Эдвардс появляется у нас дома. Верно, Паулина? Он просто какой-то червяк. – На лице Колетт снова появляется выражение крайнего недовольства. – А Алекс его обожает. Этот доктор Эдвардс уже много лет лечит нашу семью – от гриппа и от всех прочих болезней, он даже принимал у меня роды, когда Пэтти появилась на свет. Но мне он никогда не нравился – ни чуточки.

– Он всегда пытается помочь – только и всего, – мягко возражает Паулина.

Колетт бросает на нее сердитый взгляд.

– В общем, с Пэтти все будет хорошо – как всегда. Она просто сонная. Ее укусила сонная муха. – Колетт снова поворачивается ко мне: – Вот увидите, она снова станет бодрой и веселой – никто и оглянуться не успеет. Так что я уверена, что завтра вы уже сможете с ней поиграть. – И миссис Бэрд хлопает в ладоши. – Ох, не могу дождаться момента, когда вы с ней познакомитесь. Я знаю, вы с Пэтти прекрасно поладите – как и предыдущая няня. Вы в самом деле напоминаете мне ее…

Тут миссис Бэрд отводит от меня взгляд и устремляет его куда-то в сторону.

– Да, Анна была неплохой няней, – говорит Паулина.

Колетт, словно опомнившись, снова включается в разговор.

– И даже больше того – замечательной, – говорит она, и мне кажется, что эти слова она произносит с усилием.

Я с любопытством смотрю на Паулину. Меня удивляет то, что она, оказывается, способна высказать мнение, несколько расходящееся с мнением Колетт, – тем более что у разговора о предыдущей няне, похоже, имеется какая-то неизвестная мне, но довольно серьезная подоплека.

– Что? – спрашивает Паулина, поочередно глядя то на меня, то на миссис Бэрд. – Да, Анна была очень приятной девушкой, с этим я не спорю, но я не уверена, что ей по-настоящему нравилась эта работа. Во всяком случае, в тот период, который предшествовал ее увольнению. – Тут уже Паулина, в свою очередь, тоже сводит брови к переносице. А потом, видимо, для того, чтобы прояснить ситуацию, говорит, обращаясь ко мне: – Я не уверена в том, что она действительно хотела работать няней. Для Анны эта должность была средством для достижения ее собственных целей. Ее интересовали только деньги. Поэтому при первой же возможности она нашла другую работу, написала заявление об уходе – и ушла отсюда, только ее и видели.

– И что за работу она нашла? – спросила Колетт. – Напомните мне…

– Кажется, она стала помощницей юриста, – отвечает Паулина, но по ее виду понятно, что она не уверена в том, что только что сказала. – Собственно, я тоже не помню точно. – Домработница пожимает плечами: – Но в любом случае мы относились к ней очень неплохо. Однако она так быстро уволилась и покинула нас, что на какое-то время мы оказались в довольно непростом положении.

– Да, – подтверждает Колетт. – Это было довольно неприятно.

– Все же она проработала здесь с год или около того, – говорит Паулина и улыбается мне с таким видом, словно надеется, что я продержусь в доме Бэрдов дольше. Затем она обращается к Колетт: – Вы ведь, если не ошибаюсь, готовы были предложить ей переехать сюда?

Я с удивлением смотрю на Колетт. Переехать сюда, в дом Бэрдов? Но ведь от меня мои наниматели не ждут этого, так? Нет, апартаменты у них просто изумительные, но у меня имеется собственное жилье, и плюс к этому у меня есть Джонатан. Мой переезд не был оговорен в контракте. Тут я вдруг вспоминаю, что Стивен забыл отдать мне копию договора, хотя собирался это сделать.

– Думаю, ей это было не нужно, – говорит Колетт. – У нее была своя квартира, своя жизнь. Но было бы здорово, если бы она жила здесь и постоянно находилась рядом с Пэтти. Как было бы хорошо, если бы мы все втроем всегда были вместе и нам не нужно было выходить на улицу. – Колетт обменивается улыбками с Паулиной. – Нет, на самом деле, разве это было бы не прекрасно? Удобно, безопасно.

– Да, это было бы очень удобно, – соглашается Паулина.

Я обвожу взглядом зеркальные стены и уникальные картины, висящие по обе стороны от буфета, расставленные повсюду вазы из хрусталя и китайского фарфора с букетами живых цветов. У Бэрдов действительно роскошные апартаменты, но жить здесь мне не хочется. После окончания рабочего дня я хочу уезжать домой, к моему жениху, возвращаться в нашу с ним жизнь.

Я приказываю себе остыть, успокоиться – нет смысла переживать из-за собственных опасений раньше времени и заранее тревожиться по поводу чего-то, что еще может и не случиться. Если бы контракт предусматривал, что я должна жить в доме нанимателей, Стивен бы мне об этом уже сказал. Убеждая себя в этом, я откидываюсь на спинку стула.

Колетт, так и не доев грейпфрут, откладывает ложку и с нотками радостного предвкушения в голосе говорит:

– Пойду искупаю малышку Пэтти.

Глава 8

При этом Колетт никак, ни словом, ни жестом, не дает понять, что я должна следовать за ней. Она просто выскальзывает в коридор, оставив меня сидящей за столом. Я вопросительно смотрю на Паулину.

– Вы можете побыть здесь, если хотите, – говорит она. – Это не займет много времени.

С этими словами домработница тоже куда-то направляется – видимо, в ту часть кухни, которую я уже видела. В коридоре постепенно затихает звук шагов Колетт – видимо, она отправилась в другую часть огромного жилища. Я смотрю в ту сторону, куда она ушла. Почему она не попросила меня помочь ей с купанием Пэтти?

– Подождите минутку, – окликаю я Паулину, привстав со стула, и она останавливается. – Может, мне пойти с вами?

– Вам и здесь будет хорошо, – заявляет Паулина и уходит уже окончательно. Я снова опускаюсь на стул.

Откуда-то издалека доносится звук льющейся воды – видимо, там наполняют ванну для купания Пэтти.

Затем до меня доносится из кухни звяканье посуды. Я слышу, как Фредди и Паулина о чем-то разговаривают. Вода где-то в дальнем конце коридора продолжает течь мощным потоком – наверное, ванна, в которую она льется, размером с садовый бассейн.

Я медленно поднимаюсь со стула, решив проявить активность и предложить свою помощь в купании Пэтти.

На цыпочках я иду по коридору и ощущаю нарастающее с каждым шагом любопытство. Тихо и быстро прошмыгнув мимо гостиной, той самой, в которой пол застелен темно-синими коврами, и входа в коридор, ведущий, как я полагаю, к кабинету Стивена, я направляюсь в ту часть апартаментов, в которой (я почти в этом уверена) мне уже доводилось бывать вчера в обществе приемного сына миссис Бэрд. Если я не ошиблась, то дверь в конце коридора должна вести в игровую комнату Пэтти.

Однако звук льющейся воды доносится не из конца коридора. Его источник где-то ближе, всего в двух дверях от меня – наверное, это ванная комната девочки. На косяке одной из ближайших ко мне дверей, на высоте примерно трех футов от пола, я вижу стикеры в виде радуги и сердечек, наклеенные на косяк в пределах досягаемости для детских ручонок. Вероятно, Пэтти, как и ее мама, любит все украшать.

Дверь слегка приоткрыта, и я слышу голос Колетт, которая напевает и время от времени ласково говорит что-то дочери. Затем раздается смех – наверное, его издает девочка. Колетт снова что-то говорит – на этот раз довольно громко, но я по-прежнему не могу разобрать ни слова из-за шума воды.

Подойдя еще ближе к двери, я все же решаю остановиться и бросаю взгляд вдоль коридора – нет ли где-нибудь неподалеку Стивена, Паулины или Фредди, но нигде никого не видно.

И все же у меня появляются некоторые сомнения в том, что я действую правильно. Мне начинает казаться, что мне не следует быть навязчивой и вмешиваться во все происходящее – по крайней мере, пока. Я все еще не познакомилась с девочкой и меня не представили ей как няню. Наша первая встреча должна произойти иначе – нельзя, чтобы это случилось в ситуации, когда я фактически шпионю за малышкой и пытаюсь пробраться в ее ванную комнату, когда ее купают. Так что, думаю я, самым правильным для меня будет отправиться обратно в то помещение, где в семье Бэрд принято завтракать и где меня попросила побыть Колетт, – тем самым я продемонстрирую, что точно выполняю данные мне указания.

Но мне все же хочется расслышать, что именно говорит Колетт, и я подхожу еще ближе к двери ванной.

– Вода теплая и приятная, Булочка Пэтти. Давай залезай.

Замерев на месте, я улыбаюсь – прозвище кажется мне забавным. Я представлю себе светловолосую девочку со случайно увиденной мной фотографии, стоящую рядом с ванной.

– Давай-давай, тебе понравится. – Смех Колетт звучит, словно серебряный колокольчик. – Ты сразу почувствуешь себя лучше.

Кран перекрывают, звук льющейся воды смолкает и сменяется тишиной. Затем я слышу легкий плеск, как будто сверху в воду что-то долили. Наверное, это ароматная пена, потому что сразу после этого, судя по звуку, Колетт начинает взбивать на поверхности воды пузыри. Затем следует еще один негромкий всплеск – похоже, девочка опустила в ванну руки или ноги.

– Мне так жаль, что ты приболела, – говорит Колетт. – Ужасно жалко, что ты неважно себя чувствуешь.

Я слышу еще несколько всплесков. Пэтти до сих пор не издала ни звука.

Вдруг мне приходит в голову мысль. А что, если девочка вообще не говорит? Может, она глухонемая? Но разве Стивен и другие члены семьи не должны были сообщить мне об этом?

Мне просто необходимо хоть что-нибудь увидеть.

Я подбираюсь еще ближе ко входу в ванную. Щель между дверью и косяком составляет примерно два дюйма. У меня нет сомнений в том, что этого мне будет достаточно, чтобы заглянуть внутрь, не обнаружив себя. Сначала в поле моего зрения появляется Колетт, вернее, ее затылок. Она стоит на коленях у края ванны, которая – я была права – размерами не уступает садовому бассейну. Рукава белой блузки миссис Бэрд закатаны выше локтей. Ее руки погружены в воду. Она слегка наклонила голову, так что мне удается частично рассмотреть ее лицо. Я вижу, что Колетт улыбается – уголки ее губ приподняты, на щеках обозначились ямочки.

Поверхность воды в бассейне покрыта пузырящейся пеной, и я отчетливо ощущаю клубничный запах жидкого мыла. Чувствуется, что Колетт весьма щедро плеснула его в бассейн.

Я наблюдаю за тем, как миссис Бэрд набирает воду в пластиковый ковшик, поднимает его и выливает обратно. Вверх-вниз, вверх-вниз – женщина повторяет это движение пять или шесть раз подряд.

Затем Колетт немного меняет позу – продолжая сидеть на коленях, она поворачивается в другую сторону. Теперь мне достаточно хорошо виден сам бассейн – или, если угодно, ванна.

Но там никого нет.

Миссис Бэрд льет воду в пустую ванну.

В ванной комнате, кроме нее самой, нет ровным счетом никого.

Женщина монотонно повторяет одно и то же движение. Ковшик поднимается вверх, затем вниз выливается небольшой водопадик, поднимая брызги и вспенивая пузыри.

От ужаса волосы у меня на затылке поднимаются дыбом. Дрожь волной пробегает по моему позвоночнику, я чувствую неприятный холодок в груди.

Происходящему должно быть какое-то объяснение – и, надеюсь, не то, которое мелькает у меня в мозгу. Маленькая девочка, должно быть, прячется – мне просто пока не удалось ее увидеть.

Так или иначе, Колетт, судя по всему, уверена в том, что она купает ребенка – в этом нет никаких сомнений.

Вот только никакого ребенка в ванной комнате нет.

Глава 9

У меня буквально стынет кровь в жилах, сердце отчаянно колотится.

Колетт говорит сама с собой. Она купает воображаемого ребенка.

Я окидываю взглядом коридор у меня за спиной. Если это и есть то, что Бэрды хотели скрыть, то они очень плохо поработали над тем, чтобы сохранить тайну.

Я пытаюсь расслабить мышцы плеч, которые от нервного напряжения вот-вот сведет судорогой, и убеждаю себя том, что для паники пока нет причин – речь скорее идет просто о недоразумении. Но успокоиться мне не удается – я снова чувствую, как по спине у меня бегут мурашки.

С кем говорила Колетт?

Мне так жаль, что ты приболела.

Ты сразу почувствуешь себя лучше.

Мне нужно разыскать Паулину. Она прояснит мне все то, что мне необходимо знать. Она работает у Бэрдов дольше, чем кто-либо другой из обслуживающего персонала, – еще с тех пор, когда даже Стивен был ребенком. Она наверняка все мне объяснит за какую-то пару секунд.

Я отхожу от входа в ванную комнату, стараясь ступать бесшумно – мне вовсе не хочется, чтобы Колетт что-нибудь услышала и, взглянув в сторону двери, заметила меня.

Вдруг я на кого-то натыкаюсь. Это Паулина. Она стоит в центре коридора, словно статуя, уперев руки в боки. Она, конечно, замечает у меня на лице выражение испуга и изумления. За спиной у меня по-прежнему слышны плеск воды и певучий голос Колетт, время от времени прерываемый мелодичным смехом. Она мгновенно сопоставляет все это, и ее глаза широко раскрываются. Она громко вздыхает и впивается в меня взглядом.

Я жду, когда домработница скажет что-нибудь, что даст мне хоть какое-то объяснение происходящему, но она не произносит ни слова. Молчание становится гнетущим.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я.

Паулина ничего не отвечает, но на лице у нее появляется какое-то странное выражение, которое я не в состоянии как-либо истолковать.

– Я пошла обратно, – с трудом выдавливаю я из себя, и мне очень хочется каким-то чудесным образом стереть из своей памяти все то, что происходило в течение последних пяти минут.

Однако Паулина хватает меня за руку, и у меня холодеет в животе от страха. Что она собирается делать? Объяснить мне, что происходит? Или это выражение на ее лице, которое я не в состоянии расшифровать, означает, что сейчас она затащит меня в ванную комнату и, поставив перед Колетт, потребует, чтобы я с ней объяснилась?

Однако, вопреки моим ожиданиям, взгляд домработницы смягчается.

– Ничего, все в порядке, – спокойно говорит она. – Вам не обязательно убегать отсюда. Я догадывалась, что вы, должно быть, любопытны.

Я вздыхаю с облегчением. Назвать меня любопытной в этой ситуации – это весьма мягкое и деликатное выражение.

Понизив голос из опасений, что меня может услышать Колетт, находящаяся совсем неподалеку, за дверью ванной комнаты, я говорю:

– Понимаете, я услышала шум воды и подумала, что смогу помочь с купанием. Но я могу пойти обратно в…

Я снова пытаюсь освободиться и делаю шаг в том направлении, где, по моим расчетам, находится кухня. На этот раз Паулина отпускает мою руку.

– Ну конечно, моя дорогая, – говорит она с улыбкой. – Вы не из тех, кто станет сидеть на месте сложа руки. Мне это стало понятно, как только я вас увидела. Я уверена, что Стивен и Колетт именно поэтому вас и выбрали. И я бы сделала то же самое.

– Да, вы правы.

Мне приятен комплимент домработницы, но я все еще не могу избавиться от ощущения тревоги и неловкости. Плеск воды за дверью ванной комнаты стихает. Колетт явно перестала черпать воду ковшиком из бассейна и выливать ее обратно. Может, она нас услышала? Интересно, она знает, что мы с Паулиной здесь, совсем рядом?

Дверь ванной открывается, и Колетт выходит в коридор. Свет ламп в ванной комнате, отразившись в зеркалах, образует золотистое сияние вокруг ее головы. Взглянув на меня, она опускает закатанные рукава блузки. Я вижу на белой хлопчатобумажной ткани чуть выше талии несколько темных пятен – туда, должно быть, попали брызги воды. Еще одно влажное пятно расплывается на уровне колен по льняным брюкам миссис Бэрд.

– Сара? – восклицает она с некоторым удивлением.

– Извините, я просто хотела вам помочь – я ведь знаю, что Пэтти не очень хорошо себя чувствует.

Сделав шаг в мою сторону, Колетт произносит фразу, которая меня очень удивляет:

– Вы хотите с ней познакомиться?

Я чувствую, что совсем запуталась, и на меня накатывает волна смущения. Значит, Пэтти все-таки здесь. Наверное, я просто не разглядела ее из-за густой пены.

Колетт толкает дверь, петли которой издают негромкий скрип. Я шагаю через порог, Колетт отходит в сторону, чтобы дать мне возможность без помех пройти внутрь ванной комнаты.

Я смотрю вперед, готовая поздороваться с девочкой.

Глава 10

Но Пэтти в ванной комнате нет – я вижу только ванну-бассейн, по самые края наполненную водой с пузырящейся на ее поверхности пеной. И никакой девочки.

– Миссис Бэрд… Я не понимаю… – Я смотрю на Колетт в надежде получить от нее какие-то объяснения. – Где же Пэтти?

Колетт в ответ смеется и бросает на меня игривый взгляд, словно она вот-вот ущипнет меня за руку и воскликнет: «Сюрприз! Мы над вами подшутили!» А потом откуда-нибудь из-за двери появится маленькая симпатичная девчушка. Если бы так случилось, я почувствовала бы себя дурой, но зато вздохнула бы с облегчением.

Но ничего подобного не происходит. Вместо этого Колетт говорит:

– В чем дело? Разве вы ее не видите? – Улыбка на лице миссис Бэрд становится еще шире. – Она вон там.

Я смотрю в бассейн, и у меня опять холодеет в животе. В воде нет ничего и никого, кроме пены.

Колетт прикасается к моей руке, и от этого у меня по коже волной бегут мурашки.

– Она там, – повторяет Колетт.

* * *

Появляется Стивен – он возникает рядом с нами совершено неожиданно. Похоже, Паулина каким-то образом вызвала его из кабинета. Он отталкивает меня в сторону, и я без труда различаю в его глазах беспокойство. С мертвенно-бледным лицом он увлекает меня по коридору прочь от злополучной ванной комнаты.

Когда мы оказываемся в его кабинете, он тяжело опускается в кресло, стоящее у стола.

– Пэтти не существует, – прямо заявляет он.

Для меня это настолько неожиданно, что в первый момент мне кажется, что я ослышалась.

– Простите, что вы сказали?

– Ее не существует. То есть она существовала. – Стивен морщится и опускает глаза. – Но ее больше нет. Она умерла, когда была еще совсем маленькой. Ей было всего три годика.

У меня перехватывает дыхание. Я слышу Стивена, но мой мозг не в состоянии воспринять смысл его слов. Он тем временем продолжает:

– Это случилось уже давно. Но Колетт после этого так и не стала прежней. Моя мачеха… – Стивен бросает взгляд на дверь кабинета, словно у него вдруг возникают опасения, что миссис Бэрд последовала за нами и теперь подслушивает наш разговор. – Она очень многое пережила. – Приемный сын миссис Бэрд снова переводит взгляд на меня: – Это было очень тяжело для всех.

Я хватаю ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды, – из-за спазмов в груди каждый вдох дается мне с огромным трудом.

Ничего не понимаю.

Что это значит – она не существует? Слова, сказанные Стивеном, пронзают мой мозг, но я по-прежнему не в силах произнести ни звука.

– Она была еще совсем крохотной, когда тяжело заболела. Врачи сказали, что это какое-то инфекционное заболевание, очень заразное. Нам даже не позволили с ней попрощаться. После того как девочка умерла, никого из нас не допустили даже к ее телу. Колетт все это убило. Она была вне себя от горя. Она не хотела верить, что Пэтти больше нет, – просто отказывалась это признать, и все. Мы все поначалу были просто не в состоянии это осознать. Девочка все время была с нами, смеялась, играла – и вдруг такое… Смерть моей сестренки… она была еще такая маленькая.

Я с трудом улавливаю и понимаю то, что говорит Стивен. У меня возникает ощущение, что мои уши забиты пробками из ваты – голос Бэрда-младшего звучит глухо. В какой-то момент у меня возникает желание попросить его замолчать. Но уже слишком поздно. Слишком много уже сказано, и теперь он ждет от меня понимания.

Но если девочка умерла… если ее нет на свете… тогда с кем разговаривала Колетт?

Кто был вместе с ней в ванной комнате?

И что я делаю здесь, в доме Бэрдов?

Однако, вместо того чтобы задать Стивену все эти вопросы, я задаю только один:

– Когда это случилось?

Мне с трудом удается заставить себя артикулировать слова.

– Почти двадцать лет назад. Пэтти умерла незадолго до своего четвертого дня рождения.

Двадцать лет назад? Стивен на самом деле сказал это или мне показалось? Девочка умерла двадцать лет тому назад?

Я поднимаю руку, прося Стивена сделать паузу:

– Подождите минутку. Вы хотите сказать, что Колетт уже двадцать лет делает вид, что ее дочь жива?

– Она вовсе не делает вид. Ей кажется, что это в самом деле так, что она видит Пэтти. И там, в ванной, для Колетт Пэтти тоже была рядом с ней.

Стивен произносит эти слова так тихо и спокойно, что мне требуется несколько секунд для того, чтобы их осознать.

Итак, девочка умерла в трехлетнем возрасте, но Колетт уверена, что видит свою дочь и что она остается рядом с ней. То есть она уверена в том, что Пэтти жива. И она всерьез ожидала от меня, что я разгляжу ее дочь в бассейне в облаке мыльной пены.

Тот образ Колетт, который успел сложиться в моем сознании, разлетается вдребезги. Ее пленительной красоты лицо, изящество, элегантность, ее царственная походка, ее невероятно притягательная улыбка, ее гардероб от модного дома «Шанель», жизнь в роскоши, беззаботные игры с дочерью – все это лишь фасад. Мираж. Она просто лищилась рассудка. Вся ее жизнь с дочерью – всего лишь иллюзия.

Я поражена услышанным, но главное – мое сердце буквально разрывается от жалости и сочувствия к Колетт.

Она нанимает нянь, потому что думает, что Пэтти нужна няня. Все в доме понимают, что это не так, но мирятся с этим и подыгрывают Колетт.

Нет, все подписали контракт, так что им приходится это делать – их просто купили за высокую зарплату. У меня начинают гореть щеки при мысли о том, как быстро я сама согласилась на эту работу, как мало задала вопросов. Хорошие деньги, бесплатная кормежка блюдами для гурманов – бог знает какими еще привилегиями соблазняют Бэрды свой обслуживающий персонал, чтобы люди молчали и играли в их игру.

– О боже, – шепчу я, и руки мои бессильно падают на колени. В голове у меня творится полный кавардак, пульс учащается тем сильнее, чем полнее я осознаю сложившуюся ситуацию.

С Пэтти не нужно играть и рассказывать ей сказки, она не нуждается в мороженом. Ей не приходится есть ненавистное ей арахисовое масло, и кататься с горок-туннелей она вовсе не боится.

Потому что Пэтти мертва.

Неудивительно, что в объявлении было сказано, что конфиденциальность – важнейшее требование. Ясное дело! Нельзя, чтобы подобная информация стала общеизвестной. И теперь понятно, почему Колетт или, вероятнее всего, Стивена, который занимался подбором няни, не интересовало, есть у меня соответствующий опыт работы или нет.

Потому что настоящая няня Бэрдам не нужна.

Поскольку нет Пэтти, ребенка – объекта за которым нужно было бы присматривать.

А если нет объекта, значит, по идее, не должно быть и работы.

Мне становится больно. Больно за того, с кем я никогда не была и не могла быть знакома. За маленькую девочку, которая, если бы у нее был шанс вырасти, сейчас была бы всего на пару лет младше меня. Ей не суждено было увидеть и узнать столько всего! Пэтти умерла двадцать лет назад, и для своих родственников она так и осталась малышкой, которой скоро исполнится четыре. Я продолжаю то и дело задаваться вопросом, сколько же лет миссис Бэрд. Выглядит она очень молодо, и вполне можно было бы предположить, что у нее еще нет ребенка, что она, как многие жительницы Нью-Йорка, не торопится заводить детей и собирается сделать это в тот момент, который покажется ей наиболее подходящим. Но мне и в голову не приходило, что она стала матерью больше двадцати лет назад.

Итак, если маленького ребенка в семье Бэрд нет, что это может означать лично для меня? Что подразумевает работа няни в такой ситуации? Ясно, что речь не о том, чтобы помогать маленькой девочке завязывать шнурки или расчесывать ей волосы. И не о том, чтобы убирать за ней игрушки, наводить порядок в ее комнате или успокаивать ее, если она раскапризничается. Пэтти не нужен кукольный домик и альбомы для раскрашивания – развлекать ее мне тоже не придется. Напрасно я рисовала в своем воображении, как буду водить ее на чаепития в заведение неподалеку от Коламбус-Сёркл и как мы с ней будем нарезать ломтиками кексы, покрытые глазурью всех цветов радуги. Все эти мечты тают, словно дым. Мне не придется переводить девчушку через дорогу, держа ее за руку и чувствуя в своей ладони ее крохотные пальчики.

Ничего этого не будет.

Глава 7

– Я знаю, что все это кажется каким-то безумием, – говорит Стивен. Я с трудом сглатываю. Безумием? Да, можно сказать и так. – Но понимаете, для Колетт это единственный способ как-то справляться со всем этим. Только это удерживает ее от госпитализации в психиатрическую больницу. – Мой собеседник прищуривается, стараясь скрыть душевную боль. – Смерть Пэтти чуть не уничтожила ее. Она почти потеряла рассудок. Это было просто ужасно – ее то клали в лечебницу для душевнобольных, то выписывали, потом опять клали, и так без конца. В течение нескольких лет мы не знали, сможет ли она когда-нибудь оправиться от случившегося. – Стивен бросает взгляд на меня: – Я представляю себе, о чем вы думаете. Что все это неправильно. Вам трудно понять, как мы могли сочинить все это, как такое вообще возможно – сплошной самообман, какие-то фантазии. Вы не понимаете, как все это может помочь Колетт. Но это работает. И это лучше, чем то, что было бы без этих иллюзий.

Стивен, сделав небольшую паузу, несколько раз быстро моргает, чтобы сдержать слезы, а затем продолжает:

– Да, это неправильно, но это помогает и всем нам. Колетт много раз пыталась покончить с собой. Если бы она убила себя, мой отец этого бы ни за что не пережил. Потеряв Пэтти, он не может потерять еще и Колетт. Так что мы нашли единственный выход, позволяющий ей жить дальше.

Стивен снова умолкает. Я жду, что он опять заговорит, но он не произносит ни слова. Вероятно, дает мне время, чтобы прийти в себя после всего того, что он только что на меня обрушил, а заодно и самому восстановить душевное равновесие. Похоже, то, что он только что мне рассказал, поделившись самым сокровенным для семьи Бэрд, и его самого выбило из колеи. Он наверняка не рассказывал об этом никому – кроме людей из обслуживающего персонала.

Пауза затягивается, и я прерываю ее:

– Даже не знаю, что вам сказать, – с трудом произношу я, и это на самом деле так. То, что поведал мне Стивен, – самая дикая и абсурдная вещь из всего, что мне когда-либо приходилось слышать. Ничто не могло меня к этому подготовить – ни несколько странный текст объявления о найме, ни то, как вела себя Колетт во время собеседования, ни даже тот факт, что даже на второй день работы няней в доме Бэрдов я не могла познакомиться с ребенком, за которым должна была присматривать.

Вдруг меня снова осеняет, и я цепенею. Значит, во время собеседования никакой девочки за креслом не было. Там не было вообще никого. Выходит, Колетт разговаривала сама с собой.

Может, меня наняли потому, что я оказалась настолько глупой, что приняла все за чистую монету? Или по той простой причине, что я сразу же прониклась симпатией к Колетт и не стала подвергать сомнению все то, что мне рассказали? Должно быть, Стивен счел меня тупой и находящейся в отчаянном положении, а я своим поведением лишь подтвердила его правоту.

Мне хочется встать и броситься прочь, но я усилием воли подавляю это желание и остаюсь сидеть, чувствуя, что у меня дрожат руки и ноги. Голова у меня, кажется, тоже трясется – настолько чудовищно для меня все то, что я узнала. Оказывается, девочка давно мертва…

Я глубоко вздыхаю и, набравшись смелости, задаю вопрос:

– И об этом знают все, кто есть в доме?

Стивен кивает, подтверждая мои подозрения.

Я вспоминаю, как Паулина в первый день чуть не обняла меня, как она похлопала меня по плечу, и внезапно чувствую, как в душе у меня поднимается волна гнева. Меня вдруг охватывает возмущение: выходит, все, включая домработницу, водили меня за нос и лгали мне в лицо. Да как они посмели? Как она посмела? Она пообещала, что мне все понравится. А я ей поверила.

А эластичный браслет у нее на запястье? Может, она носит его, чтобы контролировать себя и не показывать своей тревоги, каждый день общаясь с Колетт?

А Фредди? Я невольно вспомнила его хмурое лицо и его равнодушное отношение ко мне, когда нас с ним познакомили, представив меня как новую няню. Наверное, это оттого, что он прекрасно знал – никакая няня Бэрдам не нужна. Пожалуй, неудивительно, что он такой мрачный и неприятный тип. Должно быть, ему не нравится, что он зря тратит свое драгоценное время, готовя для Пэтти клубничные вафли, но тем не менее он притворяется, как и все остальные.

Я снова ощущаю душевную боль – мне трудно примириться с той реальностью, которую мне только что обрисовали. В доме нет ребенка, который нуждается в присмотре.

Я скрещиваю ладони так, как это делают баскетбольные тренеры, когда хотят взять тайм-аут. Тем самым я даю понять Стивену, что мне хочется прояснить еще кое-какие моменты.

– Значит, вы все участвуете в этой игре? То есть позволяете Колетт думать, что ее дочь жива? Выходит, вы, чтобы она продолжала жить иллюзией, нанимаете в дом няню, то есть меня? И что, интересно, я должна, по-вашему, делать? Подыгрывать вам? Бедная Колетт. Она, похоже, ни о чем не догадывается.

Стивен явно хочет перебить меня, но я не даю ему этого сделать и продолжаю говорить, чувствуя, как мой гнев нарастает и начинает брать верх над рассудком:

– Няня вам не нужна – а значит, и в моих услугах вы не нуждаетесь. Вот что, милые мои, вам всем необходим врач. И ей тоже. Да-да, Колетт нужна серьезная помощь. Кто-то, кто будет заботиться о ней и думать о том, как сделать так, чтобы ей стало лучше. Она этого заслуживает. – Я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь, на глазах у меня наворачиваются слезы, но я смотрю прямо в лицо Стивену: – И вы творите все это уже целых двадцать лет? Вы что, рехнулись? Вы представляете себе, какой вред вы ей этим причиняете?

У меня перехватывает дыхание. Похоже, я зашла слишком далеко, сказав то, что не должна была говорить своему нанимателю. Но вправе ли он винить меня за это?

– Как же так вышло, что вас никто не остановил? – интересуюсь я. – Как вам удалось скрыть это ото всех?

– Контракт, – коротко бросает Стивен.

У меня холодеет сердце.

Я опускаю взгляд и смотрю на стол, куда мой собеседник вроде бы положил подписанный мною договор, но документа там больше не вижу. Я очень хорошо помню, что на его последней странице стоит моя аккуратная, разборчивая подпись, выполненная шариковой ручкой. И еще там проставлена вчерашняя дата. Это подтверждение того, что я согласна со всеми пунктами, прописанными выше.

– Вы так и не вернули мне второй экземпляр, – напоминаю я собеседнику.

Надо отдать ему должное – на его лице появляется смущенное выражение.

– Извините, мне очень жаль. Я действительно собирался это сделать, – говорит Стивен и бросает взгляд на один из выдвижных ящиков, запертый на ключ. – И, конечно же, я это сделаю.

– В контракте нет ничего о том, что я только что узнала.

– Вы просто недостаточно внимательно его прочли.

Я чувствую, как кровь приливает к моему лицу и шее.

– Что ж, вам следовало мне обо всем рассказать. А вы мне солгали. Вы ждали момента, когда я все подпишу и отказываться будет уже поздно.

– Я прекрасно понимаю, что все это весьма необычно, – говорит Стивен, и я в отчаянии закатываю глаза к потолку. – Сейчас мне трудно даже представить, что творится у вас в голове.

Да уж, думаю я. У меня возникает желание поинтересоваться, что еще спрятали в тексте контракта.

– Но я заверяю вас, – продолжает Стивен, – вы со всем этим справитесь, ко всему привыкнете, все поймете и сможете нормально работать. Простите, что я ввел вас в заблуждение, но другого выхода просто не было. Пусть пройдет немного времени – это необходимо, чтобы все как-то улеглось. И дайте нам шанс. Вы не первая, кто попал в такую ситуацию, и не первая няня, которая вынуждена притворяться. Мы все здесь в одной лодке и стараемся, как можем, помочь Колетт – и друг другу. А поскольку мы уже довольно давно делаем то, что делаем, у нас есть система. У каждого из нас в ней своя роль.

Я снова вспоминаю мое первое собеседование. Стивен отдал указание Паулине встретить меня и настроить меня позитивно. Он позаботился о том, чтобы при встрече с Колетт у меня не было возможности потребовать знакомства с девочкой. Он сделал так, чтобы я подписала контракт. И он занимается такими вещами уже много лет.

У Бэрдов ведь была няня в прошлом году.

И до нее тоже эту должность кто-то занимал.

Сколько именно нянь успело поработать в семье Бэрд?

– Знаете, я ее просто обожаю. Я имею в виду мою мачеху, – говорит Стивен, и в голосе его появляются нотки нежности. – Моя мать давным-давно живет то в Европе, то в Гонконге – в общем, там, где ей захочется. А Колетт… – Стивен хмурится, но затем на его лице снова появляется улыбка. – Она изменила все вокруг себя. Я очень давно не видел отца таким счастливым, каким он стал, когда они с Колетт поженились. А потом в нашу жизнь вошла маленькая девочка, их дочка. Она словно озарила светом весь этот дом. Они обе – Пэтти и Колетт. – Стивен опускает глаза. – По крайней мере, так было до того, как Пэтти умерла.

Я искренне сочувствую Стивену, у меня по-настоящему болит душа за него. Но чем больше я думаю о той ситуации, в которую попала, тем больше я сержусь на моего собеседника за то, что он обвел меня вокруг пальца. Как он мог? Гнев буквально испепеляет все в груди.

– Значит, вы никогда о нас ничего не слышали? – спрашивает Стивен, пристально глядя на меня.

По коже у меня ползут мурашки, я чувствую, как все мое тело начинает потряхивать нервная дрожь. Что именно, интересно, я должна была слышать? Может, в городе рассказывают страшные истории про то, что с нянями, которые работали в доме Бэрдов до меня, происходило что-то ужасное? Интересно, по каким причинам они увольнялись?

Когда я рылась в интернете в поисках информации о семействе Бэрд и не нашла практически ничего, я должна была что-то заподозрить. Если о таких людях в СМИ не сообщается почти ничего, это значит, что кто-то предпринимает для этого серьезные усилия. Другими словами, Бэрды перекрыли журналистам всю информацию о себе.

Я снова переношу все свое внимание на Стивена. Может, мне следовало тщательнее поискать сведения о нем, а не о его родителях? На вид он весьма доброжелателен – заботливый старший брат маленькой девочки, весьма внимательно занимающийся отбором кандидатур на должность няни. Вполне понятно его желание лично познакомиться и побеседовать со всеми, кто претендует на это место. Вот только хотелось бы знать: что еще он скрывает?

Глава 12

– Я понимаю, все это очень необычно, – говорит Стивен. – Если вы действительно этого хотите, вы можете уйти хоть сейчас. – Мой собеседник бросает взгляд в сторону двери. – Но в этом случае вы не получите зарплату. И к тому же мы можем подать на вас в суд.

Я впиваюсь глазами в лицо Стивена, тон которого внезапно становится очень жестким.

– Вы дали согласие проработать у нас не менее трех месяцев, – говорит он и склоняет голову набок. – Если вы уйдете раньше, мы имеем право подать против вас иск.

Приступ паники стискивает мне горло. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, какие еще условия были оговорены на страницах подписанного мной контракта. Что я подписала, черт побери?

Я открываю рот, чтобы возразить Стивену, но он, опустив глаза, выразительно смотрит на выдвижной ящик стола.

– Это прописано на странице три, – говорит он, и я, сраженная этим замечанием, бессильно откидываюсь на спинку стула. – Вы подписали контракт. И тем самым взяли на себя обязательство приходить сюда ежедневно, с понедельника по пятницу, – разумеется, за исключением тех случаев, когда Колетт будет нездорова. Или если вы будете нездоровы: согласно контракту, дни, пропущенные по болезни, должны вам оплачиваться. Но если вы уйдете, мы можем обжаловать ваши действия в законном порядке.

Стивен, сделав небольшую паузу, наклоняется вперед, а затем продолжает:

– Более того, вы подписали обязательство о неразглашении – страница четыре, пункт восемь. Тот факт, что вы прежде никогда ничего о нас не слышали, объясняется тем, что мы сделали все, что в наших силах, чтобы сохранить наши семейные проблемы в секрете. И исключительно важно, чтобы так было и дальше. Те, кто занимал должность няни до вас, обязаны хранить все в тайне – как и вы. Попробуете не оправдать наше доверие – и мы вас в порошок сотрем. И вашу семью тоже.

От страха у меня урчит в животе. Я не могу поверить, что мой собеседник говорит серьезно.

– Мы натравим на вас целую стаю юристов, и вы моргнуть не успеете, как они вас растопчут – так что вы даже не успеете понять, что произошло.

О господи, он действительно не шутит. У меня перехватывает дыхание, в животе что-то булькает.

– Мы разъясняем вам все это не для того, чтобы вас запугать, мы вовсе не какие-то чудовища. Просто нам необходима конфиденциальность. Посторонние не должны быть посвящены в наши проблемы. И это обусловлено не только заботой о репутации нашей семьи и не только желанием не допустить нанесения ущерба бизнесу моего отца, в котором я принимаю самое активное участие и который должен в будущем унаследовать. Мы в первую очередь заботимся о здоровье и благополучии Колетт. Пусть она остается в счастливом неведении.

Стивен умолкает и пристально смотрит мне в глаза, пытаясь понять, насколько серьезно я воспринимаю то, что он говорит. Хотя, по-моему, совершенно очевидно, что я напугана до смерти и впитываю каждое произнесенное им слово.

– Если мы хотя бы попытаемся объяснить Колетт, что Пэтти больше нет, она может покончить с собой. Поэтому мы не хотим рисковать. Она уже не раз пыталась себя убить – с помощью бритвы, жидкого отбеливателя, таблеток и бог знает чего еще. Однажды она бросилась под колеса автомобиля и получила перелом руки и трех ребер.

Я втягиваю в себя воздух со звуком, похожим на всхлип. Стивен тем временем продолжает:

– Разумеется, ее лечили. В частных клиниках в Швеции. В скитах отшельников в Канаде. На частном острове, куда ее доставили вертолетом. Мы порой месяцами ее не видели.

Стивен глубоко вздыхает и вздрагивает.

Неудивительно, что Колетт весьма неодобрительно отзывалась о докторе. Он просто какой-то червяк.

Доктор появляется в доме Бэрдов, когда в его услугах нуждается Колетт, а не Пэтти.

– Значит, она все время находится дома? – спрашиваю я. – Больше никаких больниц?

При этом мне вдруг приходит в голову, что в доме Бэрдов среди обслуживающего персонала нет медсестры. Впрочем, решаю я, необходимым навыкам оказания первой помощи, по всей вероятности, обучили Паулину. К тому же в доме есть Фредди и Стивен, так что о Колетт есть кому позаботиться. По всей видимости, теперь это и моя работа тоже – делать все для того, чтобы Колетт была спокойна.

– Да, никаких больниц, – подтверждает Стивен. – По крайней мере, если можно обойтись без них. Мы держим Колетт в доме. Здесь ее состояние можно постоянно контролировать, и к тому же тут ей все знакомо, все отработано до мелочей. И имеется обслуживающий персонал, который всегда готов позаботиться о том, чтобы с ней все было в порядке.

Стивен мрачно смотрит на меня, а затем, устремив в мою сторону указательный палец, продолжает свою тираду:

– Это означает, что она не должна покидать дом. Все игры и прочие мероприятия должны происходить здесь, в этих апартаментах. Это принципиально, жизненно важно. Она ни при каких обстоятельствах не должна выходить на улицу. Слишком велик риск того, что, выйдя на улицу, она осознает правду и у нее случится новый срыв. – Стивен качает головой: – Если бы такое случилось, это был бы настоящий кошмар. И к тому же поползли бы сплетни. Так что Колетт ни при каких обстоятельствах не может покидать двенадцатый этаж этого здания.

– И что же, никто из соседей ничего не знает? – интересуюсь я.

– Именно поэтому мы живем в пентхаусе, так что вся верхняя часть здания полностью находится в нашем распоряжении. Колетт никто никогда не видит и не слышит, даже случайно. Если в интересах бизнеса моего отца ей нужно показаться на публике, скажем, на каком-то мероприятии, которое устраивает наша компания, или если она должна поприсутствовать на заседании руководства больницы – к счастью, такое в последнее время случается нечасто, – мы позволяем ей это. Но только чтобы она могла обозначить свое присутствие, что называется, отметиться. Когда она находится вне дома, мы сопровождаем ее всей командой, чтобы можно было полностью контролировать ситуацию.

Стивен делает движение головой в мою сторону:

– Разумеется, вы тоже будете участвовать во всем этом и помогать нам. Но еще раз подчеркну: такие выходы будут происходить нечасто. Во всяком случае, я постараюсь, чтобы это было так.

– Но люди ведь знают о том, что ребенок Колетт умер, верно? – спрашиваю я. – Они же помнят, что у нее была дочь по имени Пэтти. Наверное, многие помнят, что девочка болела и в конце концов умерла, хотя с тех пор прошло много времени. Кстати, а похороны были?

– Мы все держали в тайне. Пэтти ведь была совсем малюткой и все время проводила дома, в школе она еще не училась. А когда она заболела, мы лечили ее здесь. Няня и сиделки находились в доме круглые сутки, чтобы помочь Колетт всем, чем только можно. А когда девочка умерла… – Стивен несколько раз негромко кашляет и отворачивается, чтобы я не могла увидеть в его глазах слезы. – Мы и это ото всех скрыли. Похороны прошли очень быстро, и на них почти никто не присутствовал. Девочку похоронили в закрытом гробу.

После этих слов Стивен разом обмякает в своем кресле. Вид у него измученный и неопрятный. Гнев мой еще не схлынул, но я начинаю понимать, сколько усилий пришлось предпринять этому человеку, чтобы не дать его мачехе покончить жизнь самоубийством. Мне не по вкусу многое из того, что он для этого делает, но я вынуждена признать, что он действительно пытается защитить Колетт. И помочь своему отцу. Именно ради этого он вводит в дом одну няню за другой – и, наверное, раз за разом повторяет тот рассказ, который только что выслушала я. А ведь ему и самому нелегко, наверное, было пережить смерть своей единокровной сестры.

– Стивен… – пытаюсь я протестовать. Однако мой собеседник внезапно заявляет:

– Мы возьмем на себя оплату аренды вашей квартиры.

Я невольно поднимаю брови от изумления.

– Да-да, мы будем оплачивать вам аренду квартиры все то время, пока вы будете работать здесь. И после истечения трехмесячного срока тоже, если вы решите у нас остаться.

Я по-прежнему не в состоянии произнести ни слова.

– Оставайтесь, – говорит Стивен, и в его голосе одновременно слышатся властные и умоляющие нотки. – Оставайтесь – и вы заработаете такие деньги, каких у вас раньше никогда не было. Да и за квартиру сможете не платить. Неужели вы откажетесь от такой возможности?

Глава 13

– Послушайте, Сара, – говорит Стивен, откашлявшись. – Моя сестра умерла. Это была трагедия. Но жизнь продолжается – по крайней мере, почти все мы это понимаем. Единственным исключением является Колетт. Но и мы все из-за нее словно бы застряли в некой временной петле – таким вот образом обстоят дела. И именно поэтому вы здесь.

Наклонившись вперед, мой собеседник опирается предплечьями на столешницу и смотрит мне прямо в лицо:

– Итак, я изложил вам условия сделки. Нам всем в сложившейся ситуации приходится нелегко, но мы вынуждены делать то, что делаем, другого выхода нет. Каждый из нас играет свою роль. Ваша заключается в том, чтобы быть няней. Держите рот на замке по поводу происходящего здесь, когда общаетесь с родственниками и друзьями. Не задавайте вопросов соседям и не пытайтесь совать нос куда бы то ни было в поисках информации. Если вы станете играть по правилам, все будет просто. Потому что я вовсе не кривил душой, когда сказал, что эта работа – пара пустяков. Вам нужно только приходить сюда каждый день и бить баклуши. Ребенка, за которым нужно присматривать, в доме нет. Никакой уборки, вообще никаких забот. Вам нужно только не допускать, чтобы Колетт что-либо заподозрила. Таким образом, ваша работа будет состоять в том, чтобы…

– Заботиться о Колетт, – вставляю я.

Лицо Стивена бледнеет. Однако в следующую секунду он медленно произносит:

– Да, пожалуй, вы правы.

Я скрещиваю руки на груди. Мой мозг постепенно усваивает все то, что сказал мне Стивен, однако я все еще ощущаю недовольство и гнев из-за того, что меня ввели в заблуждение. Контракт, который я подписала, ко многому обязывает. Я оказалась в ловушке – мне придется исполнять все его условия, по крайней мере в течение трех месяцев, иначе на меня подадут в суд… или как там выразился Стивен? Ах да, он сказал: Мы вас в порошок сотрем.

Продолжая держать руки сложенными на груди, я крепче стискиваю пальцами собственные локти.

– То есть я здесь для того, чтобы заставить ее думать, что ей нужна няня, – говорю я и удивляюсь тому, насколько спокойно и хладнокровно звучит мой голос. – Мне нужно сделать так, чтобы она была уверена, что в доме есть ребенок. Или, другими словами, что я тоже вижу Пэтти.

– Да, – кивает Стивен. На этот раз он посылает мне едва заметную улыбку. Выражение его лица говорит о том, что у него появляется надежда на то, что я действительно начинаю понимать, что от меня требуется.

– Значит, смысл моего пребывания здесь состоит в том, чтобы присматривать за Колетт и добиваться того, чтобы она не переставала верить в свои иллюзии, не потеряла рассудок и не наложила на себя руки. – Я испытующе смотрю на Стивена: – То есть вы хотите, чтобы я помогала вам поддерживать с большим трудом созданный вами статус-кво или некую видимость. Держать Колетт взаперти в этом пентхаусе и не допускать, чтобы в семье Бэрд произошел кризис.

Стивен жестом протестует.

– Речь не идет о том, чтобы держать ее взаперти.

Я колю Стивена ироничным взглядом:

– Ладно – под контролем. В определенных рамках. Не позволять ей выходить за пределы двенадцатого этажа, формулировки можно придумать разные. – Я пожимаю плечами: – Но я поняла, что происходит в этом доме. Да, я это усвоила. Нет никакого ребенка, и нет никакой работы для няни – ей нужно только держать под присмотром Колетт.

Произнеся эти слова, я снова чувствую душевную боль. Бедная, бедная Колетт.

– Вот только… – начинаю было я и осекаюсь.

Пауза длится долго – я никак не могу подобрать подходящие слова для того, что собираюсь сказать. Мне хочется, чтобы мой собеседник понял, что я действительно мечтала о том, чтобы поработать няней, приглядывающей за маленькой девочкой, а теперь на всех этих мечтах приходится поставить жирный крест.

– Знаете, я думала, что на самом деле буду нянчить малышку, – говорю я шепотом и краснею, понимая, как странно это звучит. Да, мне очень понравилось общаться с Колетт, но ее маленькой дочки не существует – уже очень давно. – Не представляю, как мне удастся все то, чего от меня ждут…

Господи боже, до чего же мне трудно говорить. От понимания того, что мне предстоит, у меня болит душа и разрывается сердце. Меня ждут долгие часы, в течение которых, как ожидает Колетт, я буду сидеть в кухонной зоне для завтраков и наблюдать за тем, как она ест, потом обедать на пару с ней, в то время как Паулина и Фредди, находящиеся неподалеку, будут делать вид, что не обращают на нас внимания. Я буду день за днем вместе с Колетт собирать огромные головоломки и устраивать с ней детские праздники в давным-давно опустевшей спальне девочки. В каждом углу мне будет мерещиться привидение Пэтти. А в самом центре всего этого искусственного миража будет находиться Колетт и вести себя так, словно все в порядке и жизнь прекрасна.

Стив в ответ на мои последние слова втыкает в меня пристальный взгляд.

– По-вашему, это имеет значение? – резким тоном интересуется он.

Жесткие нотки в его голосе действуют на меня отрезвляюще.

– Я имею в виду ту часть работы, которую я должна выполнять в качестве няни, – поясняю я.

Стивен продолжает не мигая холодно смотреть на меня, пока я не начинаю ежиться на своем стуле.

– В конце концов, – медленно цедит он, почти не разжимая губ, – неужели это так трудно?

* * *

Вдруг раздается грохот. Такое впечатление, что где-то неподалеку разбивается какой-то тяжелый стеклянный предмет. И тут же мы со Стивеном слышим другой звук: как будто кто-то изо всех сил ударяет о мраморный пол стул и тот разлетается на куски – ножки в одну сторону, сиденье в другую.

Стивен вскакивает.

– Колетт, – негромко произносит он и бросается прочь из кабинета.

Колетт мы обнаруживаем в той части апартаментов, которую мне еще не приходилось видеть. В комнате, где мы находим миссис Бэрд, я вижу кабинетный рояль. Вдоль стен комнаты расположены книжные шкафы. Стоящие в них книги, похоже, сгруппированы по цвету обложек. Невероятных размеров золотые настенные часы громким тиканьем отсчитывают секунды. Этот механический звук ритмично перемежается со всхлипами Колетт, которая, стоя посреди комнаты, ногами расшвыривает подальше от себя лежащие на полу осколки разбитого стекла. Похоже, еще недавно это был кувшин или что-то вроде этого.

Она покачивается и плача размахивает руками.

Я бросаю взгляд на ее ноги и вижу, что Колетт босая. Должно быть, она сняла сандалии и, взяв в руки кувшин, хотела опуститься на колени.

Интересно, сколько времени она находится в этой комнате? И где Паулина?

И почему Колетт не в ванной? По идее, она должна находиться там, беседуя с воображаемой Пэтти и добавляя в ванну-бассейн то воды, то пены.

Но вместо этого она здесь, одна, вся в слезах, в мокрой блузке, которая пропитана водой от талии до груди. Рукава, которые еще недавно были аккуратно закатаны, опущены до запястий и тоже намокли. По лицу Колетт струятся слезы, к которым примешивается черная тушь, стекающая с ресниц тоненькими ручейками. Потек весь макияж. Сразу видно, что женщина испытывает жестокую душевную боль.

Где-то в моем мозгу загорается красная лампочка тревоги – это сигнал о том, что мне необходимо немедленно убираться оттуда, где я нахожусь. Но я не могу этого сделать. Да, я знаю, мне следует уйти из дома Бэрдов, – и не двигаюсь с места. Я словно оцепенела. Колетт настолько явно, настолько отчаянно нуждается в помощи, что у меня, кажется, сердце вот-вот разорвется на части.

Плачущая Колетт, икая, переступает босыми ногами совсем рядом с острыми как бритва осколками стекла, словно пытаясь понять, как близко она может подойти к ним, не порезавшись.

Я пытаюсь понять, что именно она разбила, и вижу, что в груде осколков на полу есть куски более толстого и более тонкого стекла. Вероятно, это на самом деле остатки кувшина и стакана. Рядом на полу валяется опрокинутый стул, обивка которого с одной стороны забрызгана какой-то жидкостью. При этом в воздухе стоит отчетливый запах водки. Я замечаю на полу остатки бутылки – уцелели ее горлышко и верхняя часть, а дно, судя по всему, разбилось вдребезги.

Я снова оглядываюсь вокруг в поисках Паулины. Как она могла уйти куда-то в такой момент? Почему она до сих пор не прибежала на помощь Колетт?

Еще мне хочется понять, в каком состоянии находится Колетт. Да, она очень расстроена, это ясно. Но неужели она пьяна? Ведь еще даже до полудня далеко. Что могло произойти в промежутке между ее пребыванием в ванной комнате и появлением здесь?

– Мне так жаль, – говорит Колетт, и голос ее дрожит от слез. Она с явным смущением смотрит на Стивена, затем переводит взгляд на пол. Ее руки, теперь безвольно висящие вдоль тела, заметно подрагивают, и Колетт явно не знает, куда их деть.

– Я не хотела… Прошу прощения, – снова едва слышно произносит она.

Стивен подходит к ней вплотную.

– Ну-ну, ничего, – успокаивает он Колетт и увлекает ее за собой, осторожно огибая кучу лежащих на полу осколков стекла и мимоходом отбрасывая ногой в сторону один из самых больших. Я смотрю на босые ноги Колетт и на пол, ожидая увидеть кровь. Но миссис Бэрд каким-то непостижимым образом умудрилась не порезаться. Она плачет еще горестнее, чем прежде, и прижимается к Стивену. Видно, что она избегает смотреть ему в глаза – настолько ей стыдно. Стивен обнимает ее, но со стороны видно, что он делает это не из чувства состадания. Плечи его напряжены, и он, неловко похлопывая мачеху по спине, старается по возможности отстраниться от нее.

– Ну-ну, – снова произносит он умиротворяющим тоном.

Колетт постепенно успокаивается. Она уже не плачет, а только шмыгает носом. Она заправляет растрепавшиеся волосы за уши. Взгляд ее падает на блузку – она действительно совсем промокла и от этого стала почти прозрачной.

– Извините меня, – снова говорит Колетт и вдруг вздрагивает – до нее доходит, что я нахожусь здесь, рядом. Поняв, что я стала свидетельницей всего случившегося и вижу ее в том состоянии, в котором она в данный момент находится, Колетт в испуге широко раскрывает глаза.

– Ой! – С коротким возгласом она закрывает лицо ладонями, но через несколько секунд опускает руки. – Сара, простите меня, пожалуйста…

Колетт снова смотрит вниз, на свою блузку, затем на осколки стекла на полу.

– Я такая глупая, устроила такой беспорядок. Представляю, что вы, должно быть, обо мне подумали… Еще раз простите.

А что, интересно, я могла подумать? Я все еще не могу прийти в себя, узнав, что происходит в доме Бэрдов.

Сделав шаг назад, Колетт берет руки Стивена в свои.

– Я просто немного расстроилась, – говорит она, обращаясь к пасынку. – Это все из-за того, что вы так неожиданно вошли в ванную комнату. Я купала Пэтти, потом пришла Сара, а потом она исчезла. Вы ее увели с собой, и все пошло шиворот-навыворот. Я растерялась и рассердилась немного – а тут еще Пэтти выскочила из бассейна и стала бегать по полу – она частенько так делает. Иногда она совершенно меня не слушается… – Колетт недовольно надувает губы. – Я хотела вернуть ее в бассейн, и видите, что произошло. – Миссис Бэрд вытягивает вперед руки: – Я вся мокрая, а Пэтти и дела нет до того, что ее мама испортила блузку.

– Мне очень жаль, что так случилось, – говорит Стивен. Он выпускает Колетт из объятий и указывает на дверь в комнату: – Но я не могу поверить, что вы ворвались сюда и стали бить посуду. Не может быть, чтобы вы просто так устроили подобное. Вы ведь не пили? Вы обещали мне, что больше не будете этого делать.

Колетт передергивает плечами:

– Нет, я не пила. Я увидела бутылку и хотела убрать ее куда-нибудь – чтобы она не попадалась мне на глаза, и как можно быстрее. Мне хотелось сделать это прежде, чем я… – Колетт отводит глаза: – Чем я сорвусь.

Стивен смотрит на книжные полки, потом окидывает взглядом рояль.

– В любом случае каким образом здесь могла оказаться водка? – Стивен быстро разворачивается в сторону двери. На его лице пылает ярость. Мне кажется, что он хочет устроить допрос Паулине или Фредди.

– Я не знаю, как бутылка попала сюда, – говорит Колетт, и Стивен подозрительно смотрит на нее. – Честное слово. Я действительно расстроилась, но я не пила ни капли.

Колетт снова начинает плакать, по ее щекам градом текут слезы. Более того, она опять начинает пошатываться, а ее руки – дрожать. Я не могу сказать, правду она говорит или лжет. Словно окаменев, я молча наблюдаю за происходящим. Однако Стивен хочет, чтобы мы с Колетт больше не задерживались в той комнате, где мы все в данный момент находимся.

– Вам нужно лечь в постель, – говорит Стивен, обращаясь к Колетт, и смотрит на меня: – Вы поможете?

С этими словами Стивен вытягивает вперед одну руку, давая мне понять, чтобы я подошла к Колетт сбоку и позволила ей опереться на меня.

Я прихожу в движение. Няня Колетт наконец-то официально приступает к работе.

Я становлюсь рядом с Колетт, которая, тихонько всхлипывая, берет меня за запястье. Я касаюсь мокрой ткани ее блузки. Прижавшись к миссис Бэрд почти вплотную, я вдыхаю жасминовый аромат ее духов.

Колетт смотрит на меня. Волосы ее растрепались и спутались, тушь стекает от глаз к подбородку, но она все еще пытается передо мной извиниться. Еще через какое-то время она наконец более или менее приходит в норму, хотя все еще немного не в себе.

Я делаю такой вывод, потому что она, пытливо взглянув на меня, говорит:

– Не забудьте присмотреть за Пэтти.

Глава 14

Стивен заходит дважды, чтобы меня проконтролировать, а затем предлагает мне на сегодня закончить работу. Колетт все еще спит, и поскольку она, скорее всего, не проснется до вечера, ее пасынок – я почти уверена, что он дал ей снотворное, – говорит, что делать мне, в общем-то, нечего. По его словам, в том, чтобы сидеть с Пэтти, нет необходимости. Мне хочется напомнить ему, что никакой Пэтти не существует, но я решаю этого не делать. Поэтому, взяв свой жакет, я направляюсь к лифту.

Выйдя из здания, на верхнем этаже которого находится пентхаус Бэрдов, я вздыхаю с облегчением. Стеклянная входная дверь разом отсекает от меня жару и тяжелый, навязчивый запах гардений, цветущих в горшках в вестибюле. Я с наслаждением вдыхаю холодный городской воздух и бросаюсь прочь – но тут же едва не налетаю на Малкольма. При виде меня он уже собирается улыбнуться, но, заглянув мне в лицо, отказывается от этого намерения. Какая-то искорка мелькает у него в глазах. Что это – сочувствие к товарищу по несчастью? Желание извиниться? Значит ли это, что ему, консьержу, работающему главным образом на улице, известно о секрете Бэрдов?

Я ни о чем его не спрашиваю. Мне хочется поскорее уйти отсюда подальше.

Но, миновав полквартала, я останавливаюсь на углу улицы. Задрав голову до боли в шее, я смотрю снизу, с улицы, на жилище Бэрдов – но на этот раз совсем не так, как раньше, а взглядом человека, обремененного знанием. Я снова внимательно изучаю окна пентхауса – того самого, который какие-то три дня назад мне так не терпелось увидеть изнутри.

Я хорошо вижу резной каменный карниз, а над каждым окном отчетливо различимы украшения, имитирующие лучи солнца. Занавески на окнах задернуты, чтобы никто не имел возможности заглянуть внутрь – хотя сама вероятность этого исключена, учитывая, что апартаменты Бэрдов находятся на высоте двенадцатого этажа. Теперь я знаю, что находится за этими занавесками: отполированные и натертые до блеска мраморные полы, роскошная золоченая мебель и прочие элементы изысканного интерьера, каждый из которых стоит баснословных денег. Скрытая от посторонних взглядов, застекленная и взятая в рамку фотография маленькой девочки. Игрушки этой девочки, которые давным-давно уже следовало упаковать и вывезти куда-нибудь. А также семья и прислуга, которые изо всех сил делают вид, что все хорошо, и пытаются не дать осознать до конца нечто страшное заточенной в доме не вполне психически здоровой женщине. За респектабельным фасадом спрятана трагедия, которая случилась два десятилетия назад и все еще не пережита до конца.

Я разворачиваюсь и решительно шагаю прочь – мне хочется поскорее отойти подальше от дома, в котором находится жилище Бэрдов.

Миновав два квартала, я обхожу наружные ворота Музея естественной истории. В этот момент раздается телефонный звонок. Мне страшно взглянуть на дисплей, но я знаю, что это тот самый зловещий номер, начинающийся на 1-800, с которого мне звонят те, кто постоянно меня преследуют. Да, это они. Эти люди неумолимы и безжалостны, и они постоянно терзают и мучают меня. Я чувствую, как холодный комок страха разрастается у меня в горле.

Выходит, помимо всего того, что обрушилось на меня за последние несколько часов, мне предстоит еще это – разговор с сотрудниками коллекторского агентства, которые в сотый, наверное, раз станут выяснять, появились ли у меня источники дохода, позволяющие мне выплатить мою задолженность по кредитной карте. Я исчерпала кредитный лимит по ней и ушла в минус, когда тетя Клара была тяжело больна и мне пришлось много ночей подряд провести в отеле, расположенном ближе всех к той больнице, в которой она лежала. Кроме того, я покупала по карте продукты и прописанные тете лекарства. И вот теперь кредиторы требуют, чтобы я вернула то, что должна.

Я теперь уже почти безошибочно могу угадать, когда именно они будут звонить мне в очередной раз. Сотрудники больничной бухгалтерии связываются со мной раз в неделю. Финансовая компания, выдавшая мне кредитную карту, действует гораздо более настойчиво – оттуда в течение недели мне звонят три-четыре раза, а иногда и каждый день.

Дрожащими руками я запихиваю телефон обратно в карман, и вызов автоматически переключается на автоответчик.

Еще несколько шагов – и я оказываюсь в Центральном парке. Пригнувшись, я подныриваю под нависшие над тропинкой ветви клена и вяза и иду дальше. Мимо меня снуют туда-сюда любители бега и хозяева, выгуливающие своих питомцев. Какой-то молодой человек бросает теннисный мячик своему спаниелю, который стремглав бросается следом за ним и приносит его обратно. Я вижу большую группу туристов, которые наслаждаются аудиоэкскурсией. Они останавливаются, чтобы сфотографироваться вместе, и я вижу у них на шеях провода от наушников. На некотором удалении от меня на фоне неба отчетливо видны контуры небоскребов Манхэттена.

Если я пойду дальше, не меняя направления, то в конце концов выйду к озеру. Я замедляю шаги, раздумывая над тем, куда бы мне отправиться. Идти домой мне определенно пока не хочется. Когда я доберусь туда, Джонатан все еще будет находиться на работе. Значит, квартира будет пустой, а я не хочу сидеть в одиночестве. С другой стороны, даже если бы Джонатан был дома, я вовсе не уверена, что рассказала бы ему о случившемся. Как мне объяснить ему все то, что я узнала?

Подумать только, ведь еще совсем недавно Джонатан больше всего опасался того, что в семье, подыскивающей няню, окажется папаша-извращенец, который будет ко мне приставать.

И тут у меня едва не останавливается сердце. До меня доходит, что я не смогу ничего рассказать ни Джонатану, ни кому бы то ни было другому. Я ведь подписала контракт. Так что Джонатан не должен ничего узнать. И вообще я должна держать все в тайне.

Мы вас в порошок сотрем…

Я опускаюсь на парковую скамейку так резко, словно у меня отказали ноги, и прикрываю глаза – лучи послеполуденного солнца, пробивающиеся сквозь облака, бьют мне в лицо. Ветер треплет волосы, сиденье у скамейки холодное. До начала моей смены в ресторане «Очаг» остается еще пара часов.

Резкая боль пронзает мой живот. Ну почему, почему Бэрды не могли оказаться нормальной семьей? Почему мне в руки должно было попасть объявление о том, что они ищут няню для девочки, которая, оказывается, давным-давно умерла? Как было бы хорошо, если бы тот злополучный листок не попался мне на глаза, если бы я не позвонила по указанному в нем номеру телефона. Тогда я бы ничего не знала о семействе Бэрд.

Правда, в этом случае я не познакомилась бы с Колетт – а я чувствую, что даже после всего того, что я узнала, меня к ней тянет.

Но, так или иначе, я позвонила Бэрдам. И подписала контракт. То есть заключила сделку, условия которой я обязана выполнять.

Я думаю о тете Кларе. Как бы она посоветовала мне поступить? Интересно, волновалась бы она за меня в такой ситуации? Ей я бы тоже не смогла ничего рассказать. Почувствовала бы она, что со мной что-то не так? Посоветовала бы во что бы то ни стало идти к поставленной цели?

Помнится, когда я училась в средней школе, тетя Клара стала приходить домой очень уставшая – гораздо сильнее, чем прежде. У нее резче обозначились морщины у губ, в глазах появилось выражение глубокой озабоченности, да и вся она с каждым днем выглядела все более подавленной и растерянной. Она тогда поменяла работу и стала продавать страховки, работая на совсем небольшое агентство, весь штат которого состоял из нее самой и женщины, занимавшей должность руководителя, а все помещение – из одной-единственной комнатушки. Тете Кларе и ее начальнице приходилось ежедневно разбираться с сотнями претензий – причем все говорило о том, что их поток и дальше будет только нарастать. Это была работа на износ, стоял вопрос о выживании, и начальница начала сдавать под чудовищным давлением, которому подвергалась и она сама, и ее единственная сотрудница.

Поначалу я понятия не имела о том, что происходит. Но затем тетя Клара стала приносить работу на дом, причем все больше и больше – целые кипы документов. Потом она стала находить ошибки в бумагах, которые оформляла ее начальница. Заявления, которые так и не были рассмотрены и должным образом оформлены. Тете Кларе приходилось работать сверхурочно – и за себя, и за ее женщину-босса.

Потом начальница начала на нее кричать. Вместо того чтобы благодарить тетю Клару, она начала то и дело приходить в ярость из-за того, что та якобы подрывает ее авторитет. Но это было не так – моя тетя лишь старалась помочь. Она вовсе не пыталась добиться того, чтобы агентство разорилось и закрылось – ей нужна была работа, на которую ее взяли.

Однако крик и словесные оскорбления не прекращались – более того, ситуация становилась все хуже. Теперь, садясь ужинать, тетя выглядела не только усталой, но и совершенно павшей духом, однако снова и снова повторяла, что просто не может сдаться. Она добилась не только роста продаж страховых полисов, но и увеличения комиссионных – это означало больше денег для нас. Мало того, она кое-что выяснила про свою начальницу, которую звали Линда, – нечто такое, что объясняло ее вспышки ярости.

Оказалось, что муж Линды бросил ее ради более молодой женщины и практически перестал навещать детей. Их было трое, так что Линда пыталась одновременно воспитывать их и работать, чтобы обеспечить себе хоть какие-то средства к существованию.

– Теперь, когда она мне обо всем этом рассказала и извинилась, я понимаю, почему она так себя вела, – сказала тетя Клара. – В сложившейся ситуации я не могу позволить, чтобы агентство разорилось. Мы собираемся найти способ вместе справиться с нашими проблемами.

– Но она все равно не должна была кричать на тебя, – возразила я.

– Верно, но сейчас, когда она убедилась, что я ей не враг, положение стало улучшаться. – Тетя Клара слегка нахмурилась: – Я вовсе не хочу сказать, что теперь все отлично. Определенно нет. Но, думаю, какое-то время я смогу с этим жить.

Тетя Клара проработала под началом Линды еще два года, прежде чем нашла себе место в гораздо более крупном агентстве. Она сумела заново отстроить отношения с Линдой и выстоять в сложнейшей ситуации – ради меня. Более того, она отнеслась к Линде с сочувствием.

Я же уверена в том, что теперь должна сделать то же самое по отношению к Колетт – проявить сочувствие. А выстоять в трудной ситуации я обязана ради Джонатана. Да, должность няни, на которую меня наняли, предполагает выполнение таких обязанностей, о которых я и помыслить не могла. Что ж, эта работа станет для меня хорошей проверкой, испытанием. Деньги, которые мне будут платить, стоят того, чтобы как следует постараться. И оплата аренды тоже этого стоит – я ведь еще не рассказала Джонатану об этом дополнительном бонусе.

У меня мелькает мысль о том, что все это можно назвать и взяткой, но я тут же отгоняю ее.

Да, ради Джонатана я справлюсь со всеми трудностями. Уж как-нибудь потерплю три месяца, если это позволит нам с Джонатаном выплатить мои долги. К тому же благодаря этой работе мы можем всерьез подумать об организации свадьбы и даже отложить какие-то деньги для нашего совместного будущего.

* * *

– Ты опоздала, Ларсен!

Я снова бегом влетаю в зал ресторана «Очаг», на ходу завязывая вокруг талии тесемки передника, шаря в его кармане в поисках ручки и изо всех сил пытаясь не показать, что последние десять кварталов я преодолела бегом и теперь, будучи в плохой физической форме, совсем запыхалась.

– Извините меня! – кричу я.

Находясь в парке, я не уследила за временем. В конце концов, не выдержав, я позвонила Джонатану во время его перерыва и сообщила ему единственное, что я могла ему рассказать, – про то, что мои наниматели будут оплачивать нам аренду квартиры.

– И как долго они собираются это делать? – спросил явно пораженный услышанным Джонатан.

– До тех пор пока я у них работаю.

От радостного возбуждения, которое охватило меня, когда я рассказывала Джонатану о неожиданном, но таком приятном предложении Бэрдов, мое сердце пропустило пару ударов. Я без труда представила себе, как мой возлюбленный стоит в задней части кухни и, широко раскрыв глаза от изумления, недоверчиво улыбается, а на щеках его горит румянец, как всегда бывает, когда он узнает какую-то радостную новость.

Однако Джонатан, судя по его голосу, не только рад, но и несколько озадачен.

– Но с какой стати? Пойми меня правильно, но это совершенно немыслимо. И потом – почему они не упомянули об этом во время собеседования?

Лгать Джонатану мне трудно и неприятно.

– Я так хорошо со всем справилась, что они добавили это условие в качестве бонуса.

Я слышу, как Джонатан присвистывает от удивления:

– Сара, это просто поразительно.

После того как Джонатан говорит, что гордится мной, мы прерываем разговор.

Затем я получаю смс-сообщение от Стивена. Он – вот ведь совпадение! – интересуется условиями договора об аренде нашей с Джонатаном квартиры и просит дать ему информацию о ее владельце – в частности, номер его банковского счета. Мне потребовалось несколько попыток, чтобы связаться с мистером Хадидом, нашим арендодателем. Получив нужные мне сведения, я отправляю их на электронную почту Бэрдов.

После этого я какое-то время сижу на скамейке, пытаясь осознать, каково это, когда кто-то месяц за месяцем оплачивает за тебя аренду жилья.

И, конечно, я теряю счет времени. Вдруг мимо меня по дорожке с шумом проносится какой-то мальчишка. Придя в себя, я резко, словно от удара током, вскакиваю со скамьи и, поняв, что уже опаздываю, бросаюсь бежать со всех ног к выходу из парка, а затем в сторону ближайшей станции подземки. Доехав до нужной станции, я снова поднимаюсь на поверхность и опять бегу изо всех сил, огибая прохожих. Наконец я врываюсь через главный вход в «Очаг» и, миновав ресторанный зал, вваливаюсь на кухню.

Пол с ухмылкой смотрит на часы, потом на меня:

– Ты опоздала на двадцать минут, Ларсен. И на этой неделе ты опаздываешь каждый день. Да и весь последний месяц я только тем и занимался, что читал тебе нотации.

– Но я вот она, здесь. Очень сожалею, что опоздала, но больше этого не повторится. – Я хватаю первый попавшийся блокнот для записи заказов и посылаю Полу самую виноватую из своих улыбок. Но, похоже, этот номер не проходит.

Хозяин бросает на меня раздраженный взгляд.

– Последний раз тебя прощаю, Ларсен, – предупреждает он и, повернувшись на каблуках, уходит.

Я бросаю взгляд в сторону той части ресторанного зала, которую мне предстоит обслуживать. Джонатан и на этот раз успел протереть пол, наполнить и расставить сахарницы и разложить на столах приборы. Он показывает мне поднятые вверх большие пальцы и радостно улыбается, явно все еще находясь под впечатлением новости о том, что мой наниматель собирается оплачивать нам аренду жилья. Я в ответ посылаю ему воздушный поцелуй.

Джонатан быстро подходит и крепко обнимает меня, но тут же разжимает руки – ему не хочется, чтобы Пол это увидел. Мой возлюбленный явно все еще находится в состоянии эйфории, хотя я рассказала ему о дополнительном бонусе, который предложил мне Стивен, уже примерно час назад.

– Я все еще не могу в это поверить, – говорит Джонатан, и от радостной улыбки на его щеке образуется ямочка. – Ты сорвала куш, детка.

Глядя на него, я сама не могу сдержать улыбку.

– Ну, так какие магические способности ты продемонстрировала? – интересуется он и шутливо тычет меня пальцем в ребра. – Что ты такое сделала сегодня, что настолько впечатлило твоих нанимателей?

Я отвожу взгляд – лгать Джонатану, стоя лицом к лицу с ним, гораздо труднее, чем по телефону.

– С ней я пока еще не общалась. А нанимателям понравилось то, как я взаимодействовала с миссис Бэрд.

Джонатан склоняет голову набок:

– Ладно, пусть так – с миссис Бэрд. И что же произошло? Ты, должно быть, сделала что-то такое, чем попала прямо в точку.

– Ну да. – Я киваю, а в моем воображении в это момент проносится образ Колетт, которая жалобно всхлипывает и переступает босыми ногами вокруг груды осколков стекла. И еще я вспоминаю, как она опускала руки в пустой бассейн. – Мы с ней действительно очень хорошо поладили.

– Похоже на то, – говорит Джонатан и игриво пожимает мне локоть. Однако затем он снова склоняет голову набок – на этот раз с несколько задумчивым видом: – Значит, с девочкой ты все еще не познакомилась?

– Нет.

Я снова отвожу глаза, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то у меня в горле. Чтобы чем-то занять себя, я передвигаю на ближайшем столе солонку и перечницу, хотя Джонатан поставил их именно туда, куда следовало.

Улыбка на губах Джонатана гаснет. Он достаточно хорошо меня знает.

– Эй, ты в порядке?

Я цепенею, слова, которые я собираюсь произнести, застревают где-то у меня в груди.

Может, это происходит потому, что я снова нахожусь в помещении ресторана. А может, оттого, что вижу перед собой доброе лицо Джонатана, готового в любой момент прийти мне на помощь, и в то же самое время в ушах у меня звучат угрозы Стивена Бэрда. Меня преследует ощущение, что то, что я узнала сегодня, – это лишь прелюдия к новым неприятным для меня открытиям, о которых я ровным счетом ничего не смогу рассказать Джонатану. Получается, что мне придется продолжать лгать ему.

Прежде чем отойти, я еще раз переставляю на столе солонку и перечницу. Джонатан продолжает пристально смотреть на меня.

– Что случилось? – интересуется он.

– Ничего.

Я прекрасно понимаю, что должна взять себя в руки, если намерена соблюдать условия контракта, выполнять работу, на которую меня наняли, и хочу получить обещанные мне деньги, в которых мы с Джонатаном так отчаянно нуждаемся. Поэтому я с трудом выдавливаю из себя улыбку:

– Все хорошо. Девочка все еще неважно себя чувствовала. Мать искупала ее, и я в этой процедуре не участвовала. Но потом мы с Колетт очень хорошо поговорили. Это было действительно здорово.

Я еще раз широко улыбаюсь – мне просто необходимо заставить Джонатана поверить, что сегодня все прошло хорошо и ничего необычного не произошло.

Может быть, если мне удастся убедить в этом его, я смогу убедить в этом и саму себя.

Глава 15

Я никак не могу вынырнуть из пучины сна. Будильник на моем телефоне отчаянно и безжалостно трезвонит. Я несколько раз хлопаю ладонью по экрану устройства, пока наконец не попадаю по кнопке, отключающей звуковой сигнал. Будильник умолкает.

Я же забираюсь еще глубже под одеяло. Я просто не могу, не в состоянии заставить себя встать и отправиться на Западную Семьдесят восьмую улицу. Подумать только – еще вчера я, направляясь в Западный Уэст-Сайд, чуть ли не бежала вприпрыжку, а теперь мне страшно даже подумать о том, чтобы вернуться туда. Во мне отчаянно борются желание оставить все как есть и соблюсти условия контракта, хотя бы ради Джонатана – и ужас при одной только мысли о том, с чем мне придется столкнуться, когда я перешагну порог жилища Бэрдов.

Впрочем, возможно, сегодня мне не придется этого делать: Стивен ведь обещал, что в случае необходимости у меня будет возможность взять больничный. Полагаю, он просто обязан дать мне возможность сделать это после всего того, что он обрушил на меня вчера. Я скажу Стивену, что мне нужно какое-то время для того, чтобы все это переварить. Или нет – скажу лучше, что я заболела и что надеюсь к завтрашнему дню поправиться. Ну и, само собой, мне не помешает свободный день, чтобы привести мысли в порядок.

Я отправляю Стивену Бэрду сообщение, опасаясь, что, если я ему позвоню, он уговорит меня приехать. В тексте я сообщаю, что мне нездоровится. Меня так и подмывает написать, что у меня пищевое отравление, но я в конце концов все же решаю этого не делать – чем меньше подробностей, тем лучше.

Стивен отвечает мне через несколько минут. Я с нетерпением и беспокойством ожидаю его сообщения. Наконец оно приходит. Я читаю на экране телефона: ОК. Поправляйтесь скорее.

К счастью, Стивен не задает мне никаких вопросов. Должно быть, он понимает, что вчерашний день выбил меня из колеи, и не хочет слишком на меня давить.

Я перекатываюсь к краю кровати. Скоро проснется Джонатан – и сразу же бросится в душ: его ожидает очередная смена в «Очаге». Я обвожу взглядом стены нашего жилища. Они совершенно голые – у нас с Джонатаном не было ни времени, ни денег, чтобы хоть частично прикрыть их, развесив в квартире репродукции картин или хотя бы плакаты и календари. Я, будучи не в состоянии заставить себя поехать на Западную Семьдесят восьмую улицу, в то же время чувствую, что не смогу и сидеть целый день в нашей с Джонатаном квартире-студии. Оставшись дома, я от одних только мыслей, которые бродят у меня в голове, сойду с ума.

Выглянув в окно, я вижу внизу улицу, запруженную людьми и машинами. Я знаю, что по мере приближения утреннего часа пик толпы людей на тротуарах и потоки автомобилей на мостовой с каждой минутой будут становиться все более плотными. Внезапно я понимаю, что с удовольствием оказалась бы в хорошо знакомом мне зале ресторана «Очаг», среди его сотрудников, которых знаю лично. Мне хорошо известно, как там все устроено и организовано, как нужно накрывать на стол и обслуживать посетителей. К тому же там, разнося по столам блюда и рассчитывая клиентов, и не думала бы ни о чем другом, постороннем. И потом, мне очень хочется оказаться рядом с Джонатаном. Да, я не могу рассказать ему, что происходит, но одно его присутствие подействовало бы на меня успокаивающе.

Я отправляю сообщение в общий чат работников ресторана: Никто не хочет поменяться и отдать мне сегодняшнее дежурство?

Тут же приходит ответ от Сета. Оказывается, ему нужно помочь своей девушке с переездом на новую квартиру, так что мое предложение ему очень кстати. Спасибо, пишу я. Итак, вопрос решен.

Джонатан протирает тарелки и столовые приборы. Когда он видит меня в униформе официантки – черных брюках и рубашке, – на его лице появляется удивленное выражение.

– У тебя что… чистая одежда закончилась? – пытается пошутить он.

– Нет, – отвечаю я и отправляюсь в гардероб – я почти уверена, что именно там оставила свой ремень. – Девочка, за которой я должна присматривать, все еще не совсем здорова, и поскольку все это продолжается уже несколько дней, родители решили отвезти ее к врачу.

На моих щеках проступает румянец, и я, чтобы скрыть это, засовываю голову в платяной шкаф в надежде, что краска смущения не проступит еще и на моей шее.

– И ты решила отправиться в «Очаг»?

– Ну да. Я поменялась сменами с Сетом.

Я шарю рукой в платяном шкафу, и мои пальцы наконец нащупывают сначала что-то кожаное, а затем касаются металла пряжки.

Я демонстративно достаю ремень и подпоясываю им брюки.

– Ясно. Но твои наниматели ведь заплатят тебе за сегодняшний день, хотя ты и не вышла на работу? Я спрашиваю просто потому, что няням обычно платят зарплату в зависимости от количества отработанных дней, так что…

Джонатан роется в шкафу в поисках своей униформы.

– Да, мне заплатят. Но нам ведь все равно нужны деньги. Вот я и решила, что вполне смогу отработать и смену в ресторане. Деньги ведь лишними не бывают, верно? – Я едва улыбаюсь Джонатану: – Нам пригодится каждый доллар.

– Здорово. – Джонатан улыбается мне в ответ. – И плюс ко всему… – он делает шаг вперед и целует меня, – у нас сегодня будет возможность видеть друг друга.

С этими словами он берет мои руки в свои и, по своему обыкновению, дважды пожимает их.

* * *

Она сидит за моим столом. Это стол номер восемь.

Да-да, Колетт Бэрд. В той части зала, которую обслуживаю я.

В ресторане «Очаг».

Я едва не роняю кувшин с водой – его ручка почти выскальзывает у меня из пальцев. К счастью, я успеваю подхватить кувшин второй рукой под донышко и не допустить, чтобы он упал на пол и разбился вдребезги. Дышать я стараюсь как можно глубже. Не пугайся, твержу я про себя. Старайся не привлекать внимания. Сейчас мне нужно во что бы то ни стало успокоиться и как можно внимательнее наблюдать за происходящим.

Да, похоже, я попалась. Я сообщила своим нанимателям, что заболела, но Колетт, похоже, ни на секунду мне не поверила.

Колетт тем временем разматывает шелковый шарф. Он роскошный, сделан из такого тонкого и добротного материала и настолько длинный, что трижды обвился вокруг шеи миссис Бэрд – ей приходится сделать целых три движения в обратную сторону, чтобы его снять. Наконец она освобождается от шарфа, и я вижу белую кожу на ее шее и резко выступающие ключицы.

Я поражена.

Что привело сюда миссис Бэрд? Неужели она не могла просто позвонить мне и попросить объяснить мое отсутствие на работе по телефону? Тогда я могла бы сочинить какую-нибудь байку про то, что управляющий ресторана по неизвестным причинам вызвал меня на работу в первой половине дня.

Похоже, мне снова придется лгать… в том числе и Колетт.

Я быстро окидываю взглядом ресторанный зал. У меня возникает еще один вопрос: каким образом Колетт удалось выбраться из дома?

Я не уверена, что она смогла бы отыскать заведение, в котором я работаю, самостоятельно. К тому же Стивен ясно дал мне понять, что она крайне редко выходит за пределы квартиры. Однако каким-то непостижимым образом, словно умелый иллюзионист-эскапист, миссис Бэрд смогла ускользнуть из дома. Она сумела незаметно одеться и выбраться из здания, на последнем этаже которого располагается жилище Бэрдов, на Западную Семьдесят восьмую улицу.

Но все же – каким образом ей это удалось? Как так вышло, что ни Паулина, ни Фредди, ни постоянно дежуривший у входной двери в здание Малкольм не заметили, что она покинула апартаменты на двенадцатом этаже и вышла на улицу? Они ведь обязательно должны были это заметить. Сейчас, наверное, ее везде разыскивают.

Иногда, когда дело срочное, я прошу мне помочь водителя…

Интересно, она ему заплатила? Сунула ему в нагрудный карман несколько сотен долларов, чтобы он привез ее сюда? Стивен, наверное, просто в бешенстве.

Однако я не вижу, чтобы Колетт кто-нибудь сопровождал. Если водитель и привез ее в ресторан, то он либо остался в припаркованной где-то неподалеку машине, либо ездит кругами по близлежащим улицам.

Находясь в Ист-Вилидж, Колетт явно чувствует себя не в своей тарелке. Но, так или иначе, надо отдать ей должное: она сумела незаметно покинуть свое жилище и добраться сюда – это факт. Я не думала, что она способна на такое, особенно после того, как вчера стала свидетельницей ее истеричного поведения.

Она расположилась за столиком в моей зоне ответственности, а значит, избежать встречи с ней мне не удастся. Возможно, она ощутила необходимость еще раз извиниться. Может быть, даже что-то объяснить. Хотя, конечно, предположение, что Колетт Бэрд станет что-то объяснять мне, выглядит нереальным. В конце концов, она единственный человек, кто считает, что Пэтти реально существует.

Я подхожу к ней, все еще держа в руках кувшин с водой.

При моем приближении ее голубые глаза, опушенные густыми, щедро накрашенными ресницами, радостно вспыхивают. Она внимательно смотрит на меня, а затем на ее лице появляется робкая улыбка – так улыбаются дети, застигнутые взрослыми врасплох за какой-то шалостью, но надеющиеся как-то выкрутиться и избежать наказания. У меня возникает впечатление, что Колетт хочет попытаться смягчить неприятное впечатление, которое могло у меня возникнуть в результате случившегося вчера, и убедить меня в том, что все, что я видела, это так, ерунда, мелочи, скорее повод посмеяться. Как будто это в порядке вещей, когда взрослый человек вдруг без какой-либо видимой причины словно бы теряет рассудок, а потом остаток дня беспробудно спит, наглотавшись седативных препаратов.

Итак, Колетт пришла мириться – ну или, лучше сказать, наводить мосты.

Но боже мой, насколько же лучше она сегодня выглядит, чем вчера. На щеки ее вернулся румянец, который выгодно подчеркивает косметика. На ресницах Колетт умело нанесена серая тушь, на губах – ее любимая красная помада. От нее исходит хорошо знакомый мне аромат «Шанель № 5». Волосы ее чисто вымыты и аккуратно стянуты в пучок на затылке. Их медовый цвет красиво оттеняют несколько чуть более темных русых прядей ближе к вискам.

Я полагаю, что ночь спокойного, глубокого сна под действием успокоительных лекарств, а также несколько сотен долларов, истраченных на косметику, вполне способны радикально преобразить женщину. В этот момент Колетт выглядит именно так, как в тот день, когда мы с ней познакомились.

Одета она в шикарный и наверняка чертовски дорогой шерстяной костюм карамельного цвета и такую же накидку. Я ловлю себя на том, что мне хочется протянуть руку и пощупать материал – наверняка накидка и костюм сделаны из шерсти наивысшего качества. При этом я инстинктивно пытаюсь запомнить дизайн костюма, чтобы потом воспроизвести его на рисунке.

В ушах у Колетт серьги с крупными рубинами – они начинают раскачиваться, когда она кивает мне в знак приветствия.

– Сара, – негромко мурлычет она.

И снова, оказавшись рядом с Колетт, я словно цепенею и не знаю, что сказать.

– Миссис Бэрд, – с трудом выдавливаю я наконец, здороваясь с ней. Голос мой звучит едва слышно, и мне приходится откашляться. – А вы что…

Я оглядываюсь вокруг, но по-прежнему не вижу ни шофера, ни других сопровождающих. Нигде нет и Стивена, который, по идее, должен был бы ввалиться в ресторан и потребовать, чтобы Колетт отправлялась домой.

Я смотрю на ее обувь. На этот раз на ногах Колетт хрустальные туфли цвета леопардовой шкуры. Они явно сделаны Кристианом Лабутеном, и я решаю, что миссис Бэрд вряд ли ходила по улице пешком и приехала в «Очаг» в вагоне подземки.

– Вы хотите спросить, одна я здесь или с кем-нибудь? – интересуется Колетт.

– Да.

– Одна, больше никого нет.

Колетт произносит эту короткую фразу быстро и с такой радостью в голосе, что я сразу понимаю – передо мной женщина, наслаждающаяся своей свободой и знающая, что в ближайшее время ей ничего не будет за то, что она отправилась в город в одиночестве.

– Надеюсь, вы не возражаете, – говорит Колетт, а затем с некоторой тревогой обводит взглядом ресторанный зал, словно ей вдруг пришла в голову мысль, что я могу быть не рада видеть ее здесь.

Если она хотела побеседовать со мной с глазу на глаз, то она, конечно же, напрасно выбрала для нашей встречи ресторан посреди Ист-Виллидж, да еще в районе полудня, то есть в обеденное время. Если Колетт к тому же не хотела привлекать внимание, то и тут она просчиталась. На нее обратили внимание все посетители до единого. И сейчас, когда она сидит за столом в той части зала, которую обслуживаю я, люди на нее откровенно глазеют.

Нью-Йорк, конечно, такое место, которое можно назвать витриной богатства, успеха и гламура, в нем полно эксцентричных людей и тех, кто одет вычурно и в соответствии с последним писком высокой моды. Но здесь и сейчас все внимание публики приковано именно к Колетт. Никто не ходит в «Очаг» в шерстяном костюме и накидке карамельного цвета и хрустальных туфлях – и не сидит за столиком в одиночестве. Каждая деталь туалета миссис Бэрд буквально кричит о том, что она стоит огромных денег.

Пока Колетт изучает меню, я наливаю ей стакан воды. Она откидывается на спинку стула.

– Что у вас вкусно готовят? – спрашивает она.

– А вы собираетесь есть?

Колетт смеется, прикрыв ладонью рот. Изящные белые пальцы женщины подчеркивают благородную длину ее шеи.

– Ну конечно. – Колетт снова окидывает взглядом ресторанный зал и улыбается, но выражение ее лица все еще остается напряженным. – Это ведь ресторан, разве не так?

Возразить мне нечего, так что я прикусываю язык.

Неподалеку появляется Джонатан. Боковым зрением я вижу, как он останавливается у кофейной машины. Разумеется, он внимательно смотрит на женщину, сидящую за столиком в моей зоне, затем переводит взгляд на меня. Я знаю, что у него нет никаких причин думать, что шикарно одетая посетительница – это миссис Бэрд, и основания заподозрить неладное у него тоже отсутствуют. Да, я описывала ему Колетт, но ему, я уверена, и в голову не может прийти, что моя нанимательница может прийти в «Очаг».

– Особого голода я не чувствую, – говорит Колетт. – Но я бы, пожалуй, съела что-нибудь небольшое, так что, если вы мне порекомендуете что-нибудь легкое, это будет очень кстати. – Миссис Бэрд выжидательно смотрит на меня: – Может, мне стоит заказать какой-нибудь суп или салат?

Я переношу вес на одну ногу и раздумываю, что бы ей посоветовать из блюд, которые сравнительно быстро готовятся.

– А вы не хотите попробовать салат из помидоров с моцареллой? Рекомендую салат капрезе.

Колетт улыбается и захлопывает меню.

– Звучит соблазнительно, – говорит она.

Я уже готова отправиться на кухню, но останавливаюсь, вспомнив, что нужно прояснить еще одну вещь.

– Что будете пить? – Задав этот вопрос, я смотрю на стоящий на столе винный бокал. Как же мне хочется, чтобы он так и остался пустым! – Я имею в виду, кроме воды.

Колетт бросает взгляд на стакан с остатками воды, затем на бокал, предназначенный для вина, и посылает мне улыбку добропорядочной жены и матери:

– Пожалуй, я обойдусь водой, спасибо.

Клиенты, расположившиеся за девятым столиком, машут руками, стараясь привлечь мое внимание. Это мужчина и две его дочери. Весь обед они просидели над тарелками с равиолями и оссобуко[4] споря по поводу неких правил, установленных отцом. В какой-то момент одна из девочек, на вид лет двенадцати-тринадцати, одетая в джинсовую куртку с яркими цветными нашивками на рукавах, скрестила руки на груди, отказалась доедать то, что осталось от ее заказа, и, надувшись, замолчала. Ее сестра между тем продолжала препираться с отцом.

Когда я подхожу, отец смотрит на меня так, словно ждет от меня помощи – кажется, он не в состоянии разобраться, что написано в чеке.

Взяв у него кредитку, я быстро прокатываю ее через считывающее устройство и тут же кладу на стол. При этом я посылаю ему сочувственную улыбку, как бы говорящую: Держитесь. Почти сразу, вернувшись к столику Колетт, я осознаю, что эта рекомендация вполне подходит и мне.

Миссис Бэрд поправляет свой столовый прибор – располагает на равном расстоянии друг от друга нож, ложку и вилку. Затем подравнивает нож таким образом, чтобы его ручка была строго параллельна ложке и вилке.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, миссис Бэрд? – спрашиваю я.

Колетт поднимает голову и смотрит на меня, явно озадаченная моим вопросом: судя по всему, она полностью погрузилась в свои мысли, о чем-то напряженно раздумывая. Затем она мигает – раз, другой, словно пытается вспомнить, кто я такая или что она делает в таком заведении, как «Очаг». Может, она находится под действием каких-то наркотиков? Однако, к моему великому облегчению, отсутствующее выражение лица миссис Бэрд уступает место улыбке, а ее взгляд проясняется.

– Я ведь просила вас называть меня Колетт. Знаете, я хочу извиниться за мое вчерашнее поведение. – Тут губы моей собеседницы плотно сжимаются: – Я просто потеряла контроль над собой. – Колетт взмахивает руками – на мой взгляд, с несколько преувеличенной беспечностью. – Со мной такое иногда случается. Я всегда была очень эмоциональным человеком. Надеюсь, вы меня простите?

Мне очень хочется поверить Колетт, но, с другой стороны, трудно внушить самой себе уверенность, что она говорит искренне. Я боюсь, что происшествия, подобные тому, свидетельницей которого я вчера стала и из-за которого ночью долго не могла заснуть, в семье Бэрд случаются частенько и являются для остальных живущих в доме людей чем-то привычным. У меня на самом деле есть серьезные опасения, что Колетт в принципе весьма склонна к резким перепадам настроения, а Стивен явно преуменьшил тяжесть ее состояния – чтобы меня не напугать.

– Когда Стивен сказал мне, что вы сегодня не придете, я занервничала, – говорит Колетт, вертя в пальцах салфетку. – По его словам, вы заболели, но у меня сложилось впечатление, что дело не в этом. – Моя собеседница понимающе улыбается и еще раз обводит взглядом ресторанный зал. – Я решила, что вы, вероятно, просто хотите от меня отдохнуть. А потому отправитесь сюда, где, как вам хорошо известно, на вас никто не будет кричать.

– Извините меня, миссис Бэрд. Просто…

– Колетт, – снова поправляет меня собеседница.

– Колетт, мне не следовало уезжать, бросив вас в таком состоянии. Просто вчера был такой тяжелый день… В общем, я подумала, что вы, наверное, сегодня будете не очень хорошо себя чувствовать, так что, может, будет лучше, если вы еще денек отдохнете.

Колетт вздергивает подбородок – она явно не верит ни одному моему слову.

– Мне очень жаль, что вчера все так получилось, – говорит она, и тон у нее при этом очень расстроенный. – Я не хотела, чтобы все закончилось таким образом. – Колетт задумчиво барабанит пальцами по столу, а затем выдает: – Скажите, как я могу вам компенсировать перенесенный стресс? Что я должна сделать, чтобы вы вернулись обратно?

Нотки искренности, звучавшие в голосе Колетт, явно идут на убыль. Слишком уж громко она говорит. Я оглядываюсь, уверенная в том, что Джонатан уже вернулся в свой сектор ресторанного зала. Что же касается других официантов, то все они хлопочут у столиков своих клиентов и либо принимают заказы, либо ставят перед посетителями уже приготовленные блюда. В какой-то момент в зал выйдет Пол, чтобы проверить, все ли в порядке.

– Я приду к вам завтра, – негромко говорю я.

– Вы уверены?

– Да.

Я очень надеюсь, что Колетт, как и я, тоже будет говорить почти шепотом. Однако Колетт явно передумала вести себя тихо. Если еще совсем недавно, когда речь шла о ней, она извинялась, предусмотрительно понизив голос, то теперь, говоря о моих намерениях, она и не думает этого делать.

– Мне необходимо точно знать, что вы вернетесь, – заявляет она. – Скажите же мне, что вы не станете избегать нас с Пэтти и завтра выйдете на работу.

Завтра пятница, после которой меня ожидают два выходных. Что ж, один день я как-нибудь переживу.

– Да, завтра я смогу быть у вас, – говорю я в надежде, что Колетт успокоится и будет ожидать свой салат молча. Но она сверлит меня пристальным взглядом:

– Точно? Завтра вы придете к нам? Даете слово?

Я неловко переступаю с ноги на ногу и говорю:

– Да.

– Очень надеюсь, что я буду видеть вас рядом всю неделю, с понедельника по пятницу включительно, – говорит Колетт, никак не желая менять тему. – Вы согласились работать на нас, Сара. Так что я жду, что вы придете.

Я украдкой смотрю сначала налево, потом направо, пытаясь понять, прислушиваются ли к нашему разговору клиенты за другими столиками.

– Миссис Бэрд. Нам не следует говорить обо всем этом здесь и сейчас.

– Мне нужно, чтобы вы подтвердили, что придете.

– Я работаю здесь, Колетт, – говорю я. – Это мое рабочее место. Тут никто не знает, что я подрабатываю где-то еще. Я моему боссу пока еще ничего не говорила.

Лицо Колетт мгновенно заливает яркий румянец. Она не любит, когда ей отказывают или возражают – тем более такие, как я.

Но она должна понимать, что сейчас не лучшее время и место для нашего с ней разговора и что нельзя приходить туда, где другой человек работает, и устраивать сцены.

Ее, впрочем, неловкость ситуации не останавливает. Видимо, она полагает, что ей достаточно явиться в ресторан, извиниться – и все будет так, как она хочет.

Она смотрит на меня, словно хочет сказать: Вот видите? Я могу действовать самостоятельно. Мне вовсе не нужны для этого Стивен или Паулина.

В этот момент мне впервые приходит в голову, что Колетт на самом деле гораздо умнее, сильнее и самостоятельнее, чем хочет казаться.

Глава 16

Настроение у Колетт то и дело меняется, и причины для этого, как я вижу, могут быть самыми, казалось бы, незначительными. Наконец мы приближаемся к обсуждению темы, которая может вызвать ураган третьей категории по степени опасности.

– Вы разочаровались во мне, не правда ли? – спрашивает Колетт и поднимает кисти рук к лицу, словно собирается закрыть его ладонями. Внутри у меня все холодеет. О нет, только не это. В глазах ее набухают слезы, по щекам вот-вот потекут ручейки влаги.

– Мне так жаль… Я не знаю, что со мной такое…

Колетт, сидя на стуле, склоняется набок, как будто собирается встать из-за стола и уйти. Она сует одну руку в свою огромных размеров сумку ручной работы «Луи Вюиттон», весящую, должно быть, добрых фунтов пятнадцать, и, не глядя, шарит в ней. Я смотрю вниз, надеясь понять, что именно Колетт ищет. Затем миссис Бэрд не без труда взгромождает сумку себе на колени. Она снова соскальзывает вниз, но Колетт опять возвращает ее на колени. Мне хочется помочь ей, но я сдерживаю свой порыв.

Что же, интересно, она все-таки пытается отыскать? Бумажные носовые платки, какие-нибудь таблетки? Спрятанную на дне, под другими вещами, фляжку со спиртным?

Колетт, однако, выуживает из сумки бумажник. Оттуда она извлекает новенькую, хрустящую пятидесятидолларовую банкноту и кладет ее на стол, прошептав себе под нос:

– Это за салат.

Затем она встает, спотыкаясь, отходит от стола и тут же врезается в спинку стула какого-то посетителя, сидящего неподалеку.

Черт.

– Подождите, – не выдерживаю я. – Я вовсе не имела в виду…

Я протягиваю к Колетт руки, словно пытаюсь успокоить ее, но в то же время готовая схватить ее, если это потребуется, и снова озираюсь вокруг, боясь, как бы в ресторанном зале вдруг не появился Пол.

Но Колетт продолжает, удаляясь от столика, двигаться к выходу. В одной руке она сжимает тяжеленную сумку «Луи Вюиттон», склонившись в одну сторону, и мне кажется, что под ее грузом у миссис Бэрд вот-вот оторвется тоненькая, как соломинка, рука. Вдруг Колетт оборачивается, словно хочет что-то еще сказать, но тут сумка, раскачиваясь, задевает свободный стул, который с громким стуком отлетает в сторону и едва не опрокидывается. Теперь уже практически все посетители ресторана смотрят в ее сторону.

– Колетт, – окликаю я женщину.

Она, еще раз пошарив в сумочке, вынимает оттуда и надевает огромные солнцезащитные очки, закрывающие чуть ли не половину лица.

– Я не хотела… Мне не надо было… – бормочет она и быстро, чуть ли не бегом, выскакивает на улицу.

Я смотрю в окно – на улице по-прежнему не видно ни автомобиля, ни шофера. Похоже, Колетт будет потерянно слоняться по улицам, одна-одинешенька в огромном городе.

Однако в тот самый момент, когда я, подойдя к двери, уже собираюсь вызвать по телефону такси или машину компании «Убер», Колетт отчаянно выкрикивает:

– Я ваш босс, Сара! И это я заказываю музыку, не забывайте об этом.

Пронзительный голос Колетт, которая, обернувшись, смотрит прямо на меня, разрезает воздух, словно лезвие боевого топора.

Я смотрю на миссис Бэрд, и мое сердце, как мне кажется, проваливается вниз и колотится где-то у самой талии.

Колетт, всхлипывая, продолжает стоять на тротуаре перед самым входом в ресторан. От охов и ахов посетителей и их взглядов я заливаюсь краской так, что все мое лицо начинает пульсировать. Мне в какой-то момент кажется, что оно вот-вот взорвется.

Джонатан замер неподалеку от стойки, куда с кухни поступают готовые блюда, не понимая, что ему делать – поспешить мне на помощь или же позволить самой урегулировать неприятную ситуацию. По его лицу я вижу, что он очень хочет мне помочь. Рядом с ним стоит Амелия. Она, как Джонатан, раскрыла рот от изумления и явно находится в полной растерянности.

С кухни прибегает Пол, и мое сердце ракетой взмывает из живота вверх и теперь застревает где-то в горле. Все, мне конец.

– Мэм, – говорит Пол и начинает медленно подступать к миссис Бэрд, вытянув вперед руки, словно пытается оттеснить куда-нибудь в угол и поймать дикое животное.

Колетт, однако, не двигается. Пол оборачивается в мою сторону.

– Ларсен, тут все в порядке? – спрашивает он, но в его голосе я слышу просьбу или даже мольбу: Разберись с этим сама.

– Да, сэр, все в порядке, – отвечаю я, не двигаясь с места и неловко переминаясь с ноги на ногу.

Однако тут Колетт снова начинает плакать навзрыд, и Пол глядит на меня с отвращением. Ему ясно, что ни о каком порядке и речи нет, более того, все очень плохо.

– Мэм, – говорит он, обращаясь к Колетт, – не могли бы вы вместе с мисс Ларсен немного отойти и поговорить на улице? А я принесу вам воды.

Мой начальник оглядывается по сторонам точно так же, как совсем недавно делала я, – в надежде, что вот-вот кто-нибудь подъедет и заберет скандальную посетительницу либо я уведу ее куда-нибудь, чтобы можно было замять неприятную сцену.

Однако взгляд Колетт вдруг становится холодным, и она весьма жестким тоном заявляет:

– Мне нужно, чтобы Сара немедленно пошла со мной. Прямо сейчас.

Пол оборачивается и смотрит на меня, как и все посетители ресторана.

– Прямо сейчас? – уточняет он.

Я слегка покачиваю головой из стороны в сторону, надеясь, что это никто не заметит, и глазами показываю Полу на два стола в моей части зала – клиенты, сидящие за ними, еще не расплатились. И потом, не могу я уйти из ресторана до закрытия.

Однако Колетт и слышать не хочет отказа, а поскольку я продолжаю колебаться, говорит куда более громко, чем раньше:

– Пойдемте со мной, Сара, сейчас же. Я серьезно. Или вы немедленно уходите отсюда вместе со мной, или вы уволены.

– Уволена? – переспрашивает Пол и смотрит на меня с изумлением: – Откуда уволена?

– Она работает на меня, – отвечает Колетт, и мне хочется провалиться сквозь землю.

Я вижу, как стоящий в другом конце зала Джонатан закрывает глаза – он наконец понимает, кто такая женщина, устроившая скандал. Амелия от удивления снова приоткрывает рот.

Я продолжаю стоять неподвижно, но при этом понимаю, какое мое действие должно за этим последовать. Мне нужно извиниться перед Полом и попросить его пройти вместе со мной в служебное помещение, чтобы я могла все ему объяснить – что я продолжаю работать в «Очаге», но…

Но Пол не дает мне ни единого шанса:

– У тебя, выходит, есть еще одна работа? Ты работаешь на эту женщину? – Пол сопоставляет одно с другим, и в его голове медленно, но верно складывается совершенно определенная картина. – Так ты поэтому опаздывала на смену на этой неделе и до этого тоже? – Лицо Пола кривится от гнева, и он обвиняющим жестом направляет на меня указательный палец: – Я так и знал.

Мне нужно что-нибудь ответить. Я собиралась все вам рассказать, я хотела это сделать как раз сегодня. Можно я по-прежнему буду работать у вас хотя бы в выходные?

– Ну, так я уволю тебя первым, – говорит Пол, но теперь уже гораздо тише – кажется, он вдруг осознал, что люди вокруг нас все видят и слышат. – Собирай свои вещи.

Я в отчаянии закрываю глаза. Колетт стоит неподалеку от двери, не проявляя ни малейшего признака сочувствия ко мне. Она не пытается извиниться за устроенную ею безобразную сцену и не испытывает никаких угрызений совести по поводу того, что ее выходка стоила мне работы в ресторане. Ее совершенно не волнует то, что она унизила меня перед управляющим и коллегами – и перед всеми посетителями, которые стали свидетелями случившегося.

Мне хочется забиться в какую-нибудь норку, спрятаться где-нибудь, чтобы меня никто не видел. А еще мне ужасно хочется ударом ноги опрокинуть ближайший ко мне стол.

Колетт всегда получает то, что хочет, а в данном случае она хочет меня.

Я, не говоря ни слова больше, прохожу в служебные помещения ресторана, хватаю из своего ящичка в раздевалке мою сумочку, а затем снова выхожу в зал и направляюсь к парадной двери. По пути я посылаю ободряющий взгляд Джонатану и при этом вижу, что он в бешенстве. Пока я отсутствовала, он явно пытался убедить Пола не увольнять меня.

Снова поймав взгляд Джонатана, я стараюсь своим выражением лица дать ему понять, чтобы он успокоился – нам ни к чему усугублять наше положение и раздувать скандал. Но Джонатан не собирается сдаваться.

– Сара не сделала ничего плохого, – говорит он.

В глазах Пола загорается опасный огонек – видно, что он в любой момент может окончательно выйти из себя. Он крепко стискивает челюсти, так что на его щеках вспухают желваки.

– Остынь, Ромеро, – предупреждает он.

– Вы не должны ее увольнять, – настаивает Джонатан.

Пол возмущенно смотрит на него, затем переводит горящий яростью взгляд на меня. Весь его вид красноречиво говорит о том, что он знал, что что-то подобное обязательно произойдет – что мы с Джонатаном устроим в его ресторане какое-то чрезвычайное происшествие и что это был только вопрос времени.

– Хочешь, чтобы все стало еще хуже – и для тебя, и для Ларсен? – обращается он к Джонатану, глядя попеременно то на него, то на меня.

– Все в порядке, Джонатан. Я лучше уйду, – говорю я, умоляющим взглядом глядя на своего жениха.

– Но Сара не виновата в том, что случилось, – говорит он. – Ей просто нужно больше денег, вот она и захотела подработать. Она вполне может справиться, работая в другом месте и не уходя отсюда, поверьте. Пожалуйста.

– Нет, не верю, – шипит Пол. – Кто ты такой, чтобы указывать мне, как вести бизнес? – Пол гневно взмахивает руками, давая понять, что не хочет больше ничего слышать – и вообще иметь с нами обоими дело. И тут же, облекая этот жест в слова, говорит Джонатану: – Собирай вещи. Ты тоже уволен!

Я шокирована.

– Что? – переспрашивает Джонатан, покачнувшись, как от удара.

– Не могу поверить, что вы это серьезно, – говорю я Полу.

– О, я говорю абсолютно серьезно, – отвечает он. – С меня хватит. Вон – оба. Сейчас же.

И он, подняв руку, указывает нам с Джонатаном на дверь.

* * *

Мы стоим на улице рядом с рестораном. У нас даже не было времени забрать наши чаевые. Все кончено. У нас обоих нет работы – по крайней мере, в «Очаге». Что касается моей работы в качестве няни у Бэрдов, пока неясно, могу ли я по-прежнему рассчитывать на это место.

Джонатан начинает расхаживать взад-вперед по тротуару перед входом в ресторан. Я же, уронив руки вдоль туловища, продолжаю стоять и смотреть в одну точку, не зная, что делать.

Я жду, что Джонатан вот-вот начнет кричать и ругаться. Но вместо этого я слышу, как он говорит:

– Беги за ней.

Я резко оборачиваюсь.

– За той женщиной, – поясняет Джонатан и указывает на Колетт, которая медленно шагает по тротуару прочь от ресторана. – Беги за ней. И верни свою работу.

Я чувствую, как мои глаза округляются от удивления.

Но я вижу, какое испуганное лицо у Джонатана. Судя по его выражению, он находится в состоянии самой настоящей паники. Если мы потеряем и должность няни в доме семейства Бэрд, у нас не будет ровным счетом ничего. Это будет означать, что никто не будет оплачивать нам аренду квартиры, что мы не сможем выплачивать долги за лечение тети Клары, да и нашим планам скорой женитьбы тоже конец. Более того, мне придется подавать заявление о банкротстве. То есть все наши мечты в одночасье рухнут и рассыплются в прах.

И я бегу следом за Колетт.

Глава 17

Совершенно очевидно, что Колетт не имеет ни малейшего представления о том, куда именно она идет. К тому моменту, когда я ее догоняю, она бестолково тычется в разные стороны, словно потерявшийся щенок.

– Колетт, – окликаю я и беру ее за руку.

Она смотрит на меня. Ей явно приятно, что я догнала ее так быстро. Гримаса гнева на ее лице сменяется довольной улыбкой. Но она не произносит ни слова.

– Простите меня, – говорю я и кивком указываю в сторону ресторана, – за то, как я вела себя там. Пожалуйста, не увольняйте меня. Мне очень нужна эта работа. Я ничего не хочу так сильно, как работать у вас няней. Обещаю, вы не пожалеете. – Я беру руки Колетт в свои, понимая, что не просто прошу, а умоляю ее не лишать меня надежды на счастливое будущее. – В «Очаге» я больше не работаю, так что это теперь не проблема. Я могу быть с вами каждый день, независимо ни от чего. Я буду полностью в вашем распоряжении. – Сказав это, я делаю небольшую паузу и добавляю: – В вашем и Пэтти.

При этих моих словах улыбка Колетт становится шире.

– Я рада, что вы наконец рассуждаете здраво, – говорит она и кивком указывает в сторону входа в ресторан: – Я полагаю, это был ваш молодой человек?

– Мой жених.

– Так вы с ним собираетесь пожениться?

Тон этой реплики Колетт мне не нравится. Она какое-то время внимательно разглядывает меня, а затем заявляет:

– Давайте полностью проясним ситуацию. Насколько я понимаю, работы в ресторане у вас больше нет. Вашего жениха тоже вышвырнули на улицу.

Колетт, держа руки перед собой, сплетает пальцы вместе, моргает один раз, потом второй и наконец подытоживает:

– Выходит, я вам просто необходима.

Похоже, мной пытаются манипулировать.

Я буквально разрываюсь надвое: инстинкт подсказывает мне, что нужно бежать от Колетт как можно быстрее и дальше, но, с другой стороны, меня ужасает мысль о том, что мне никогда и ни за что не удастся найти работу, за которую мне платили бы так хорошо, как платят Бэрды. И уж, конечно, никто, кроме них, не станет оплачивать мне аренду жилья.

Утром я ответила на один из звонков коллекторов и впервые за долгое время поговорила с ними о возможности формирования какого-то плана платежей. Мне очень не хочется, чтобы чувство облегчения, которое я при этом испытала, меня покинуло.

Я пристально смотрю на Колетт. Все правильно – она мне действительно необходима.

– С этого момента, – говорит она, – вы ни разу больше не должны подводить меня или Пэтти.

Я едва заметно киваю.

– Пойдемте, – говорит Колетт.

Я смотрю на Джонатана, который все еще стоит у выхода из «Очага». Он, подняв голову, внимательно наблюдает за происходящим.

– Куда? – интересуюсь я.

– Сейчас вы, насколько я могу судить, действительно неважно себя чувствуете и неспособны присматривать за Пэтти, – заявляет Колетт и пальцами обозначает в воздухе кавычки – по всей видимости, она берет в них слова о моем самочувствии. – Учитывая это, а также то, что в ресторане вы больше не работаете, я бы сказала, что до конца дня вы свободны. – Моя собеседница слегка поднимает подбородок, как бы указывая тем самым направление движения. – Так что пойдемте.

Я снова бросаю взгляд на Джонатана и машу ему рукой, давая понять, что мы с ним увидимся позже. Он, глядя на нас, поднимает руку жестом, который при желании можно истолковать как пожелание успеха, и от этого по моему телу снова пробегает дрожь.

Мы с Колетт проходим пешком пару кварталов, а затем сворачиваем на Восточную Десятую улицу. Судя по всему, мы направляемся в Томпкинс-Сквер-парк.

Колетт первой проходит через ворота, и мы идем по дорожке по направлению к игровой площадке, со стороны которой доносится детский смех и гомон. Ребятня постарше раскачивается на качелях, дети дошкольного возраста катаются с горок. Вокруг площадки рядом с прогулочными колясками стоят родители и няни. На одной из скамеек сидят пожилые мужчина и женщина и вместе читают одну газету.

Колетт указывает мне на одну из свободных скамеек, и мы садимся. Ни она, ни я, оказавшись в парке, еще не произнесли ни слова. Судя по всему, Колетт пока не собирается прерывать молчание. Она просто сидит, придерживая накидку таким образом, чтобы она не помялась. Мы смотрим на площадку, наблюдая за тем, как дети перебегают от горок к качелям и каруселям и обратно, с визгом скатываются по отполированным металлическим желобам. Их смех и возгласы «Поймай меня!» сливаются с лаем, доносящимся с расположенной неподалеку собачьей площадки, и скрипом калитки, то открывающейся, то закрывающейся.

– Пэтти обожает игровые площадки, – говорит Колетт.

В настоящем времени.

Я молчу.

– Она все время старается завести новых друзей, – продолжает Колетт и кладет ногу на ногу. Ее трехдюймовые каблуки ослепительно сверкают в лучах солнца. – Предлагает другим ребятам поиграть в догонялки или в классики. Недавно она забралась на горизонтальную лесенку вроде турника, там нужно не просто висеть, держась руками за перекладину, а перехватываться, продвигаясь вперед. Смотреть на то, как она перебиралась с одной перекладины на другую, сжимая их своими крохотными ручками, было страшновато. Когда я была ребенком, мне не очень-то удавались такие трюки. А вам?

Я не знаю, что на это сказать, но Колетт, похоже, и не ждет от меня ответа. Рассмеявшись, она продолжает:

– Мне никогда не хватало для этого сил. Но моя Пэтти… – Колетт негромко хихикает. – Она сильная девочка. Намного сильнее, чем я была в детстве.

Я неловко ерзаю на скамейке и, стараясь не смотреть на Колетт, делаю вид, что продолжаю наблюдать за происходящим на площадке.

С няней или без, психическое здоровье этой женщины висит на волоске.

Глава 18

– Хотите немного повеселиться?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Мне хочется, чтобы этот день как можно скорее закончился, чтобы я могла вернуться к Джонатану и успокоить его, сообщив, что мне удалось сохранить работу у Бэрдов. Я должна поскорее сказать ему, что все будет хорошо.

– Я не могу.

– Что? – Колетт пронзает меня недовольным взглядом. – Разве вам нужно бежать обслуживать столики? – Она резко встает и крепко берет меня за руку: – Сара, что бы вы сейчас ни хотели сказать, какие бы планы вы ни строили – все отменяется. Ваш жених какое-то время обойдется без вас. Вы пойдете со мной – я собираюсь отвести вас в одно особенное место.

Я чувствую, как в животе у меня все сжимается в болезненный ком.

– Миссис Бэрд, мне кажется, это не самая хорошая идея.

Но Колетт даже слушать меня не хочет.

– Нас отвезет туда шофер. Это будет для вас приятный сюрприз. – Колетт прикладывает руку к груди. Уголки ее губ приподнимаются. – Поверьте мне.

Когда мы оказываемся у выхода из парка, к тротуару подкатывает черный «Кадиллак». Из него выпрыгивает водитель в тщательно отглаженном черном костюме и распахивает дверь автомобиля. Выходит, Колетт в самом деле уговорила его вывезти ее в город.

Но я не двигаюсь с места.

– Сара! – Колетт тянет меня за руку. Свободной рукой она выуживает из сумки бумажник, достает из него стодолларовую купюру и показывает мне: – Вы получите еще три такие же бумажки, когда отправитесь домой.

Я с изумлением смотрю на нее:

– Вы собираетесь заплатить мне четыреста долларов за то, чтобы я куда-то с вами съездила?

– Здорово, правда? Вы бы никогда не заработали столько на должности официантки.

С этими словами Колетт запихивает деньги в мой карман.

Меня передергивает.

– Колетт, вам вовсе ни к чему швыряться деньгами…

– Верно. – Взгляд Колетт смягчается. – Но было бы так приятно провести с вами какое-то время. Мне было так одиноко… – Голос Колетт прерывается, и я чувствую, что сдаюсь. – Пожалуйста, Сара.

Колетт еще крепче сжимает мои пальцы, и я слышу в ее голосе умоляющие нотки.

Я понимаю, что не могу оставить ее. Не могу позволить, чтобы она уехала в большом черном автомобиле одна.

– Пожалуйста, – еще раз повторяет Колетт и ведет меня к машине.

Когда мы оказываемся в салоне, Колетт называет шоферу адрес – мы едем куда-то на Бродвей.

Какое-то время мы перестраиваемся из ряда в ряд, пробираясь сквозь довольно плотный поток движения, а затем, попав в пробку, медленно продвигаемся на север по Шестой авеню. Колетт с таинственной улыбкой на губах смотрит вперед, не обращая ни малейшего внимания на толпы людей на тротуаре.

Мне очень хочется вытащить из кармана телефон и выяснить, что именно находится на Бродвее по тому адресу, который дала шоферу Колетт.

По крайней мере, мы остаемся в городе, говорю я самой себе. Мы даже не уезжаем с Манхэттена. И не пересекаем границу штата.

Я думаю о Джонатане. Интересно, что он делает в эту минуту? Вероятно, он очень волнуется. Может быть, он бродит взад-вперед по нашей съемной квартире и старается осознать, что же такое произошло в «Очаге»? Должно быть, он напуган – ведь он начал работать в этом ресторане задолго до знакомства со мной. И теперь, наверное, ужасно нервничает, поскольку не понимает, где ему искать новое место.

В конце концов я посылаю ему сообщение. Мне ужасно жаль. Не могу поверить, что Пол так поступил с тобой.

Приходит короткий ответ. Мы что-нибудь придумаем.

И тут же прилетает следующий текст: А как у тебя дела? Все хорошо?

Я украдкой бросаю взгляд на Колетт. Если она и заметила, что я достала телефон и с кем-то переписываюсь, то никак на это не реагирует.

Она оставила должность няни за мной.

Взглянув в окно, я вижу, что у Брайант-парк мы сворачиваем.

Я вернусь через пару часов. Люблю тебя.

Мы проезжаем еще немного по Бродвею, и водитель тормозит. Колетт смотрит на дом, рядом с которым мы остановились, и я вижу на ее лице радость.

– Я вам позвоню, – говорит она шоферу, когда мы выбираемся из автомобиля на тротуар.

– Вы обратили внимание на помещение на самом верху здания? – спрашивает Колетт и поднимает голову. Я смотрю туда же, куда и она, и вижу нечто похожее на большой балкон, выполненный из резных бетонных блоков и снабженный причудливой формы перилами. – Нам туда.

Колетт берет меня за руку, и мы, пройдя через вестибюль, оказываемся в холле с множеством лифтов. Золоченые, отделанные в стиле ар-деко двери одного из них медленно открываются, звякает колокольчик. Колетт нажимает на самую верхнюю кнопку – мы поднимаемся на двадцать пятый этаж.

Я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, я все еще отношусь к Колетт с опаской. Однако, с другой стороны, мне интересно, куда именно мы направляемся. Когда такая женщина, как Колетт Бэрд, говорит, что мы идем в особое место, что именно может под этим подразумеваться?

Наконец лифт поднимает нас на самый верх здания. Мы оказываемся в большом помещении с высокими потолками и обилием зеркал в золоченых рамах. В дальней его части находится длинная мраморная барная стойка, вдоль которой выстроились высокие стулья. Чуть поодаль я вижу окруженные поручнями из сияющих медных трубок столики с мягкими удобными креслами, обитыми голубым бархатом. Пол у нас под ногами отделан изумительным паркетом. Над нашими головами висят фигурные металлические светильники.

Бармены за стойкой одеты в белые рубашки с засученными рукавами и темно-красного цвета жилеты. Из-за стойки менеджера к нам буквально подплывает женщина в свободных, словно струящихся по воздуху атласных брюках и полосатой блузке. Я обращаю внимание на серьги в ее ушах в виде крохотных подсвечников. Она ведет нас на крытую террасу. Рядом с длинными рядами столиков там стоят скамьи и стулья, на которых разложены желтые подушки. На столиках стоят свечи – видимо, их здесь принято зажигать после захода солнца.

Значит, Колетт привела меня в какой-то фешенебельный бар.

Женщина вручает каждой из нас по меню и выражает надежду, что мы получим удовольствие от нашего визита в заведение. Кое-где на столиках я вижу небольшие тарелки с едой. Гости, расположившиеся на террасе, пробуют закуски для возбуждения аппетита. Посетители нежатся в заливающих помещение солнечных лучах. Многие из них в больших темных очках, таких же, какие я видела на Колетт. Руки некоторых из гостей-мужчин небрежно лежат на спинках стульев их спутниц. На запястьях этих рук я замечаю увесистые «Ролексы» и «Картье».

– Что это за место? – спрашиваю я, щурясь от солнца.

– Оно называется «На крыше у Греты», – отвечает Колетт, глядя по сторонам. – Здесь чудесно, не правда ли?

Я смотрю на посетителей, которые словно сошли с обложки журнала «Вог», они держат в руках стаканы с мартини и виски с содовой.

– Они все фальшивые насквозь, все до единого, – говорит Колетт, поймав мой взгляд.

– Откуда вы знаете? – интересуюсь я с улыбкой.

– Уж кто-кто, а я знаю.

– Тогда зачем мы здесь?

– Мы просто развлекаемся. Я подумала, что вам должно здесь понравиться – вы ведь молодая, интересуетесь модой, и все такое. – Колетт подмигивает мне, а затем обводит взглядом всю террасу. – Господи, я, кажется, тысячу лет не выбиралась в город. Это так здорово.

С этими словами Колетт вытягивает руки над головой, как бы давая понять, насколько она наслаждается вновь обретенной свободой.

– Алекс все время твердит, что мне лучше оставаться дома и отдыхать, но нам, девочкам, для отдыха нужно не так уж много времени. – Моя спутница шутливо надувает губы: – Мне ужасно скучно, так что сегодня я решила взять выходной. – Колетт, глядя на меня, заговорщически улыбается: – Если бы не вы и ваша выдумка про то, что вы якобы заболели, мне пришлось бы остаться в квартире. Так приятно иногда проветриться – хотя бы на денек.

Хотя в словах Колетт есть упрек в мой адрес, я обращаю внимание не столько на него, сколько на невероятный факт, в который трудно поверить. Сидящей со мной женщине – при всех ее огромных деньгах, дорогущей косметике, модной прическе и тщательно продуманном и обширном гардеробе – некуда идти. Ее родственники держат ее в золотой клетке.

Интересно, когда она выходила в улицу в последний раз до этого?

– Я в этом баре всего второй раз, – говорит тем временем Колетт. – Впервые я здесь была на церемонии открытия – на нее были приглашены только важные персоны. С тех самых пор мне очень хотелось когда-нибудь сюда вернуться. – Взгляд моей спутницы затуманивается. – Ах… все это было так давно…

Миссис Бэрд ненадолго умолкает. Похоже, чувство радостного возбуждения переполняет ее, и она, чтобы немного успокоиться, в течение нескольких секунд смотрит на дверной проем в виде арки, расположенный неподалеку от барной стойки. Затем она продолжает:

– Мне нравится сама история этого места. В двадцатые годы это помещение было пентхаусом, принадлежавшим женщине по имени Грета Ван Берг. Она была известной светской дамой и обожала устраивать вечеринки. – По лицу Колетт пробегает тень улыбки. – Вы представляете, что это было такое – жить здесь, высоко над огромным городом, смотреть на все происходящее на улице с высоты двадцать пятого этажа. Неудивительно, что у этого места есть какая-то своя магия. Те, кто здесь жил когда-то, должно быть, мечтали завоевать весь мир. Здесь собирались сливки нью-йоркского общества. – Колетт издает смешок. – Я бы многое отдала, чтобы побыть здесь хотя бы мухой на стене, чтобы увидеть, что тут происходило в прежние времена.

Я быстро, буквально за какую-то секунду, еще раз окидываю взглядом помещение, в котором нахожусь, и пытаюсь представить себе то, что описала моя собеседница: роскошную вечеринку, женщин в ослепительных платьях, щегольски одетых мужчин, курящих сигареты, вставленные в длинные мундштуки. Что и говорить, все это невероятно далеко от того, что доводилось видеть в реальной жизни мне, но я не сомневаюсь, что Колетт идеально вписалась бы в подобную картинку.

Тем временем Колетт изучает меню. В «Очаге» она так и не получила заказанный ею салат капрезе и сейчас, как я полагаю, голодна. Я незаметно отодвигаю в сторону барную карту.

Появляется официантка. Она в дизайнерском зеленом платье чуть ниже колена и золотистых туфлях с ремешками и на высоком каблуке. На одной из ее рук я вижу сразу несколько браслетов. Все это совершенно не похоже на униформу, которую я носила в «Очаге».

– Сегодня у нас скидка на большие бутылки шампанского, – говорит официантка. – Принести вам одну?

– Звучит замечательно, – говорит Колетт. – И еще что-нибудь перекусить – на ваше усмотрение. Что-нибудь вкусное – несколько вариантов.

Когда официантка отходит от нашего столика, я, глядя на Колетт, многозначительным тоном интересуюсь:

– Вы уверены, что нам следует пить алкоголь?

Миссис Бэрд не обращает на мои слова никакого внимания. Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, она, слегка подняв голову и плотнее сжав губы, подставляет лицо солнечным лучам.

Через какие-то несколько секунд официантка возвращается с шампанским и ведерком, наполненным льдом. Она со звонким хлопком эффектно открывает бутылку и разливает в бокалы искрящееся вино. Колетт пододвигает оба бокала ко мне и говорит:

– Это все вам.

Выходит, мне предстоит в одиночку осушить большую бутылку шампанского? Что ж, по крайней мере, хорошо, что в этом случае сама Колетт пить не будет.

Следующие несколько минут проходят в неловком молчании. Я отпиваю из бокала глоток, потом еще один и чувствую, как мои нервы начинают понемногу успокаиваться. По телу разливается приятное тепло.

– Я хочу вам кое-что показать. Нечто особенное, – говорит Колетт и достает из сумочки какой-то предмет, держа его в крепко сжатом кулаке. – Мне это очень дорого.

Я наклоняюсь вперед, но по-прежнему ничего не вижу, потому что пальцы Колетт все еще плотно сжаты. Затем она начинает разгибать их – по очереди, один за другим.

Я вижу локоны светлых волос.

Вплетенную в них розовую ленту.

– Я всегда ношу это с собой.

Я еще ближе придвигаюсь к Колетт – да, это волосы.

И в тот самый миг, когда я понимаю, чьи они, миссис Бэрд подтверждает мою страшную догадку:

– Да, это волосы Пэтти.

Я чувствую, как шампанское, забурлив у меня в животе, вот-вот польется обратно.

Глава 19

Колетт, держа в руке светлые пряди волос, гладит их.

– Она такие красивые, правда? Такие шелковистые. У Пэтти чудесные светлые волосы – вы наверняка никогда не видели таких у детей. Они просто невероятные, – говорит моя собеседница. Похоже, она снова впала в некое подобие транса. – Я так люблю свою Пэтти, что всегда ношу эти прядки с собой. Хочу, чтобы она всегда была рядом.

Я стараюсь не смотреть на предмет в руках Колетт, но у меня это не получается. Она продолжает поглаживать волосы, словно живое существо, как будто она гладит по голове девочку, сидящую у нее на коленях.

– Когда Пэтти нет рядом, это меня как-то успокаивает, дает мне ощущение комфорта, – говорит Колетт. – Слава богу, что Паулина сегодня согласилась посидеть с ней – она сказала, что будет просто счастлива это сделать. Девочка все еще плохо себя чувствует. Бедная малышка! В общем, если мне приходится отправиться в город – например, вызвать шофера и поехать искать вас, – поясняет миссис Бэрд и весьма выразительно смотрит на меня, – то у меня всегда есть с собой частичка Пэтти.

Тут Колетт ненадолго замолкает и склоняет голову набок, словно хочет дать мне время, необходимое для того, чтобы как следует понять ее слова, а затем продолжает:

– А если я по каким-то причинам хоть немного нервничаю или не уверена в том, что все делаю правильно, ощущение волос Пэтти в руке меня успокаивает. Можете себе представить – несколько прядей волос способны творить чудеса. Я чувствую, что она со мной. Да, со мной. Мой самый любимый человечек на всем белом свете. В июле этого года ей исполнится четыре года.

Меня вдруг пробирает озноб. Я больше не чувствую тепла солнечных лучей, заливающих террасу. Колетт повторяется, говорит одно и то же. Она совершенно не осознает, что уже рассказывала мне о своих чувствах к Пэтти во время собеседования. И тут до меня доходит – в этом и состоит проблема. Колетт проживает свою жизнь в некой временно́й петле. Каждое утро в ее сознании все словно обнуляется, и она снова и снова говорит примерно одно и то же – а потом, на следующее утро, все начинается сначала.

Внезапно меня осеняет – получается, что во время собеседования, когда Колетт держала что-то у себя на коленях, это были те же волосы Пэтти. Видимо, благодаря этому она чувствовала, что дочь находится рядом с ней.

Да, те же самые светлые пряди. Видимо, это ее талисман.

– Хотите подержать их? – внезапно спрашивает Колетт и сует волосы мне в руку.

Я отодвигаюсь назад, но Колетт это нисколько не беспокоит – похоже, она просто этого не замечает.

– Ничего, все в порядке, – говорит она. – Возьмите. Они такие мягкие – вот увидите.

И миссис Бэрд снова протягивает мне то, что для нее – святыня, реликвия.

Я чувствую, что вот-вот закричу.

Неужели она в самом деле постоянно носит это с собой двадцать лет?

Все мое тело сковывает ужас. Когда светлые прядки касаются моей кожи, мне хочется отдернуть руку и отбросить их, как будто мне всучили горячую картофелину. Сдержавшись, я возвращаю волосы с розовой лентой Колетт, но не могу просто передать их ей, а подталкиваю их пальцами по столу в ее сторону.

К столику опять подходит официантка, и ее зеленое платье волнами колышется вокруг ее тела. Я с облегчением перевожу взгляд на нее. Она ставит на стол поднос с легкими закусками, разложенными по тарелкам: тосты с авокадо и копченым лососем, роллы из тунца и салата-латука, сэндвичи с дыней и вяленой ветчиной на тонких хлебцах, посыпанные листиками мяты.

– Отлично, – произносит Колетт и радостно потирает руки. Официантка снова наполняет мой опустевший бокал шампанским.

– Пожалуйста, – приглашает Колетт и указывает на закуски. – Угощайтесь.

Мой живот протестующе урчит. Предыдущая сцена напрочь отбила у меня аппетит – я чувствую себя настолько плохо, что не уверена, что смогу проглотить хоть кусочек пищи.

Однако Колетт настаивает.

– Не пропадать же добру, – говорит он.

Я осторожно пробую тост с авокадо и лососем, потом ролл из тунца и салата-латука, причем он едва не разваливается у меня в руке на части. Колетт, видя, что я все же что-то ем, облегченно улыбается и, протянув руку, берет сэндвич с дыней и ветчиной и откусывает от него крохотный кусочек.

– Ну как, вкусно? – интересуется она.

Я молча киваю и не без труда проглатываю то, что мне удалось прожевать. Затем делаю глоток шампанского, а затем прикладываюсь к нему уже более основательно – мне приятно щекочущее ощущение, возникающее при этом в горле. Затем под действием вина лихорадочный бег мыслей у меня в голове несколько замедляется.

– Мне нравится проводить время с вами, – говорит Колетт.

Я отодвигаю свою тарелку в сторону. Колетт делает то же самое, хотя она к еде практически не прикоснулась. Я отхлебываю еще немного шампанского из бокала, Колетт делает глоток воды – к моей радости, вина она пока не выпила ни капли. Мы, словно по команде, повторяем движения друг друга. От этого мне кажется, будто каждая из нас словно бы смотрит на свое отражение в зеркале. Чтобы отделаться от этого неприятного ощущения, я вообще перестаю шевелиться.

– С вами все как-то так просто, так естественно, – улыбается мне Колетт. – Словно мы с вами подруги.

Я тревожно сглатываю, не знаю, что на это сказать.

– Знаете, с другими нянями все всегда было как-то натужно… Некоторые из них в конце концов увольнялись – например, последняя.

– А сколько всего в вашем доме было нянь? – интересуюсь я.

– Три.

Ответ удивляет меня – я думала, что цифра будет намного больше.

– Одну мы наняли, когда Пэтти появилась на свет, и она была просто замечательная. Лучшая. Потом ее сменила другая – Тереза. Она тоже какое-то время проработала у нас, но… – Колетт, поморщившись, так и не заканчивает фразу. – Ну а в прошлом году мы наняли еще одну молодую леди. Мы вам о ней уже рассказывали. А теперь на этой должности вы.

Колетт делает небольшую паузу, а затем начинает говорить снова, на этот раз уже более деловым тоном:

– Мне бы хотелось, чтобы у нас все получилось. Я сделаю для этого все что нужно и готова платить вам больше, чем предложил Стивен, а именно тысячу восемьсот долларов в неделю, – заявляет моя собеседница. Я в этот момент отпиваю из бокала шампанское и при этих словах едва не начинаю кашлять. – Это хорошая зарплата, так что вторая работа вам не понадобится. И, хотя Стивен сказал вам, что вы должны будете приходить к нам в девять часов утра, приходите в десять – чтобы у вас не было необходимости торопиться. Рабочий день с десяти до четырех, с понедельника по пятницу включительно, – это все, о чем я прошу. Плюс оплачиваемые отпуска и больничные. Это касается и тех дней, когда я буду по тем или иным причинам отменять ваш визит – например, если буду неважно себя чувствовать. А также тех случаев, когда вы мне будете не нужны. Иногда мне хочется побыть дома вдвоем с Пэтти – только она и я. В такие дни мы с ней проводим время в ее игровой комнате.

Представив себе, как Колетт одна сидит в комнате, набитой игрушками, я начинаю неловко ерзать на стуле…

Моя собеседница же тем временем продолжает:

– В общем, платить вам будут всегда – даже тогда, когда вам не нужно будет выходить на работу. – Колетт снимает темные очки и, чуть приподняв одну бровь, испытующе смотрит на меня: – Я уверена, вы будете получать больше денег, чем мог бы вам предложить какой угодно ресторан, и, само собой, намного больше, чем вам платят сейчас. Вернее, платили. Вам никогда и нигде не найти такой работы, и вы это знаете. – Колетт улыбается. – Так что если вы не ухватитесь за мое предложение, с вашей стороны это будет очень глупо.

Я не знаю, что на это сказать. В этот момент наши с Колетт взгляды встречаются, и улыбка на ее губах гаснет. Ее настроение меняется так же резко, как направление ветра во время бури, порывы которого дуют то в одну, то в другую сторону. Теперь я читаю в ее глазах печаль.

– Значит, вы не хотите быть рядом со мной, Сара? Со мной и с Пэтти? – грустно спрашивает она. – Скажите же, что останетесь. Скажите, что будете со мной, Сара. Прошу вас. Пожалуйста.

Я не успеваю реагировать на колебания ее эмоций. Хотя Колетт так и не прикоснулась к шампанскому, я на протяжении всего разговора продолжала пить из своего бокала и теперь чувствую себя слегка пьяной. За последние двадцать минут вино ударило мне в голову, и я осознаю, что мощные оборонительные редуты, которые я выстроила в своем сознании, теряют прочность и вот-вот начнут сами собой рассыпаться.

Я протягиваю руку к стакану с водой. Мне просто необходимо слегка отрезветь – тогда я смогу сосредоточиться и привести мысли в порядок.

Я знаю, то, что предлагает мне Колетт, – это сумасшествие. Она сама сумасшедшая.

Они все сумасшедшие.

И все же… есть в Колетт нечто такое, что притягивает меня к ней. Я не могу это объяснить. За резкими сменами настроения и привычкой манипулировать людьми я вижу очень одинокую женщину. Женщину, которая постоянно испытывает душевную боль.

Однако, переживая за нее, я не могу не понимать, как тяжело мне придется, если я приму ее предложение, останусь и буду часами находиться рядом с ней в доме, где живет она и ее родственники. Я буду вынуждена часами читать вслух девочке, которой на самом деле не существует. Сидеть рядом с ванной-бассейном, наполненной водой и мыльной пеной, в которой нет ребенка. И все время за мной будет пристально наблюдать Колетт, находящаяся словно под гипнозом.

Пары шампанского все еще продолжают туманить мне мозг, я по-прежнему не в состоянии адекватно оценивать ситуацию. К тому же на террасе тепло, даже жарко, и от этого меня порядком разморило. Солнце медленно опускается к горизонту. Его лучи входят в окна с одной стороны домов и выходят с другой, пронзая здания насквозь.

И тут я вдруг понимаю – Колетт могла сделать это нарочно. Ну да, скорее всего, она с умыслом напоила меня – чтобы сломить мое сопротивление и заставить сказать «да».

Потом у меня, как это уже бывало, снова возникает мысль о том, что другие люди, живущие в доме Бэрдов, ее недооценивают.

Колетт, склонив голову набок и подрагивая удивительно длинными и красиво накрашенными ресницами, внимательно следит за выражением моего лица. Затем уголки ее рта снова приподнимаются, но при этом ее великолепных зубов не видно – Колетт улыбается одними лишь безукоризненно накрашенными яркой помадой губами.

Похоже, она надеется, что ей удастся меня уговорить. И еще – она, вероятно, отдала бы сейчас что угодно, чтобы проникнуть в мои мысли.

– Хотите, отправимся куда-нибудь еще? – спрашивает она.

И я, к моему удивлению, не говорю «нет». Мне любопытно узнать, какие еще сюрпризы Колетт для меня приготовила.

Глава 20

Водитель везет нас на Пятую авеню, в фешенебельный универмаг «Бергдорф Гудман». У меня кружится голова – от шампанского и от самого факта, что нас высаживают перед входом в этот легендарный магазин.

Мы идем вперед, прямо на манящее ослепительно-яркое сияние светильников. Я вижу полки, стеллажи и длинные вешалки, набитые и увешанные божественно красивыми на вид и восхитительными на ощупь тканями и одеждой. Гуччи. Дольче-и-Габбана. Том Форд. Новые поступления размещены в центре торгового зала. Там же выставлена парфюмерная продукция «Живанши», обувь «Валентино Гаравани» и сумки «Баленсиага».

Рядом со мной останавливается женщина в пальто от модного дома «Прада», позволив продавцу прыснуть на себя какими-то духами. Вид ценников на многие сотни тысяч долларов, которые я вижу повсюду вокруг себя, и одежды, которую еще совсем недавно манекенщицы демонстрировали на подиумах, приводит меня в состояние эйфории.

Я чувствую себя так, словно во сне перенеслась туда, куда и не помышляла когда-либо попасть, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь в таком месте покупать. Сверхмодные, умопомрачительные вещи, фото которых я вырезала со страниц журналов, я вижу на вешалках прямо здесь, совсем рядом. Такие модели, такой дизайн я еще видела в блогах, посвященных высокой моде. Я инстинктивно протягиваю руки, чтобы потрогать одно из этих чудес. На следующей вешалке я обнаруживаю шелковую блузку с воздушным шарфиком от модного дома «Живанши» – ту самую, которая вдохновила меня на несколько эскизов. Да, это она – во всей своей красе. Задержавшись на секунду, я позволяю себе дрожащими пальцами ощупать шов на шелковом воротничке.

Однако Колетт целенаправленно шагает вперед, огибая других посетителей и маневрируя между стеллажами и стойками, – похоже, она точно знает, куда именно направляется и что именно ищет. Я бросаюсь за ней вдогонку. Вдруг она со сконфуженным видом останавливается. Похоже, она заблудилась. Не исключено, что в последний раз она была в этом магазине несколько месяцев или даже лет тому назад, так что многое в торговом зале могло поменяться.

Оглядевшись по сторонам, она идет дальше, и я следую за ней. Мы подходим к лифтам и садимся в одну из кабин. Выходим из нее на четвертом этаже. В глаза мне бросается большая светящаяся надпись: «Вечерние коллекции». Я вижу длинные ряды сверкающих блестками платьев, и на меня снова наваливается приступ головокружения. Чтобы успеть за Колетт, мне приходится ускориться. Мы минуем зал, в котором манекены с бесстрастными лицами наряжены в платья «Маркеса Нотте», украшенные ярко-красными стразами. Это новые модели бренда, высоко оцененные во время последней Недели моды, – фрагменты шоу демонстрируются на большом экране в центре зала. Я видела их только в интернете.

Мне хочется пройти весь магазин от начала до конца, потрогав каждый предмет, прикоснувшись к каждой ткани, гладкой или с вышивкой. Я хочу примерить что-нибудь. И еще мне ужасно жаль, что у меня нет с собой моего блокнота для эскизов. Может, я смогу когда-нибудь вернуться сюда – скажем, вместе с Колетт…

И тут я вижу платье, при виде которого невольно замедляю шаги и останавливаюсь. Оскара де ла Рента.

Это роскошное черно-белое платье с треугольным вырезом, длиной до середины икры, расширяющееся книзу, с вязаным лифом. При этом оно имеет уникальную деталь – нижняя его часть ажурная, пышная, многослойная, словно балетная пачка. Кажется, я уже сказала, что оно от Оскара де ла Рента? Так вот, я своими глазами вижу на платье название этого бренда – не где-нибудь в «Инстаграме», не напечатанное на журнальной странице и аккуратно вырезанное мной, оно прямо здесь, наяву. И платье тоже настоящее, реально существующее. Вот оно – прямо передо мной.

Я протягиваю руку и прикасаюсь к нему. Моя кисть с шорохом погружается в тюлевую материю юбки. Я осторожно ощупываю прострочку вокруг талии. На ценнике цена: 5990 долларов.

– Можете его взять, – говорит Колетт.

Сквозь мое тело словно пропускают электрический разряд.

– Оно ваше, – повторяет Колетт, проводя рукой по платью.

– Нет, я не могу, – говорю я и делаю шаг назад.

– Можете, можете. – Колетт окидывает меня оценивающим взглядом. – Какой у вас размер? Шестой или восьмой? – Моя спутница жестом подзывает продавщицу, которая тут же торопливо подходит к нам. – Принесите такое же шестого размера, – говорит Колетт, так и не дождавшись от меня ответа и приняв решение за меня.

Вскоре продавщица появляется снова. В руках она держит платье, которое кажется мне еще более восхитительным. Она прикладывает его ко мне.

– Потрясающе, – заявляет Колетт, одобрительно глядя на меня. – У вас прекрасный вкус.

В этот момент ритм моего сердца сбивается.

Глаза Колетт сияют, на щеках ее появляется румянец, словно она гордится моим – или, быть может, своим – выбором. Она разом меняется – я никогда прежде не видела ее такой живой и радостной. Видимо, она любит делать другим людям щедрые подарки. Видимо, ей очень хочется купить бедной девушке красивое платье.

И тут до меня доходит – она продолжает убеждать меня остаться.

Тем не менее я тронута тем, как она это делает. Она помнит наш разговор во время собеседования и то, что я обожаю моду и всерьез ею интересуюсь. А также не забыла, что я специально изучала искусство дизайна.

Да, мне не следует принимать подарок Колетт, потому что по сути это взятка. Но такой подход работает.

– Вы хотите, чтобы это платье стало вашим? Оно вам нравится? – спрашивает Колетт. Я все еще не прикоснулась к вещи – продавщица продолжает держать его в руках, и я просто боюсь это сделать. – Может, нам все-таки имеет смысл пройти в примерочную?

Мне понятно, что, если я надену платье, то просто не смогу от него отказаться. Стоит мне только взглянуть в зеркало, и мне захочется стать обладательницей этой замечательной вещи. Никто не сможет отвергнуть что-либо подобное.

Я думаю о тете Кларе, а потом вспоминаю мой школьный выпускной бал. Мы с тетей не стали покупать мне новое платье – просто потому, что не могли себе это позволить. Я собиралась взять платье взаймы у одной моей подруги, которая окончила школу за год до меня. Но тетя Клара заявила, что сэкономила достаточно денег, чтобы купить несколько ярдов ткани, из которой мы сможем сшить платье по моему дизайну. За следующие две недели я сама сотворила себе платье для выпускного вечера.

Увидев меня перед тем, как я вышла из дома, чтобы отправиться на бал, тетя Клара потрогала нефритово-зеленую ткань и сказала, что я – самая красивая девушка в школе. Никогда раньше я не видела ее такой счастливой. И гордой.

А теперь стоявшая рядом со мной Колетт, у которой нет никаких причин для того, чтобы покупать мне дорогущее платье, небрежным жестом достает свою кредитную карточку и одним махом, не моргнув глазом платит за него шесть тысяч долларов.

* * *

– Где, черт побери, вы были?

Стивен распахивает изнутри входную дверь в ту самую секунду, когда мы с Колетт оказываемся на площадке двенадцатого этажа. Глаза его мечут молнии, лицо красное, на шее проступили багровые пятна.

– Какого черта, Колетт? – рычит он, грубо хватая приемную мать за руку выше локтя – с такой силой, что та вскрикивает. Пальцы Стивена оставляют на ее коже белые пятна.

– Я ездила в город, – говорит она.

Рывком отодвинув Колетт в сторону, Стивен обрушивает свой гнев на меня.

– Я смотрю, вы вовсе не больны, – ядовито, с сарказмом произносит он. – Во всяком случае, не настолько, чтобы помешать вам встретиться с Колетт и отправиться на прогулку.

Я выжидательно смотрю на свою спутницу, чтобы она как-то дала мне понять, какой версии мы будем придерживаться. Затем, поняв, что она не собирается приходить мне на помощь, говорю:

– Она отправилась искать меня – и нашла.

Стивен резко поворачивается к Колетт:

– Вы не можете выходить в город. Во всяком случае, не предупредив кого-либо из нас. Вы помните, что произошло в прошлый раз?

Колетт отворачивается, избегая его взгляда.

Стивен снова переключает свое внимание на меня и видит большой кейс для одежды, который я захватила, выходя из машины, и теперь держу в руке.

– А это что такое?

– Подарок, – говорит Колетт и умоляюще смотрит на Стивена. – Мне не хотелось, чтобы она уволилась, как предыдущая няня. Мы не можем допустить, чтобы все повторилось. – Колетт дергает приемного сына за рукав, потом поворачивается ко мне, и ее глаза наполняются слезами. – Эта девушка такая добрая, мне так легко с ней общаться. Я не хочу ее терять. Сара, пожалуйста, скажите, что вы остаетесь. Пожалуйста, пообещайте это.

– Ей так или иначе придется остаться, – проясняет ситуацию Стивен и бросает в мою сторону не самый дружелюбный взгляд. – Согласно контракту, она обязана отработать, по крайней мере, три месяца. Она не станет отказываться от денег на оплату ее квартиры.

От смущения я стискиваю руки в кулаки и даже поджимаю пальцы на ногах – только теперь я начинаю понимать, каков на самом деле человек, который поначалу показался мне таким добрым и заботливым.

В это время стремительно появляется Паулина. Еще не дойдя несколько шагов до Колетт, она вытягивает вперед руки и в следующий момент заключает миссис Бэрд в тесные объятия и начинает причитать:

– О Колетт, никогда больше не делайте так. Мы так за вас испугались.

Домработница ощупывает ее всю с таким видом, словно опасается, что она серьезно пострадала физически и, может быть, ранена или травмирована – как будто она только что вернулась из зоны военных действий, а не прогулялась по одному из престижных районов Нью-Йорка, расположенному неподалеку от того, в котором сама проживает.

Затем Паулина смотрит на меня:

– А вы куда смотрели? Разве можно допускать, чтобы она вот так выходила на улицу?

– Она тут ни при чем, – поясняет Колетт. – Я сама решила отправиться на прогулку – одна. А она присоединилась ко мне позднее и присматривала за мной.

Паулина, однако, испуганно всплескивает руками. Она в этот момент похожа на курицу-наседку, тревожащуюся за своих цыплят. Наклонившись к Колетт, она шепчет ей на ухо, что все будет хорошо. Неудивительно, что миссис Бэрд, находясь дома, чувствует себя инвалидом – при таком-то с ней обращении.

Паулина уводит Колетт в глубь дома с таким видом, словно та действительно ранена, и бормочет что-то о том, что миссис Бэрд необходимо принять ванну, а затем отправиться в постель. Мы остаемся вдвоем со Стивеном.

– Идите за мной, – бросает он, и я неохотно подчиняюсь, забросив кейс на плечо.

Мы входим в гостиную, в которой пол застлан синими коврами. Стивен приказывает мне сесть. Ему требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Краска, заливавшая его лицо, почти сошла.

– Как она вас нашла? – интересуется он.

Я кладу кейс к себе на колени.

– Каким-то образом она догадалась, что я нахожусь в ресторане. Я понятия не имею.

– Она не пыталась сначала зайти к вам на квартиру?

– Наверное, нет. Я была на работе, а она пришла в ресторан – и заказала обед. – Я вопросительно смотрю на собеседника: – Каким образом она узнала, где я работаю?

– Паулина говорит, что вы рассказали ей про ресторан «Очаг». Должно быть, она сообщила об этом Колетт. Вероятно, та, поразмыслив, пришла к выводу, что вы можете быть там. – Стивен делает небольшую паузу, а затем задает новый вопрос: – Каким образом она туда добралась?

– Ее привез водитель.

На лице Стивена появляется недовольная гримаса:

– Не наш водитель, во всяком случае. Наш не настолько глуп.

– Во всяком случае, кто-то ее подвез. И тот же самый человек возил нас в бар, а потом по магазинам.

На лице Стивена мелькает выражение паники:

– Она пила алкоголь?

Я отрицательно качаю головой.

Мой собеседник с облегчением выдыхает, но мои слова, судя по всему, не смогли его успокоить.

– Должно быть, она позвонила куда-то и вызвала шофера. Генри ни за что не допустил бы, чтобы она покинула дом. У него на этот счет есть строгие указания. – Стивен на какое-то время задумывается, а затем спрашивает: – Как она вообще себя вела?

Я не знаю, что на это ответить. Как много я могу рассказать моему собеседнику? Стоит ли мне сообщать ему, что сначала Колетт держалась совершенно нормально, но затем ее настроение внезапно изменилось – и она устроила скандал на глазах у посетителей ресторана, добившись того, что и меня, и Джонатана уволили с работы? Что я понятия не имею, кто именно находился в ресторанном зале, когда все это происходило? Что хотя я не думаю, что кто-то из гостей «Очага» знает Колетт, я вовсе не уверена, что кто-нибудь не сфотографировал ее или не снял на видео всю неприятную сцену, в том числе ее вспышку гнева?

Я решаю не рассказывать Стивену обо всем этом. У него и так достаточно проблем, и на протяжении последних трех или четырех часов он так нервничал, что ему едва не стало плохо. Так что чем меньше он будет знать, тем лучше.

– Она вела себя вполне нормально. Мы поели, довольно много разговаривали. Потом ей захотелось пройтись по магазинам. – Я указываю на кейс с платьем: – Мне кажется, она неплохо провела время.

– О Пэтти она говорила?

– Конечно.

– А она вела себя так, словно Пэтти была вместе с вами?

– Нет. Колетт сказала, что, пока мы с ней находимся в городе, за девочкой присмотрит Паулина. – Я ни слова не говорю о том моменте, когда Колетт совала мне в руки прядь волос давно умершей единокровной сестры Стивена. – Нет, правда, с ней все было в порядке.

Стивен с недоверием смотрит на меня. Ему хочется мне верить – более того, он испытывает в этом острую необходимость. Публичный скандал, возможность того, что кто-то сделал компрометирующие фото, что обо всем случившемся будут сплетничать соседи – все это было бы для Стивена слишком тяжело.

Мой собеседник украдкой смотрит на часы:

– Скоро домой вернется мой отец, и ему уже известно о том, что случилось. – Стивен хмурится: – Все это может плохо кончиться. Пожалуй, вам лучше уехать прежде, чем он появится здесь.

Однако уже слишком поздно. Откуда-то из коридора до нас доносится звук открывающейся двери, затем она с грохотом захлопывается. Вошедший со звоном и лязгом швыряет на стоявший в холле стол связку ключей. Потом я слышу гулкий звук тяжелых шагов, явно мужских, по мраморному полу. Потом они стихают.

Снова где-то открывается дверь – и закрывается с громким стуком.

Затем до нас доносятся женские крики и плач – я узнаю голос Колетт. Они перемежаются с громкими, визгливыми возгласами Паулины, которая, похоже, пытается защитить свою хозяйку.

Наконец дом наполняют громкие раскаты баритона мистера Бэрда-старшего. Он обрушивает на Колетт целый поток слов, и в голосе его ясно слышно раздражение и возмущение. Мистер Бэрд говорит что-то о непослушании его супруги, которым он чрезвычайно недоволен. На пол, судя по звуку, падает что-то тяжелое.

Таким образом, мне впервые предоставляется возможность узнать, что за человек Алекс Бэрд.

Глава 21

На часах начало десятого утра. Я собираюсь ехать на Западную Двадцать восьмую улицу и уже почти готова выйти из дома.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? – спрашивает Джонатан, сдвинув брови к переносице.

– Все будет нормально, – говорю я, застегивая молнии на сапожках и пытаясь сделать вид, что мне все нипочем. В последнее время я только тем и занимаюсь, что притворяюсь спокойной и беззаботной. То есть вру.

– Эта женщина… та леди, на которую ты работаешь, – не унимается Джонатан. – Похоже, она…

– Нервная?

– Ну, можно и так сказать.

– Слишком все драматизирующая?

– Ненормальная, – твердо, без всяких колебаний произносит Джонатан.

– Но ведь это ты уговорил меня последовать за ней, помнишь? Ты же знаешь, что нам очень нужны деньги.

– Да, знаю, это на самом деле так. – Джонатан прислоняется спиной к стене. – Просто я запаниковал, когда нас обоих вышвырнули с работы.

Вместо того чтобы ответить, я молча вытираю вспотевшие ладони о свои брюки. В моих ушах в этот момент стоит плач Колетт.

– Сара, с ней, похоже, действительно не все в порядке. Она полностью потеряла контроль над собой у всех на глазах.

– Да, она на самом деле была очень взвинченной.

– Куда больше, чем взвинченной. Это была просто катастрофа, – заявляет Джонатан и через некоторое время заключает: – Я не уверен, что тебе следует на нее работать.

Я с рассеянным видом расчесываю волосы перед зеркалом, стараясь держать свои эмоции под контролем. Заправляя пряди за уши, я смотрю на часы: до выхода у меня остается всего несколько минут.

Джонатан, однако, явно собирается продолжить разговор на неприятную тему.

– Она всегда так себя ведет?

– Нет, – отвечаю я, греша против истины. К сожалению, она может вести себя гораздо хуже. – Она просто была очень расстроена, поскольку опасалась, что я не вернусь в их дом и откажусь работать няней. И ей не нравилось, что, работая в ее семье, я продолжаю обслуживать столики в «Очаге».

– Что и говорить, она решила эту проблему, не правда ли? А заодно и я лишился из-за нее работы. – Джонатан с напряженным лицом скрещивает руки на груди. – Ну и что же мне теперь прикажешь делать?

Я медлю с ответом – на меня давит чувство вины. Я настолько погрузилась в собственные проблемы, что совершенно закрыла глаза на проблемы Джонатана и тот факт, что он тоже пострадал. Мы с ним в течение пары часов уже занимались поиском подходящих вакансий в других ресторанах, но пока нам никто так и не перезвонил. Очень надеюсь, что в скором времени Джонатану подвернется что-то подходящее.

Подойдя к жениху, я протягиваю руки, чтобы крепко обнять его.

– Мне очень жаль, что все так получилось. Правда. Я не представляла, что она поведет себя таким образом.

Однако Джонатан уклоняется от моего объятия. Мои руки сами собой опускаются и повисают вдоль тела.

– Джонатан, прости, – говорю я, но мой возлюбленный не смотрит мне в глаза. – Есть какие-то новости от Карла?

Наш приятель Карл уже многие годы работает в барах и ресторанах города. В последнее время он состоит в штате одного винного бара в Сохо. Я очень надеюсь, что он сможет пристроить Джонатана куда-нибудь.

– Он обещал замолвить за меня словечко, – говорит Джонатан, и мне наконец удается поймать его взгляд. – Ну а ты? Может, нам следует попросить поискать что-нибудь и для тебя?

– Нет, не надо. Я справлюсь с работой у Бэрдов. Ты не забыл, что мне повысили зарплату?

– Ты имеешь в виду взятку, которую тебе предложили?

– Тысяча восемьсот долларов в неделю, Джонатан…

Джонатан снова прислоняется спиной к стене.

– Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне все это нравится, – говорит он. – С этой женщиной что-то не так. Да и с ее родственниками тоже. Эта семейка навевает на меня нехорошие предчувствия.

Джонатан отворачивается, и я чувствую неприятную тяжесть в груди. Я терпеть не могу его обманывать. Джонатан продолжает стоять спиной ко мне и смотреть в окно. Впервые за все время, в течение которого мы вместе, он не обнимает и не целует меня на прощание. Не берет мои руки в свои и не сжимает их два раза подряд, давая понять, что будет думать обо мне, пока я буду отсутствовать.

Выйдя за дверь, я тяжелым шагом спускаюсь по лестнице. На сердце у меня тяжело. Я остро ощущаю чувство вины.

Я еще не проработала у Бэрдов и недели, а мы с Джонатаном уже в первый раз в жизни поссорились.

* * *

Придя к Бэрдам, я застаю Паулину и Фредди на кухне. Они сообщают мне, что Колетт еще спит, так что у меня есть время расслабиться. Впрочем, мне кажется, что возможности расслабиться в этом доме нет никогда и ни у кого.

Атмосфера в жилище Бэрдов довольно мрачная, в воздухе витают события вчерашнего дня. Но, похоже, никто не хочет признаваться в том, что накануне был страшный скандал. Когда Стивен торопливо провожал меня к двери, я слышала звон разбитого стекла.

Что же здесь было после моего ухода?

Бедная Колетт – ее, по всей видимости, сурово наказали за то, что она без предупреждения вышла в город, туда, где кипит реальная жизнь.

Неудивительно, что при таком обращении с ней она не в себе.

Какое-то время я наблюдаю за Паулиной и Фредди. Сегодня о мирной беседе за чашкой кофе нет и речи. Когда я усаживаюсь на стул рядом с Паулиной, она нервно щелкает эластичным браслетом на своем запястье. Губы ее плотно сжаты.

Мне хочется сказать ей и Фредди, что моей вины в случившемся нет, что я вовсе не хотела, чтобы все получилось так, как получилось. Напомнить, что это она меня разыскала.

Однако я уверена, что эти двое считают, что я могла больше сделать, чтобы не допустить вчерашних событий. Наверное, они полагают, что я могла уговорить Колетт не ходить в тот бар на крыше здания и настоять на том, чтобы шофер вместо этого по-быстрому доставил нас на Западную Семьдесят восьмую улицу.

Вы помните, что произошло в прошлый раз? Так сказал вчера Стивен, обращаясь к Колетт.

Царящее на кухне молчание кажется мне невыносимым. У меня ведь накопилось так много вопросов к другим сотрудникам обслуживающего персонала. Например, почему они не предупредили меня о том, что меня ждет?

Я пытаюсь попробовать разговорить Паулину, зайдя с другой стороны.

– Простите, – говорю я. – Я понятия не имела, что она станет меня разыскивать.

Я замечаю, как после этих моих слов у Паулины каменеют плечи. Она сидит неподвижно, низко опустив голову. Что касается Фредди, то он по-прежнему продолжает вести себя так, словно меня на кухне нет. Не глядя в мою сторону, он широко открывает дверцу морозильной камеры и достает из нее кусок свиного филе.

– Паулина, вы ведь здесь все знаете, – снова обращаюсь я к домработнице. – Вы работаете здесь дольше всех, а я еще только привыкаю к местным порядкам.

Наконец Паулина поворачивает голову в мою сторону. Сморгнув, она словно бы дает мне знак, что услышала меня и разрешает продолжать.

– Мне бы хотелось, чтобы вы помогли мне во всем разобраться. Тогда я смогу работать качественно, делая для Колетт и для всех остальных максимум возможного, – говорю я, проглотив собственную гордость. – Кроме того, благодаря вам я смогу сделать так, чтобы то, что случилось вчера, больше никогда не повторялось.

Паулина внимательно оглядывает меня с ног до головы и скрещивает руки на груди.

Я решаю прибегнуть к лести.

– Это прекрасный дом. Должно быть, вам приходится очень много работать, чтобы поддерживать его в таком замечательном состоянии, – говорю я и, не получив никакого ответа, добавляю: – И кухня просто чудесная. Такая уютная и чистая. Вы, наверное, непрерывно занимаетесь уборкой.

Паулина посылает мне еще один недоверчивый и весьма прохладный взгляд, но в конце концов улыбается:

– Сил на все это действительно уходит много. За таким большим домом на самом деле требуется постоянный уход.

– Могу себе представить.

Я снова обвожу взглядом кухню – в ней царят безукоризненные чистота и порядок, как и во всех остальных помещениях дома Бэрдов.

– Скажите, а какой была Колетт раньше – до того как Пэтти умерла? – спрашиваю я, и домработница вздергивает вверх подбородок. – Тогда с ней все было в порядке?

– Более чем, – отвечает Паулина и на какое-то время замолкает, словно раздумывает, стоит ли ей продолжать разговор на затронутую мной тему. Румянец на ее щеках начинает бледнеть. – Она была – и по-прежнему остается – одной из самых замечательных людей, которых я когда-либо знала. Она просто чудо.

Я киваю, вспомнив, какая искренняя радость была написана на лице Колетт, когда она купила мне в подарок так приглянувшееся мне платье. Как сияли ее глаза, когда она выбирала платьица для Пэтти. Ей явно нравится радовать других людей.

– Она чудесная женщина, – соглашаюсь я с домработницей. – Наверное, она и матерью была замечательной.

– Совершенно верно, – говорит Паулина, и я чувствую, как узел, стягивающий все внутри, начинает ослабевать: мне становится легче от того, что я все же сумела втянуть домработницу в разговор. – Она отдавала ребенку всю себя. Вы не представляете, какой любящей и самоотверженной мамой она была. Пэтти была для нее всем.

Паулина умолкает и некоторое время внимательно вглядывается в мое лицо.

– Послушайте, – говорит она наконец. – То, что произошло вчера, может повториться – Колетт попытается снова улизнуть из дома.

– Я знаю.

– Она будет сулить вам все что угодно, подкупать вас, пытаться манипулировать вами. Так или иначе, но она найдет способ добиться своего.

– А что, если я постоянно буду рядом с ней? Я уверена, что смогу сделать так, что…

– Как? – Паулина приподнимает одну бровь. – Что она будет хорошо себя вести?

– Да, – подтверждаю я, одновременно раздумывая над тем, удастся ли мне на самом деле решить эту задачу. – Да, именно.

– Что же вы не сделали этого вчера?

Понимая, что моя собеседница права, я решаю сменить тему:

– Вы ведь работали здесь, когда родилась Пэтти, верно?

Паулина кивает:

– Когда я начала работать на Бэрдов, мне было всего двадцать восемь. – Домработница наливает в свою чашку кофе, а затем, словно бы принимая меня в компанию, наполняет и мою. – Поначалу все было хорошо. В доме всегда было весело, все члены семьи и прислуга были полны энергии. Колетт была всего на несколько лет моложе меня. Какая же она была красавица! – Паулина трогает пальцами свои коротко остриженные, какие-то тусклые волосы. – И хозяйка замечательная. Она постоянно собирала в доме большие компании, устраивала вечеринки. Но все это прекратилось, когда она родила Пэтти. Забота о ребенке заставила ее измениться. Она полностью погрузилась в семейную жизнь, так что вечеринки стали редким событием. Ей очень шло материнство. Она была любящей женой Алексу. И со Стивеном смогла наладить хорошие отношения. Но, конечно, самым близким человеком для нее была Пэтти. – Паулина улыбается – видно, что воспоминания о прошлом всколыхнули ее душу. – Я никогда не видела ее более счастливой, чем в то время.

На какое-то время домработница умолкает, а затем снова начинает говорить:

– У Стивена не всегда складывались отношения с отцом. – Паулина колеблется, пытаясь понять, насколько откровенной она может позволить себе быть со мной. Сморгнув несколько раз, она наконец решается: – Понимаете, Алекс временами бывает самым настоящим трудоголиком. При первом знакомстве он может показаться несколько чопорным и закрытым человеком. Но, я полагаю, именно поэтому он поднялся так высоко в плане бизнеса и карьеры – помимо всего прочего, конечно. Его первая жена ушла от него всего через несколько лет после свадьбы, бросив Стивена – он тогда был совсем маленьким. У Алекса не было времени на то, чтобы заботиться о нем, хотя, по правде говоря, он не очень-то и старался его найти. Он просто не умел быть отцом и не уделял достаточно внимания сыну, и Стивен очень тосковал… – Паулина сочувственно качает головой. – Но все изменилось, когда Алекс женился на Колетт. Она вернула в этот дом солнце, а малышка Пэтти стала для всех неожиданным, но просто чудесным подарком. Вскоре Алекс стал больше времени проводить с семьей, в том числе со Стивеном. Он стал реже путешествовать, все чаще предпочитая оставаться дома, причем не просто из-за того, что обязан – он действительно этого хотел. Казалось, что с рождением Пэтти он вспомнил, что у него есть девятилетний сын. И Стивен от этого просто расцвел. Было очень приятно все это видеть.

Тут по лицу Паулины пробежала тень, и она крепче обхватила ладонями чашку с кофе.

– А потом Пэтти заболела. Она была такой маленькой и хрупкой – девочка родилась недоношенной. В общем, когда ей было три года, у нее рухнул иммунитет, и последние несколько месяцев жизни она провела в постели. Колетт просто сходила с ума от страха, она стала ужасно тревожной – так всегда бывает, когда человеку приходится ухаживать за больным ребенком. – Паулина глубоко вздыхает: – Она снова начала пить – как вы понимаете, это приводило Алекса в ярость. Причем из-за алкоголя она забывала вовремя дать ребенку лекарство и сделать необходимые процедуры. А когда врачи сказали, что больше ничего не могут сделать, все стало еще хуже. – По щекам домработницы текут слезы, и она вытирает их ладонями. – Бедная маленькая девочка. Она была такая красивая. В конце концов врачи сказали, что родители не должны видеть своего ребенка в таком состоянии, и запретили кому-либо входить в комнату малышки. От этого Колетт просто потеряла рассудок. – Паулина всхлипывает, с трудом подавляя рвущиеся из груди рыдания. – Я тоже не смогла попрощаться с девочкой.

– Черт побери, – выдыхаю я, не сдержавшись. Паулина вздрагивает и отводит глаза в сторону, а я испуганно прикрываю рот ладонью и бормочу: – Простите.

– Я знаю, что кое-что из этого Стивен вам уже рассказывал, но не все. Извините за не самые приятные подробности.

– Да нет, все в порядке, – заверяю я собеседницу. – Я хочу знать все.

Паулина снова испускает глубокий вздох:

– Я уверена, что Стивен говорил вам, что хоронили девочку в закрытом гробу. Нам не позволили в последний раз взглянуть на Пэтти, и я думаю, что это окончательно раздавило Колетт. Она убедила себя, что ей все лгут, в том числе врач, и что Пэтти на самом деле не умерла. Она обвинила всех нас в том, что мы ее где-то прячем. А потом произошел ужасный случай – один из врачей обвинил Колетт в том, что она причинила вред собственной дочери, намекая на то, что именно из-за нее девочка умерла.

Паулина делает глоток кофе из чашки.

– Этого человека немедленно уволили. Конечно же, его слова были откровенным бредом сумасшедшего. Все прекрасно знали, что Колетт никогда и ни при каких условиях не нанесла бы ущерба своему ребенку. Алекс решил, что похороны нужно провести как можно скорее, но, по моему мнению, все произошло слишком быстро для Колетт. Она просто не могла переварить, осмыслить все то, что на нее свалилось, за такой короткий срок. Я очень беспокоилась по поводу того, как это на ней скажется. Весь ее мир в одночасье рухнул, а ей даже не дали возможности в последний раз взглянуть на маленькую дочку, которую она так любила. Ища утешения в алкоголе, она стала много пить – по-настоящему много. – Домработница заглядывает мне в глаза: – Вам приходилось слышать о случаях, когда люди сходили с ума на почве алкоголизма?

Я киваю. Если это действительно случилось с Колетт, если она на самом деле потеряла рассудок из-за алкоголя, это могло послужить объяснением для очень многих вещей.

– Ну, так вот, именно это с Колетт и произошло. Она допилась до того, что вернуть ее в нормальное состояние нам так и не удалось. Бесчисленные доктора и консультанты пытались сделать это – и все они потерпели неудачу. Первая няня, мисс Фонтейн, которая была с нами, когда Пэтти выписали из больницы, уволилась. Она очень привязалась к девочке и, когда Пэтти умерла, была, как и все мы, просто убита горем. Она покинула нас, не попрощавшись, только оставила записку. Собрала вещи и исчезла прямо среди ночи. Колетт расценила это как предательство. Она часами сидела в игровой комнате дочери, мечтая о том, чтобы и Пэтти, и ее няня снова оказались рядом с ней. Колетт стала представлять себе, будто Пэтти жива и находится где-то рядом. Когда появилась вторая няня, это немного помогло. – Сказав это, Паулина опускает глаза и тут же добавляет: – Да, она помогла Колетт, но в конечном итоге ее появление в доме только ухудшило состояние Колетт.

Паулина кладет пальцы одной руки на запястье другой и снова оттягивает эластичный браслет, а потом со щелчком отпускает. Перехватив мой взгляд, она тут же разъединяет руки.

– И что же случилось? – спрашиваю я.

– Тереза решила, что, если Колетт поговорит вслух о Пэтти, это пойдет ей на пользу.

Тереза… Я помню это имя.

– Вы имеете в виду вторую няню?

– Да, – кивает Паулина. – Она проработала у нас пятнадцать лет.

У меня перехватывает дыхание:

– Пятнадцать лет?

– Да, очень долго. – Паулина поджимает губы. – Но для Колетт время словно остановилось. Пэтти для нее остается трехлетним ребенком, а пятнадцать лет, которые проработала в доме Тереза, для нее прошли как одно мгновение.

В ожидании продолжения я пытаюсь понять, каким образом второй няне удалось продержаться в доме Бэрдов так долго.

– В течение многих лет Колетт пытались лечить в разных больницах. Как вы знаете, она много раз пыталась покончить с собой. Алекс нанял Терезу как персональную помощницу, то есть человека, который бы, постоянно находясь рядом с Колетт, мог контролировать ее состояние. Как человека, с которым Колетт могла бы говорить. Медленно, но верно состояние Колетт стало улучшаться. С каждым днем она становилась более эмоционально стабильной, и через какое-то время у нее восстановилась способность беседовать с другими людьми.

При этих словах лицо Паулины словно светлеет. Она явно восхищается Терезой.

– Да. Тереза очень много сделала для Колетт, я должна это признать. Она помогла ей пережить самые тяжелые дни, выстоять и снова обрести способность к общению. Благодаря ей Колетт смогла выходить из дома. Но в какой-то момент что-то изменилось. Колетт стала настаивать на том, что Тереза – няня. Не знаю, с какой стати ей пришла в голову эта идея, но она стала всех убеждать, что Тереза присматривает не за ней, а за Пэтти. Более того, Колетт стала говорить, что везде видит Пэтти, что девочка продолжает жить в доме вместе со всеми нами. И, как ни странно, Тереза не разубеждала ее в этом и даже поощряла эти иллюзии, видя в этом некую форму терапии. Они обе стали делать вид, что Пэтти почти постоянно находится рядом с ними. Они держали девочку за руку. Они выбирали платья, водили ее на прогулки в парк, часами сидели с ней в игровой комнате. Мне всегда было от этого не по себе, но это работало.

Паулина ненадолго замолкает, чтобы перевести дух.

– В общем, Колетт стало лучше. Да, она находилась во власти иллюзий, но, по крайней мере, в значительной степени вернулась в реальный мир – если не считать всего, что касалось Пэтти. Словом, Тереза сотворила настоящее чудо. Колетт даже пить перестала. Они с Терезой вместе протирали от пыли мебель в игровой комнате, разбирали и застилали постель девочки, покупали для нее печенье и делали вид, что учат ее рисовать. Но потом что-то пошло не так. Колетт стала разговаривать с воображаемой дочерью до трех или четырех часов ночи. Отправившись за покупками, она приносила домой сумки, полные новых кукол, хотя играть с ними было некому. Должна признаться, от этого меня бросало в дрожь. Но Тереза заявляла, что, по крайней мере, иллюзии помогают несчастной женщине выжить. В конце концов Колетт стала снова появляться на публике и в общем и целом выглядела вполне счастливой. Попытки покончить с собой полностью прекратились. В конце концов, Терезу как раз и наняли для того, чтобы добиться такого результата, разве не так? Но Колетт верила в то, что ее дочь жива, все больше и больше, и дело стало доходить до крайностей. Например, ей стало казаться, что она может протянуть руку и дотронуться до Пэтти – словно она видела ее так же ясно, как меня и Терезу. Она стала часами делать вид, будто держит Пэтти на руках.

Тут в глазах Паулины вспыхивает гнев:

– Это должно было послужить первым звоночком, который говорил о том, что наш план может иметь результат, обратный желаемому. Но, несмотря на мои возражения, Тереза поощряла Колетт к тому, чтобы та разговаривала с дочерью, рассказывала девочке, как сильно она ее любит, какие черты малышки ей особенно нравятся, какой ей хочется видеть ее, когда она вырастет. И Колетт, похоже, на этом зациклилась, отказываясь признать тот факт, что Пэтти умерла.

Паулина пожимает плечами, а потом они сникают.

– В Терезе тоже что-то изменилось. Может быть, она сама в какой-то мере стала путать реальность с вымыслом. Это и понятно – ведь она столько времени проводила в обществе женщины, верящей, что ее покойная дочь жива.

Глядя на Паулину, я невольно вспоминаю, как она тогда стояла в ванной комнате словно вкопанная, глядя на пустой бассейн. Помнится, мне тогда показалось, что она не удивится, если Пэтти вдруг вынырнет из-под толстого слоя мыльной пены.

Наверное, такое может случиться с кем угодно – если человек не противодействует этому. Попробуйте провести долгое время рядом с тем, кто постоянно повторяет что-то, что не соответствует действительности, и при этом твердо верит в свою правоту, – и вы вполне можете сами потерять связь с реальностью.

– Но самое плохое случилось, – продолжает Паулина, выпрямившись, – когда Тереза предложила устроить для Пэтти вечеринку в честь ее дня рождения. Наверное, ей казалось, что это хорошая идея, учитывая, что Пэтти не дожила до четырех лет. Но Колетт ухватилась за это предложение с какой-то маниакальной горячностью. Она пришла в восторг – ей казалось, что именно это Пэтти и нужно. К сожалению, приготовлениями к этому празднику она так с тех пор и занимается.

В июле ей исполнится четыре годика…

Она скоро пойдет в садик…

Временная петля. История, которая никогда не кончается.

Ребенок, которому всегда скоро исполнится четыре.

День рождения, который так никогда и не состоится.

У меня екает сердце – в июле мой контракт с семьей Бэрдов все еще будет действовать. Неужели мне придется заниматься организацией дня рождения умершей девочки?

Глава 22

В главном помещении кухни раздается звонок. Я резко оборачиваюсь – звук явно исходит из динамика системы внутренней связи.

Паулина смотрит на меня:

– Это, должно быть, Колетт. Она встала и ждет нас в комнате, где обычно завтракают.

Я соскальзываю со стула, морально готовясь к встрече с хозяйкой и думая о том, что глаза у нее, наверное, будут опухшими от слез. Паулина, однако, останавливает меня.

– Допивайте свой кофе, – говорит она и залпом опустошает свою чашку, тем самым как бы поощряя меня сделать то же самое. Мне такое расхождение между словами и действиями домработницы кажется странным, но ослушаться я не решаюсь – в этот момент я готова на что угодно, лишь бы эта женщина относилась ко мне хорошо. Кроме того, мне вовсе не хочется показаться расточительной. В итоге я глоток за глотком допиваю содержимое моей чашки, чувствуя себя весьма неуютно под взглядом Паулины, которая внимательно смотрит прямо на меня. Тем не менее она не двигается с места до тех пор, пока мой кофе не заканчивается.

Колетт сидит за тем же стеклянным столиком в помещении для завтрака. Паулина выкладывает перед ней на стол половинки грейпфрута и посыпает его мякоть сахаром.

Каждый новый день повторяет предыдущий.

– Пожалуйста, садитесь, – обращается Колетт ко мне.

Я осторожно ее разглядываю, стараясь делать это незаметно. Если она и расстроена вчерашними событиями, ссорой с мужем, которая произошла накануне вечером, то по ней этого не скажешь – как и того, что она все еще одурманена лекарствами, которые ее наверняка заставили принять, чтобы она успокоилась. Ничего подобного нет и в помине – Колетт расточает улыбки. Она словно нажала на кнопку перезагрузки.

Одета она в серый кардиган и брюки. В отличие от вчерашней одежды, сегодняшняя совсем не выглядит официальной. Ее волосы собраны на затылке в хвост, на лице женщины почти нет косметики. Она на этот раз отказалась даже от обычных для нее изысканных ювелирных украшений и духов. Мы словно две подруги, собирающиеся вместе позавтракать.

– Я так рада, что вы здесь, – говорит Колетт, а затем, понизив голос, добавляет: – Меня здорово отругали за то, что я выходила в город.

Прежде чем покинуть комнату, Паулина бросает на меня предупреждающий взгляд.

– Нам не следует больше этого делать, – говорю я Колетт.

Она, опустив подбородок, шепчет:

– Они не могут мне указывать. Я так устала постоянно торчать дома. Кроме того, это не очень полезно для Пэтти. Она не может постоянно находиться в помещении.

– Но, Колетт…

– Не беспокойтесь. Я вовсе не хочу сказать, что собираюсь выходить куда-то сегодня. Нет. – С этими словами моя собеседница ложкой отделяет кусок мякоти грейпфрута и кладет его в рот. А потом, поочередно стрельнув глазами направо и налево, говорит: – Мы на какое-то время заляжем на дно и станем выжидать. Будем считать, что мы на карантине. Стивен из-за меня так расстроился. Что же касается Алекса…

Колетт умолкает, на закончив фразу. Я молча наблюдаю, как она ест грейпфрут.

– То, что вы здесь, со мной и с Пэтти, дает нам возможность прекрасно провести день, – говорит Колетт после паузы. На ее губах появляется улыбка, сначала немного боязливая, но затем лицо ее расцветает, и она радостно всплескивает руками и встает из-за стола: – Это будет просто замечательно. Пэтти сейчас в спальне. Пойдемте посмотрим, как она. – В глазах моей собеседницы сияет совершенно искреннее и радостное возбуждение. Она хватает меня за руку: – Вы ведь еще не видели ее замечательную кроватку. Пэтти не терпится вам ее показать.

Мы возвращаемся в холл, где находится дверь, ведущая в игровую комнату. Рядом с ней расположена другая дверь, расписанная розовыми и белыми цветами. Контур ее также обведен розовой краской. Колетт негромко стучит по филенке двери согнутым пальцем.

– Пэтти! – окликает она и улыбается. – Это мама. Я привела твою новую няню…

Дверь распахивается – и на какую-то долю секунды сердце мое леденеет от ужаса при мысли, что сейчас мы с Колетт увидим стоящую на пороге разбуженную нами сонную маленькую девочку, одетую в халат, полы которого свисают ниже ее колен…

Но, конечно, никакой девочки за дверью нет. Комната пуста.

Надо сказать, что если до этого на меня огромное впечатление произвели игровая и стоящий в ней великолепный игрушечный домик, то это все мелочи по сравнению с тем, что я увидела здесь. Спальня Пэтти выглядит просто поразительно.

Стены, как и в игровой, выкрашены в любимый цвет Пэтти – бледно-розовый. На эркерном окне тюлевые занавески, рядом с ним на полу пуфик, обитый тканью с розовыми полосками. В центре помещения расположен главный элемент интерьера – огромная кровать с балдахином, который поддерживают четыре колонны, установленные по углам. По дизайну кровать чем-то напоминает замок. Благодаря колоннам, декоративным башенкам и белому балдахину, который они словно бы подпирают, кровать выглядит потрясающе. Впечатление еще больше усиливают лесенки, самые настоящие лесенки, дающие возможность без помех взобраться на матрас, который расположен на высоте, по крайней мере, пяти футов от пола. Застелено это мебельное чудо розовыми простынями и белым пуховым одеялом. Кровать окружена перилами, имитирующими крепостную стену. Они явно задуманы для выполнения двух функций – обезопасить Пэтти от падения с матраса и украшения.

Полог из розовой ткани отлично гармонирует по цвету со шторами. Он крепится к угловым колоннам с помощью широких розовых лент. На потолке над кроватью я вижу роскошную люстру. Да-да, девочка, которая когда-то жила в этой комнате, засыпала, освещенная лучами света, льющегося из ее, личного, предназначенного только для нее огромного хрустального светильника. Какие чудесные сны, должно быть, ей снились.

У меня возникает такое чувство, будто я присутствую при осуществлении собственной детской мечты – просто до этой поры я не знала, что она скрывается где-то в потаенном уголке моей души.

Интересно, каким было раннее детство Пэтти? Осознавала ли она, как сильно ей повезло в жизни? Знала ли она о том, что не у каждого ребенка есть такая спальня, как у нее? Наверное, ложась спать, она чувствовала себя словно в сказке. Собственно, вся ее жизнь, наверное, и была сплошной сказкой. Я в ее годы, ложась в свою кроватку, подолгу не могла заснуть, пытаясь вспомнить, как выглядят мои родители, стараясь не забыть, как звучал голос моей матери, и чувствуя, что с каждым годом он все больше стирается из моей памяти. Пэтти же спала, как принцесса. Но она не могла осознавать подобных вещей – слишком уж она была мала. Она не была виновата в том, что ей выпала привилегия родиться счастливой. Просто она была членом семьи Бэрд.

Колетт подходит к кровати. Колонны, поддерживающие балдахин, по высоте намного превосходят ее рост.

– Пэтти, – говорит она и поворачивается в мою сторону, – познакомься с твоей новой няней.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не изобразить недоумевающую гримасу. Мне совершенно непонятно, куда я в этот момент должна смотреть. Вниз? На пустое место рядом с Колетт? Прямо перед ней? А может, туда, где, по ее представлениям, находится в этот момент ее маленькая дочка?

– Привет, – тихонько произношу я.

Колетт улыбается.

– У нее так много игрушек, – говорит она и берет в руки куклу, прислоненную к одной из подушек. – Пэтти, хочешь показать Саре, что у тебя тут есть?

Я продолжаю неподвижно стоять у двери, но прекрасно вижу, какой именно предмет Колетт держит в руках. Это одна из кукол из коллекции «Американская девочка» – я узнаю ее в ту же секунду.

Будучи ребенком, я упрашивала тетю Клару купить мне такую, написала десяток писем Санта-Клаусу, но так и не получила ее в подарок. Кукла, о которой я мечтала, Саманта Паркингтон, согласно прилагавшемуся описанию была, как и я, сиротой, но только ее, в отличие от меня, воспитывала бабушка. Помнится, я спрашивала тетю, как Санта-Клаус мог все перепутать и почему он не подарил мне такую же куклу, как те, которые получили все остальные девочки из моего класса. Однако тетя Клара напоминала мне, что в жизни есть много других вещей, которым следует радоваться. Поэтому я изо всех сил старалась чувствовать себя счастливой, открывая подарочную упаковку и вынимая оттуда не вожделенную куклу, а новую пижаму.

Я наблюдаю за тем, как Колетт расчесывает пальцами волосы куклы. При этом она что-то шепчет, словно разговаривает с Пэтти и расспрашивает ее про «Американскую девочку». Затем миссис Бэрд подходит к лежащей неподалеку целой горе игрушек, среди которых я замечаю куклу Полли Покет и фигурки из коллекции «Мои маленькие пони». Потом Колетт открывает дверцу игрушечной микроволновки «Изи-Бэйк» и заглядывает внутрь.

Такая кровать, какая стоит в спальне Пэтти, сделала бы счастливым любого ребенка, независимо от того, в каком году он родился и к какому поколению принадлежит. Остальные же игрушки явно куплены много лет назад и выглядят несовременными. Эта комната – нечто вроде капсулы времени, перенесшейся в настоящее из прошлого. Русалочка Ариэль, куклы, набитые крупой, экологически чистый туалетный столик компании «Литтл Тайкс», на котором рассыпаны цветные карандаши в виде волшебных палочек. Куколки-тролли со вздыбленными над головами волосами, светящимися неоновым светом, – их положили в большой подвесной гамак в виде банана. Когда-то у меня были такие же. А вот обладать коллекцией куколок с набивкой из крупы мне так и не довелось, и я отчаянно завидовала тем своим подругам, у которых они были.

Нас с Колетт окружают останки той эпохи, когда Пэтти была жива, росла и развивалась. У нее был собственный Фэрби – электронная говорящая игрушка-робот, пользовавшийся некогда безумной популярностью медвежонок Барни, фигурка динозавра пурпурного цвета – дети когда-то их очень любили. Это были именно те игрушки, которыми хотелось бы играть мне, но мы с тетей Кларой не могли их себе позволить – хотя я хорошо помню, как тетя пару раз приносила домой книжки про Барни, купленные в комиссионном магазине.

Среди старых игрушек есть и более новые – результаты всплеска шопоголизма у Колетт: самые последние модели кукол из коллекции «Американская девочка», куклы «Братц», которые стали удивительно популярными, и предметы, собранные из пластмассовых элементов конструктора «Лего».

Однако винтажные игрушки, сделанные двадцать лет назад, остаются вне конкуренции.

Колетт жестом приглашает меня, протягивая руку в сторону.

– Пэтти, – говорит она, – почему бы тебе не показать Саре твоего нового «Гейм Боя»?

С этими словами миссис Бэрд показывает на портативную игровую консоль. Я замираю на месте, не понимая, что мне следует делать в этой ситуации. В самом деле, как быть? Консоль не телепортируется таинственным образом мне в руки – во всяком случае, я этого не жду. Может быть, ее возьмет Колетт и передаст мне? Или же я должна проявить инициативу и взять ее сама?

Колетт стоит неподвижно.

Я делаю шаг вперед, в сторону туалетного столика, на котором стоит консоль, смыкаю на ней пальцы – и уже через мгновение держу ее в руке. Колетт улыбается:

– Она все время пытается понять, как эта штука работает, но, боюсь, для нее это слишком сложно. – Миссис Бэрд снова протягивает руку в пустоту рядом с собой, словно пытается успокоить дочку: – Ничего, ничего, Пэтти, ты просто еще слишком маленькая. Немногие трехлетние дети имеют собственные консоли для видеоигр, а уж как в них играть, и подавно никто из них не знает.

Колетт резко разворачивается.

– Вам здесь нравится? – интересуется она, обводя рукой все пространство комнаты. Я не сразу понимаю, что теперь она говорит со мной, а не с Пэтти, и молча откладываю в сторону игровую консоль, а Колетт тем временем продолжает: – Мы очень много времени проводим здесь. Правда, Пэтти? Ну, скажи Саре – правда?

Миссис Бэрд ласково поглаживает пуховое покрывало, и у меня мелькает мысль, что она, должно быть, частенько спит на кровати дочери. От этой мысли у меня сжимается сердце. Я представляю себе, как Колетт говорит всем, что Пэтти хочет, чтобы она осталась в комнате с ней, рассказала ей на ночь еще одну сказку, а затем засыпает рядом с предметом, который считает своей дочерью, но который на самом деле представляет собой всего лишь подушку.

– Чтобы собрать эту штуку, потребовалась целая бригада рабочих, – говорит Колетт, с восхищением оглядывая кровать. – Она уникальная. Сделана по спецзаказу. Другой такой во всем мире не найдешь. Уж Алекс об этом позаботился.

– Кровать вправду изумительная. Ваша дочь – счастливая девочка.

– Да, – соглашается Колетт, и в ее глазах снова появляется живой блеск. – Ей и правда очень повезло…

* * *

Колетт просит подать горячий шоколад. Его хочет Пэтти, поясняет она, подмигнув мне.

– Ты ведь еще не завтракала, Булочка Пэтти, а уже требуешь вкусняшку, – говорит миссис Бэрд.

Однако то, что Пэтти хочет, она должна получить, и на арену наконец выходит Фредди. Целеустремленно передвигаясь по кухне, он готовит завтрак. Свиное филе, которое он какое-то время назад достал из холодильника, оттаивает на сковородке.

– Пэтти только что показала Саре свою спальню, – сообщает Колетт повару и домработнице. Из них двоих только Паулина кивком дает понять, что восприняла полученную информацию. Колетт тем временем продолжает: – А теперь Пэтти просит горячего шоколада. Вы приготовите для нее чашечку, Фредди?

– Да никаких проблем, – отвечает повар, избегая при этом зрительного контакта с Колетт.

Он достает из шкафчика небольшую чашку, явно расписанную вручную. На ней изображена радуга и пухлыми, приземистыми буквами написано имя девочки.

– Пэтти все пьет из этой чашки, – поясняет Колетт. – Не правда ли, Фредди? Сок, молоко, воду.

Повар, подогревающий молоко в небольшом сотейнике, ничего на это не отвечает. Он извлекает из другого шкафчика контейнер, наполненный шоколадной крошкой.

– Может, вы тоже выпьете чашечку? – спрашивает меня Колетт. Я отрицательно качаю головой.

Через несколько минут горячий шоколад готов. Фредди, перелив его в чашку с радугой, ставит ее на стеклянный поднос и с большой осторожностью несет ее Колетт. На поверхности густого коричневого напитка плавают две крупные воздушные зефиринки. Я встревоженно смотрю на чашку. Что теперь собираются делать присутствующие? Ждать, пока Пэтти выпьет то, что приготовил повар? Вести приятную беседу, делая вид, что девочка сидит на кухонном стульчике и наслаждается горячим шоколадом?

Колетт ставит чашку на стол. Затем, посмотрев на пустое место рядом с собой, говорит:

– Обязательно подуй, Пэтти. А то обожжешься. Вот так. – С этими словами Колетт наклоняется над чашкой и несколько раз дует на напиток, над поверхностью которого поднимается пар.

Я отвожу взгляд.

Колетт берется за ручку чашки. Неужели она выпьет какао сама?

Но нет, этого она не делает. Фредди поворачивается к ней спиной и направляется к раковине, чтобы помыть сотейник.

Я жду каких-то намеков на то, что мне надо делать дальше. Нужно ли мне продолжать сидеть или я должна встать? Следует ли мне дождаться, пока Колетт сама скажет, что мы будем делать дальше, или же она продолжит разговор с дочерью? А может, она собирается беседовать с нами – мной, Паулиной и Фредди, – а чашка с напитком тем временем так и будет стоять на столе?

Минута проходит за минутой. Какао в чашке ясно остывает.

Колетт сбрасывает на пол тапочки и подбирает босые ноги под себя, упершись ими в перекладину стула. А затем спрашивает:

– Ну и как вам платье?

Ее вопрос разом возвращает меня к действительности:

– Я от него просто без ума. Оно роскошное.

Накануне вечером, вернувшись домой, я спрятала платье в одном из укромных уголков нашей с Джонатаном квартиры. Вместе с портпледом платье оказалось довольно увесистым, и везти его в метро, а затем тащить по Восточной Девятой улице оказалось нелегким делом, но я справилась. Тесный платяной шкаф оказался набитым до отказа нашими с Джонатаном вещами, и я решила не запихивать в него дизайнерское платье, а повесить его на свободный крючок на стене. Джонатан, увидев на упаковке ярлык магазина «Бергдорф Гудман», поднял брови, но ничего не сказал.

– Завтра вечером Алекс собирает небольшую вечеринку, – говорит Колетт. – Мы сто лет никого сюда не приглашали и, конечно же, давным-давно не устраивали таких званых обедов, как когда-то раньше. Помните, Паулина? – Задав вопрос, миссис Бэрд, однако, не ждет, пока домработница на него ответит, и продолжает: – Но после вчерашнего Алекс пригрозил все отменить. Он сказал, что не уверен, что я справлюсь.

В последней фразе Колетт я слышу тень издевки.

– Я хочу, чтобы вы к нам присоединились, – заявляет Колетт, обращаясь ко мне. Боковым зрением я вижу, как Паулина раскрывает рот, явно собираясь выразить протест против плана хозяйки. Та, однако, не обращает на это внимания. – Вы можете выступить в качестве нашей гостьи. Кстати, это отличная возможность надеть ваше новое платье: куда еще вы могли бы в нем пойти? Вы сможете все время находиться рядом со мной, Алекс не возражает. Будет так здорово, если мы с вами на вечеринке будем вместе!

Меня терзают сомнения. Да, я бы очень хотела получить возможность надеть мое новое платье. Я заранее предвкушаю, каким удовольствием для меня будет увидеть платья других участниц вечеринки – от Валентино, от Эли Сааб, а также платье самой Колетт (интересно, какой именно из своих нарядов она выберет). И, конечно же, мне было бы исключительно интересно посмотреть, как будет выглядеть дом Бэрдов, украшенный к званому мероприятию. Но завтра суббота, а Стивен ни разу ни словом не упоминал о моей работе по субботам. И потом, что подумают гости? За кого они меня примут? Не может же Колетт сказать им, что я няня.

Алекс и Стивен на это не пойдут.

– Ну, пожалуйста, скажите, что вы придете. Вы можете приехать прямо к началу вечеринки в вашем новом платье. – Темп речи Колетт ускоряется: – Или нет, лучше приезжайте пораньше. Мы вместе подготовимся, приведем себя в порядок. Я сделаю вам прическу. Мы можем вместе накраситься, и вы поможете мне выбрать платье.

Глаза Колетт светятся радостным возбуждением. Я все еще не могу решиться. Что все-таки скажет муж Колетт? Интересно, а другие няни посещали вечеринки, устраиваемые Бэрдами?

Я смотрю на Паулину в надежде, что она вмешается в разговор и уговорит Колетт отказаться от ее безумного предложения. Мы не можем допустить, чтобы миссис Бэрд всерьез увлеклась своим планом – ведь ответ в конечном итоге действительно может быть отрицательным. Но Паулина не произносит ни слова, а по прошествии еще нескольких секунд едва заметно кивает.

Я моргаю, и Колетт, увидев это, тут же интересуется:

– Это значит «да»?

– Я не знаю. Наверное…

Колетт, соскользнув со стула, обнимает меня. Она обвивает руками мою шею и, тихонько хихикнув, целует меня в щеку.

– Я так рада, что вы согласились, – говорит она и, взяв мои руки, поглаживает их своими пальцами с безупречным маникюром. – Я знала, что так и будет.

Момент кажется мне немного неловким – наши лица находятся всего в нескольких дюймах друг от друга.

– Когда мы познакомились, я сразу поняла, что в вас есть что-то особенное, – продолжает тем временем Колетт. – Я интуитивно это почувствовала. Мне сразу стало ясно, что мы с вами поладим, что между нами есть какая-то связь. И что у нас есть шанс стать хорошими подругами.

Меня снова удивляет то, что она употребляет слово подруги. Судя по всему, она видит во мне больше чем няню. Мы с ней живем в разных мирах, но Колетт, похоже, оценивает ситуацию по-другому. Видимо, она считает, что мы вполне можем вместе бывать на торжественных мероприятиях и чайных вечеринках, ходить по магазинам, причем не только в универмаг «Бергдорф Гудман». Наверное, она думает, что нам можно, держась за руки, бродить по эксклюзивным лавкам района Сохо.

Тут я снова бросаю взгляд на чашку с шоколадом, где две воздушные зефирки, частично растаяв, медленно тонут в густом коричневом напитке.

Колетт улыбается, словно видит, как ее дочь Пэтти отпивает из чашки еще глоточек.

Глава 23

К моему удивлению, Стивен не звонит мне и не говорит, чтобы я завтра не приходила. Вместо этого он присылает мне сообщение, состоящее из двух строчек: Наденьте платье, которое она купила. Мы скажем всем, что вы ее племянница.

Значит, вот как это будет обыграно.

Впрочем, для того чтобы обдумать все как следует, мне не хватает сосредоточенности. Меня просто распирает от радостного предвкушения, что я смогу надеть платье стоимостью в шесть тысяч долларов на модную вечеринку, которая состоится в доме на Западной Семьдесят восьмой улице.

На особенное выражение моего лица обращает внимание даже Джонатан. Сегодня мы с ним ладим лучше, чем вчера, поскольку вчера поздно вечером нам все же удалось обсудить сложившуюся ситуацию. К тому же сегодня утром я сбегала на улицу и купила для нас обоих рогалики в нашей любимой пекарне. Я попросила положить в них двойную порцию сыра, поскольку знаю, как Джонатан любит, когда сыр плавится и пропитывает тесто. В качестве дополнительной премии я покупаю для моего возлюбленного маффин с черникой, и, когда он его разворачивает, на его лицо возвращается улыбка.

– Я знаю, ты сильная личность, – говорит он, когда я снимаю новое платье с плечиков и встряхиваю. – Теперь у тебя есть эта штука. Но, в конце концов, это моя обязанность – беспокоиться и переживать за тебя. Это понятно?

Надев платье, я разглаживаю его на бедрах, а затем подхожу к Джонатану поближе.

– Да, я это знаю. И мне очень жаль, что ты потерял работу в «Очаге»…

Джонатан протестующе вскидывает руку:

– Нет-нет. Пол просто кретин, настоящая задница. Мне давным-давно следовало самому уволиться. – Джонатан принимается за свой рогалик. – Кроме того, мне подвернулась другая работа, пока, правда, разовая.

У меня радостно екает сердце.

– Видишь ли, мне сегодня предстоит потрудиться, доставляя продукты на какую-то вечеринку. Надеюсь, если все пройдет хорошо, хозяева еще не раз прибегнут к моим услугам.

– Это просто замечательно, Джонатан.

Взяв мои руки в свои, он привычным жестом пожимает их два раза подряд, и камень падает у меня с души – у нас с Джонатаном все будет хорошо. Мой жених, словно прочитав мои мысли, говорит:

– Все это в конечном итоге пойдет нам на пользу, вот увидишь.

Днем я вызываю такси. Колетт в последний момент сунула мне деньги на его оплату – ей не хотелось, чтобы я трепала свое замечательное платье в метро.

На улице рядом с домом Бэрдов, когда я приезжаю на место, царит оживление. Я вижу два фургона из доставки продуктов на торжественные мероприятия, и автомобиль флориста. Малкольм сыплет распоряжениями, прося кого-то отъехать в сторону, чтобы доставщики могли припарковать свои автомобили ближе к подъезду. Он же направляет целую группу людей к служебному лифту, который расположен с задней стороны здания. Консьерж настолько занят, что едва успевает кивнуть мне, когда я прохожу в вестибюль через главный вход.

Наверху я застаю еще большую суматоху. Паулина здоровается со мной, но как-то рассеянно. Нервно теребя браслет у себя на руке, она сообщает мне, что Колетт очень волнуется.

В гостиной представитель компании – организатора мероприятия расставляет на столе тарелки и раскладывает приборы. На столе, застеленном скатертью, уже стоят выстроившиеся в ряд бутылки с шампанским и длинные белые свечи, вставленные в стеклянные подсвечники. На кухне Фредди лающим голосом раздает приказы сотрудникам фирмы по доставке продуктов. Мой нос улавливает чудные запахи сладкого картофеля и тыквенного пюре, сочащиеся из духовки. Еще один поистине божественный запах источают, как я понимаю, маринованные клешни краба, которые готовятся на плите в кастрюле. Мимо кухни по коридору проходит женщина, держащая в руках вазу с пионами и белыми розами.

Я смотрю на все эти приготовления с изумлением – похоже, Бэрды решили потратить на вечеринку небольшое состояние.

Но ничто из того, что я уже увидела, не позволяет мне морально подготовиться к тому, что ждет нас в спальне. Неудивительно, что Паулина настаивает, чтобы мы, войдя туда, не только плотно закрыли дверь, но и заперли ее.

Простыни, сброшенные с кровати, валяются на полу. Там же рассыпаны пудра, румяна, разбрызганы какие-то жидкие косметические средства, причем кое-где все это размазано по ковру и простыням. Разноцветные платья стоимостью в десятки тысяч долларов также беспорядочно разбросаны по полу. По одному из них явно несколько раз прошлись ногами. Здесь же я вижу порванные жемчужные бусы – драгоценные шарики раскатились по всей комнате.

А в ванной комнате перед гигантских размеров туалетным столиком восседает Колетт, одетая в розовое шелковое платье, украшенное цветочным орнаментом. Какая-то женщина занимается ее волосами. Она приподнимает их расческой у корней и раз за разом наносит средство, которое, судя по всему, должно мгновенно убрать или замаскировать любые признаки седины. Колетт снова становится самой собой – энергичной молодой блондинкой, буквально пышущей энергией.

При виде меня ее лицо озаряется вспышкой радости.

– Сара, – живо обращается она ко мне, – как вы думаете, что лучше: зачесать волосы наверх или не надо? – Я понимаю, что, возможно, нервничая в предвкушении вечеринки, Колетт вполне способна закатить скандал, так что присутствие парикмахера, скорее всего, играет роль отвлекающего и успокаивающего фактора. Чуть отодвинувшись от женщины-стилиста, Колетт отбрасывает пряди, упавшие ей на лоб и на глаза. – Паулина утверждает, что лучше все оставить как есть, но Бриджет считает, что стоит зачесать все кверху.

Мой взгляд падает на стоящий около раковины пузырек с седативным препаратом «Ксанакс», отпускаемым только по рецепту. Крышка пузырька открыта.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо переспрашивает Колетт.

– Лучше не надо, – говорю я, но только ради того, чтобы оказаться заодно с Паулиной.

Колетт прикусывает нижнюю губу и, широко раскрыв синие глаза, задумывается.

– Ладно, пусть будет так, – заявляет она, легким кивком выражая согласие со мной. – Вы правы, Сара. Пора мне попробовать что-то новое.

Тут я замечаю нечто более опасное, чем пузырек с таблетками «Ксанакса», а именно бутылку шампанского и несколько наполненных вином бокалов. Неужели Колетт пила? Но почему Паулина ее не остановила? Я не могу на глаз определить, притрагивался ли кто-нибудь к какому-либо из бокалов. Но, похоже, следов помады ни на одном из них нет – во всяком случае, пока.

Бриджет прекращает свои прежние манипуляции и начинает просто расчесывать волосы Колетт круглой щеткой, по-прежнему щедро поливая их спреем от седины и сопровождая движения щетки легкими тычками пальцев, чтобы сделать прическу более пышной.

– Как поживает Пэтти? – интересуется она.

Я напрягаю всю свою силу воли, чтобы не отреагировать на этот вопрос какой-нибудь гримасой или болезненным восклицанием.

Паулина приподнимает плечи, словно набирает в легкие воздух, но Колетт лишь улыбается, давая понять, что со стороны Бриджет очень любезно проявлять интерес к ее дочери.

– С ней все хорошо, спасибо, – отвечает она. – Мы уже готовимся к дню рождения.

– Прекрасно! – восклицает женщина-парикмахер и несколько раз нажимает на дозатор спрея. – Вы так любите о ней говорить. Откровенно говоря, я надеялась увидеть ее сегодня.

– Я знаю. Мне очень жаль, что ничего не получится. Мы отправили Пэтти к друзьям.

– Я занимаюсь вашими волосами уже давно – три или четыре года, верно? И до сих пор ни разу не видела вашу дочь. Сколько ей сейчас? – интересуется Бриджет, а затем, так и не дождавшись ответа от Колетт, продолжает: – Вам обязательно надо привести ее ко мне в салон, чтобы я могла сделать ей прическу. Или я могу как-нибудь специально прийти к вам и дать ей поиграть моей косметикой.

– Ей это наверняка очень понравится, – кивает Колетт.

– Итак, – не унимается Бриджет, – как именно вы планируете отметить ее день рождения?

На губах Колетт расцветает широкая счастливая улыбка:

– Мы устроим вечеринку – здесь, дома. Может быть, включим в программу небольшое цирковое представление или соорудим игрушечный поезд. Ну и, конечно, будет большой торт.

Щетка, которой орудует Бриджет, на секунду приостанавливается.

– Игрушечный поезд? Такой, на котором дети смогут покататься, или просто имитацию?

– Я думала о том, чтобы арендовать настоящий – ну, такой с рельсами и всем прочим. Дети смогут покататься на нем, и к тому же под музыку – там имеется музыкальный автомат.

– С ума сойти, – смеется Бриджет. – На мои дни рождения я могла рассчитывать только на пиццу и возможность оставить моих друзей ночевать у нас дома. – Щетка продолжает ловко зачесывать волосы. – Интересно, куда же вы поставите этот самый поезд? Где он будет ездить? Вам придется убрать куда-то много разной мебели, чтобы освободить для него место.

– Обеденный зал будет для этого в самый раз.

– С ума сойти, – изрекает Бриджет и, сделав шаг назад, внимательно оглядывает волосы Колетт, после чего еще несколько раз бразгает на них из флакона. – А знаете, – говорит она, – я слыхала про карусели, которые можно арендовать, в том числе с доставкой на дом. Освещение, карнавальная музыка – все это заказывают вместе, так что детишки могут покататься на лошадках и медведях.

У Колетт загораются глаза:

– И сколько детей может вместить такая карусель?

– Мне кажется, четверых. Но я уверена, что вы можете разузнать, что и как – может, окажется, что есть и другие варианты.

Лицо Колетт сияет.

– Я хочу такую карусель, – говорит она с решимостью в голосе. – Где ее можно раздобыть?

Бриджет снова опускает щетку.

– Мне про это рассказывала одна из моих клиенток. Я расспрошу ее подробнее.

– Да-да, это звучит просто замечательно. Карусель… – В глазах Колетт появляется мечтательное выражение. – Пэтти это должно очень понравиться. Какая замечательная идея для вечеринки.

– Ваша дочь станет самой известной девочкой в вашем квартале.

– О, она и так уже ею является.

Женщина-стилист руками в последний раз поправляет концы волос Колетт и, придя к выводу, что ее прическа безупречна, объявляет:

– Ну, кажется, готово.

Колетт долго молча разглядывает свое отражение в зеркале. А затем чуть громче, чем нужно, чтобы подчеркнуть важность своих слов, говорит:

– Бриджет, когда вы выясните про эту карусель, пожалуйста, дайте мне знать. Хочу купить ее для Пэтти.

Глава 24

Черт меня побери. Именно эта мысль бьется у меня в голове часом позже. Я вот-вот пойду на мою первую вечеринку в платье от Оскара де ла Рента. Кто-нибудь, ущипните меня.

– Ну что, вы готовы? – спрашивает Колетт.

Мы с Паулиной убедили миссис Бэрд, что темно-синее платье с перьями на одном плече, которое она купила во время поездки в Париж и еще ни разу не надевала, так что с него еще даже не были срезаны бирки и ценник, отлично подойдет для предстоящего мероприятия. К нему Колетт добавила розово-золотистые босоножки от Джузеппе Занотти на трехдюймовых, заостренных, как лезвия кинжалов, каблуках, с задниками, украшенными декоративными хрустальными крылышками. Бриджет бесплатно сделала мне настоящую прическу – она приподняла мои волосы вверх и закрепила, тем самым подчеркнув ассоциацию, возникающую при виде тюлевой вставки в юбке моего платья. Колетт поделилась со мной своей косметикой, набор которой, я думаю, стоил не одну тысячу долларов.

Она поворачивается ко мне, окидывает меня взглядом спокойного и счастливого человека, но по выражению ее глаз я понимаю, что она приняла «Санакс». Колетт говорит мне, что я замечательно выгляжу. Я и в самом деле чувствую себя чудесно и понимаю, что Колетт говорит правду. Взглянув в зеркало, я почти не узнаю себя и начинаю усиленно моргать, чтобы не расплакаться от счастья.

Никогда прежде, листая модные журналы, в том числе после переезда в Нью-Йорк, я не думала о том, что у меня будет шанс поприсутствовать на подобной вечеринке. За время моей жизни в этом городе мое дизайнерское воображение стало слабеть: у меня не было денег, чтобы купить себе что-нибудь стоящее, и времени – его съедала работа в ресторане. Я месяцами не брала в руки мой блокнот для эскизов. И, конечно, я даже не мечтала о том, что буду с гордым видом стоять перед зеркалом в умопомрачительном платье, на которое я еще совсем недавно могла только любоваться в интернете, а профессиональный парикмахер будет делать мне прическу и говорить, что я очень хорошенькая.

Ах, если бы меня сейчас могла видеть тетя Клара…

* * *

Ориентируясь на звуки музыки, мы идем в гостиную. Там уже собрались приглашенные, которые, держа в руках бокалы, оживленно общаются друг с другом. В углу расположилось трио виолончелистов – они исполняют одну композицию за другой.

К Колетт сразу же подходит женщина в черном платье без бретелек. Они обмениваются символическими поцелуями и внимательно оглядывают друг друга с ног до головы. Женщина разговаривает с Колетт очень громко и поминутно восторгается тем, как замечательно та выглядит.

– Мы так давно не виделись, так давно, – снова и снова восклицает женщина.

Колетт расточает во все стороны улыбки, но я вижу, что она лишь изображает радостно-приподнятое настроение. Что-то в ее лице говорит мне о том, что она совершенно равнодушна к навязчивой гостье в черном платье.

– А кто эта милая леди? – спрашивает женщина, глядя на меня. На губах у нее оранжевая помада, в ушах, на шее и на пальцах – украшения с изумрудами.

Я ощущаю приступ дискомфорта. Мне непонятно, как именно я должна отвечать на заданный вопрос.

– Это моя племянница, – приходит мне на помощь Колетт. – Она приехала в гости из Вирджиния-Бич.

Слава богу. Я вздыхаю с облегчением.

– Какое-то время она поживет у нас, – сообщает Колетт женщине в изумрудах монотонным, невыразительным голосом.

– О, как чудесно, – произносит женщина. Я стою на месте, чувствуя себя очень скованно.

Гостья снова переключает свое внимание на Колетт.

– Как вы поживаете? Мы действительно так давно не виделись. Похоже, вы прятались. В пятницу на ланче нам вас очень не хватало, – продолжает щебетать она.

– Просто я была очень занята, – говорит ей Колетт и добавляет, кивком указав на меня: – И потом, я проводила время с племянницей.

– О, семья – это так важно, – со слащавой улыбкой произносит женщина.

– Это правда.

Женщина в черном платье окидывает взглядом гостиную:

– Я вижу, Стивен тоже здесь.

– О да. Он всегда с нами. Алекс на этом настаивает. Да и я тоже.

– Он стал таким замечательным молодым человеком. – Гостья снова поворачивается ко мне и внимательно оглядывает мое платье, а затем улыбкой и кивком дает понять, что одобряет мой наряд. – У вас такая чудесная семья. Как хорошо, когда вокруг молодые люди, не правда ли?

– Да, это просто великолепно.

В этот момент рядом с нами весьма кстати возникает Стивен и, осторожно взяв Колетт за локоть, интересуется, не хотим ли мы выпить, а затем уводит свою приемную мать, кивком давая мне понять, чтобы я следовала за ними.

– Чудесно выглядите, – говорит он, обращаясь ко мне. Затем он берет с подноса у официанта два бокала с шампанским и один передает мне, а другой оставляет себе. Колетт остается с пустыми руками.

– Вам надо повидаться с Бэйтманами, – говорит он Колетт. – Собственно, ради этого отец и устраивает это сборище.

Как и Колетт, я обвожу взглядом помещение, где проходит мероприятие, – стол, ломящийся от деликатесов, трио виолончелистов, букеты цветов, расставленные по всему залу. Мне кажется, что слово «маленькая» к этой вечеринке совершенно не подходит.

Тем временем Стивен едва заметно подталкивает Колетт в сторону мужчины и женщины, которым, похоже, далеко за шестьдесят. Они как раз в этот момент направляются к кому-то другому, а именно к высокому джентльмену с рыжей, чуть тронутой сединой шевелюрой, одетому в черный смокинг. Он просто поразительно хорош собой и элегантен. Повернувшись в нашу сторону, мужчина жестами приглашает Колетт присоединиться к нему. Я пока могу лишь предполагать, но, по всей видимости, это и есть неуловимый мистер Бэрд-старший. Он просто сияет. Глядя на него в этот момент, трудно представить, что этот же самый человек вчера в приступе ярости кричал на жену, сыпля угрозами, хотя я слышала это своими ушами.

Колетт оставляет меня в одиночестве и устремляется к нему. С чарующей улыбкой на губах она, словно притягиваемая магнитом, идет к своему неотразимому мужу, пробираясь сквозь толпу гостей. Их громкая ссора, случившаяся накануне вечером, судя по всему, забыта.

Я стою на месте и наблюдаю за ней вместе со Стивеном.

– Добро пожаловать в семью, – говорит он, обращаясь ко мне, и сам улыбается своей шутке. – Если вы племянница Колетт, то, значит, мне вы кузина, верно?

Я смотрю на него с недоумением. Еще недавно он так злился на меня, а теперь весело поддразнивает?

– А что, других нянь вы тоже называли племянницами Колетт?

– Никогда. – Стивен чуть наклоняется ко мне: – Это первый случай.

Я решаю сделать признание:

– Честно говоря, мне очень жаль, что я придумала историю со своей болезнью. Мне следовало сказать вам, что я работаю в ресторане.

– Ну да, Колетт рассказала мне, что произошло. Похоже, она сделала так, что вас и вашего приятеля уволили. – Стивен сочувственно смотрит на меня: – Что ж, я сожалею об этом. Но Колетт также сказала мне, что подняла вам зарплату, так что… – Мой собеседник несколько раз покачивается с носков на пятки и заключает: – Надеюсь, вы у нас остаетесь?

– Да, – отвечаю я.

– Как вообще у вас идут дела? Надеюсь, вы со всем справляетесь?

Я вспоминаю историю с горячим шоколадом, наши игры с Колетт в горки и лесенки, во время которых миссис Бэрд делала вид, что в них участвует и Пэтти – и все время выигрывает.

– Да, все в порядке, – говорю я. – Мы хорошо ладим.

– Похоже на то. – Стивен обводит комнату рукой, в которой держит бокал. – То, что Колетт пригласила вас на эту вечеринку, купила вам это платье – все это, как я уже говорил, с человеком, работающим на должности няни, происходит впервые.

Мы допиваем шампанское в молчании, наблюдая за отцом и мачехой Стивена. Алекс одной рукой приобнимает узкую спину Колетт – видно, что это прикосновение является выражением любви, а не обладания. Нетрудно заметить и то, что Алекс Бэрд очень хочет, чтобы устроенная им вечеринка прошла без накладок, чтобы все увидели, какая красивая у него жена, и удостоверились в том, что в их семье все прекрасно.

Алекс говорит что-то стоящей около него паре, и мужчина и женщина смеются, а вместе с ними и Колетт. Бокалы пары и мистера Бэрда-старшего со звоном соприкасаются.

– Не торопитесь, продвигайтесь вперед последовательно, шаг за шагом, и внимательно за ней наблюдайте, – говорит Стивен, перебив ход моих мыслей. – Как вы уже успели убедиться, настроение у нее может меняться практически мгновенно. – Мой собеседник отходит от меня, предварительно неловко подмигнув и закончив наш разговор словами: – Увидимся, кузина.

Я остаюсь в одиночестве и изо всех сил стараюсь не ощупывать свое платье. Говорить мне не с кем, что мне делать в сложившейся ситуации, непонятно, к тому же я незнакома ни с кем из собравшихся на вечеринку гостей. Поэтому я отхожу к столу, решив, что неплохо будет попробовать необычные закуски – например, мясное ассорти с инжиром и теплым сыром бри, а также содержимое небольших горшочков, похоже, наполненных малиновым джемом, смешанным с крохотными перчиками на шпажках.

Я потихоньку закусываю в углу зала и, наблюдая за происходящим вокруг, стараюсь почувствовать себя своей на лучшей вечеринке, на которой мне когда-либо приходилось бывать, и вести себя непринужденно. Увы, мне это плохо удается. Я нервничаю, чувствую себя одиноко и к тому же ужасно голодна. Конечно, мне следовало плотно поесть перед тем, как выйти из дома, но я этого не сделала, потому что была слишком взволнована.

Грызя поджаренный кусочек хлеба, натертый чесноком и сбрызнутый оливковым маслом, я боковым зрением улавливаю, что ко мне подходит кто-то в черном смокинге, и сразу понимаю, что это не Стивен.

– Итак, – медленно произносит мужчина, вы – моя племянница.

Я едва не роняю ломтик хлеба, который сжимаю в руке.

Подняв глаза, я тут же ощущаю непреодолимое желание промокнуть салфеткой пальцы. Но салфетки у меня нет, поэтому я просто тру пальцы друг о друга, понимая, что мне все равно придется взглянуть прямо в глаза уставившемуся на меня Алексу Бэрду.

– Вас ведь зовут Сара, не так ли? – спрашивает он.

Проглотив последнюю порцию хлебца, я киваю. На близком расстоянии мистер Бэрд еще более хорош собой, чем издалека.

– Как поживаете, Сара? – интересуется он. Мне кажется странным то, что он раз за разом повторяет мое имя.

– У меня все хорошо, – робко отвечаю я.

Мой собеседник усмехается.

– Алекс Бэрд, – представляется он, тем самым как бы расставив все по своим местам. – Как вы понимаете, мы очень рады вашему появлению у нас. Колетт, она… видите ли… – мистер Бэрд смотрит в сторону жены. – Я давно не видел ее такой счастливой, как сейчас. Это может быть связано только с вами.

– Мне кажется, я не сделала ничего такого…

– Еще как сделали.

Отведя глаза, я чувствую, как у меня вспыхивают щеки, и переступаю с ноги на ногу, что дается мне не так уж легко из-за каблуков.

– Теперь о вчерашнем вечере, – говорит мистер Бэрд-старший, понизив голос. – Мне очень жаль, что все так вышло. Мы все перепугались до смерти, не понимая, куда она могла отправиться. Меня рассердило то, что она никому ничего не сказала – если бы она это сделала, мы могли бы быстро убедиться, что с ней все в порядке.

Перед тем как произнести слова «с ней все в порядке», мой собеседник делает едва заметную паузу. Я же болезненно сморщиваюсь, поскольку не знаю, как мне объяснить возникшую накануне неприятную ситуацию.

– Прошу меня простить за то, что я так затянул со знакомством с вами, – продолжает тем временем мистер Бэрд. – Я хотел сделать это раньше, но всем, что касается найма няни, как обычно, занимался Стивен. Он очень хорош в таких вещах и здорово облегчает мне жизнь.

– Да, это правда, – соглашаюсь я.

– Ну и как вы? – спрашивает мой собеседник, практически повторив вопрос, который совсем недавно задал мне его сын. – Как со всем управляетесь?

– Пока я только учусь, – говорю я. Это, пожалуй, максимально честный ответ, который я могу дать.

Сделав шаг вперед, мистер Бэрд придвигается ко мне вплотную и заглядывает прямо в глаза. Я практически не дышу – так близок он ко мне в этот момент.

– Я знаю, что Стивен объяснил вам, насколько непростой и деликатной является ситуация, в которой мы находимся.

– Да, Стивен мне все рассказал, – подтверждаю я. – Думаю, по поводу меня вам не стоит беспокоиться.

Мистер Алекс, однако, еще несколько секунд продолжает буквально гипнотизировать меня, словно пытается понять, может ли он мне доверять и действительно ли я осознаю, насколько тяжелым бременем является семейный секрет Бэрдов. Но как я могла не понять этого за последние несколько дней?

– Надеюсь, что дело обстоит именно так, как вы говорите. Временами Колетт бывает почти неуправляемой, а некоторым людям трудно это понять. Они не знают, насколько это ужасно – потерять ребенка. – Мистер Бэрд снова смотрит в сторону Колетт, и я невольно тоже поворачиваю голову, чтобы взглянуть на нее. Она в это время стоит спиной к нам, занятая разговором с тремя женщинами, и не видит, что мы с ее мужем общаемся. – Я делаю все, что могу, чтобы она оставалась счастливой. Мне хочется, чтобы вы понимали: я готов на все, что в моих силах, чтобы защитить свою семью. – Алекс Бэрд сжимает губы, и его лицо приобретает жесткое выражение. – На самом деле – на все, это не пустые слова.

– Да, конечно, я понимаю. – Мой голос заметно дрожит. – Обещаю, что я не причиню вам беспокойства.

– Обещаете, значит… – повторяет мои слова мистер Бэрд, и уголки его рта чуть приподнимаются в улыбке, в которой мне чудится легкая насмешка. Отведя глаза от меня, он снова устремляет взгляд в толпу гостей.

Глава 25

Большую часть вечеринки Колетт ведет себя наилучшим образом, но при этом ничего не ест. И что еще хуже, на протяжении последних двадцати минут она тайком от родственников выпивает несколько бокалов шампанского.

Поначалу я в этом не вполне уверена, полагая, что на расстоянии могу и ошибиться. Но потом ясно вижу, как она берет с подноса бокал с шампанским и идет с ним в ванную комнату, а затем залпом выпивает еще один прямо в зале. Затем она заявляет, что ей ненадолго надо зайти в ее спальню, и я почти не сомневаюсь, что там она выпьет еще или примет какую-нибудь таблетку.

Я сообщаю обо всем этом Паулине, но она торопливо просит меня саму заняться этой проблемой, потому что ее зачем-то зовет на кухню Фредди. Я пытаюсь забрать у Колетт еще один бокал с шампанским, но она не позволяет мне этого сделать.

– Я в порядке, спасибо, – коротко неуверенно говорит она мне, легко улыбаясь уголками губ.

Перехватив мой взгляд, Стивен стискивает зубы, так что его скулы становятся четко очерченными. Он понимает, что пришло время заканчивать вечеринку, и вместе с отцом начинает провожать оставшихся в зале гостей к лифту.

И это очень вовремя, потому что голос Колетт вдруг становится пронзительным, а речь бессвязной. Ей попадается под руку поднос, уставленный бокалами с шампанским, и она начинает залпом опрокидывать один за другим. Стивен в отчаянии смотрит на меня, словно хочет сказать: Уведите ее! Я подхожу к ней сбоку.

Колетт в это время, пошатываясь, стоит в центре зала. Все гости уже разошлись. Виолончелисты собирают свои инструменты. Перед тем как они направляются к двери, Стивен вручает каждому из них стопку наличных. Теперь, когда в доме не звучит музыка, отчетливо слышны лязг и звон убираемых со столов тарелок и бокалов. Еще громче такие же звуки раздаются на кухне. Я слышу, как Фредди просит кого-то выбросить остатки еды. Затем мое ухо улавливает хихиканье Колетт. Глаза ее игриво сверкают от выпитого ею шампанского.

– Нужна музыка, – говорит она. – О, когда звучала музыка, это было так чудесно.

С этими словами она начинает танцевать, положив руки на плечи воображаемого партнера, и при этом раскачивается из стороны в сторону. Стивен пытается не обращать на нее внимания, но его щеки заливаются краской. Мистер Бэрд-старший ослабляет узел галстука, Стивен делает то же самое.

Колетт в это время продолжает танцевать рядом с мужем.

– Сегодня я хорошо себя вела, не правда ли? – говорит она.

Мистер Алекс улыбается явно неискренней улыбкой. Один из сотрудников службы доставки все еще убирает со стола.

– Значит, теперь я могу это делать, – говорит Колетт и перестает раскачиваться. – Я могу ходить на вечеринки, и нет никакой необходимости прятать меня ото всех. И пить мне тоже можно – не нужно на этот счет беспокоиться. У меня есть Сара, которая может мне помочь, если нужно.

Стивен шепчет что-то на ухо Паулине, которая, выслушав его, просит тех официантов-разносчиков, которые еще не ушли, покинуть гостиную и осторожно подталкивает их в сторону кухни.

Я остаюсь на месте, не зная, что мне делать.

– Вы сегодня выглядели просто потрясающе, Колетт, – говорит Стивен.

Взглянув на него, миссис Бэрд несколько раз медленно моргает. Ей только что сделали комплимент, но именно в этот момент что-то происходит. На лицо Колетт словно набегает темная тень. Подняв руку, Колетт направляет дрожащий указательный палец на Стивена. Рот ее широко открывается, словно она собирается выкрикнуть какую-то резкость. Я не понимаю, что может быть тому причиной, но мне ясно – если Колетт это сделает, ее слова услышат все посторонние, кто все еще находится в доме.

Стивен бледнеет.

Я начинаю действовать.

– Колетт, – обращаюсь я к миссис Бэрд умоляющим тоном. – Пойдемте в вашу комнату, пожалуйста. Снимем платья, отдохнем. – Глаза мои широко раскрыты. Я молю бога, чтобы Колетт прислушалась к моим словам, последовала моему совету и не устраивала безобразную сцену. Если это произойдет, я спасу этот вечер и Колетт останется в более или менее хорошем настроении, а не пойдет вразнос.

Колетт переводит взгляд на меня, и ее рука с вытянутым указательным пальцем опускается. Она поглаживает ладонью перья, украшающие ее платье.

– Сара… – негромко произносит она, и на ее лицо возвращается улыбка. – Ну, конечно.

Сразу видно, что она разом забыла обо всем, что вызывало у нее вспышку гнева.

Я беру ее за руку и осторожно веду за собой. Колетт мне не противится, не прислушивается к воображаемой музыке и не пытается танцевать. Она послушно идет за мной, причем, что особенно важно, идет к выходу из гостиной. Если все пойдет хорошо, я смогу мирно отвести ее в спальню.

Оглянувшись, я успеваю заметить, что оба мужчины кивают с явным облегчением на лицах, а затем направляются к другому выходу.

– Ну что, еще один скотч? – слышу я вопрос мистер Алекса, обращенный к Стивену.

Неподалеку от двери в ее спальню Колетт останавливается.

– Я еще не хочу ложиться спать, – говорит она и смотрит в сторону игровой комнаты Пэтти. – Пожалуйста, пойдемте туда.

Я планировала отвести Колетт в спальню, раздеть и уложить, но, похоже, выбора у меня нет.

Колетт открывает дверь игровой, и петли издают негромкий скрип. Комната мягко освещена лампами, расположенными в двух ее углах. Каждая из комнат чудесного кукольного домика тоже освещена игрушечными свечками в миниатюрных канделябрах.

Колетт осторожно снимает туфли и оставляет их на полу у входа в комнату. Затем она опускается на колени рядом с игрушечным домиком и берет в руку одну из кукол. Я сразу же обращаю внимание, что у куклы светлые волосы, а одета она в розовое платье.

– Сядьте со мной рядом, – просит Колетт.

Я тоже освобождаюсь от туфель и опускаюсь на пол, сложив руки на коленях, поскольку не знаю, что мне делать – у меня нет уверенности, что Колетт позволит мне притрагиваться к чему-либо.

Она между тем поправляет на кукле платье. Светлые волосы игрушки стянуты позади розовой лентой, и Колетт ласково поглаживает кончик хвостика пальцами.

– Хотите ее подержать? – спрашивает миссис Бэрд и протягивает куклу мне. – Вот, пожалуйста. – Взгляд Колетт замутнен. Она бросает куклу в моем направлении: – Возьмите.

Я не двигаюсь.

– Сара. – Колетт вкладывает куклу мне в ладонь и заставляет сжать на ней пальцы. – Это любимая игрушка Пэтти. Самая главная.

Размером кукла всего дюйма в два, а весит всего несколько унций, так что я легко удерживаю ее большим и указательным пальцами. Я поднимаю игрушку на уровень глаз, чтобы рассмотреть черты ее лица. У нее голубые глаза и ярко-розовые губы. Одета она в платье трапециевидной формы и крохотные белые носочки, а обута в туфельки с пряжками. Она сгибается в талии, что позволяет усадить ее за миниатюрный обеденный столик в игрушечной столовой. Ручки и ножки игрушки тоже подвижные.

Глядя на кукольный домик, я пытаюсь угадать, какая из спален предназначена именно для нее.

– Верхняя справа, – говорит Колетт, проследив за моим взглядом. – С правой стороны от лестницы.

Можно было и без подсказки догадаться, что куколка обитает именно в том помещении, на которое указала Колетт, – стены там оклеены розовыми обоями, и покрывало на кровати тоже розового цвета. Еще я вижу там крошечного размера игрушечного медвежонка Тедди и игрушечный поезд. Именно такую комнату выбрала бы для своей любимой куклы Пэтти.

– Тут их целая семья, – говорит Колетт и указывает на кукол в других комнатах. Одна из них, с короткими волосами каштанового цвета, одета в мужской костюм. На другой голубое платьице и передник. В кукольной семье, помимо девочки в розовом платье, еще трое детей – двое мальчишек и маленькая девочка в колыбельке. Есть в доме и животные – собака, две кошки и попугай в клетке.

– Когда-то у них был еще и пони, – говорит Колетт. – Но он куда-то пропал, и мы так и не смогли его найти. – Взгляд миссис Бэрд все еще расфокусированный, слова неразборчивы. – Глупышка Пэтти… она его потеряла, – бормочет она, а потом друг заявляет: – Волосы у этой куколки – это волосы Пэтти.

В ту же секунду я невольно разжимаю пальцы и роняю игрушку себе на колени, с которых она скатывается на пол. Колетт поднимает ее.

– Пожалуйста, не делайте так, – произносит она сердито. – Нужно быть аккуратнее.

– Простите, – говорю я, чувствуя, что у меня дрожат руки.

Колетт внимательно рассматривает кукольное личико.

– Эту игрушку Пэтти подарили на день рождения, поэтому она очень важная. – Миссис Бэрд предостерегающе смотрит на меня: – Пожалуйста, не роняйте ее больше.

Я едва дышу. Что же творится в голове у Колетт, если она хранит волосы давно умершей дочери? Локон Пэтти лежит у нее в бумажнике. И вот теперь оказывается, что и к игрушке тоже кто-то приладил волосы девочки.

Я снова смотрю на куколку, к голове которой прикреплены волосы умершего ребенка. Светлые волосы, стянутые сзади розовой лентой. По всему моему телу вплоть до кончиков пальцев на ногах пробегает дрожь.

– Когда я попросила ее подстричь волосы, Пэтти сначала не хотела этого делать, – рассказывает Колетт. – Но когда я сказала ей, что это для новой куклы, она очень обрадовалась. Она поняла, что куколка будет похожей на нее даже в деталях.

С этими словами миссис Бэрд прижимает игрушку в груди, к синему дизайнерскому платью, украшенному птичьими перьями.

Пытаясь проглотить комок, стоящий у меня в горле, я смотрю, как она пальцем осторожно гладит лицо куклы, а затем разглаживает едва заметные складки на розовом платьице.

– Ее ни в коем случае нельзя потерять, – заявляет Колетт и кладет куколку на игрушечную кроватку. – Утром, когда Пэтти вернется, она будет ее искать. Она наверняка первым делом захочет с ней поиграть.

С этими словами миссис Бэрд легонько дергает за веревочку выключателя миниатюрной лампы с абажуром. Та гаснет. Колетт снова дергает за шнурочек, и лампа опять загорается. Она повторяет эту манипуляцию много раз. Мы обе молча наблюдаем за тем, как в игрушечной комнатке то зажигается, то гаснет свет. Через некоторое время щелчки выключателя начинают действовать мне на нервы, так что я едва сдерживаюсь, чтобы не заскрипеть зубами.

Наконец Колетт зевает. Щелкнув выключателем в последний раз, она ласково похлопывает куколку пальцем по голове.

– Пожалуй, я пойду спать, – говорит она и, зевнув еще раз, поднимается на ноги – но при этом не просит меня последовать за ней. Мне кажется, что она собирается улечься в постель прямо в платье, которое на ней надето.

Она идет к двери, оставив на ковре босоножки на острых каблуках.

– Приберите весь этот кавардак, ладно? – просит она.

Я в растерянности смотрю на кукольный домик. В нем все на своем месте. Затем я обвожу взглядом комнату. Если не считать раскрытой книги со сказками и остатками незаконченной чайной церемонии на столике, где все еще стоят чашки с мерцающими в них кусочками сахара, можно сказать, что в помещении царит образцовый порядок – по крайней мере, на мой взгляд.

Остановившись на секунду у двери, Колетт говорит:

– Доброй ночи, Сара.

Почему-то в этот момент она кажется очень грустной. Она очень бледна и словно бы чувствует себя потерянной, но я не могу понять почему. Она так радовалась, демонстрируя мне куклу Пэтти, но теперь этот порыв по каким-то причинам прошел. Что и говорить, настроение у Колетт Бэрд на самом деле меняется очень быстро.

Она уходит, а я еще какое-то время стою и смотрю на кукольный домик. Последние несколько минут были для меня эмоционально тяжелыми и даже пугающими. И причиной тому была моя хозяйка – из-за нее я чувствовала себя словно на американских горках.

У меня за спиной кто-то покашливает. Я резко оборачиваюсь и вижу Стивена. Резким движением, совершенно неосознанно, я подношу руки к груди.

– Извините, я не хотел вас напугать, – говорит Стивен. – Моя мачеха отправилась спать?

– Да, несколько минут назад.

Стивен окидывает взглядом комнату, а затем смотрит на меня:

– Мне хотелось убедиться, что с вами все в порядке.

– Колетт рассказала мне про волосы Пэтти на куколке, – мрачно говорю я.

Стивен кивает:

– Она настояла на том, чтобы девочке состригли часть волос до того, как ее болезнь перейдет в тяжелую стадию.

– Есть еще что-то такое, о чем мне следует знать? Что-то, что связано с Пэтти?

– Что вы имеете в виду?

– Есть в этом доме что-то еще, что сделано из волос Пэтти, из ее одежды или вещей? Что-то, к чему мне никогда не следует прикасаться? – Я обвожу взглядом игровую комнату. – Вроде той пряди волос, которую Колетт все время носит с собой?

Стивен широко раскрывает глаза от изумления:

– Я не знал, что она все еще это делает.

– Значит, вы не в курсе, что она таскает с собой волосы вашей давно умершей единокровной сестры? Когда она проводила со мной собеседование, она держала их в руках. А потом меня заставила потрогать их – там, в баре, когда мы с ней выбрались в город.

Стивен отворачивается и молчит в течение нескольких секунд, после чего замечает:

– Она пережила тяжелые времена. Ей здорово досталось.

– Она оторвана от реальности.

– Я знаю.

– Она действительно нуждается в помощи.

– Мы старались и стараемся ей ее обеспечить.

– Я действительно очень переживаю за нее.

И тут откуда-то из коридора до нас доносится крик.

Глава 26

Колетт занята тем, что срезает со своего тела дизайнерское платье. Она как попало щелкает ножницами, полосуя материал на животе, на бедрах, ближе к вырезу, так что голубой шелк повисает лентами, а декоративные перья летают по воздуху и бесшумно опускаются на ковер. На ней только лифчик без бретелек и трусы. Стивен останавливается на пороге комнаты и отводит глаза в сторону. Я же с разбегу налетаю на его спину и при столкновении не могу сдержать гримасу боли. В ту же секунду я замираю от ужаса, увидев в руке Колетт Бэрд ножницы, которыми она орудует.

Затем я замечаю тонкие линии у нее на руках, на животе и бедрах. Проходит несколько секунд, и они темнеют и становятся багровыми, а потом по коже начинает ручейками струиться кровь.

О господи, чтобы избавиться от платья, Колетт режет ножницами собственное тело.

Я бросаюсь к ней.

– Назад! – выкрикивает она и резко взмахивает рукой с ножницами. – Не подходите ко мне!

Что, черт возьми, происходит? Еще совсем недавно она показывала мне любимую игрушку Пэтти и кукольный домик. Что изменилось за то короткое время, в течение которого она дошла от игровой комнаты до своей спальни? По какой причине она настолько вышла из себя, что стала срезать с себя платье ножницами? Одно ее плечо окровавлено сильнее другого, кровь обильно стекает с него к локтю и капает на пол.

– Не подходите ко мне, – снова выдыхает она.

Вид у нее, даже если не обращать внимания на порезы и кровь, нездоровый, голубые вены резко проступают на бледной коже.

Стивен делает небольшой шажок вперед.

– Колетт, – окликает он. – Положите ножницы. Пожалуйста. Все будет хорошо. Мы можем вам помочь. – Стивен пытается говорить как можно убедительнее, но ему мешает то, что мы застали его приемную мать полуобнаженной. Взглянув на нее, он тут же невольно отводит глаза в сторону. – Пожалуйста, успокойтесь и отложите ножницы в сторону.

Колетт, громко крича, направляет острия ножниц в сторону головы Стивена:

– Не подходите! Не приближайтесь ко мне!

Стивен отступает. Я тоже пячусь назад, чувствуя, как все мое тело сковывает холодный ужас.

Колетт нетвердо стоит на ногах. Ее туловище раскачивается из стороны в сторону, ноги заплетаются. Ей явно стоит больших усилий сохранять вертикальное положение. Рот ее широко раскрыт, помада с одной стороны размазана, волосы растрепались, по лицу ручьем текут слезы. Но она в ярости. Глаза ее горят ненавистью, и Колетт напоминает дикое животное, вырвавшееся из клетки. Мне все это кажется кадрами из какого-то фильма ужасов.

– Колетт… – снова пытается обратиться к ней Стивен. Он поднимает одну руку – то ли пытаясь продемонстрировать тем самым свои мирные намерения, то ли готовясь выхватить у приемной матери ножницы и стремясь обеспечить себе хоть какую-то защиту на случай, если она попытается его атаковать.

Колетт бросается вперед, и сверкающие концы ножниц на какой-то миг оказываются в опасной близости от Стивена.

Мы оба – и я, и Стивен – хватаем ртом воздух, причем я у него за спиной приседаю и скорчиваюсь от страха. Глядя на открытую дверь комнаты, я лихорадочно размышляю. Где, черт побери, мистер Бэрд? Почему он не занимается решением возникшей проблемы? Сейчас самое время отставить в сторону стакан с шотландским виски и прийти на помощь. У вашей любимой супруги в очередной раз резко сменилось настроение.

Но мистер Алекс не появляется.

Никто не приходит на помощь. Так что проблему надо решать нам со Стивеном.

Колетт всхлипывает, плечи ее дрожат.

– Никто… – с трудом выговаривает она. – Никто меня не по-ни-ма-ет…

Она снова взмахивает рукой с ножницами, держа их как оружие – чтобы не позволить нам приблизиться.

– Мы стараемся, – говорит Стивен. – Правда, стараемся.

– Заткнись! Ты ничего не понимаешь, да и, наверное, не можешь понять. Никогда не понимал. И не поймешь.

Я съеживаюсь от чувства неловкости, опускаю глаза и упираюсь взглядом в плечо Стивена.

Колетт гневно смотрит на меня.

– А ты не подходи к нему! – выкрикивает она. – Не верь ему. Ты думаешь, он хороший, добрый. – Колетт встряхивает ножницами и кривит губы: – Но это не так.

От замешательства я окончательно падаю духом. Голос Колетт теряет силу и превращается в шепот.

– Не верь ему, не верь, Сара… – едва слышно бормочет она. – И от Алекса держись подальше. И от меня – от всех нас. Тебе здесь не место!

Колетт делает еще один взмах ножницами, громко выкрикнув:

– Уходи отсюда, Сара!

И это становится для меня последней каплей.

Попятившись, я мчусь по коридору, выскакиваю за дверь жилища Бэрдов, спускаюсь вниз и бегу прочь – подальше от Западной Семьдесят восьмой улицы.

* * *

В воскресенье к середине дня я получаю три букета цветов, упаковку печенья, коробку клубники в шоколаде, жаркое из креветок, омаров и говядины из одного из самых дорогих в городе мясных ресторанов (его мне привез «Убер»), сертификат на целый день процедур в спа-салоне, а также флакон «Шанель № 5» в целую унцию. Просто какая-то подарочная вакханалия.

Я знаю, что не должна все это принимать. Но подарки все продолжают прибывать – каждый час мне доставляют что-нибудь еще, так что в какой-то момент этот процесс становится почти предсказуемым. Каждый резкий звук домофона, когда у входа в здание появляется очередной курьер, вызывает у меня одновременно чувство, похожее на страх, и приступ любопытства – мне интересно, что именно мне прислали на этот раз.

Я представляю себе, как Колетт, сидя у компьютера, щелкает мышкой, отправляя на мой адрес заказ за заказом и оплачивая их со своей кредитной карты. Видимо, она надеется, что подарки смогут компенсировать то, что она натворила.

Но ведь это она сама сказала, что мне надо бежать из их дома.

Накануне вечером я взяла такси прямо в своем платье от Оскара де ла Ренты и не могла успокоиться до тех пор, пока машина не свернула за угол и не покатила в сторону Коламбус-Серкл. Когда домой вернулся Джонатан, я сделала вид, что сплю, но, разумеется, мой жених на следующий день не мог не заметить, что наша квартира завалена коробками, и теперь посматривает на меня в ожидании объяснений.

– Она что, думает, что у тебя день рождения или что-то в этом роде? – шутливым тоном интересуется он. Однако взгляд его глаз, устремленный на меня, серьезен. Гора подарков продолжает расти, и я не знаю, сколько еще я продержусь, прежде чем открыть Джонатану правду.

Что, собственно, я могу ему сказать такого, что помогло бы ему отнестись к случившемуся с пониманием? Что у моей хозяйки снова снесло крышу, но только на этот раз она пыталась ударить меня ножницами?

Джонатан берет в руки еще одну коробку печенья, которую принесли недавно, и окидывает взглядом море цветов на нашем с ним единственном столе.

– Это уже чересчур, тебе не кажется? То есть я хочу сказать, у меня нет сомнений в том, что ты хорошо справляешься со своими обязанностями. Наверное, дочка хозяйки тебя просто обожает. Но вот это все, по-моему, уже перебор.

Отложив в сторону коробку с печеньем, Джонатан берет в руки упаковку клубники с шоколадом. Вскрыв ее, он подносит одну из ягод в шоколадной глазури к моему рту – и в этот самый момент мой телефон издает звук, свидетельствующий о том, что мне пришло сообщение. Я смотрю на экран и читаю:

Пожалуйста, простите меня.

Сообщение от Колетт. Телефон издает сигнал еще раз.

Я совершенно потеряла рассудок. Больше я никогда так не поступлю, обещаю.

Я ничего не отвечаю – просто смотрю на экран.

Пожалуйста, вернитесь.

Пожалуйста, Сара. Пожалуйста.

Сообщения все приходят и приходят. Всего десять штук.

Отложив телефон, я решаю какое-то время не подходить к нему близко.

Час спустя, когда мы с Джонатаном лакомимся жарким из креветок, омаров и говядины – мы решили, что ни за что не позволим пропасть такой замечательной еде, – снова раздается звонок домофона.

Джонатан делает попытку встать, но я останавливаю его.

– Сейчас моя очередь, – говорю я и, выйдя в коридор, спускаюсь вниз по лестнице, оставив входную дверь в квартиру чуть приоткрытой. В окно я вижу светлые волосы и замечаю, что женщина, стоящая на крыльце, сильно накрашена – мне даже удается разглядеть, что у нее очень густо наложены тени. Итак, это не сотрудник службы доставки – ко мне пожаловала сама Колетт. Она, сложив ладони ковшиком, прикладывает их к стеклу и радостно улыбается, когда видит, как я спускаюсь по последнему лестничному пролету. Я чувствую, как внутренности у меня в животе словно собираются в тугой узел.

Она одета в легкий синий, цвета пасхального яйца, плащ свободного покроя и брюки. Я уверена, что этот наряд был выбран для того, чтобы скрыть порезы, которые она сама себе нанесла.

Я останавливаюсь. Нас с Колетт разделяет только стекло на двери, ведущей с улицы в вестибюль здания. Я не уверена, что готова к встрече и разговору с миссис Бэрд, которая стоит за этой дверью.

Я смотрю, нет ли у нее чего-нибудь в руках: вчерашний страх еще не прошел и я опасаюсь, как бы Колетт снова не начала размахивать перед моим носом ножницами, как только я ей открою. Но руки ее пусты.

Действуя вопреки всем инстинктам, которые говорят мне, что этого делать не следует, я открываю дверь. Колетт чуть слышно всхлипывает, но я понимаю, что пришло время сказать ей, что я увольняюсь. Мне претит сама мысль о том, что я оставлю ее без поддержки в доме, где ее родственники помыкают ею и полностью контролируют всю ее жизнь, но выполнять свои обязанности няни я больше не могу. Мне необходимо найти способ расторгнуть контракт, и Колетт должна меня понять.

Я внимательно смотрю на Колетт. За ее спиной я вижу водителя – он сидит за рулем автомобиля, двигатель которого остается включенным. Это не тот шофер, которого она наняла в день, когда мы с ней выбрались в город. Видимо, на этот раз ей удалось соблазнить деньгами кого-то другого.

Одну ногу я держу так, чтобы дверь нельзя было открыть полностью.

– Вы не должны здесь находиться, – говорю я.

– Я просто очень боюсь, что вы уволитесь.

– Я должна это сделать, Колетт.

– Пожалуйста, не надо. Вы не можете! – Моя собеседница слегка повышает голос. – Позвольте мне извиниться. То, как я вела себя вчера вечером… это была не я. Это все новые лекарства, на которые меня посадили. Конечно, мне не следовало пить. Это все доктора, новые доктора. Это они сводят меня с ума. – Колетт снимает темные очки и старается поймать мой взгляд – я чувствую, что она сейчас вполне может расплакаться. – Вы должны мне поверить. Мне так жаль.

Колетт пытается взять меня за руку, но я инстинктивно отступаю назад. Ее рука повисает в воздухе, затем она опускает ее. У нее начинают дрожать губы, лицо ее сморщивается, из глаз начинают течь слезы.

– Пожалуйста, простите меня, – всхлипывает она.

Я понимаю, что должна проявить твердость.

– Нет, так не пойдет, миссис Бэрд. Мне очень жаль, но я собираюсь расторгнуть контракт…

– Нет! Пожалуйста, не делайте этого!

– Но я не могу у вас работать. Я попыталась, но это выше моих сил. Вчерашний вечер был…

– Я перехожу на новую систему лечения. Пить я больше не буду. Алекс говорит, что больше никогда не будет устраивать званых ужинов. Я могу справиться, Сара, я знаю, что могу. То, что произошло вчера вечером, – это действительно был предел, край. Это по-настоящему меня встряхнуло. Я поняла, что могу вас потерять. Я страшно сожалею, что вам пришлось присутствовать при этой сцене – и вам, и Стивену. Никто не заслуживает того, чтобы переживать подобное. Алекс до сих пор на меня кричит из-за этого.

Я невольно задаюсь вопросом, кричал ли на Колетт после вчерашнего Стивен: заостренные концы ножниц несколько раз были всего в нескольких дюймах от него – как и от меня.

– То, что случилось, напугало меня, и я понимаю, что вас тоже. Я очень сожалею о том, что произошло.

– Вы могли поранить кого-нибудь из нас, – говорю я, и голос у меня дрожит. – И вы изрезали себя. Вам нужна помощь, причем гораздо более серьезная, чем та, которую могу обеспечить вам я.

Посмотрев на свои руки, Колетт бессознательным жестом потирает предплечья. Могу себе представить, что там, под длинными рукавами плаща. Должно быть, там все в бинтах.

– Вы и так уже очень во многом мне помогли. Мысли о том, что я сделала и как это сказалось на вас, придают мне решимости в моем стремлении измениться к лучшему. – Колетт выпрямляется и разом словно становится выше ростом. – Я сейчас как раз меняю методику на новую, благодаря которой собираюсь улучшить свое состояние и выздороветь. Я могу стать лучше. Но я не могу позволить себе потерять вас, просто не могу. – Колетт снова пытается протянуть ко мне руки, но тут же опускает их. – Пожалуйста, не уходите, Сара. Прошу вас, дайте мне – нам – еще один шанс. Мы сможем все наладить. В конце концов, вы нужны Пэтти. Если вы уйдете, она будет ужасно огорчена.

Пэтти.

Мне трудно даже представить, какие муки будет испытывать Колетт, раздумывая над тем, как ей сказать несуществующей дочери, что от них ушла еще одна няня.

– Мне пора идти, – говорю я и пытаюсь закрыть дверь. Однако Колетт стремительно выбрасывает вперед руку и мертвой хваткой впивается в металл двери…

– Пожалуйста, Сара! – Отчаяние в голосе Колетт нарастает. – Если я не изменюсь к лучшему, они меня отправят куда-нибудь. Они от меня избавятся. Они сделают это, я знаю.

– Они только хотят вам помочь.

– Это не помощь! – выкрикивает Колетт. – Это будет еще одна тюрьма. Ужасная, холодная тюрьма. Я не хочу туда больше.

– В больнице…

– Речь не идет о больнице. Они так это называют, но на самом деле это совсем другое. Это ужасное место. Такое жестокое.

На этот раз Колетт удается схватить меня за руку, и я замираю, словно окаменев. Ноги мои как будто прирастают к полу.

Стивен упоминал в разговорах со мной о психиатрических медучреждениях, частных клиниках с хорошо обученным персоналом и так называемой благоприятной для здоровья и психики средой. Бэрды с их деньгами могут позволить себе лучшее, что есть в этой сфере. Колетт не станут помещать в какое-то второсортное заведение, для описания которого можно было бы использовать слово «тюрьма».

– Сегодня я слышала их разговор, – лепечет Колетт. – Стивен говорил с Алексом, а Алекс советовался с кем-то по телефону. – Глаза миссис Бэрд наполняются слезами. – Все к этому идет, я знаю.

Колетт внезапно резко оборачивается назад, словно опасается, что кто-нибудь подкрадется к ней по тротуару, схватит ее, как бы она ни кричала и ни сопротивлялась, запихнет в машину и увезет.

Внезапно я представляю, как двое дюжих санитаров грубо привязывают Колетт к стулу. Воображение рисует мне картину во всех подробностях. Голова Колетт безвольно мотается, губы и подбородок дрожат, голые ноги, едва прикрытые тоненьким грязным халатом, от холода покрыты гусиной кожей. Затем Колетт оставляют в комнате одну – в ледяном холоде, без присмотра, без какой-либо заботы. А что, если все те замечательные клиники, куда родственники Колетт помещали и снова собираются ее поместить, и на самом деле представляют собой самые настоящие тюремные камеры?

Может, именно поэтому ее состояние нисколько не улучшается?

Пальцы Колетт продолжают крепко сжимать мою руку. А я не могу отвести глаза от ее лица, на котором написан неподдельный, не поддающийся описанию ужас.

– Пожалуйста, не позволяйте им сделать это со мной, Сара, – умоляет меня Колетт. – Не дайте им отправить меня туда.

Глава 27

На следующий день я появляюсь в доме Бэрдов ровно в 10 утра, нервничая и чувствуя неприятный холодок в животе. При виде меня у Колетт на лице расцветает улыбка. Видно, что она испытывает неподдельную радость – и облегчение. От какой бы судьбы я ни избавила ее своим появлением, то, что ее ожидало, действительно вызывало у нее настоящий страх.

– Я так рада, что вы здесь, – говорит она, подавляя рыдания, готовые вырваться из ее груди. Щеки ее заливаются краской.

Она украдкой оглядывается, словно боится чего-то или кого-то, кто прячется неподалеку за углом. Похоже, она до сих пор не чувствует себя в безопасности. Я тоже невольно озираюсь вокруг и чувствую, как мои собственные страхи усиливаются.

Но за углом никого нет. Никаких санитаров нигде не видно, как и Стивена или мистера Алекса.

Я иду следом за Колетт в одну из гостиных, где она ставит передо мной поднос с круассанами, кусочками дыни и двумя чашками. Затем она, не спрашивая, наливает мне кофе. Руки ее дрожат, но она добавляет в мою чашку сливок и сахара – похоже, миссис Бэрд делает это, чтобы успокоиться самой и дать мне понять, что жизнь возвращается в нормальную колею.

Я, однако, сразу же замечаю, что она изменила своим привычкам. Половинок грейпфрута на столе нет.

Я молчу и жду, что Колетт заговорит первой. Однако прежде чем она успевает это сделать, в комнату входит Стивен.

– Привет, Сара, – говорит он, и я слышу в его голосе нотки извинения. – Спасибо за проявленное вами… – Тут Стивен за секунду умолкает, подыскивая подходящее слово, а затем заканчивает фразу: – Понимание.

Его взгляд устремлен на меня.

– Субботний вечер оказался прямо-таки шокирующим – для всех нас, – продолжает он, не сводя с меня глаз. – С вами все в порядке?

– Да, – отвечаю я, но невольно отодвигаюсь в сторону, когда он присаживается на диван рядом со мной.

– Колетт дала нам несколько обещаний, – сообщает Стивен. – Мы пригласили доктора, и он отменил ей препараты, которые она принимала. Пить она больше не должна. – Он буквально пронзает мачеху взглядом: – И еще она обещает никогда не вести себя так, как вчера. Мой отец этого не потерпит. И я тоже.

Я вижу, как Колетт проводит ладонью одной руки по предплечью другой, и замечаю, что из рукава у нее торчит краешек бинта.

– Ну а мы не будем ее никуда отправлять, – добавляет Стивен, и я слышу, как Колетт втягивает в легкие воздух. Ее приемный сын тоже улавливает этот звук и в ответ лишь плотнее сжимает губы. – Мы надеемся, что в сложившейся ситуации сможем с вашей помощью продвинуться вперед.

Взглянув на Колетт, я предлагаю:

– Может, имеет смысл немного смягчить некоторые правила?

Губы Стивена конвульсивно дергаются.

– Вот послушайте, – говорю я и излагаю план, который постоянно крутится в моей голове со вчерашнего вечера: – Что, если все же позволять Колетт чаще бывать в городе? Небольшие прогулки. Короткие экскурсии. Я уверена, она будет получать от них огромное удовольствие, и это пойдет ей на пользу.

Сидящая рядом со мной Колетт приподнимает подбородок. Слушая меня, она сцепляет кисти в замок и начинает ерзать по дивану.

У Стивена мой план, судя по всему, вызывает тревогу:

– Вы предлагаете дать Колетт возможность чаще выходить в город?

– Да. – Я стараюсь с максимальной осторожностью подбирать слова – мне странно говорить о моей нанимательнице, можно сказать, хозяйке, которая сидит в нескольких дюймах от меня, так, словно ее в комнате нет. – Нужно, чтобы ее жизнь была максимально приближена к нормальной. Ей необходимо больше контактировать с людьми – это даст ей положительные эмоции. Тогда она не будет чувствовать себя так, словно является узницей в собственном доме.

– Она не узница.

– Приговоренной безвылазно находиться на двенадцатом этаже этого здания.

Стивен холодно смотрит на меня.

– Я думаю, это очень поможет, – говорит Колетт. Голос ее звучит хрипло, но в нем слышатся нотки надежды. – Вы можете верить мне, Стивен, – я не буду больше пить на людях. Мы с Сарой можем хорошо проводить время вместе, и было бы очень хорошо, если бы я все же смогла почаще выходить из дома. – Колетт крепко сжимает пальцами одной руки тыльную сторону ладони другой. – И тогда я не буду чувствовать себя преступницей, словно я что-то ворую. А вы всегда будете знать, где именно я нахожусь.

– А Пэтти? – спрашивает Стивен, в упор глядя на меня.

Я выдерживаю его взгляд.

– Я все время буду рядом с ними – с ней и с Колетт.

Стивен долго сверлит меня и Колетт испытующим взглядом. Пока он обдумывает наше с Колетт предложение и возможные риски, мышцы его шеи напряженно двигаются вверх-вниз. Он явно пытается оценить мою способность сдерживать порывы Колетт, а также способность Колетт сдерживать саму себя. Ее последние появления на публике заканчивались, мягко говоря, не очень благополучно.

Но, поскольку мы с Колетт обе смотрим на него умоляюще, он не выдерживает и решает все же попробовать нечто новое. Свое решение он выражает двумя словами:

– Ладно, хорошо.

Однако вид у него при этом отнюдь не радостный.

Из груди Колетт вырывается вздох облегчения. Она встает и хлопает в ладоши, а потом, раскинув руки, убегает прочь по коридору из гостиной со словами:

– Надо рассказать об этом Пэтти.

Стивен буквально гипнотизирует меня взглядом, в котором я читаю предостережение.

– Смотрите, не испортите все, – говорит он.

* * *

Мы с Колетт не торопим события, но первый наш выход в город предпринимаем в тот же день. Мы отправляемся в пекарню под названием «Пальчики оближешь» – она находится в пешей доступности от дома Бэрдов. Стивен, стиснув зубы, дает согласие на это мероприятие.

Колетт пребывает в эйфории. Держа меня за локоть, она тащит меня вперед по улице. Она надела новый наряд, как будто тот, который был на ней до этого, был недостоин подобного случая. Так что теперь она одета в сатиновые спортивные брюки с завышенной талией и вязаную блузку с длинным рукавом насыщенного черного цвета. У меня не хватает духу напомнить ей, что мы идем всего-навсего в пекарню, в которой расположено также небольшое кафе.

Впрочем, я понимаю, что блузка с высоким воротом и длинным рукавом позволяет Колетт скрыть порезы, которые она сама себе нанесла.

В кафе толпятся десятки посетителей, но Колетт, похоже, нисколько не смущает царящий внутри шум. Она по-прежнему пребывает в приподнятом настроении – людская толкотня вызывает у нее радостное возбуждение. Она пытается заранее выбрать десерты, которые понравятся Пэтти.

Мы находим свободный столик в углу. Я заказываю коржик с черникой, а Колетт просит официанта принести сладкий рулет и чайник с английским чаем. Она также собирается включить в заказ пирожок с джемом и шоколадный эклер для Пэтти.

– Это ведь твои любимые, правда, дорогая? – спрашивает Колетт, повернувшись к пустующему стулу рядом с собой. Официант смотрит на нее с опаской, затем переводит взгляд на меня. Я чувствую, как мои нервы напрягаются до предела. Однако официант, сделав пометку в своем блокноте, пожимает плечами, разворачивается и уходит.

Несколько минут спустя он приносит чайник с чаем и три чашки, не спрашивая, для кого предназначается третья, и я вздыхаю с облегчением. Колетт начинает разливать чай. Она передает мне коржик с черникой и – на отдельной тарелке – шоколадный эклер для Пэтти.

– Постарайся не крошить, – говорит она воображаемой дочке и, взяв в руку вилку, принимается за рулет.

Колетт с удовольствием оглядывается по сторонам. Она явно в восторге от стоящего в помещении гомона посетителей и от того, что всякий раз, когда в кафе входит кто-то еще, над дверью звякает колокольчик. В глазах ее светится неподдельная радость от того, что мы находимся вне дома на, так сказать, легальных основаниях, получив разрешение на прогулку. Это означает, что по возвращении домой у нее не будет проблем. Я, откинувшись на спинку стула, с удовольствием наблюдаю за Колетт и вижу в ней явные изменения к лучшему. На случай, если позвонит Стивен, я держу под рукой телефон.

– Я так рада, что вы смогли познакомиться с Алексом, – говорит тем временем Колетт. – Просто замечательно, что вы смогли присоединиться к нам на вечеринке. – Она кладет в рот еще кусочек рулета и бросает на меня умоляющий взгляд: – Я люблю его. Да, он может казаться очень жестким, даже деспотичным. Но он хороший человек. Он желает всем членам нашей семьи добра.

Я аккуратно отщипываю ломтики от моего коржика.

– Четыре года – вы можете в это поверить? – продолжает Колетт и смеется. – Четыре года он заставил меня ждать, пока мы поженимся. Вот глупый. А теперь скоро будет девятая годовщина нашей свадьбы. Интересно, как мы будем ее отмечать…

Колетт делает глоток чая. А я осмысливаю то, что она только что сказала. Девятая годовщина свадьбы. Но ведь на самом деле Бэрды женаты не девять лет, а гораздо дольше. То есть временная петля все еще никуда не исчезла.

– Это его мать подтолкнула нас к женитьбе. Ей хотелось устроить сногсшибательную церемонию, что-то из ряда вон выходящее, хотя у моих родственников было для этого недостаточно денег, так что они не могли себе это позволить. Но мать Алекса это не остановило. Все расходы она взяла на себя. – Колетт качает головой: – Увы, это превратило меня в гостью на моей собственной свадьбе. Но после свадьбы мы, Алекс и я, были очень счастливы. Действительно счастливы. В нашем чудесном доме, в путешествиях в Венецию и Париж – куда бы мы ни поехали, нам везде было хорошо. Мы все время были в движении, нам все было интересно…

Колетт замирает, погружаясь в воспоминания, и, держа чашку в руке, долго неотрывно смотрит в окно. Чай, предназначенный для Пэтти, остывает на столе.

– Нам всегда хотелось иметь большую семью. Чтобы в доме всегда была беготня и суматоха. И потом, когда у человека много детей, значит, и внуков будет много. – Колетт едва заметно улыбается. – Когда в нашу жизнь вошла Пэтти, это был самый чудесный день. – Моя собеседница протягивает руку, чтобы ласково ущипнуть воображаемую девочку. – Я никогда раньше не видела Алекса таким счастливым. Он признает, что мало уделял внимания Стивену, но во всем, что касается Пэтти, он очень заботливый, не правда ли? – Колетт посылает улыбку несуществующей дочери. – Он очень любит Пэтти-Булочку. Ты можешь просить его о чем хочешь, да, моя милая? – И Колетт хихикает. – Девочка ты наша…

Отставив чашку в сторону, Колетт вынимает из своего бумажника и вкладывает мне в ладонь что-то мягкое. Я понимаю, что это – человеческие волосы. Волосы Пэтти.

Я долго смотрю на светлую прядь, перевязанную розовой ленточкой.

У меня сжимается сердце.

Мы находимся в людном месте, поэтому, даже при том что Колетт снова достала волосы давно умершей дочери и вложила их мне в руку, я не могу остро реагировать на это. Мне в этой ситуации нельзя нарушить общепринятые нормы поведения и устроить шумную сцену, хотя больше всего на свете я в этот момент хочу разжать пальцы и отбросить прядь – примерно так же, как я это сделала, когда Колетт показала мне любимую куклу Пэтти. Или оттолкнуть стол и с криком броситься прочь. Но нет, я не могу себе этого позволить ни сейчас, ни в любой другой момент, когда мы будем находиться в обществе. А тем более сейчас, практически сразу же после того, как нам удалось убедить Стивена ослабить для Колетт режим изоляции и позволить ей чаще выходить из дома.

То есть по сути это часть сделки. То, как Колетт себя ведет и что делает, не должно быть для меня неожиданностью. Мне необходимо научиться работать с ней.

Я незаметно озираюсь по сторонам, но, конечно, на нас никто не смотрит. Все посетители заняты едой и разговорами. Но даже если бы они и заметили что-нибудь странное, что бы они поняли? Ведь, в конце концов, речь идет всего лишь о пряди волос.

– Пэтти настояла, что у вас должна быть своя прядка ее волос, – заявляет Колетт. – Сегодня утром она позволила мне отстричь этот локон. Сладкая девочка!

Мне стоит большого труда держать эти волосы – пальцы сами собой разжимаются.

– Это подарок, – говорит Колетт, заметив мои колебания. Она посылает улыбку туда, где должна сидеть ее дочь. – От Пэтти и от меня. Она очень рада вручить его вам. Вы же не хотите ее расстроить. – Колетт ободряющим жестом подталкивает меня локтем в бок: – Возьмите.

У меня холодеет в животе. Возьми эти чертовы волосы, Сара.

– Вообще-то это была идея Терезы, – говорит Колетт. – Она часто говорила, что локон волос Пэтти – это хороший талисман, притягивающий удачу. – Миссис Бэрд ласково смотрит на меня: – Я хочу, чтобы вам тоже везло.

Глава 28

– А что произошло с Терезой? – спрашиваю я у Паулины.

По возвращении из пекарни после короткого разговора со Стивеном о том, что все прошло хорошо, Колетт извиняется и ведет Пэтти в игровую комнату.

– Я хочу какое-то время провести с ней наедине, – говорит она мне, удаляясь по коридору.

Паулина протирает стол в гостиной синей тряпкой, щедро брызгая на нее очищающей жидкостью.

Услышав мой вопрос, она выпрямляется, но ничего не отвечает.

– Ну а все-таки, что насчет Терезы? – настаиваю я. – Что с ней случилось?

– Я не знаю.

– Вы? Не знаете? – Я недоверчиво прищуриваюсь. – Она проработала здесь пятнадцать лет, а потом решила уволиться. Что же было причиной?

– Это было давно. Терезы здесь больше нет.

Я сую руку в карман, достаю оттуда прядь светлых волос и интересуюсь:

– У вас тоже есть такая?

Домработница явно шокирована:

– Это что, ее? Миссис Бэрд?

– Нет, она дала мне это, чтобы у меня тоже это было.

– Сегодня?

– Да, сегодня. Она сказала, что это Тереза предложила, чтобы у всех была такая прядь волос. Но зачем? Терезы уже много лет нет в доме… Это… – я взмахиваю прядкой, – это просто бессмысленно.

Паулина возобновляет свои манипуляции с тряпкой и флаконом с моющим средством.

– Колетт прислушивалась ко многому из того, что ей говорила Тереза. Просто уберите это куда-нибудь и не забивайте себе голову.

– Но мне нужно понять, почему Тереза уволилась. По какой причине она бросила эту работу и семью Бэрдов после стольких лет?

– Она не бросала эту работу.

– А куда же она делась?

– Она умерла.

Мне кажется, что меня ударили чем-то твердым и тупым в грудь.

– И как это случилось?

– Тереза была очень хорошей женщиной – правда очень хорошей. Но она уж очень привязалась к Колетт. Стала слишком зависимой от нее. Получалось так, что кроме этой работы у нее ничего больше не было – на ней замкнулся весь ее мир. Мне стало казаться, что это уже слишком, и Колетт со мной согласилась. Терезе нужно было личное пространство, какая-то жизнь, ее собственная. В конце концов, пятнадцать лет – это очень долгий срок.

Я в этот момент думаю о Паулине, которая уже прожила у Бэрдов гораздо дольше – более двадцати лет, о чем она сама мне с гордостью сообщила. Ей тогда было двадцать с небольшим лет. Должно быть, она и сама стала такой же, как Тереза, хотя и не осознает этого.

– Мы несколько раз серьезно разговаривали с Терезой – о том, что ей нужно завести друзей, чаще бывать в городе. Колетт убеждала ее в том, что, будучи няней, она вовсе не обязана постоянно находиться рядом, что иногда она сама, будучи матерью Пэтти, может брать на себя заботы о девочке. Мы старались подбадривать Терезу, поощрять к тому, чтобы она расширяла свой круг общения. А потом все это случилось.

Мое сердце начинает колотиться в бешеном темпе.

– Тереза была совершенно беспомощной без Колетт или водителя. Она сама была как ребенок – не знала, в какой стороне север и юг, куда нужно идти, если хочешь попасть в Чайна-Таун или в Бэттери-парк. Она говорила, что господь запретил ей пользоваться подземкой, и потому повсюду ходила пешком. А потом бац! – Паулина резко ударяет крепко сжатым кулаком одной руки по ладони другой, и я невольно вздрагиваю и морщусь.

Домработница выбрала не самый тактичный способ рассказать о смерти знакомого человека.

– Ее сбило такси. Водитель ехал на большой скорости, но Тереза не обратила на это никакого внимания. Она, как обычно, не смотрела по сторонам и вышла на дорогу прямо перед машиной, – завершает свой рассказ Паулина.

Мне кажется странным выражение лица домработницы в этот момент. То, что она только что сообщила, вызывает у меня тревогу, а выражение ее лица меня по-настоящему пугает. Судя по всему, Паулина уверена, что в случившемся виновата сама Тереза.

Глава 29

На следующее утро мне приходит сообщение с незнакомого номера.

Вы можете приехать не к 10 часам, а к 12?

Это не от Стивена и не от Колетт – я внесла их номера в телефонную записную книжку. Может быть, сообщение от мистера Алекса?

Я отправляю ответное сообщение:

Кто это?

И получаю ответ:

Паулина.

Все в порядке?

Да. Просто она хочет еще немного отдохнуть.

На часах еще нет и девяти утра. Я чувствую благодарность к Паулине за то, что она заранее предупредила меня, но в то же время ощущаю некоторое беспокойство. Интересно, какие новые препараты прописали Колетт?

Когда я приезжаю на Западную Семьдесят восьмую улицу, прихватив зонтик, все небо плотно затягивают серые тучи, что кажется мне недобрым предзнаменованием. Дверь открывает Стивен.

– Который час? – спрашивает он, едва успев поздороваться со мной.

Я озадаченно смотрю на часы:

– Вроде бы двенадцать.

– А в какое время вы должны сюда приезжать?

– К десяти. Но Паулина прислала мне сообщение, что Колетт хочет подольше полежать в постели.

Стивен хмурится.

Я жду, что вот-вот появится Паулина и заступится за меня. Она ведь может все подтвердить. Но ее нигде не видно.

Стивен, сделав шаг назад, впускает меня в дом.

– Никто ничего на этот счет мне не сказал, – говорит он и скрещивает руки на груди. – И про то, что Колетт нужно больше времени для отдыха, мне тоже не сообщили.

Я достаю из кармана телефон, чтобы показать Стивену сообщения, но он, раздраженно взмахнув рукой, дает понять, что в этом нет необходимости, и приглашает следовать за собой.

– Очень жаль, что Паулина ничего не рассказала, – говорит на ходу Стивен. – Мне не хочется, чтобы Колетт нервничала или расстраивалась из-за того, что вас нет.

Открывая двери одну за одной, Стивен в поисках Колетт заглядывает в комнаты. Однако ее нет ни в помещении для завтраков, сообщающемся с кухней, ни в комнате, где установлен кабинетный рояль, ни в ближайшей гостиной. Стивен ускоряет шаг.

Мы обнаруживаем Колетт в спальне. Она сидит спиной к нам на краю кровати, причем не одна – рядом с ней Паулина. Обе то и дело прыскают и хихикают, как школьницы. Занавески на окне раздвинуты, в комнате горит свет. Кровать заправлена, Колетт полностью одета, а ее волосы небрежно стянуты в хвост.

– Это было так замечательно, – говорит Колетт и берет Паулину за руку. Обе женщины сидят босиком, подоткнув под спины декоративные подушки. Колетт, обернувшись, смотрит на нас со Стивеном.

– О Сара! Вы здесь! – Колетт широко улыбается. – Паулина составила мне компанию. – С этими словами миссис Бэрд похлопывает домработницу по колену и добавляет: – Это было прекрасное начало дня.

Паулина в ответ тоже улыбается.

– Вам не было никакого резона приезжать сюда слишком рано без необходимости, – говорит Паулина, обращаясь ко мне. Стивен вздыхает и уходит. Колетт в знак приветствия протягивает ко мне руки:

– Я рада, что вы приехали. Паулина предлагает нам сегодня посидеть дома. – Миссис Бэрд смотрит в окно. – Вы правы, Паулина. Похоже, на улице вот-вот пойдет дождь, так что лучше уж мы с Сарой побудем в игровой комнате.

Паулина кивает.

– Вовсе не обязательно выходить в город каждый день, – говорит она, многозначительно смотря на меня. Затем ее взгляд падает на баночки с вновь назначенными лекарствами, стоящими на прикроватной тумбочке. Домработница всем телом подается в ее сторону, навалившись на подушки.

И тут посреди кровати в складке одеяла я вижу любимую куклу Пэтти, устремившую прямо перед собой неподвижные голубые глаза. На фоне огромного ложа и двух взрослых женщин, расположившихся по обе стороны от нее, она кажется совсем крохотной.

Колетт берет ее в одну руку и, держа на ладони, ласково поглаживает указательным пальцем другой.

– Знаете, – говорит она, – эту куколку презентовала нам мисс Фонтейн, наша первая няня. – Колетт прижимает фигурку к груди. – Ты помнишь, Пэтти? Она подарила тебе целую кукольную семью. Ребенка-малютку в коляске, его маму и папу. А потом она принесла нам вот эту куклу, потому что она больше похожа на тебя – это ведь девочка примерно твоего возраста. И мы тоже назвали ее Пэтти.

Колетт передает фигурку Паулине. Та, в отличие от меня, спокойно берет ее в руки. Интересно, сколько раз за последние двадцать лет ее просили подержать эту куколку?

– Сара, – говорит Колетт, – вы не поможете Паулине и Пэтти навести порядок в игровой комнате? – С этими словами она встает с кровати, а затем устремляет взгляд на то место, где только что сидела: – Вот и хорошо, дорогая. Тебе помогут прибраться.

Паулина тоже встает с кровати и, подойдя к двери, останавливается рядом со мной.

– Подождите, – окликает ее Колетт. Она смотрит на нас с домработницей: – Пожалуйста, возьмите Пэтти за руки.

Я смотрю на Паулину. Она, опустив и чуть отставив в сторону одну руку, вытягивает пальцы. При этом она, наклонив голову, пристально смотрит на меня, видимо, давая понять, что мне следует сделать то же самое.

Я повинуюсь – притворяюсь, будто беру за ручку ребенка, хотя в пальцах у меня только воздух и больше ничего.

Как только мы отходим достаточно далеко, туда, где Колетт наверняка не сможет нас видеть, я опускаю руку. Паулина шагает впереди меня в сторону игровой комнаты, и я следую за ней.

– Подождите, сейчас вы увидите, что она натворила, – говорит Паулина и толкает дверь игровой.

Похоже, что накануне ночью Колетт побывала здесь и раскрасила детскими красками все вокруг – если, конечно, это можно так назвать. Большие листы бумаги прикреплены к некоему подобию мольберта и размалеваны, пол и ковер под ними заляпаны красными и желтыми кляксами акриловой краски. Видимо, Колетт наступала на них, потому что на полу между доской и окном отпечатались следы ее каблуков. Еще шесть огромных рисунков лежат на полу и сохнут. На них извилистыми линиями изображено что-то похожее на дом, солнце и, кажется, дерево – Колетт рисовала так, как это обычно делают дети.

По всей видимости, новые препараты, несколько усмирив ее активность в течение дня, прибавили ей энергии в вечерние и ночные часы.

Паулина, наклонившись, поднимает с пола флакон с моющим средством, встряхивает его и начинает опрыскивать запачканные пол и ковер, предварительно попросив меня отойти в сторонку, чтобы я не разносила акриловые краски по всей комнате. Покончив с этим, домработница говорит, что надо подождать десять минут, прежде чем пятна можно будет начать оттирать бумажными полотенцами.

Подойдя к книжным полкам, я провожу пальцем по корешкам. «Красная Шапочка», «Спящая красавица», «Сказки братьев Гримм» в твердом переплете.

– Я думала, что здесь будет очень много фотографий Пэтти, но это не так. Почему? – интересуюсь я.

– Хозяева их не хранят, – говорит Паулина и пожимает плечами.

Я вспоминаю единственный образ девочки, который мне довелось видеть, – небольшого формата снимок в тоненькой рамочке, да и то прикрытый каким-то платком. Я еще не видела ни других фото, ни написанного на заказ портрета маслом, ни альбома с младенческими снимками Пэтти – а я рассчитывала, что к этому времени Колетт мне его покажет. Я не обнаружила нигде – ни в гостиной, ни в кабинете Стивена – никаких пустых рамок для фотографий. Никаких семейных портретов, никаких снимков улыбающейся малышки.

– Почему ничего этого нет? – интересуюсь я у домработницы.

– Тем, кто еще не полностью вошел в курс дела, Колетт клянется, что и так видит дочь с утра до вечера. Мол, ее портрет ей ни к чему. У нас есть только одна фотография девочки – в малой гостиной, но она находится в той части дома, в которой Алекс не бывает.

– А почему он этого не делает?

– Это комната, в которой находилось тело Пэтти, когда она умерла. С тех пор Алекс там больше не появляется.

С искренним удивлением я говорю::

– Но почему бы им не держать в доме больше фотографий Пэтти? Да, я понимаю, произошла трагедия. Но разве у мистера Алекса нет желания сохранить воспоминания о дочери?

– Я не знаю, – говорит Паулина со вздохом. – Кто знает, что творится у него в голове. Я работаю на него много лет и так и не научилась его понимать. Может, у него сердце разрывается при виде лица дочери. Или он думает, что, если убрать ее снимки, его жена в конце концов избавится от наваждения и выздоровеет. Может, он все же верит, что она сможет смириться со смертью девочки. – Паулина снова вздыхает: – Но, похоже, нет ничего, что могло бы улучшить ее состояние – кроме вашего присутствия. То, что в доме есть няня, помогает ей. Я бы сделала все по-другому, но кто я такая, чтобы судить? Я никогда не теряла ребенка и не проходила через то, через что прошли члены этой семьи.

Слушая домработницу, я лишь покачиваю головой.

– Каждый по-своему переживает горе, – добавляет Паулина, глядя на меня. – Вас не было с нами все эти годы, так что не вам судить.

В доме, однако, по моим наблюдениям, отсутствуют не только снимки Пэтти, но и свадебные фотографии Колетт и Алекса. Нет также фото, сделанных во время медового месяца, как и детских фотографий Стивена. В доме Бэрдов полно невероятно дорогих фресок и гобеленов, других бесценных произведений искусства, в том числе подлинников уникальных картин в золоченых рамах, но никаких изображений живущих в доме людей.

– Знаете, – говорит Паулина, – вообще-то идея дать ей ту куколку принадлежала не только мисс Фонтейн.

Я настороженно смотрю на домработницу.

– Кукольный домик в свое время купил мистер Бэрд, но кукол приобрели мы с мисс Фонтейн – она и я. И это мы с ней вместе предложили, чтобы одна из них стала символизировать Пэтти.

Домработница смотрит на меня, но через некоторое время отводит взгляд и переводит его на кукольный домик. А затем вынимает из кармана куколку, о которой только что шла речь, и сажает за обеденный стол в одной из комнаток.

– Вы скучаете по мисс Фонтейн? – интересуюсь я.

Взгляд Паулины буквально вонзается в меня:

– Мне было ужасно жаль, когда она от нас ушла, если вы об этом.

– Вы с ней, наверное, были довольно близки. А такая трагедия должна была сплотить вас еще сильнее.

– То, что случилось, стало большим горем для всех нас. – Губы Паулины складываются в ровную линию. – Но мне жаль, что мисс Фонтейн так поступила со всеми нами. – Паулина приподнимает рукав, и я снова вижу на ее запястье тот самый эластичный браслет. – Я думаю, что между ними что-то было, – говорит она так тихо, что я едва ее слышу.

– У кого?

– У мисс Фонтейн и Алекса.

Сначала мне хочется рассмеяться, но смех замирает у меня в груди, и я начинаю кашлять.

Роман? У мистера Бэрда с первой по счету няней? Мне трудно в это поверить – я видела, с какой любовью мистер Алекс смотрел на свою жену. Но, с другой стороны, что я знаю о мистере Бэрде-старшем? И с мисс Фонтейн я никогда не была знакома.

– Между ними что-то было, – настаивает Паулина. – Мне никогда не удавалось найти этому какие-то подтверждения, но я всегда интуитивно чувствовала, что это так. Когда они оказывались вместе в одной комнате, казалось, даже воздух электризовался. Что-то происходило, и я не могла этого не заметить.

– Но почему? – спрашиваю я. – Почему он так поступал по отношению к Колетт?

– Понятия не имею, – отвечает Паулина. – Все, что мне известно, – это то, что, когда Пэтти умерла, счастье ушло из этого дома. Алекс Бэрд разом изменился, а вскоре мисс Фонтейн нас покинула – без каких-либо объяснений. – Паулина щелкает пальцами. – Ссора между любовниками, смерть ребенка, а затем она исчезла в один момент.

Глава 30

На следующий день я предлагаю сходить на прогулку, но у Колетт есть идея получше.

– Сейчас мы позвоним Генри, – говорит она и кладет в сумочку пузырек с одним из прописанных ей недавно препаратов. – Он кое-куда нас отвезет.

– Мне кажется, это не самая лучшая мысль, – замечает Паулина.

– Ерунда, – тут же отвергает ее сомнения Колетт. – Кроме того, Пэтти тоже нужно немного проветриться. Она, по-моему, перевозбудилась.

Домработница вонзается в меня взглядом.

– Магазин игрушек Шварца – вот куда мы собираемся отправиться, – поясняет миссис Бэрд. – Там мы подберем что-нибудь для дня рождения Пэтти. И она сможет сказать нам, чего она хочет.

Пряча в ладони телефон, я отправляю сообщение Стивену: Магазин игрушек. Максимум час.

Он тут же отвечает: Не спускайте с нее глаз.

Супермаркет Шварца – самой большой и самый лучший магазин игрушек на Манхэттене. Через двадцать минут мы подъезжаем к нему на Рокфеллер-Плаза. В магазине уже собрались сотни ребятишек, забавляющихся играми и с интересом разглядывающих разнообразные имитации слесарных, плотницких, строительных и других инструментов. Дети кричат и резвятся. Нас с Колетт то и дело толкают. Мальчишки и девчонки бегают с этажа на этаж по винтообразным лестницам эскалаторов, перепрыгивая через две ступеньки, а следом за ними, стараясь не отстать, торопятся их родители.

В течение пары секунд энтузиазм Колетт сменяется чрезмерным возбуждением и даже раздражением. Она переходит из одного отдела магазина в другой, нигде надолго не задерживаясь.

Когда мы оказываемся на верхнем этаже, Колетт внезапно заявляет:

– Я покупаю карусель.

От удивления у меня невольно приоткрывается рот.

– Для дня рождения, – поясняет миссис Бэрд. – Бриджет, как и обещала, прислала мне необходимую информацию, так что предварительно я созвонилась с производителями. Сейчас карусель находится в Бостоне, а в Нью-Йорк ее доставят и отгрузят через несколько недель. – На лице Колетт играет широкая радостная улыбка. – Я хочу, чтобы ее успели собрать ко дню рождения Пэтти. Она сможет покататься на ней, прежде чем покажет ее своим друзьям.

Я невольно замедляю шаг – каким еще друзьям? Кого мы можем пригласить на день рождения? Кто повезет своего сына или дочь на праздник к ребенку, который умер двадцать лет назад?

Воображение услужливо рисует картинку: большой стол уставлен кексами, пирожными-корзиночками, конфетами и прочими сладостями, мы с Колетт поем непонятно кому традиционную песенку «С днем рожденья тебя», а позади нас крутится пустая карусель.

– Я подумываю о том, чтобы устроить карнавал, – говорит Колетт, пытаясь перекричать царящие вокруг шум и гвалт. Как раз в этот момент мимо нас с оглушительным воплем проносится чей-то ребенок. – Что-нибудь подобное – с игрушечными поездами, цирковыми животными и, конечно же, множеством воздушных шаров. У нас будут карусель, карнавальная музыка и сладости из пекарни на Западной Восемьдесят первой улице – это решено. – Колетт, глаза у которой радостно блестят, загибает пальцы: – Я хочу, чтобы вы связались со службой доставки еды. И еще занялись приглашениями. Есть еще один вопрос. На следующей неделе нам надо будет заехать в магазин подарков. Мы купим игрушки и разложим их в мешочки, а потом вручим подарки гостям, – радостно тараторит Колетт, а я думаю о том, не записать ли мне ее пожелания. – И еще, конечно, Пэтти понадобится новое платье.

Тут Колетт смотрит на меня – а я одета в купленную со скидкой рубашку от «Гэп» и узкие черные джинсы – и подмигивает.

– Вам мы тоже подберем что-нибудь особенное, – говорит она.

Колетт направляется в отдел с большими деревянными корзинами, наполненными миниатюрными плюшевыми слониками, львами и медведями. В течение нескольких минут она перекладывает игрушки с места на место – мне она это объясняет тем, что, по ее мнению, так композиция будет выглядеть лучше с точки зрения дизайна.

Затем мы оказываемся в отделе товаров для новорожденных. Здесь, среди кроваток, застеленных мягкими одеяльцами, и плюшевых кроликов, удивительно приятных на ощупь, намного тише и спокойнее. Колетт с удовольствием прикасается ко всему, что попадается ей под руку. Взяв в руки медвежонка Тедди, она прижимает его к груди.

– О Пэтти, разве это не самая замечательная, самая мягкая на свете игрушка? Ты никогда еще не гладила такого мягкого медвежонка, правда?

Колетт проводит по плюшевой шерстке игрушки подбородком, а затем опускает медвежонка вниз – видимо, для того, чтобы ее несуществующая дочь могла потрепать его за ушко.

К Колетт подходит какой-то мальчик. На вид ему года три-четыре, у него светлые, песочного цвета волосы и зеленые глаза, в которых читается назойливое любопытство. Он пристально смотрит на Колетт, которая продолжает прижимать к себе медвежонка и что-то тихонько напевает себе под нос. Подняв руки, мальчик восклицает:

– Тедди!

Колетт, однако, ничего не отвечает.

– Тедди! – снова выкрикивает мальчик. – Можно мне на него посмотреть?

Мне показалось, что прошло несколько часов, прежде чем до Колетт наконец доходит, что к ней кто-то обращается, и она переводит взгляд на мальчика.

– Я хочу медвежонка, – заявляет тот, капризно выпятив нижнюю губу.

Колетт хмурится:

– Этого?

– Да!

– Но это для моей дочери. Ей он понравился. – Колетт смотрит в пустоту рядом с собой, затем снова на мальчика: – Ты можешь выбрать другую игрушку…

С этими словами она указывает на полку, заставленную плюшевыми кроликами и щенками – но ни одного медвежонка Тедди там больше нет.

– Как насчет вон той милой панды?

Мальчик сердито топает ногой:

– Нет, я хочу медвежонка. Папа, она мне его не дает!

Появляется мужчина с маленьким рюкзаком на одном плече, из кармана которого торчит термос, – похоже, турист.

– Эй, приятель, давай подыщем тебе что-нибудь другое, – говорит он, положив руки на плечи мальчика и глядя на Колетт извиняющимся взглядом.

Однако глаза мальчика уже наполнились слезами:

– Я хочу этого медвежонка!

Колетт опускается на колени. Она всматривается в лицо стоящего перед ней мальчика широко раскрытыми глазами и, подумав немного, спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Джастин, – отвечает мальчик и недовольно фыркает.

– Так вот, Джастин. Понимаешь, моей дочери тоже очень нравится этот медвежонок. Я предлагаю тебе вот что. – Протянув руку, Колетт берет со стеллажа панду и осторожно прижимает ее к груди мальчика. – Я куплю тебе все, что ты захочешь, из того, что есть на этой полке. Ну, что скажешь?

Мужчина с рюкзаком изумленно моргает и пытается возражать:

– Что вы, в этом нет необходимости…

– Но я не хочу панду! – выкрикивает мальчик. – Я хочу медвежонка!

Мужчина снова ласково обнимает мальчика за плечи. Сконфуженный поведением сына, он пытается увести его:

– Пойдем со мной, приятель. Поищем что-нибудь еще…

– Хочу медвежонка! – продолжает настаивать Джастин и топает ногой.

– Я куплю тебе что угодно, правда, – шепчет Колетт, обращаясь к мальчику, лицо которого находится в нескольких дюймах от ее лица.

Я случайно перехватываю взгляд мужчины, щеки которого порозовели от смущения.

Чтобы прервать неприятную сцену, я предпринимаю попытку увести Колетт.

– Нам пора, миссис Бэрд, – говорю я, но она не обращает на мои слова никакого внимания.

Поглаживая злополучного медвежонка ладонью, Колетт все еще не теряет надежды договориться с мальчишкой.

– Ну же, Джастин. Возьми вот это, – говорит она примерно с той же интонацией, с которой убеждала меня взять в руку локоны Пэтти, и пытается всучить парнишке панду. Я чувствую, что у меня пересохло в горле.

Однако Джастин швыряет панду на пол.

– Дай мне медвежонка! – верещит он.

На лице Колетт на какие-то доли секунды появляется выражение отчаяния, которое тут же сменяется гримасой гнева.

– Ты все испортил! – кричит она – Я же сказала, что куплю тебе все что угодно. Ну, так вот тебе, держи!

С этими словами, подняв с пола панду, Колетт пихает игрушку в руки Джастина.

Явно придя в ужас то ли от поведения своего сына, то ли от реакции Колетт, мужчина обхватывает мальчика обеими руками.

– Давайте договоримся. Все будет хорошо… – лепечет он.

Но Колетт уже не остановить.

– Ваш ребенок просто паршивец! – выпаливает она.

При этих ее словах мужчина отшатывается в сторону. Мальчик издает истошный вопль.

Черт. Я лихорадочно ищу взглядом ближайший выход. Шагнув вперед, я говорю:

– Миссис Бэрд, пойдемте отсюда. Немедленно.

Я беру Колетт за локоть и пытаюсь увести. Она начинает следом за мной продвигаться к двери, но в этот момент панда снова падает на пол. Взгляд мальчика прикован к игрушке, которую держит моя хозяйка.

– Она его уносит! – визжит он.

– Извините, – обращаюсь я к отцу Джастина, продолжая тащить Колетт за собой. – Я уверена, что у них на складе найдутся такие же медвежата. Попробуйте узнать у продавца.

Потрясенный происходящим мужчина стоит неподвижно, словно не веря своим глазам и ушам.

Колетт снова бросается в атаку:

– Скажите вашему ребенку, чтобы он прекратил орать! У него был шанс, но он им не воспользовался!

Я тащу Колетт за собой с такой силой, что она едва не падает – в проклятых босоножках с каблуками-стилетами, которые она вопреки моим уговорам предпочла надеть, она недостаточно уверенно стоит на ногах. Однако она быстро восстанавливает равновесие, а я практически волоку ее к выходу на лестницу.

Мальчишка все не успокаивается и продолжает вопить.

– Это неслыханно! – кричит вслед Колетт его отец. – Вы просто неподражаемы!

– Скажите вашему сынку, чтобы он наконец заткнулся! – визжит в ответ миссис Бэрд.

Джастин, вырвавшись из рук отца, с залитым слезами лицом устремляется следом за Колетт в надежде вырвать у нее из рук медвежонка, но она издает леденящий кровь вопль. Вряд ли кто-то из покупателей вокруг поверил бы, что этот звук произвели легкие и голосовые связки взрослой женщины, повздорившей с ребенком из-за плюшевого медвежонка.

Отец Джастина бросается следом за сыном и успевает в последний момент схватить его. И тут Колетт делает ужасную вещь. Размахнувшись, она бьет мужчину по лицу.

Звук пощечины кажется оглушительным. От удара мужчина откидывает голову назад. Кожа на его лице мгновенно становится багровой, а затем на красном фоне проступают белесые следы пальцев.

Отовсюду слышны осуждающие вздохи, и один из них невольно издаю я. Хлесткий, раскатистый звук пощечины продолжает звучать у меня в ушах, и лишь через некоторое время я понимаю, что это удары моего сердца звучат у меня в ушах.

Итак, Колетт среди бела дня напала на мужчину – на глазах десятков людей. И все это – из-за какого-то никчемного плюшевого медвежонка.

Я тащу миссис Бэрд вниз по ступенькам – нам нужно убраться как можно скорее, пока нас не догнал отец Джастина или кто-нибудь не позвонил в полицию. Колетт сопротивляется и изо всех сил пытается вырваться, но я не позволяю ей этого сделать. В какой-то момент она умудряется достать из бумажника наличность и начинает швырять в воздух двадцатидолларовые и стодолларовые купюры. Так что пробираться к выходу нам приходится под дождем из банкнот.

– Это за медвежонка! – торжествующе кричит Колетт, на которую в полном молчании изумленно таращатся посетители магазина. Вертя головой во все стороны, я время от времени бросаю опасливый взгляд на Колетт, на губах которой играет безумная улыбка. Публично влепить незнакомому мужчине пощечину – это, конечно, так себе затея, но если кто-то обвинит ее в краже какого-нибудь товара из магазина – мало не покажется.

Глава 31

– Ради всего святого, что случилось?

Я сижу за столом в кабинете Алекса Бэрда. Хозяин кабинета расположился напротив меня. Судя по его взгляду, в этот момент он готов меня убить.

– Боже, ведь это же всего лишь магазин игрушек – говорит мистер Алекс. – Магазин игрушек. Как посещение такого места могло закончиться чудовищным скандалом? Что вы там натворили?

С этими словами Алекс Бэрд указывает пальцем на меня.

Я натворила? О чем это он? Я-то как раз ни на кого не нападала.

– Вы пробыли там меньше тридцати минут. – Мистер Алекс раскачивается в кресле так, что колесики кресла начинают щелкать, натыкаясь на швы между дощечками паркета. – Почему вы ее не остановили?

– Извините. Я понятия не имела…

– А вам известно, что в магазин вызвали полицию? Полицию. – Мистер Алекс жестом отчаяния запускает пальцы в волосы. – И вот теперь мне придется общаться с копами, добиваться, чтобы это дело как-то замяли.

Алекс Бэрд несколько раз с треском выдвигает и захлопывает ящики стола, перекладывает с места на место какие-то бумаги, пока мне не становится ясно, что он вовсе не пытается найти что-то конкретное. Он взбешен и не может просто сидеть на месте.

Он развязывает узел на галстуке, а затем расстегивает пуговицы рубашки на груди. Он так зол, что буквально задыхается от ярости. Лицо и шея его приобрели темно-багровый цвет. Мистер Бэрд еще раз громко хлопает ящиком стола.

В отличие от выдержанного в минималистском стиле кабинета Стивена, где царит идеальный порядок, а на столе нет ни одной бумаги, кабинет Алекса Бэрда-старшего выглядит так, словно в нем недавно взорвалась бомба. Повсюду валяются стопки документов, скрепки, блокноты, папки, какие-то листы с пометками, сделанными от руки весьма неразборчивым почерком. Такой погром здесь с тех пор, как накануне вечером сюда ворвался мистер Бэрд?

В уголках его рта я замечаю капельки слюны, глаза сверкают. Он ждал утра, чтобы наорать на меня при первой возможности.

– Это просто кошмар, – говорит мистер Бэрд. – О чем только, черт побери, она думала? Устроить скандал из-за какого-то проклятого медвежонка Тедди! Да у нас дома тысячи подобных игрушек. Зачем ей потребовалась еще одна?

Я не осмеливаюсь сказать моему собеседнику, что речь шла о подготовке ко дню рождения Пэтти.

– А вы знаете, что этот тип собирается подать в суд? – При этих словах мистера Алекса я сползаю со стула. – В суд! На мою жену! – Мистера Алекса начинает бить дрожь. – Управляющий магазином заявил, что они тоже хотят подать официальную жалобу. Они не желают, чтобы Колетт когда-либо еще появлялась в их магазине. Я тоже это поддерживаю. – Мистер Алекс Бэрд рассекает воздух резким взмахом рук: – Она больше никуда не пойдет.

Я еще больше съеживаюсь на своем стуле, не зная, что сказать.

Алекс Бэрд вонзает в меня стальной взгляд:

– Стивен сказал, что вы с Колетт начнете с небольших прогулок. Что вы постоянно будете рядом с ней. Как вы могли допустить такое?

– Я пыталась как-то помочь, но…

– Чушь! – Алекс Бэрд с размаху обрушивает обе ладони на крышку стола. – Вы могли остановить ее. Могли вытащить оттуда.

Я чувствую, что начинаю закипать.

– Откуда мне было знать, что она может сорваться из-за такой ерунды, как какой-то плюшевый медвежонок?

Мистер Бэрд снова с оглушительным грохотом с размаху припечатывает ладони к столу.

– Она может сорваться из-за чего угодно, Сара. Чего угодно. Вы что же, этого еще не поняли? Вы разве этого не заметили?

– Извините, – снова мямлю я и сильнее вцепляюсь пальцами с подлокотники, пытаясь собрать остатки спокойствия.

Мой собеседник, однако, не успокаивается:

– Вы были с ней. Вы должны были увести ее из магазина тотчас же, как только она начала терять контроль, а не ждать, пока она дойдет до точки кипения.

Меня выводит из себя эта несправедливость. Алекс Бэрд, подняв ладонь вверх, останавливает меня до того, как я успеваю что-то возразить.

– Я думал, что предельно ясно объяснил вам, что вы должны гасить подобные вспышки и не допускать, чтобы подобное происходило. Я говорил вам, что для всех нас чрезвычайно важна репутация нашей семьи и что никакие секреты не должны пересекать порог этого дома. – Голос моего собеседника становится ниже и приобретает сходство с угрожающим рыком: – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить семью.

– А как же она? – возмущенно восклицаю я. – Как же ее жизнь, интересы?

Алекс Бэрд встает:

– Как вы смеете так со мной говорить? Вы же ничего не знаете. Вы, черт побери, понятия не имеете о том, через что мы прошли и в чем именно она нуждается.

– Я знаю, что ей необходима серьезная помошь. В хорошей больнице. Каждый день ее психика разрушается, разваливается на части.

– Позвольте мне заботиться об этом, – отрезает мой собеседник. – Я занимаюсь этими проблемами намного дольше, чем вы. Вы здесь всего неделю – и уже считаете, что лучше всех знаете, что ей нужно?

Взмахом руки мистер Бэрд сбрасывает со стола груду бумаг и блокнотов, которые с шумом валятся на пол. От неожиданности я подпрыгиваю на стуле.

– Все мы знаем, что самое лучшее для нее – это оставаться дома, – заявляет мой собеседник. – С няней. Стивен убедил меня в том, что, если она будет иногда ненадолго выходить на прогулку, это может сработать. Он сказал, что это будет для нее полезно и что я могу ни о чем не беспокоиться, если вы постоянно будете рядом с ней. Я сдался, пошел у него на поводу. И посмотрите, к чему это привело…

Но я в этом не виновата! Мне ужасно хочется выкрикнуть эти слова. Это вы создали иллюзию, что ее дочь все еще рядом. Это вы позволили ей жить в придуманном мире. Все это ваших рук дело, а не моих.

Или я одна. Не может быть, чтобы я одна понимала, что все это неправильно, что вся эта иллюзия не может продолжаться вечно. А когда правда станет очевидной, когда Колетт осознает, что ее дочь давно мертва, это ее уничтожит. Боль, которая на нее обрушится, разорвет ей душу. Порезы на коже, попытки выбежать на дорогу перед мчащимся автомобилем – все это меркнет на фоне того, что еще она может попытаться с собой сделать.

И кто будет в этом виноват?

Глава 32

На выходе я прохожу мимо Малкольма таким образом, чтобы он не мог разглядеть слезы в моих глазах.

Я стараюсь унять гнев и утереть слезы. Вернувшись домой, я сразу бросаюсь в объятия Джонатана, и в этот момент он объявляет:

– Я нашел работу!

Однако я чувствую, как все его тело напрягается.

– Эй! – окликает меня он. – Что происходит? Случилось что-нибудь? – Джонатан слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо: – Тебя обидели? Я прижимаюсь носом к его плечу и бормочу что-то невнятное, но Джонатан не унимается. – С тобой все в порядке, Сара? Ты меня пугаешь.

– Извини, – говорю я, сделав шаг назад.

– Что произошло?

– Что ты там такое сказал? – интересуюсь я, потирая пальцами глаза. – Ты устроился на новую работу?

– Ну да, в том винном баре в Сохо. – Джонатан встряхивает головой: – Но давай об этом потом. Что у тебя случилось?

Я не знаю, с чего начать. Но держать все в секрете от Джонатана я больше не могу. В конце концов, он единственный человек, который в сложившейся ситуации будет на моей стороне.

– Никакой маленькой девочки нет, – сообщаю я ему.

Джонатан ничего не отвечает, лишь с озадаченным видом потирает ладонью лицо.

– Эта девочка, Пэтти, – продолжаю я, – на самом деле давно умерла.

Джонатан, по-прежнему не произнося ни слова, смотрит на меня.

– То есть няне не за кем присматривать, – поясняю я. – И так было всегда.

И тут меня словно прорывает. Я рассказываю Джонатану обо всем – о смерти девочки, о болезни Колетт, о тех женщинах, которые якобы работали нянями в доме Бэрдов. И о том, что пытается скрыть их семейство.

С ходу разобраться во всем том, о чем я говорю, Джонатану нелегко, да что там – почти невыносимо. Он внимательно смотрит на меня, впитывая каждое слово, и на его лице читаются тяжелые мысли.

Я, наконец, опускаюсь на раскладной диван. Я выплеснула все, что накопилось у меня на душе, но не должна была делать этого по условиям контракта. Но я дошла до предела и не могла больше сдерживаться. Мне было просто необходимо поделиться с Джонатаном, поскольку я явно не в состоянии справиться с ситуацией в одиночку. И потом, если уж я собираюсь выйти за него замуж, я не должна от него что-либо скрывать.

Джонатан смотрит на меня так, словно только что увидел привидение. Я упираюсь руками в колени и подпираю щеки ладонями.

– Значит, все это выдумано – про няню, про ребенка? – уточняет Джонатан.

– От начала и до конца. Я бы и раньше тебе все рассказала, но они заставили меня подписать контракт. Они пригрозили мне, что за разглашение засудят нас обоих. Со всеми нянями они заключали контракт, в котором был пункт, запрещающий кому-либо что-либо рассказывать.

– Подожди… – поднимает руку Джонатан. – Со всеми нянями? А сколько их было? И сколько времени они у них работали? Сколько вообще тянется вся эта история?

– Уже двадцать лет.

– Сара… – Джонатан трет ладонью лоб, подыскивает подходящие слова. – Но ведь это…

– Ты хочешь сказать, что все это какой-то бред и что я здорово вляпалась?

– Да. – Джонатан пытается поймать мой взгляд. – И что же ты делала целыми днями все это время? Притворялась?

– Да. – Я рассказываю все: про игры с воображаемым ребенком, про домработницу и повара, про консьержа Малкольма, которое, я почти уверена, все известно. Про приемного сына Колетт, который устроил собеседование. О праздновании дня рождения давно умершего ребенка, который я помогаю организовать. О пьянстве Колетт, о том, как она изрезала на себе платье – и саму себя тоже. О чудовищном скандале в магазине игрушек.

– Черт меня побери, – выдыхает Джонатан, когда я заканчиваю. Но это еще не все. В тот самый момент, когда я собираюсь посвятить Джонатана в подробности истории, у меня в заднем кармане оживает телефон. Издав четыре жужжащих звонка, он умолкает. Однако тут же на него приходит сразу несколько сообщений.

Я молю бога, чтобы они были не от Алекса Бэрда и не от Колетт.

Оказывается, что они от Стивена.

Мой отец вышел из себя, но теперь он успокоился.

Все будет хорошо.

Читая это, я невольно фыркаю, будучи не в состоянии представить, что мистер Бэрд может успокоиться после того, что случилось. К тому же сообщения от Стивена, а я все еще не знаю, можно ли ему доверять.

В следующем сообщении говорится: Увидимся завтра. Я ничего не отвечаю, снова получаю сообщение от Стивена: Не забывайте, что вы подписали контракт.

Когда я вижу на экране телефона эти слова, сердце у меня обрывается.

* * *

– Нам нужно разыскать прежних нянь, – говорит Джонатан. – И поговорить с ними. Разузнать, что произошло, как и почему они уволились.

Уже вечер. Я сижу на кровати, положив телефон на подушку, и игнорирую сообщения Стивена.

– Первая няня ушла, когда умерла Пэтти, – говорю я. – Это было двадцать лет назад, так что одному богу известно, где она сейчас. Вторая няня погибла.

После этих слов глаза Джонатана округляются.

– Нет, ничего такого. Это был несчастный случай. Ее сбило такси посреди улицы.

– Господи, – испуганно выдыхает Джонатан. – Ну а что произошло со следующей?

– Она проработала всего год и нашла себе какое-то другое место.

– И чем она сейчас занимается?

– По-моему, работает помощником адвоката.

– Нам надо ее найти.

– Нам?

– Да, нам. – Джонатан сжимает мою руку: – Я помогу тебе.

– Я не хочу впутывать тебя во все это.

– Я люблю тебя. Мы собираемся пожениться и провести вместе остаток жизни. Так что да, я действительно собираюсь тебе помочь. И даже не пытайся меня остановить. Уверен, что бывшая няня может рассказать нам кое-что интересное.

Я пожимаю плечами:

– Я ведь понятия не имею, как нам ее искать. Зовут ее Анна – это все, что мне известно. Я даже не уверена, что она по-прежнему живет в Нью-Йорке.

– Мы это выясним, – говорит Джонатан. – Мы должны все разузнать.

Глава 33

У меня в руках пакет с одеждой и две книги в мягких обложках. Все это мое, но Малкольму об этом неизвестно.

– Паулина попросила меня вернуть это Анне, – говорю я.

– Анне? Предыдущей няне? – уточняет консьерж и отводит глаза – что-то привлекает его внимание на улице у меня за спиной.

Я поднимаю пакет с одеждой почти к лицу.

– В общем, мне надо это вернуть. Паулина говорила что-то насчет того, что Анна нашла какую-то другую работу, но вот где она сейчас? Все еще в Нью-Йорке?

Малкольм наблюдает за такси, которое, проехав мимо дома, сворачивает на Коламбус-авеню.

– Анна… – медленно и задумчиво произносит Малкольм. – Я давненько про нее не вспоминал. Интересно, к чему она стремилась, чего хотела?

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею. Но я уверена, что она скучает по этой работе.

– Само собой, – ухмыляется консьерж и, опустив глаза, откашливается. – Вообще-то я не представляю, где она сейчас. Стыдно, конечно, говорить такое. Она мне вообще-то нравилась. – Малкольм посылает мне улыбку: – Ну, вы мне тоже нравитесь.

– Спасибо, – отвечаю я, ощущая неловкость.

Какое-то время мы оба стоим молча, глядя на пустынную улицу.

– Итак, – возвращаюсь я к главной теме нашего разговора. – Мне надо вернуть ей это – я уверена, что ей все это пригодится. Вы можете как-нибудь выяснить, где она живет?

Малкольм на какое-то время задумывается.

– Раньше она, кажется, жила в Бруклине. Или в Куинсе? Не помню точно. Черт, да она, уволившись отсюда, могла переехать хоть в Хобокен, – честно говоря, ума не приложу, где ее искать. – Выдав эту тираду, консьерж делает небольшую паузу, а затем добавляет: – Мой приятель наверняка по ней здорово скучает.

– Вот как?

– Ну да. Я про Джадда, – смеется Малкольм. – Раньше он частенько проходил мимо и приносил мне сэндвичи из своего продуктового киоска на Гранд-Базар. Когда у него были какие-то остатки, он всегда сюда заходил. Мне жаль, что теперь все по-другому. Вообще-то он частенько приходил, чтобы взглянуть на Анну. Она и правда была красавица. Джадд пытался к ней подкатить с разговорами. Но она, конечно, не обращала на него никакого внимания. – Малкольм снова издает смешок. – Она была блондинка, худенькая – совсем как миссис Бэрд. Клянусь, они были так похожи друг на друга – как будто сестры. Очень жалко, что она уволилась.

– Ну, зато теперь у вас есть я.

В ответ на мою жалкую попытку сострить Малкольм улыбается.

– Пожалуй, это хорошо, что у Джадда больше нет киоска со снедью, а то бы он снова начал ходить сюда и выпрашивать у вас номер телефона. – Консьерж подмигивает мне: – Представляете, он дошел до того, что даже как-то раз пригласил Анну на свидание. Она ему отказала, и это его словно подкосило. Анна сказала ему, что у нее есть молодой человек, с которым у нее серьезные отношения. Я практически уверен, что они в итоге поженились. – Малкольм смотрит на меня, а затем сообщает: – Когда будете ее искать, учтите, что она могла взять фамилию мужа – Севенски.

* * *

Не могу не восхищаться возможностями, которые дает Фейсбук. Говорите что хотите о социальных сетях, но тот факт, что они очень облегчают поиск людей и установление личных контактов, – это неоспоримый факт. Особенно в случаях, когда вы, к примеру, пытаетесь разыскать чью-то бывшую няню с очень необычной фамилией.

Мои поиски оказываются успешными. В Нью-Йорке зарегистрирована только одна Анна Севенски – и, как и говорил Малкольм, она недавно вышла замуж. Ее страничка открыта без ограничений для всех пользователей, и на ней выложена целая тонна свадебных фотографий: Анна и ее новый муж позируют в тени деревьев, в церкви, в каких-то беседках.

Малкольм еще кое в чем оказался прав. Анна и в самом деле просто копия Колетт. Она тоже худощавая, светловолосая и, безусловно, красивая. Прямо-таки миссис Бэрд в возрасте двадцати с небольшим лет. Нет ничего удивительного в том, что люди могли принимать их за сестер.

Я начинаю барабанить пальцами по клавиатуре телефона. Мое первое сообщение предельно лаконично: Привет, Анна. Меня зовут Сара Ларсен, я работаю няней в семье Бэрд. Мы можем встретиться?

Отправив этот текст, я начинаю сомневаться – я не дала понять, что именно мне нужно. А значит, Анна, скорее всего, и не подумает отвечать.

Так и выходит. Минует неделя, а ответа я не получаю.

За это время я, наверное, раз сто открывала мессенджер Фейсбука, но все без толку. Дни проходят один за другим, пока я наконец не начинаю думать, что мой адресат пользуется другими мессенджерами.

Я пытаюсь найти ее в «Линкед-ин», рассчитывая, что мне удастся разыскать Анну в ее офисе. Но ничего не выходит, и я снова принимаюсь дожидаться того момента, когда придет сообщение в мессенджере Фейсбука.

Наконец я получаю ответ: Поговорить мы не сможем.

Вот так.

Пока Анна все еще находится в сети Фейсбука, я отправляю ей новое сообщение. Большие пальцы неумолимо набирают текст. Я не хочу создавать вам проблемы, но мне на самом деле хотелось бы с вами побеседовать. Вы единственная, кто сможет меня понять.

Затем, выждав немного, я отправляю дополнение: Я не знаю, что мне делать. Мне отвечают не сразу. Я жду, затаив дыхание и крепко сжимая в руках телефон.

Следующее полученное мной сообщение оказывается совсем коротким.

Я не могу.

Мне хочется швырнуть телефон через всю комнату.

Мне нужна помощь, пишу я. Бэрды сумасшедшие, и вы это знаете.

Приходит ответ. Я удивлена тем, что вам удалось со мной связаться. Им это не понравится. Пожалуйста, будьте осторожны. Не допускайте, чтобы они узнали, что вы контактировали со мной.

Вскоре после этого на экране моего телефона появляется еще одно послание от Анны – видимо, мне удалось ее заинтриговать.

Они хотели, чтобы я к ним переехала. Твердили, что я могла бы стать для Пэтти старшей сестрой. Паулина добилась того, что меня освободили от контракта. Стивен обещал, что они обеспечат Колетт надлежащее лечение. Не будут больше притворяться. Не станут больше нанимать никаких нянь. Я должна была догадаться, что они лгали.

Глава 34

Я была в душе и пропустила целых девять звонков от Джонатана. И вот теперь мой телефон снова разрывается.

Придерживая полотенце на груди, я нажимаю на кнопку приема вызова:

– Джонатан! С тобой все в порядке?

До меня из трубки доносится звук тяжелого дыхания:

– Сара?

В голосе моего жениха чувствуется такое напряжение, что у меня от страха начинает болеть живот.

– Да, я тебя слушаю. Что происходит? С тобой все нормально?

– Я не знаю…

Я слышу, как тяжело дышит Джонатан. Он что, бежит? Затем он что-то говорит, но его губы, видимо, так плотно прижаты к микрофону, что я ничего не могу понять.

– Что происходит, Джонатан?

Мой возлюбленный невнятно произносит какое-то ругательство, а затем до меня доносится звук, подобный падению сбитого с ног человека или разбитого вдребезги чего-то стеклянного.

– Джонатан, ты меня пугаешь. Где ты находишься?

– Я направляюсь домой.

Мое дыхание на несколько секунд выравнивается.

– Ты еще далеко? – интересуюсь я, глядя на входную дверь, и, отбросив полотенце, тянусь за рубашкой и спортивными штанами.

– Я почти на месте, на Девятой. – Джонатан пыхтит, и я понимаю, что он говорит на ходу и, похоже, пробирается сквозь толпу прохожих на тротуаре.

– Что случилось?

– Дерьмо! Я потерял работу в «Аллегро». Они сказали, что нашли какую-то дрянь в моем шкафчике с вещами в раздевалке, но это не мое. Клянусь, Сара, не мое. Кто-то это мне подбросил. Это явная подстава.

«Аллегро» – это название того самого итальянского винного бара, в который Джонатана устроил какой-то приятель.

– Подстава? А что у тебя нашли? О чем идет речь?

– Кокаин, – отвечает Джонатан.

Я чувствую звон в ушах.

– Кокаин? Как это возможно?

– Не как, – поправляет меня Джонатан, – а почему. Это кажется совершенно бессмысленным. С какой стати кто-то станет подбрасывать кокаин в мой шкафчик?

Из микрофона доносится грохот – видимо, Джонатан на ходу опрокинул урну.

У меня кружится голова. Приложив руку к виску, я спрашиваю:

– Почему ты думаешь, что кто-то сделал это намеренно?

– Незадолго до этого в ресторане был один парень, он сидел за столиком у окна. У него было полно фотографий. Он встречался с еще каким-то типом и показывал ему эти самые фото. Похоже, он был из какого-то архитектурного бюро или строительной фирмы. Наверное, это их рук дело…

– Чье?

– Бэрдов! – кричит в трубку Джонатан. – Как ты думаешь, они знают, что ты мне все рассказала?

Я буквально цепенею от ужаса:

– А как выглядел этот тип, про которого ты говоришь?

– Молодой. Примерно нашего возраста.

Так, значит, не мистер Бэрд. Может быть, Стивен?

– Невысокий. Волосы короткие, вьющиеся.

Хорошо, и не Стивен тоже.

– Они сидели за столиком примерно час. Ничего не ели, только пили. Это был не мой столик, поэтому я с ними не разговаривал. Но я знаю, что у семьи, на которую ты работаешь, есть бизнес в том числе и в сфере коммерческой недвижимости. Я имею в виду фирму Бэрдов…

– Разве я тебе об этом рассказывала? Не помню, чтобы я тебе это говорила.

– Ты и не говорила, я сам навел справки. Их компании принадлежит огромное количество недвижимости по всему городу. Это не похоже на совпадение, Сара. Сама подумай. Алекс срывается на тебя. Ты рассказала мне про их секрет. Мы вышли на Анну. Потому у меня в шкафчике каким-то мистическим образом неизвестно откуда появляется кокаин, причем в тот самый вечер, когда какой-то тип из фирмы, которая занимается недвижимостью, появляется в ресторане, в котором я только-только начал работать. Это они! И они знают.

Меня охватывает приступ паники.

– Похоже, они каким-то образом тебя раскусили, – продолжает Джонатан, – вернее, нас. И они пытаются нас запугать.

Я слышу, как хлопает входная дверь здания, а затем до меня доносятся шаги – кто-то поднимается по лестнице. В замке двери, ведущей в квартиру, начинает проворачиваться ключ, и дверь распахивается. Джонатан опускает телефон в карман, я нажимаю на красную кнопку завершения вызова.

– Они не станут наказывать тебя – только меня, – говорю я.

– Я сделал несколько звонков, – признается Джонатан. – После того как ты мне все рассказала, я не мог бездействовать. И решил, что надо побольше разузнать про эту семью.

От изумления у меня округляются глаза:

– И кому же ты звонил?

– Людям из их фирмы. В приемную «Бэрд энд Ассошиэйтс».

– Зачем?

– Чтобы выяснить, что там знают про это семейство.

Мне хочется зажать уши ладонями.

– И что же ты ожидал услышать? На что ты рассчитывал? Что они скажут тебе, что их босс – ненормальный? Что человек, который платит мне зарплату, психопат? И все члены его семьи тоже? – Я всплескиваю руками: – Господи, Джонатан. Ведь в моем контракте есть пункт о неразглашении. Я не имею права ничего рассказывать даже тебе. А ты звонил в их офис!

Джонатан делает длинный медленный выдох через рот.

– Я был очень осторожен. Ну же, Сара, ты должна хоть немного доверять мне. Я представился как репортер, который хочет написать материал о человеке, руководящем крупной фирмой…

– И ты думал, что он об этом не узнает? Что ему не доложат, что какой-то репортер наводил о нем справки?

– Я только старался тебе помочь. – Джонатан подходит к раковине, наливает себе стакан воды и жадно выпивает ее большими глотками.

Я в страхе сжимаю пальцы в кулаки. Кто-то в фирме мистера Бэрда отследил звонки Джонатана. Они знают, кто такой Джонатан, что никакой он не репортер, а мой жених. А это означает, что я допустила ошибку. Я рассказала ему все – и тем самым нарушила свои обязательства, прописанные в контракте.

Сегодня я была на работе – сидела рядом с Колетт, играла с Пэтти в горки и лесенки. Я искренне полагала, что нахожусь вне подозрений, что проблемы с полицией, возникшие из-за инцидента в магазине игрушек, урегулированы – по крайней мере, на ближайшее время.

Но выясняется, что мистер Алекс, по всей видимости, в течение всего дня добывал информацию о Джонатане. Но неужели он на самом деле мог зайти так далеко? Неужели он действительно отправил в ресторан, куда недавно устроился на работу Джонатан, человека, который подбросил в шкафчик моему жениху наркотики?

Так или иначе, Джонатана уволили. Впрочем, все могло быть еще хуже – Джонатана ведь могли и арестовать. При этой мысли у меня холодеет в груди.

– А что сказал управляющий? Он собирается выдвигать против тебя обвинения?

– Слава богу, нет. Кокаин этот говнюк забрал и, вполне возможно, теперь нюхает его сам.

– Господи, – испуганно выдыхаю я. Меня трясет нервная дрожь, с которой я никак не могу справиться.

Можно ли считать, что мистер Бэрд добился всего, чего хотел? Или, подстроив увольнение Джонатана, он хочет еще и засадить его в тюрьму, чтобы я осталась совсем одна – напуганная, без чьей-либо поддержки?

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить свою семью, сказал он. Похоже, он говорил всерьез.

Глава 35

На следующий день Стивен перехватывает меня около гостиной, преграждает мне дорогу и оттесняет в угол.

– Это просто какое-то дерьмо, – выпаливает он. – Ни с одной из нянь у нас не было столько проблем, сколько с вами. Черт побери, Тереза проработала у нас без проблем целых пятнадцать лет.

Я неровно дышу, пульс у меня частит. Мне удалось поспать всего два часа. Сама мысль о возвращении в дом Бэрдов за утро истрепала мне все нервы. Джонатан тоже ночью почти не спал.

– Сначала этот кошмар с моей приемной матерью… – в ярости шипит Стивен, мрачно глядя на меня. – А теперь еще и вы сами впутались в историю. – Мой собеседник наклоняется ко мне так, что наши лица почти соприкасаются: – Я слышал про вашего жениха, Джонатана.

Я широко раскрываю глаза от изумления и чувствую, как во рту у меня разливается противная горечь.

– Я бы на вашем месте поостерегся иметь дело с таким типом, как этот ваш Джонатан, – заявляет Стивен и покачивает у меня перед носом указательным пальцем. – Наркотики? Думаю, это не то, в чем вам хотелось бы оказаться замешанной.

По рукам у меня пробегает волна мурашек.

– Вашему жениху еще повезло, что сотрудники ресторана не вызвали полицию, а то бы его арестовали. Столько кокаина! – Стивен присвистывает. – Это серьезное преступление.

Я едва дышу. Сердце колотится где-то у меня в горле. Едва слышно, почти шепотом, я говорю:

– Зачем вы это сделали?

Стивен чуть отступает, подняв ладони к плечам:

– Погодите, погодите. Что вы, собственно, хотите этим сказать? Вам сейчас надо беспокоиться о своем женихе. До нас просто дошли слухи о случившемся. У нас есть глаза и уши по всему городу. Кое-кто рассказал нам о том, что произошло. Так что я бы на вашем месте не бросался обвинениями в наш адрес.

И Стивен уходит, оставив меня в одиночестве. Я еще долго неподвижно стою на месте. Колени у меня дрожат.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Джонатан сидит за столом перед раскрытым ноутбуком. На конфорке стоит кофейник, а в мусорном контейнере я вижу пустую банку из-под энергетика «Ред Булл».

Взгляд моего жениха прикован к экрану портативного компьютера. Зубы его крепко сжаты, и весь его вид говорит о том, что он настроен крайне решительно и не намерен отступать.

Я ставлю на пол сумку. Его упрямство, его желание исправить ситуацию, его яростное стремление защитить нас – именно это относится к тем его чертам, которые я больше всего в нем люблю.

Но я не уверена, что он сможет решить те проблемы, которые у нас возникли. Мне кажется, он не вполне понимает, в какой опасности мы с ним можем оказаться.

– Послушай, а вот эта вторая няня, – спрашивает он, быстро вращая колесико мышки, – это та, которая проработала у них много лет?

– Да.

– Я кое-что накопал.

Я подхожу к холодильнику, открываю его и достаю стоящую там банку пива. Мне нужно как-то успокоиться.

– Ты, кажется, говорила, что ее звали Тереза, верно? – Джонатан, прищурившись, вглядывается в монитор. – Они тебе говорили, что она погибла?

Я подхожу к столу, чувствуя новый приступ тревоги.

– У меня это заняло много времени, но я все же сумел раскопать эту историю, – говорит Джонатан. – Полицейские рапорты и сообщения в прессе. Пришлось перерыть список несчастных случаев на дороге за несколько лет. Итак, речь идет о женщине, сбитой такси на пересечении Уэст-Энд-авеню и Семьдесят второй улицы. – Джонатан отводит взгляд от монитора и смотрит на меня: – Это ведь в пяти или шести кварталах до дома Бэрдов, так?

Я киваю.

– Она вышла на дорогу, когда для машин еще горел зеленый свет, так что такси, которое ее сбило, ехало со скоростью более пятидесяти миль в час. Есть свидетели. Нескольких из них опросили, в том числе двух женщин, которые шли по тротуару вместе с ней.

Я чувствую, что мне сейчас станет дурно.

– Так вот, – продолжает Джонатан, – одну из этих женщин звали Колетт Бэрд. – С этими словами мой жених буквально впивается взглядом в мои глаза: – Она сказала буквально следующее: «Это был несчастный случай, и все произошло очень быстро». О другой женщине, имя которой не сообщается, известно только то, что она работала в доме Колетт Бэрд. Она заявила: «Водитель такси ехал слишком быстро».

Я понимаю, что второй женщиной, по всей видимости, была Паулина. Джонатан тем временем продолжает скользить глазами по строчкам.

– Но еще один свидетель, – добавляет он, – сообщил полицейским, что, по его мнению, что-то в этом происшествии было не так. Вот точная цитата: «Женщина шла прямо передо мной, но затем она вдруг резко сместилась в сторону, словно ее кто-то толкнул».

Я едва не давлюсь пивом.

– К сожалению, имя этого джентльмена здесь тоже не упоминается, – заключает Джонатан. – Другие свидетели заявили полиции, что не могут подтвердить, что погибшую женщину действительно кто-то толкнул, поскольку они обратили на нее внимание только в момент самого происшествия.

Сидя на стуле напротив Джонатана, я делаю из банки с пивом еще глоток, а в мозгу у меня крутится одна и та же фраза: как будто ее кто-то толкнул.

– Копы проверили записи камер наблюдения, – продолжает Джонатан, – но на улице в тот момент было слишком много людей, и они заслонили происходящее от объективов.

Почему Паулина не рассказала мне всего этого? Когда она сообщила мне, что Тереза погибла, почему она ни словом не упомянула о том, что в момент, когда случилось несчастье, и она сама, и Колетт находились рядом с няней? По какой причине она решила опустить эту подробность?

Значит, обе они были там. И все видели.

Получается, Паулина мне солгала.

Глава 36

Колетт рыдает в коридоре. Терзающий душу звук ее плача, эхом отражаясь от стен, разносится по дому. Ее всхлипы то затихают, то снова набирают силу. Они похожи на стоны раненого животного и навевают тоску.

Я в это время нахожусь в спальне Пэтти, где по просьбе Колетт навожу порядок на полках с детскими книжками. Миссис Бэрд хочет, чтобы они были расставлены в алфавитном порядке.

– Если расставить их именно таким образом, – объяснила она, – то, когда Пэтти попросит меня почитать ей какую-то сказку, я смогу быстро ее найти.

Паулина и Колетт остались в гостиной – они собирались нарезать оберточную бумагу. В нее им предстояло завернуть подарки – их предполагалось раздать во время праздника в честь дня рождения Пэтти. После недавнего инцидента мне очень неприятно представлять себе Колетт с ножницами в руке, так что я обрадовалась, когда мне было предложено заняться делом в другом помещении. Но, похоже, что-то пошло не так.

От подвываний Колетт у меня топорщатся волосы на затылке, а по шее ползут мурашки.

Я осторожно выхожу в коридор.

Колетт уже не в джинсах и блузке – на ней белая ночная рубашка. Шелк, из которого она сделана, настолько тонкий, что под ним легко угадываются не только небольшие округлые груди с продолговатыми, слегка расплющенными о ткань сосками, но даже ребра. Колетт босая, волосы ее разметались по плечами, на ее лице нет ни следа косметики, хотя я своими глазами видела, что менее часа назад она была накрашена. Ее светлые ресницы из-за этого почти не видны. Похоже, плача, Колетт слезами смыла всю тушь…

Порезы на ее теле, которые она сама себе нанесла, заживают. Несколько длинных зигзагообразных следов от ножниц на ее руках уже приобретают розовый оттенок. Я не могу видеть кожу на ее животе, но не сомневаюсь, что такие же отметины есть и там.

В коридоре раздаются чьи-то шаги. Сначала я думаю, что это Паулина, которая хочет отвести Колетт в спальню. Но нет, это не домработница. Шаги достаточно тяжелые, твердые – похоже, мужские. Появляется мистер Бэрд-старший.

– Колетт. – Он разворачивает жену лицом к себе. – Ты должна взять себя в руки.

– Ты… – произносит Колетт, и я отчетливо слышу в ее голосе обвинительные ноты. – Почему бы тебе не побыть с Пэтти?

Алекс Бэрд ничего не отвечает.

– Ты никогда с ней не играешь. Ты все время работаешь. Посмотри на себя. – Колетт колотит кулачками по груди супруга, который молча стоит перед ней, не произнося ни слова. – Когда ты возвращаешься с работы, ты никогда даже не заглядываешь в детскую. Она хочет показать тебе украшения, которые мы приготовили для дня рождения. – Из груди Колетт снова вырывается несколько всхлипов. – Она так ждет этого праздника, Алекс.

– Мне нужно идти, – говорит мистер Бэрд, отстраняясь.

– Но она так ждет своего дня рождения, – повторяет Колетт, ладонями вытирая с лица слезы. – Почему бы тебе не уделить ей хоть пять минут – всего-навсего пять минут. Раньше ты проводил с ней столько времени… – Голос Колетт теряет силу и становится тише: – Ты помнишь, Алекс? Когда она родилась. Ты помнишь то время?

– Мне очень жаль, Колетт, но я должен идти, – устало говорит мистер Бэрд. В его взгляде читается нежность.

Она же, глядя на него, начинает смеяться сквозь слезы, и в этом смехе ясно слышится боль.

– Ну да, конечно. Подумаешь, проблема! Ты разбил мне сердце, и Пэтти тоже. Она теперь прячется в игровой комнате и плачет. Видишь, что ты наделал?

Мистер Бэрд поворачивается к Колетт спиной и уходит прочь по коридору.

На нее жалко смотреть – настолько одинокой и потерянной она кажется в огромном доме. У меня становится тяжело на сердце от этого зрелища, и я выхожу из-за двери в коридор.

Колетт поворачивается ко мне. Слезы текут по ее щекам, капают на шею и расплываются по ткани ночной рубашки. Она протягивает ко мне руки.

– О Сара, – говорит она. – Слава богу, что вы здесь.

* * *

– Ты полагаешь, что Терезу кто-то толкнул под машину?

Я резко оборачиваюсь. Вошедший в квартиру Джонатан бросает связку ключей на столик в прихожей и закрывает дверь.

– Я никак не могу перестать думать об этом, – говорит он. – Что-то в этой истории не так.

Я тоже без конца раздумываю о странной гибели Терезы, но считаю, что нам пора перестать ломать над этим голову. Тем более что я сыта по горло своей работой в качестве няни, а потому нам надо думать, как легче и проще всего от нее избавиться, а не копаться в прошлом. Хватит нам проблем с семейством Бэрд.

– Мы так и не знаем точно, что произошло. А если ее никто не толкал? – говорю я.

– Что? Может, мне и кокаин в мой шкафчик не подбрасывали?

Я чувствую, как при этих словах Джонатана на моем лице появляется выражение испуга.

– Есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя, – продолжает между тем мой жених. – Я часто размышляю о том, как именно умерла их дочь.

– Это была трагедия, Джонатан. Такое, увы, случается.

– Я поговорил кое с кем из их соседей.

Я буквально замираю:

– Ты что, ходил по квартирам?

– Я пытался найти кого-то, кто знал Пэтти, когда она была жива.

– Но зачем? Ведь все это было двадцать лет назад. Что люди могут сказать? Ну да, была девочка, да, она умерла. Все это мы уже знаем.

– А что, если она умерла при каких-то таинственных обстоятельствах?

Я чувствую, что начинаю терять терпение.

– Она чем-то заболела. Заразилась какой-то инфекцией. От нее у малышки образовались какие-то жуткие рубцы. Все это было давно, и тогда медики не знали, как лечить это заболевание.

– Но что это была за болезнь? От чего у девочки на лице и теле могли появиться такие рубцы, что ее хоронили в закрытом гробу? Неудивительно, что ее мать повредилась рассудком.

– Это были папулы – такие волдыри на коже, – говорю я. – Так мне сказала Паулина, а я потом выяснила, что это такое.

– Но что это должно было быть, если из-за них ребенок умер?

– Эти папулы превращаются в открытые язвы, а это приводит к сепсису, то есть заражению крови, и потере человеком телесных жидкостей. Бывает, что дети в таких случаях перестают есть и дышать.

Джонатан задумчиво почесывает сначала шею, потом подбородок.

– Ну, не знаю. Все это не…

– Что ты хочешь сказать? Что на самом деле Пэтти умерла по каким-то другим причинам?

– Нет. – Джонатан начинает расхаживать по комнате. – Хотя да… может быть… в общем, не знаю. – Мой жених усаживается рядом со мной и водит глазами по комнате – он явно напряженно размышляет. – Просто все это кажется странным.

– Все, что связано с Бэрдами, кажется странным.

– Но разве тебе не хочется выяснить, что случилось с Пэтти?

– Ее никто не убивал, если ты об этом, – твердо говорю я, глядя Джонатану прямо в глаза. – Ее все очень любили. Задумайся хотя бы на секунду – зачем убивать маленькую девочку, а потом двадцать лет делать вид, что она все еще жива? – Я качаю головой: – Так что забудь о своих подозрениях.

– Но ты не можешь игнорировать тот факт, что гибель Терезы была очень странной. Я чувствую, что в этой истории что-то не так – ты и сама это понимаешь. Да и с увольнением еще одной, третьей няни тоже, похоже, все не просто…

– Я ведь тебе уже говорила, – напоминаю я, потирая переносицу. – Паулина помогла ей расторгнуть контракт, потому что Бэрды пообещали, что она будет последней няней в их семье.

– Но она ведь не стала последней, так? То есть они на ней не остановились.

Я вздыхаю. Джонатан продолжает пристально смотреть на меня.

– Ну да, не остановились, – признаю я.

Глава 37

Близится полночь, но Джонатана все еще нет дома. Он сказал, что встречается в баре с друзьями, и попросил меня пойти с ним. Видимо, после того, что произошло в нашей жизни за последнее время, ему просто нужна была какая-то отдушина. Мне же хотелось побыть одной, поэтому я отказалась от приглашения – наш последний разговор с Джонатаном меня ужасно утомил.

Когда звенит звонок домофона, я от неожиданности роняю пульт от телевизора.

Снова звонок. Спустив ноги с дивана, я подхожу к домофону, прикрепленному к стене. Положив палец на кнопку, открывающую дверь в подъезд, я говорю:

– Ты в порядке, дорогой? Что, потерял ключи?

За этим следует долгая пауза.

– Мэм? – доносится до меня наконец чей-то незнакомый голос.

Я убираю палец от кнопки, отпирающей дверь, и снова нажимаю на тумблер переговорного устройства:

– Кто это?

– Полиция Нью-Йорка, мэм, – повторяет тот же глубокий баритон. – Мы можем подняться?

Я не верю услышанному – паранойя Джонатана и предупреждения Стивена сделали свое дело. Поэтому я торопливо подхожу к окну и выглядываю на улицу – мне вовсе не хочется пускать в подъезд кого попало.

Внизу я вижу двух человек. Нажав ладонью на оконную раму, я поднимаю ее примерно на дюйм и кричу в образовавшуюся щель:

– Покажете ваши значки!

Два человека, стоящие у двери в подъезд, мужчина и женщина, действительно одеты в форму полицейских – толстые черные куртки и черные же брюки. Взглянув вверх, они определяют, откуда раздается мой голос, и замечают приоткрытое окно.

– Полиция Нью-Йорка, – повторяет мужчина и поднимает вверх руку со значком. Женщина делает то же самое.

– В чем дело?

Ответ снова следует после небольшой паузы. На этот раз со мной говорит женщина.

– Думаю, будет лучше, если вы позволите нам подняться, – заявляет она.

Я снова подхожу к домофону, жму на кнопку, открывающую вход в подъезд, и чувствую при этом, что мое дыхание учащается. Каждый новый вздох дается мне все труднее.

Через несколько секунд полицейские оказываются у входной двери в квартиру. Мне же вдруг приходит в голову, что их могли прислать Бэрды. Например, по той причине, что их соседи пожаловались на то, что Джонатан ходил по квартирам и задавал им странные вопросы. Вот Бэрды и отправили к нам полицию – в качестве еще одного предупреждения.

– Мы можем войти? – спрашивает женщина-полицейский.

Я впускаю неожиданных визитеров. Как только я вижу их лица, у меня в животе все сжимается в тугой узел от предчувствия беды.

– В чем дело? – снова интересуюсь я. – Что случилось?

– Мне очень неприятно вам это говорить… – начинает женщина в форме.

Внезапно я понимаю, что мне собираются сказать. Причина появления полицейских становится для меня очевидной.

Этого не может быть.

– Джонатан? – спрашиваю я, с трудом шевеля онемевшими губами, и шагаю вперед.

Полицейский-мужчина протягивает руку, чтобы остановить меня, но я стряхиваю ее с себя и делаю еще один шаг.

Может быть, если я дойду до противоположной стены комнаты, то, что они собираются сказать мне, окажется неправдой. Может, в квартиру вот-вот войдет Джонатан и выяснится, что все это ошибка.

Но они говорят мне не это, а именно то, чего я так боюсь, и мой мир разом летит в пропасть. Мне кажется, что пол подо мной проваливается и я падаю куда-то вместе с обломками моей вселенной.

Нет, я не падаю. Закрыв уши руками, я с огромным трудом, то и дело спотыкаясь, добираюсь до кровати и опускаюсь на ее край, чувствуя, что ноги меня совершенно не слушаются. Сотрудники полиции говорят что-то, но я их не понимаю – да и не хочу слышать. Я пытаюсь убедить саму себя, что они ошибаются, что все не так, как они рассказывают. Они все перепутали. Они неправильно установили личность погибшего. Это не может быть Джонатан, это наверняка кто-то другой.

Они нашли его в каком-то переулке.

В руке у него был зажат шприц.

Голоса полицейских звучат глухо, словно они разговаривают со мной из-под воды. Стены вокруг меня вращаются.

– У вас есть кому позвонить? – интересуется один из полицейских. – Нам нужно связаться с кем-то из его родственников.

– Есть кто-то, кто может какое-то время посидеть с вами? – спрашивает второй коп.

Я закрываю лицо ладонями. Дышу я с трудом – мне едва хватает на это сил.

Мне хочется закричать: Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь!

В какой-то момент мне кажется, что я действительно выкрикиваю это во весь голос, но на самом деле это не так. Я только тяжело, с хрипом дышу.

– Нам необходимо связаться с его родителями. – С этими словами женщина-полицейский достает из кармана блокнот и склоняется надо мной: – Мисс Ларсен!

Я начинаю плакать – мне кажется, что где-то у меня в голове кто-то открыл кран, и слезы теперь льются у меня из глаз потоком.

– Я не понимаю… – лепечу я, захлебываясь. – Вы… хотите сказать… что Джонатан…

Джонатан мертв.

Имеют ли Бэрды какое-то отношение к этому?

Женщина-полицейский опускается рядом со мной на колени и поглаживает меня по сотрясающейся от рыданий спине. Я отталкиваю ее – мне не хочется, чтобы она ко мне даже приближалась. Я не желаю, чтобы копы продолжали оставаться в квартире, и умоляю их уйти.

Когда за ними закрывается дверь, я дрожащими руками отыскиваю мой телефон и звоню Амелии. Но я так громко плачу, что она не может разобрать ни слова из того, что я говорю.

– Джонатан… – рыдаю я и сбивчиво рассказываю про то, что моего жениха нашли мертвым, со шприцем в руке. Я прошу Амелию как можно быстрее приехать ко мне. И еще я говорю ей, что не знаю, как рассказать о случившемся родным Джонатана.

Амелия бьется в истерике, мы обе ложимся на пол не в силах сдерживать эмоции и не понимая, что делать дальше.

Глава 38

За ночь весь мой мир становится серым. Я не знаю, как это объяснить, но все, что я вижу, теряет цвет. К тому же из окружающего меня пространства словно выкачали все звуки гигантским пылесосом. Все, что я слышу, – это какое-то монотонное гудение, которое пульсирующей болью отдается у меня в голове. Весь остальной мир, в котором господствовали счастье и смех, куда-то исчез. Все, к чему я прикасаюсь, кажется твердым и холодным – все мягкое и теплое словно разом исчезло. Мне все время хочется лечь на пол и съежиться, чтобы быть незаметной.

На некоторое время я засыпаю, но только потому, что для меня это единственный способ спрятаться от окружающей реальности. Сон приглушает боль и погружает меня в черную пропасть забвения.

Внутри у меня пустота, безнадежная и мучительная. Я просто не представляла, что живой человек может испытывать нечто подобное. От ощущения этой пустоты у меня в буквальном смысле перехватывает дыхание. Нет сил даже на банальные бытовые дела. Горе стерло все мои эмоции – я ощущаю только страшную, мучительную душевную боль.

Должно быть, Колетт испытывала нечто подобное, когда умерла Пэтти.

Родители Джонатана едут в Нью-Йорк из Филадельфии, чтобы опознать его тело. Я не звонила им – по крайней мере, я этого не помню. Все, что происходило за последнее время, я помню словно в тумане. Я не могу сказать, с кем говорила, кто звонил. На кухонной стойке разложены продукты – на выброс. Кто-то снял с меня одежду, в которой я была, когда в квартиру приходили полицейские: может, это сделала Амелия? Я с удивлением разглядываю мягкий зеленый топ со следами пота и слюны на груди и спортивные штаны, в которые я облачена. Топ сильно измят в районе талии – должно быть, я хожу в нем уже несколько дней. И его, и спортивные штаны давно пора сменить.

Встреча с родителями Джонатана оказалась одним из самых тяжелых событий в моей жизни. Помню, они спрашивали меня, могут ли они забрать что-то из его вещей. Еще в памяти сохранился эпизод, когда я молча разглядывала нашу с Джонатаном совместную фотографию, сделанную на Кони-Айленд. На ней Джонатан стоит позади, обеими руками обхватив меня за талию. Мы оба улыбаемся в объектив, словно школьники. Еще мне вспоминается, как мать Джонатана взяла в руки одну из любимых футболок сына с логотипом бейсбольного клуба «Филадельфия Филлиз» на груди и поднесла ее к лицу, пытаясь уловить запах сына.

Мы с Джонатаном собирались устроить свадьбу в Филадельфии, ведь там большинство его родственников и друзей, а у меня близких родственников не осталось. Джонатан очень хотел, чтобы я познакомилась с его собакой по кличке Уилсон. Еще он собирался отвести меня на каток, расположенный неподалеку от его дома, и научить кататься на коньках. Он обещал, что будет все время держать меня за руку.

Но теперь всего этого не будет.

Мысль о том, что мне придется присутствовать на его похоронах, причиняет мне нестерпимую боль. Я просто не понимаю, как буду жить дальше без Джонатана.

Сначала мои родители. Потом потеря тети Клары. И вот теперь – Джонатан.

Кажется, его родители тоже меня о чем-то спрашивали, и голоса у них были напуганные и подавленные. Например, они хотели узнать, было ли мне известно, что он сидел на наркотиках и как долго это продолжалось. И еще – почему я не пыталась остановить его?

Я сказала им, что он никогда не сидел ни на каких наркотиках и что они совершенно неправильно представляют себе всю ситуацию. Только не Джонатан. С ним такое никогда бы не случилось. Но, поскольку в разговоре с ними я практически все время пребывала в состоянии истерики, не уверена, что мне удалось их убедить.

Когда они уезжают, я выключаю свет и заползаю обратно на кровать.

В какой-то момент – понятия не имею, что это был за день, то ли четверг, то ли суббота, – в квартире появляются Колетт и Паулина. Должно быть, я отправила им сообщение о том, что случилось с Джонатаном, и объяснила, почему не приду на работу, но я, честно говоря, этого не помню. Возможно, Колетт пыталась мне звонить, но и этого я не могу сказать точно.

Мне совершенно не хочется их видеть, но выпроводить их у меня просто нет сил. Вначале я реагирую на их появление крайне негативно, но Колетт настойчиво демонстрирует мне свою любовь и сочувствие, то и дело заключает меня в объятия, а Паулина одну за другой подносит мне чашки с горячим чаем и сидит рядом, готовая в любой момент прийти на помощь с салфетками и одеялом.

Колетт, как и я, плачет.

Глядя на нее, я невольно думаю: понимает ли она, что, возможно, это ее муж сотворил ужасную вещь с человеком, который был любовью всей моей жизни?

Неужели это они, Бэрды, лишили меня этой любви?

Но нет, Колетт, похоже, ничего не знает и не подозревает – нет, конечно, нет. Она сидит на кровати, положив мою голову к себе на колени, и поглаживает меня по волосам. Паулина держит мою руку в своей и время от времени ласково пожимает мои пальцы. Они дают мне возможность выплакаться и поспать. Я понятия не имею, сколько времени они проводят у меня в квартире, но, проснувшись через несколько часов, я обнаруживаю, что их уже нет – они уехали, оставив записку. В ней Колетт сообщает, что на следующее утро они приедут снова, чтобы проведать меня.

Домофон звонит ровно в семь утра. Я не отвечаю и лишь натягиваю на голову одеяло. Однако кто-то начинает стучать в дверь здания. Затем на лестнице раздается звук шагов. Значит, кто-то все же открыл визитерам подъезд. Я слышу за дверью квартиры голоса – Колетт и еще чей-то. Должно быть, подъездную дверь отпер кто-то из моих соседей. Интересно, они знают о том, что случилось? Что Джонатан мертв и сегодня его похороны.

Я не могу даже пошевелиться. Но Колетт и Паулина силой поднимают меня с кровати и ведут в душ. Мне больно стоять на ногах – я несколько дней пролежала на кровати, свернувшись в комок. Свет в ванной режет глаза, вода выжигает кожу, словно кислота.

Потом Паулина помогает мне одеться. В это время в дверях квартиры появляется Амелия. Я вспоминаю, что она уже была у меня вчера вечером: или это было три дня назад? Кажется, мы с ней договорились, что поедем на похороны Джонатана вместе на поезде, а когда вернемся в город, Амелия останется переночевать, чтобы не оставлять меня одну.

В руках она сжимает небольшую спортивную сумку.

Однако Колетт, что-то тихо говоря ей, мягко выпроваживает ее за дверь. Уже на пороге миссис Бэрд, приобняв Амелию одной рукой за плечи, объясняет, что в ее присутствии нет необходимости и что ей не следует за меня беспокоиться, потому что они с Паулиной позаботятся обо мне – и вообще возьмут на себя все хлопоты.

Амелия, обернувшись, встревоженно смотрит на меня. Я знаю, чем вызвана ее тревога, она ведь совершенно незнакома ни с Колетт, ни с Паулиной. Она видела Колетт лишь однажды – когда та, потеряв контроль над собой, устроила скандал в ресторане «Очаг», который стоил работы мне и Джонатану.

Амелия что-то говорит Колетт. Судя по всему, она возражает против плана, предложенного миссис Бэрд, но та начинает говорить ласковым тоном, почти нараспев – этот прием практически всегда позволяет ей добиться своего.

Она выводит Амелию в коридор и вручает ей деньги, чтобы та купила себе билет на поезд.

– Мы отвезем Сару на нашей машине – так ей будет удобнее, – говорит Колетт.

Однако Амелия все еще не вполне уверена, что, уступая Колетт, поступает правильно.

– Сара…

Она вопросительно смотрит на меня, чтобы удостовериться в том, что я не возражаю против того, что предлагает Колетт Бэрд.

– Все в порядке, – говорю я с натянутой улыбкой.

И Амелия уходит.

Подъезжает Генри. Дом, где я живу на съемной квартире, которую до последнего времени со мной делил Джонатан, исчезает за поворотом. Мы движемся в машине по улицам города. Вскоре мы оказываемся за пределами Манхэттена и выезжаем на шоссе, ведущее в сторону Филадельфии. Поездка должна занять два часа.

Я равнодушно смотрю из окна на кварталы Нью-Йорка – города, многолюдные улицы которого когда-то казались мне наполненными магией и пробуждали в моем сердце надежды на счастливое будущее. В этом городе я встретила Джонатана. Но теперь он кажется мне лишенным красок. Серые улицы, серые дома. Даже громады небоскребов, превращающие горизонт в ломаную линию, те самые, которые еще недавно казались мне ослепительно-красивыми, теперь выглядят зловещими и таят в себе угрозу – я боюсь, что они в любой момент могут обрушиться.

В моей голове продолжают роиться мысли о том, что муж Колетт может иметь отношение к смерти Джонатана. Всякий раз, когда в моем мозгу возникает это предположение, я испытываю рвотный рефлекс или желание вскрикнуть, словно от острой боли. Однако при всем при том мне понятно, что сейчас я просто не в состоянии противостоять семейству Бэрд. К тому же, если говорить откровенно, мне нужна помощь Колетт, чтобы как-то пережить день, который мне предстоит. Я чувствую себя слишком усталой и подавленной, чтобы самостоятельно что-то предпринимать. Мне необходим тот, кто побудет рядом со мной, поддержит в случае, если у меня вдруг начнут подкашиваться ноги. В конце концов Колетт – единственный знакомый мне человек, кто понимает, что это значит – понести утрату, подобную той, что пришлось понести мне.

И все же в душе у меня все кипит от негодования. Как он мог? Как мог мистер Бэрд совершить подобное с мужчиной, которого я любила, – если, конечно, это его рук дело?

Интересно, Колетт понимает, за каким чудовищем она замужем?

От мыслей о Джонатане я безудержно плачу. Я не могу смириться с тем, что никогда больше его не увижу, что мы никогда больше не проснемся вместе, не будем по вечерам наслаждаться китайской едой, взятой навынос. У меня больше не будет возможности наблюдать за тем, как он пролистывает на компьютере новостные заголовки или результаты матчей на спортивном канале. Больше никогда нам вместе не пить кофе и не завтракать рогаликами из пекарни на углу перед работой.

Нашу свадьбу мы тоже больше не будем планировать. И смена фамилии и превращение в миссис Ромеро мне тоже больше не светит. Как и обучение катанию на коньках.

Нет никаких шансов, что у нас с Джонатаном будет своя маленькая семья – моя семья.

Глава 39

Похорон я почти не помню. Единственное, что сохранилось в моей памяти, – это то, что Колетт и Паулина, стоявшие по обе стороны от меня, все время держали меня под руки.

После окончания церемонии они снова сажают меня на заднее сиденье машины, и прежде чем я успеваю опомниться, мы оказываемся в доме на Западной Семьдесят восьмой улице. Женщины заводят меня в лифт, а затем провожают в одну из гостевых комнат. Колетт говорит, что я могу оставаться в ней столько, сколько захочу.

Колетт задергивает занавески на окне. В комнате воцаряется полумрак. Затем она обходит кровать, на которой я лежу. Я пытаюсь поднять голову, но у меня ничего не выходит. Веки мои тяжелеют, и я понимаю, что хочу только одного – спать. Забыть обо всем, отключить все внешние раздражители и спать, спать, спать – чтобы не чувствовать боли. И не важно, что я буду находиться в доме человека, на котором, возможно, лежит ответственность за смерть Джонатана.

– Оставайтесь здесь столько, сколько понадобится, моя дорогая, – снова говорит Колетт, выходя из комнаты. Похоже, она на моей стороне и не хочет меня травмировать. Вероятно, мы будем поддерживать друг друга, поскольку у каждой из нас свое горе, свое страшное испытание.

Я натягиваю одеяло на голову в надежде, что мне удастся быстро заснуть.

Кажется, я провожу в гостевой комнате несколько дней, хотя не могу это утверждать с полной уверенностью. Дни и ночи в моем сознании сливаются воедино, поэтому мне трудно следить за временем – к тому же занавески в комнате остаются задернутыми. Колетт и Паулина время от времени приносят мне еду, и иногда им даже удается уговорить меня проглотить кусочек-другой. Как тогда, когда они приезжали ко мне на квартиру, они заставляют меня время от времени принимать душ. Они расчесывают мои волосы, а Колетт приносит бальзам для губ – с ванильным ароматом. По ее словам, это любимый бальзам Пэтти.

Иногда, устав от их присутствия, я прошу Колетт и Паулину уйти. Я говорю, что не стоит так меня опекать, что я в состоянии все сделать сама. Но затем я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, то опять вижу Колетт. Видимо, она всякий раз заглядывает в комнату, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Увидев, что я открыла глаза, она посылает мне от двери воздушный поцелуй.

Я жду возвращения мистера Бэрда и Стивена из деловой поездки. По словам Колетт, она продлится несколько дней.

Они уехали вовремя. Однако у меня по-прежнему нет уверенности, что я смогу смотреть им в лицо и разговаривать с ними, когда они вернутся.

Несколько дней спустя после начала моего добровольного заточения в гостевой комнате я съедаю принесенный мне Паулиной сэндвич. Колетт решает, что это успех.

– Это уже прогресс, – заявляет она. – Вы понемногу восстанавливаете свои силы.

Она уговаривает меня на время покинуть гостевую комнату, чтобы посмотреть в гостиной какой-то фильм. Я сижу на диване, перед глазами пелена. Я понятия не имею, о чем фильм, не слежу за сюжетом – но, по крайней мере, уверенно сижу перед телевизором.

На мне рубашка и легинсы, но они, судя по всему, не мои – ведь у меня с собой не было никакой одежды, да что там – даже зубной щетки. Но, похоже, об этом позаботились. Наверное, Колетт купила мне все необходимое – от новой одежды до шампуня и дезодоранта. Правда, вещи выглядят так, словно она взяла их из собственного шкафа.

Я больше не наемный сотрудник семьи Бэрд, а некто, о ком они всячески заботятся – причем весьма настойчиво. Я часто слышу, как Колетт разговаривает с Пэтти. Она раз за разом интересуется у воображаемой дочери, какой именно фильм та хочет посмотреть. Потом, сидя перед телевизором, мы смотрим то «Золушку», то «Пиноккио», то «Короля-льва». Фредди время от времени приносит нам чай и горячий шоколад, причем для Пэтти – в той самой чашке всех цветов радуги. Время от времени рядом с нами возникает Паулина – неизменно поинтересовавшись, все ли со мной в порядке, она двигается бесшумно, вытирая вокруг пыль.

Проходит еще один день, и я начинаю понимать, что мужчины – мистер Алекс и Стивен – вот-вот вернутся. Не могли же они уехать навсегда. И что я скажу им при встрече? Смогу ли я вообще с ними общаться? Уверена, они будут все отрицать. Они заявят, что все мои подозрения – это лишь домыслы, ни на чем не основанные.

Я оглядываюсь по сторонам, и меня снова начинают душить слезы. Затем на меня опять наваливается усталость, а вместе с ней – уже хорошо знакомое мне ощущение полной беспомощности.

На мне одежда Колетт. Я круглые сутки нахожусь рядом с ней, и она этому рада.

Несмотря ни на что, вопреки всем своим подозрениям, вопреки всему, о чем предупреждал меня Джонатан, я делаю именно то, что Колетт от меня хочет. То, чего она хотела и от предыдущей няни.

Я переезжаю в дом Бэрдов.

Глава 40

Это странно, но я получаю удовольствие от того, что провожу время с Колетт. Я знаю, что должна уехать, убраться из дома Бэрдов, но у меня нет сил для каких-то решительных действий. И еще мне очень комфортно от того, что кто-то обо мне заботится. Мне очень трудно заставить себя покинуть жилище Бэрдов – помимо прочего еще и потому, что неизбежно возникает вопрос: а что мне делать потом? Отправляться в мою крохотную квартирку, в которой все будет напоминать мне о Джонатане? Кофеварка, в которой он делал для нас обоих кофе. Кастрюльки и горшочки с ярко-красными ручками, в которых он когда-то готовил первый в нашей жизни совместный обед. Дополнительная подушка, которую он клал себе под голову, когда, лежа в постели, проверял свою электронную почту.

Амелия прислала мне бессчетное количество сообщений, интересуясь, все ли у меня в порядке, и прося разрешения проведать меня.

Сара, пожалуйста, дай мне знать, все ли у тебя хорошо.

Мы все думаем о тебе. И о Джонатане.

Два дня спустя:

Сара, ты на связи?

Можешь ничего не говорить и не писать, просто пришли мне короткое сообщение, чтобы я знала, что с тобой все в порядке.

Еще одно сообщение:

Ты заставляешь за себя волноваться…

Я отправляю ей короткий текст: Я в порядке. Спасибо, что интересуешься.

И немедленно получаю ответ: Где ты? Я много раз заезжала к тебе домой. Ты все еще в доме, где живет это семейство?

Да, отвечаю я.

Тебе нужно что-нибудь? С тобой все хорошо?

Со мной все хорошо. Обо мне заботятся.

Я не вижу необходимости что-либо объяснять Амелии. Нет смысла втолковывать ей, как я боюсь того момента, когда домой вернется мистер Алекс Бэрд. Как и рассказывать о том, что сейчас я практически постоянно нахожусь в обществе Колетт и Паулины.

Я могу проведать тебя?

Я решаю задать этот вопрос Колетт.

– У меня есть подруга, – говорю я. – Та самая, которую вы видели у меня дома, ее зовут Амелия. Она хочет меня навестить.

Колетт поднимает глаза от журнала, который держит в руках:

– Где навестить? Здесь?

– Да, здесь.

Колетт берет меня за руку:

– Не сейчас, моя дорогая.

Я смотрю на свой телефон, затем снова перевожу взгляд на Колетт:

– Всего на несколько минут. Она очень переживает за меня.

– Это очень мило, – улыбается Колетт и поглаживает пальцами мою руку. – Но скоро домой вернется Алекс. Давайте не будем приглашать никаких гостей.

Закрыв журнал, она встает с дивана. Я чувствую, как у меня сжимается сердце.

– Мистер Алекс приедет сегодня вечером?

– Точно не знаю, но очень скоро, – отвечает она.

Ужас сдавливает мне грудную клетку ледяными пальцами. Колетт не замечает изменившегося выражения моего лица, на котором теперь отчетливо читается паника, хотя я изо всех сил пытаюсь его скрыть. Накручивая вокруг пальца прядь светлых волос, миссис Бэрд направляется в сторону кухни и бросает через плечо:

– Я собираюсь приготовить горячий шоколад для нас с Пэтти. Вам тоже сделать?

Я ничего не отвечаю, потому что просто не могу издать и звука. Колетт сообщает, что на всякий случай принесет чашечку напитка и мне.

Я вижу, как она исчезает за кухонной дверью, и роняю телефон на колени. Вопрос о визите Амелии так и остается открытым.

* * *

Как и говорила Колетт, вечером из командировки возвращается мистер Бэрд – и Стивен тоже. Ни тот ни другой нисколько не удивляются, увидев меня, это означает, что Колетт сообщила им о том, что я гощу у них.

Мужчины ставят на пол свои чемоданы, целуют Колетт и обнимают Паулину, а у меня в этот момент едва не останавливается сердце. Затем они говорят что-то мне – вероятно, выражают свои соболезнования по поводу смерти Джонатана.

Я стою неподвижно. Дыхание перехватывает в груди, словно от чудовищного арктического мороза, до тех пор, пока они не выходят из комнаты.

Если мистер Бэрд каким-то образом и причастен к смерти Джонатана, он никак этого не обнаруживает. То же самое можно сказать и о Стивене. Оба они держатся как ни в чем не бывало. Не говоря уже о терзаниях или угрызениях совести.

Я предполагаю, что, по мнению мистера Бэрда, мое присутствие в доме, где живет он сам и его семья, говорит о том, что в полицию я обращаться не собираюсь. Наверное, он полагает, что мною легко манипулировать. Что я неспособна постоять за себя. И что, если я позволяю своим врагам заботиться обо мне, идти мне больше некуда. Что ж, возможно, он прав.

Я теперь действительно сильно завишу от Колетт и Паулины. Они как бы выступают в роли моих умерших матери и тети, без помощи которых я обходилась так долго. Я уже отвыкла от той заботы и поддержки, которой они меня окружают.

Колетт, вернувшись с кухни, шепчет мне на ухо, что все обойдется, все будет хорошо. Затем она вручает мне новенький блокнот для эскизов. Передо мной открыт мир больших возможностей, заявляет она. Она убеждает меня, что мне нужно рисовать, придумывать новые модели одежды, заняться творчеством – это позволит мне оправиться от случившегося.

– Придумайте мне новый наряд, – говорит Колетт. – А еще лучше целую коллекцию платьев. И для Пэтти тоже.

Мистер Бэрд не выглядит сердитым. Его молчание уже не кажется угрожающим. На вид он вполне спокоен и невозмутим. Когда Паулина говорит что-то про наркотики и про смерть в темном переулке, это, похоже, вызывает у него удивление.

И я уже начинаю сомневаться в том, что он в самом деле имеет какое-то отношение к гибели Джонатана. Возможно, он и действительно здесь ни при чем. Может быть, это дело чьих-то еще рук.

Я ложусь на диван. Мой мозг, кажется, вот-вот взорвется от противоречивых мыслей – все в этом доме настолько неоднозначно и запутанно.

Глава 41

Я слышу ее голос.

Вернее, смех – нежный и звонкий девичий смех, похожий на звук колокольчика. Я слышу его совершенно ясно и отчетливо. Да, это веселый и радостный детский смех, эхом отражающийся от стен.

Несколько дней спустя я вижу Пэтти. Точнее, я успеваю заметить ее светлые локоны, когда она сворачивает за угол. А потом и ее силуэт, перебегающий из одной комнаты в другую.

Я схожу с ума. Ведь она мертва. Девочка мертва. Я это знаю. Это Колетт делает вид, что она жива, не я.

Но миф о существовании Пэтти просачивается в мою душу, проникает во все мое существо. То, что мистер Алекс находится дома, то есть сам факт его присутствия, порождает у меня паранойю.

Да, похоже, пребывание в доме Бэрдов на самом деле оказывает отрицательное влияние на мой рассудок.

Конечно, на меня обрушилось горе. Гибель Джонатана – это слишком сильный удар, и мне очень трудно справиться с этой бедой. Но видеть Пэтти? Да, я знаю, что нахожусь на грани. Но я все же не могу поверить в то, что теряю способность мыслить здраво и отличать реальность от игры воображения.

Однако я не могу объяснить то, что со мной происходит. Я действительно вижу то, чего на самом деле не существует, – например, Пэтти, пробегающую по коридору. Слышу топот маленьких ножек. Мне кажется, что куклы в ее комнате то и дело меняют расположение. Но я к ним даже не притрагиваюсь.

Нет, я была неправа – у меня определенно не все в порядке с головой. Мой жених мертв. Я своими глазами видела, как родственники опустили его тело в могилу и похоронили. Мне больше незачем возвращаться домой – там меня никто не ждет. Этого более чем достаточно, чтобы съехать с катушек, верно? Что произошло с Колетт после смерти дочери…

Думаю, мне необходимо больше отдыхать. Я буду стараться спать как можно дольше. Надеюсь, во сне галлюцинации не будут преследовать меня и я не буду видеть и слышать Пэтти. А потом мне удастся полностью от них избавиться.

Но, когда я просыпаюсь, всякий раз оказывается, что Пэтти все еще где-то неподалеку.

Я снова вижу, как за угол ныряет светлая головка, снова успеваю заметить на лице девочки озорную улыбку. Она носится по коридорам из комнаты в комнату в одних носках, заразительно смеясь, а следом за ней бегает Колетт. Они с матерью, обнявшись и свернувшись калачиком, лежат на диване перед телевизором и смотрят кино. Я вижу их. Я ощущаю сладкий аромат клубничного шампуня, исходящий от девочки.

Но это ведь всего лишь игра моего собственного воображения, правда? Просто Колетт, принимая ванну, добавила в воду жидкого мыла с клубникой – она всегда так делает. Отсюда и запах, не дающий мне покоя, а Пэтти здесь ни при чем. Однако он преследует меня буквально повсюду.

Нет никакой Пэтти. Ее нет в доме – нет, черт побери.

Я закрываю глаза, затыкаю уши и убеждаю себя, что никакой девочки в комнате нет и в помине, что она не просит меня поиграть с ней в ее кукольный домик. Я не иду за ней в игровую комнату. Не открываю дверь и не вхожу в нее. Но, открыв глаза, обнаруживаю, что именно там и нахожусь – в игровой. Выходит, ноги сами, помимо моей воли, принесли меня туда. У меня кружится голова, все словно подернуто дымкой тумана, но я, сделав несколько шагов по ковру, опускаюсь на колени рядом с игрушечным домиком и беру в руку куклу.

Потом я сажусь за стол, и мы пьем чай. Я слушаю, как Пэтти рассказывает мне о своем дне рождения, о том, как она пригласит на праздник друзей, о том, как весело будет нам всем. Я внимательно слушаю, время от времени поднося к губам чашку с чаем.

Девочка называет меня Сисси. Она говорит, что очень рада, что у нее есть такая старшая сестра, как я. Я в ответ киваю и позволяю ей обнять меня. Она прижимается к моей щеке пахнущими клубничным шампунем волосами. Через какое-то время начинаю задыхаться. На глазах у меня выступают слезы, потому что все происходящее – это мираж. Все, что со мной происходит, – моя фантазия.

Я провожу в игровой комнате долгие часы, хотя сама не вполне это осознаю. Дни пролетают один за другим. Проходит еще какое-то время, и я начинаю замечать, что мы с Пэтти находимся в игровой практически постоянно.

Просыпаясь, я вижу локон волос Пэтти, тот, что дала мне Колетт, рядом со своей подушкой. Я не помню, как положила его туда, но вот он здесь – я ясно его вижу и могу потрогать. И так происходит каждое утро. Я чувствую, что от моих волос тоже исходит запах клубничного шампуня.

Еще через несколько дней я, проснувшись утром, чувствую, что заболела. У меня жар и ломит все тело. Я решаю еще немного полежать в постели и через некоторое время ощущаю боль в животе. Колетт, подоткнув одеяло, говорит, что будет лучше, если я немного отдохну.

В конце концов она решает вызвать мне врача.

– Только не нашего семейного доктора, – твердо заявляет она, обсуждая этот вопрос с Паулиной.

Домработница приносит мокрую салфетку и кладет ее мне на лоб. Через некоторое время температура начинает понемногу спадать, и мое самочувствие улучшается. Тело больше не болит, тошнота тоже постепенно отступает. Еще через некоторое время проходит и сонливость и слабость. Колетт заявляет, что мои переживания из-за смерти Джонатана ослабили мою иммунную систему.

Миссис Бэрд шепчет что-то на ухо Паулине. Мне удается расслышать ее слова. Она беспокоится, не заразила ли я Пэтти, и считает, что нам с девочкой лучше какое-то время не контактировать – это, по ее мнению, минимизирует вероятность того, что ребенок тоже заболеет. К счастью, этого не происходит. Но и прервать на время наше общение с Пэтти тоже не удается. Малышка находит способ пробраться ко мне.

Глава 42

Как только я вхожу на кухню, Фредди сворачивает на экране компьютера страницу, которую до этого момента внимательно изучал, и поворачивается ко мне лицом.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

Я останавливаюсь как вкопанная – тот факт, что он обратился ко мне и, то есть, признал, что я существую, кажется мне странным. В течение последних двух недель он, накрывая для меня стол, ни разу со мной не заговаривал и даже не смотрел в мою сторону. Он вел себя так на протяжении всей моей работы в доме Бэрдов. И вот теперь он решил со мной заговорить?

Я долго, примерно с минуту, молча смотрю на него, после чего, слегка откашлявшись, отвечаю на заданный им вопрос:

– Я чувствую себя хорошо.

– Вы уверены?

Я снова откашливаюсь – выигрываю время, чтобы подобрать подходящие слова.

– Я устала. У меня большое горе, и мне нелегко…

Меня так и подмывает добавить: А тут еще вы со своими вопросами.

Фредди смотрит на меня с некоторой опаской:

– У вас нет никого, с кем вы могли бы общаться? Может, жить в другом месте?

– Вы что, хотите, чтобы я покинула этот дом?

– А вы разве не хотите его покинуть?

В течение нескольких секунд я смотрю в пол, а затем отвечаю:

– Нет. – Затем я поднимаю взгляд на повара и добавляю: – Я хочу сказать, не сейчас.

– Разве вы не хотите пожить у кого-нибудь из своих друзей?

Я сразу же думаю об Амелии. Она еще несколько раз присылала мне сообщения. Я просила ее не беспокоиться за меня в ответных сообщениях. В последнее время сообщения от нее приходят намного реже.

– А как насчет того, чтобы пожить какое-то время с кем-нибудь из ваших родственников? – интересуется Фредди.

– У меня никого не осталось, – отвечаю я. Если Фредди взял на себя труд хоть что-то разузнать про меня, ему наверняка об этом известно.

К моему удивлению, я вижу на его лице сочувственное выражение.

– Я беспокоюсь… – говорит он, внимательно разглядывая миску, которую протирает полотенцем уже добрую пару минут. Затем он сворачивает полотенце в тугой узел. – Что-то опять идет не так.

Я удивленно моргаю:

– Опять?

– Ну да. Что-то не так со всем этим. – Повар озабоченно морщится: – Я наблюдаю за семейством Бэрд уже много лет. Они уверены, что я ничего не замечаю. Я, конечно, не высовываюсь и делаю то, что мне говорят, но я многое вижу и слышу тоже. – Фредди снова смотрит на меня с явной опаской. – И еще одно: я не пытаюсь всему этому помешать, это правда, хотя мог бы. Прошу меня простить за то, что я этого не делаю.

Я делаю шаг в сторону Фредди.

– За что вы извиняетесь? Вы же работаете на кухне. А я здесь для того, чтобы выполнять обязанности лженяни. Ваша работа не имеет ко мне никакого отношения.

– Еще как имеет. Вы только посмотрите, что происходит. Они вынудили вас жить здесь.

– Это не навсегда, – тут же возражаю я. – Только до тех пор, пока я не приду в себя.

– И когда это произойдет? – Фредди поднимает брови. Я слышу в его голосе некое предостережение. – Они не захотят, чтобы вы увольнялись. Вы, конечно, можете попытаться. Можете объявить им, что чувствуете себя намного лучше. Но они найдут способы удержать вас здесь – они всегда так делают.

Они всегда так делают.

– Я здесь только до празднования дня рождения Пэтти, а затем срок моего контракта заканчивается.

Фредди ничего на это не отвечает. Но что-то в его молчании меня настораживает – а точнее, даже не в нем, а в том, что повар сказал несколько минут назад.

– А почему вы спросили, как я себя чувствую? Вы имели в виду мое плачевное состояние, связанное с тем, что случилось с Джонатаном, или говорили о чем-то другом?

– Да, я говорил кое о чем другом, – отвечает Фредди. – Я в первую очередь имел в виду не ваше эмоциональное состояние. Вы ведь, кажется, и физически чувствовали себя неважно?

– Ну да, мне нездоровилось. У меня было кишечное расстройство. Поэтому я почти ничего не ела. Я все еще… Все еще переживаю из-за Джонатана. Но мне уже лучше. Вы не находите, что сегодня я выгляжу лучше?

Фредди оставляет мой вопрос без ответа.

– А как насчет галлюцинаций? Постоянной сонливости? Странных сновидений?

Что он имеет в виду под странными сновидениями? То, что во сне я вспоминаю последние моменты, проведенные с Джонатаном? Он отправился на встречу с друзьями, а я осталась дома. От этих воспоминаний моя подушка становится мокрой от слез. Я хорошо помню, как сказала Джонатану перед уходом: Не засиживайся допоздна. По крайней мере, я хотя бы поцеловала его на прощание. А он дважды пожал мои руки. Первое пожатие означало, что он любит меня, второе – что будет думать обо мне.

Я в тоске закрываю глаза. Слава богу, что мы успели проститься друг с другом.

– Я была совершенно выбита из колеи, – говорю я, обращаясь к Фредди. – Вы не забыли, что у меня погиб жених? Ведь Джонатан умер из-за передозировки наркотиков…

– Но вы-то так не думаете.

Теперь моя очередь удивленно поднимать брови.

– Знаете, все то, что случилось в прошлом, с Анной и Терезой, даже с Пэтти, всегда казалось мне подозрительным. Всегда. А теперь еще и Джонатан…

Я чувствую, как после этих слов по спине у меня волной бегут мурашки.

– Что вы хотите этим сказать?

Фредди делает паузу.

– Мне не нравится история с гибелью вашего жениха. Что-то здесь не так, и вы сами это знаете. Кто-то с ним разделался, Сара. Да, кто-то отправил его на тот свет. – Лицо повара принимает мрачное выражение. – И я боюсь, что если вы не будете соблюдать осторожность, то станете следующей…

Глава 43

Слова Фредди не идут у меня из головы – о трагических событиях прошлого, о его подозрениях по поводу случившегося с Джонатаном.

Неужели семейство Бэрд расправляется со всеми, кто начинает задавать вопросы, и потому их жертвой в конце концов стал и Джонатан? Выходит, нечто подобное случилось и с Терезой? Выходит, кто-то толкнул ее под колеса? Кто именно?

Только не Паулина – в этом просто не было бы никакого смысла. Она бы не стала убивать другого сотрудника обслуживающего персонала – такого же, как она сама. Для чего это могло быть ей нужно?

Я, конечно же, думаю о Колетт. Могла ли она убить няню, которая проработала в семье много лет и которую она, судя по всему, очень любила? Мне кажется, что это тоже крайне маловероятно.

Возможно ли, что мистер Бэрд кому-то заплатил, чтобы Терезу толкнули под колеса приближающегося автомобиля? Мои подозрения падают именно на отца семейства, потому что Стивен ничего подобного сделать не мог – он в то время был всего лишь подростком. Что, если мистер Алекс был обеспокоен тем, что няня может сделать общественным достоянием семейную тайну Бэрдов, и потому заставил ее замолчать навсегда?

А смерть Пэтти? Фредди считает, что она тоже была подозрительной – как, кстати, и гибель Джонатана. Но на этот счет у меня по-прежнему есть серьезные сомнения.

Да, мистер Бэрд настоящий монстр, а Колетт – самая настоящая сумасшедшая. Но они не стали бы убивать собственного ребенка.

Тут у меня в мозгу мелькает одна мысль, и я останавливаюсь как вкопанная рядом с комнатой, где стоит пианино.

Стивен. Как и его отец, он в обычных ситуациях кажется вполне дружелюбным. Но я знаю, что он очень легко выходит из себя. Так что он вполне способен – как он это тогда сказал – стереть другого человека в порошок.

Неужели Стивен убил свою сестру?

Мысль об этом до сих пор ни разу не приходила мне в голову. Нет, это невозможно. Сколько лет ему было, когда Пэтти умерла, – двенадцать? Он ни за что не причинил бы вреда маленькой сестренке. Я слышала, с какой любовью он говорил о Пэтти. Что же касается его родителей, то для них девочка была, без преувеличения, светом и смыслом жизни. Стивен никогда не стал бы делать ничего плохого по отношению к сестре еще и потому, что в этом случае ему пришлось бы действовать в одиночку – он ни у кого не нашел бы поддержки. Но, с другой стороны, если бы он это сделал, он остался бы единственным ребенком в семье. То есть человеком, который в конечном итоге унаследовал бы все семейное состояние.

А что, если для него это был своеобразный способ привлечь к себе внимание отца? А также – опять-таки если исходить из будущих перспектив – сконцентрировать в своих руках все деньги?

Я невольно прислоняюсь к стене, чувствуя головокружение.

Если Стивен был способен в детские годы придумать такой бесчеловечный план, я не сомневаюсь, что, став взрослым, он вполне способен на убийство ради того, чтобы сохранить свое преступление в тайне. Может быть, Тереза что-то заподозрила – и Стивен решил подстраховаться и полностью исключить вероятность того, что она кому-нибудь что-нибудь расскажет? А бедняжка Колетт и Паулина все это время пребывали в полной уверенности, что случившаяся трагедия произошла по воле несчастного случая.

А может, это мистер Алекс убил собственную дочь? Я помню, как несколько недель тому назад Паулина проговорилась, что, по ее мнению, у мистера Бэрда был роман с мисс Фонтейн, первой няней, – той, которая убежала среди ночи. Что, если Тереза узнала об этой истории и попыталась шантажировать мистера Алекса и он заставил ее замолчать навсегда?

Неужели Алекс Бэрд зашел настолько далеко, что решился и на убийство Джонатана? Мог он заплатить кому-нибудь из своих сотрудников, чтобы тот подкинул наркотики в шкафчик? А потом, поняв, что этим Джонатана не запугать, нанял еще кого-то, чтобы затащить его в темный переулок и вкатить огромную дозу наркотика, от которой у Джонатана остановилось сердце?

Неужели Бэрды способны на такое?

Я чувствую, как в груди моей снова возникает боль, и смаргиваю слезы, глядя на бесценные, отшлифованные до блеска мраморные полы. Жилище Бэрдов – золотая клетка, самая настоящая тюрьма, и я в последнее время по собственной воле живу в ней. В доме у людей, возможно, виновных в убийстве моего жениха.

Что я наделала?

Внезапно у меня возникает острое желание бежать. Схватить в охапку свои вещи и помчаться прямиком в полицию.

Я бросаюсь в ближайший коридор, тот, по которому можно добраться до лифта. Я не останавливаюсь даже для того, чтобы попрощаться с Колетт. И Паулине я ничего не собираюсь объяснять – мне просто хочется выбраться из этого дома.

Но тут я слышу у себя за спиной чьи-то шаги и застываю на месте.

В коридоре появляется мистер Бэрд-старший. Наши взгляды встречаются.

– Куда вы направляетесь? – прямо и просто спрашивает он.

По какой-то неизвестной мне причине я ничего не отвечаю и начинаю молча, медленно, дюйм за дюймом, пятиться от него по коридору.

Он пристально смотрит на меня, буквально сверлит меня глазами, но затем выражение его лица смягчается.

– Если вы собираетесь уйти от нас, то, пожалуйста, не делайте этого. – Мистер Бэрд складывает ладони в умоляющем жесте. – Пожалуйста, не надо. Вы нужны нам.

Я опускаю глаза, избегая зрительного контакта с ним.

– Я знаю, сейчас у вас трудные времена… Трудно даже представить, насколько трудные. Но ваше пребывание здесь очень помогает Колетт. Вы ведь сами это видите. Если бы вы только знали, как важна для нее возможность заботиться о вас. – Наши с мистером Алексом глаза снова встречаются, и я чувствую, как от переживаемых мною эмоций у меня начинает щипать в носу. – Благодаря вам в ее жизни появляется цель.

С нажимом произнеся слово цель, мистер Бэрд на какое-то время умолкает.

Я же размышляю обо всем, что сказал мне Фредди, и в голове возникают вопросы, которые я не успела ему задать. Например, о том, что ему уже доводилось видеть в доме Бэрдов, а также о том, что, по его мнению, происходит в нем сейчас. И еще о том, что имеет в виду мистер Бэрд, когда говорит о шансе, который я даю Колетт, чтобы сосредоточиться на чем-то важном, полезном для нее.

– Мне придется съехать от вас рано или поздно, – говорю я мистеру Бэрду. – Я не могу остаться здесь навсегда.

– Разумеется, нет, – говорит он, и я вижу в его глазах искорку понимания, которой не было во время нашего предыдущего разговора с ним. Помнится, он изо всех сил бил ладонями по столу и обвинял меня в том, что я не смогла предотвратить истерику Колетт в магазине игрушек. – Скоро вы снова окрепнете и сможете продолжать жить как раньше.

– А до этих пор…

– А до этих пор для вас лучше оставаться здесь. Мы будем рядом и сможем оказать вам любую необходимую помощь. И к тому же, – добавляет мистер Бэрд, – вы очень нужны Колетт.

– Но потом я от вас уйду, – твердо говорю я.

Мистер Алекс кивает, хоть и после короткой паузы, то есть принимает мое условие.

– Вы останетесь здесь до дня рождения Пэтти, – говорит он. – Колетт хочет, чтобы вы присутствовали на нем и разделили с ней всю радость этого праздника. Для нее это очень важное событие.

Я киваю, в душе надеясь, что мистер Алекс говорит правду. Но в завершение разговора он добавляет:

– Видите ли, если вы слишком поторопитесь с увольнением, она этого не перенесет. Нам бы не хотелось, чтобы вы всю оставшуюся жизнь испытывали чувство вины. Надеюсь, вы все это понимаете.

И с этими словами мистер Алекс Бэрд уходит.

Глава 44

Колетт чувствует, что меня что-то беспокоит. В течение последних двух дней я почти все время молчу и практически не выхожу из своей комнаты – пока наконец она не сообщает мне, что Пэтти просит меня с ней поиграть.

Я закрываю ладонями уши, когда Колетт зовет меня из-за двери, но все равно слышу ее голос:

– Пэтти соскучилась по своей сестричке. Выходите, прошу вас, и поиграйте с ней хоть немного.

Колетт, похоже, становится зависимой от меня. Чем дольше я остаюсь в доме Бэрдов, тем больше она вовлекает меня в свои фантазии, связанные с Пэтти.

Я чувствую, что тоже все больше нуждаюсь в Колетт.

К тому же меня очень беспокоит одно обстоятельство. Что будет, если я, как выразился мистер Бэрд, слишком потороплюсь с увольнением? Значит ли это, что, если я уволюсь сразу после дня рождения Пэтти, Колетт отправят в какое-нибудь заведение для душевнобольных?

Миссис Бэрд не сдается в своих попытках вытащить меня из комнаты. На следующее утро она снова стучится в мою дверь.

– Я думаю, нам надо прогуляться – нам всем, – с улыбкой говорит она, явно имея в виду и Пэтти тоже.

Мне не хочется никуда идти, но Колетт буквально вытаскивает меня из постели, помогает мне расчесать спутанные волосы и уговаривает меня одеться. Усевшись на стул, я нехотя натягиваю на себя джинсы и голубую блузку.

Паулина остается дома, так что на прогулку отправляемся только мы с Колетт. Ну и, разумеется, Пэтти.

Как только мы выходим на улицу, Колетт вручает мне темные очки, и я благодарна ей за это. Свежий воздух и яркое солнце в первый момент приводят меня в состояние шока, но мне все же приятно хотя бы ненадолго выйти из проклятого дома, в котором мне приходится находиться.

В последнее время у меня начались проблемы со сном. Сразу после смерти Джонатана я спала сутками, а теперь подолгу лежу, не смыкая глаз, терзаемая страхом и желанием сбежать.

Глядя в потолок, я часами думаю о Джонатане, с тоской вспоминаю нашу с ним квартирку. Мне ужасно хочется вернуться туда, где меня будут окружать хорошо знакомые мне предметы. Хочется прижаться лицом к подушке Джонатана, которая, я надеюсь, все еще хранит его запах.

Но, несмотря на все это, я продолжаю оставаться в доме Бэрдов. Я все еще нуждаюсь в Колетт. Всякий раз, когда мне удается убедить себя в том, что я должна оторваться от нее, пусть даже это будет непросто, я снова прихожу к пониманию, что пока не в состоянии это сделать.

Мы с Колетт идем по улице. Она держит меня за руку – слава богу, не раскачивая ее вперед-назад, как часто делают дети, а просто сжимает в ладони мои пальцы. Она понимает, что после стольких дней, проведенных взаперти, прогулка для меня – настоящее событие. Она ведет меня в Центральный парк, то и дело окликая Пэтти и прося ее не убегать далеко, но при этом ни на секунду не отпускает мою руку.

Я не сопротивляюсь ей и просто шагаю вперед, только теперь понимая, насколько необходима мне была эта прогулка на свежем воздухе, под яркими лучами солнца.

– Я подумала, что сегодня мы могли бы пообедать втроем, – говорит Колетт. – В парке есть одно прекрасное местечко, оно называется «Лодочная станция Леба». Вам не приходилось там бывать?

Я отрицательно качаю головой. Летом во время прогулок я несколько раз проходила мимо ресторанчика, о котором говорит Колетт, но внутри ни разу не была.

– Это чудесное заведение, – говорит Колетт и смотрит на меня с надеждой. – Мы любим туда ходить. Как думаете, вы выдержите визит туда сегодня?

Я киваю, и лицо Колетт светится от счастья – такой радостной я не видела ее уже давно.

Мы идем к лодочной станции медленным шагом – я уже давно не ходила пешком, если не считать передвижений по коридорам дома Бэрдов. По дороге мы несколько раз останавливаемся, чтобы полюбоваться клумбами, на которых цветут лаванда и анютины глазки. Я вдруг осознаю, как мне не хватает прогулок по парку с Джонатаном. Мне хочется, чтобы меня держал за руку он, а не Колетт. Она желает мне добра, ей хочется, чтобы я поскорее пришла в себя и обрела душевное равновесие. Но я мечтаю ощутить тепло пальцев Джонатана, почувствовать, как он гладит ладонью мою спину…

Я не могу примириться с мыслью, что мы с ним никогда больше не будем гулять вместе… что я больше никогда его не увижу…

На глазах у меня выступают слезы, но я усилием воли подавляю желание расплакаться и продолжаю идти вперед. Шаг, еще шаг, еще и еще. Я могу проявить слабость и утратить контроль над собой.

Колетт осторожно тянет меня за руку и направляет на другую тропинку, которая ведет в сторону заросшей высокой травой лужайки. Мы видим маленькую девочку, бегущую следом за своей собакой. Колетт окликает Пэтти и кричит дочери, что она тоже может побегать и поиграть. Девочка с собакой оборачивается и удивленно смотрит в нашу сторону, явно не понимая, к кому обращается Колетт. Но прежде чем малышка успевает что-нибудь сказать, мы минуем ее и идем по тропинке дальше.

Я немного устала и невольно вздыхаю с облегчением, увидев лодочную станцию. Место действительно красивое. Это единственный участок на береговой линии озера, где можно увидеть сооружения из натурального камня, кирпича и дерева. Отсюда, с окруженной белыми колоннами террасы, открывается вид на небоскребы, вздымающиеся к западу от Центрального парка. Неподалеку я вижу на воде, у самого берега, гребные лодки. Легкий ветерок шелестит кронами деревьев. Да, это на самом деле хорошее место для того, чтобы передохнуть.

Мы с Джонатаном действительно несколько раз проходили мимо, но ни разу не задерживались здесь, чтобы перекусить. Теперь я об этом жалею.

Женщина-администратор ресторанчика провожает нас к столику на открытом воздухе. Я с восхищением разглядываю белоснежные скатерти, наслаждаюсь видом водной глади – и вдруг меня накрывает сильнейшее ощущение дежавю. Мне кажется, что я здесь уже была когда-то, сидела здесь же, в обеденной зоне ресторана на открытом воздухе. Но я точно знаю, что это не так.

– С вами все в порядке? – спрашивает Колетт, с любопытством глядя на меня.

Я ничего не отвечаю.

Мы делаем заказ и молча едим. Колетт, впрочем, предпринимает попытки завязать легкую беседу. В качестве темы она выбирает погоду, но мне она неинтересна, и разговор сам собой сходит на нет.

Продолжая молчать, я смотрю в свою тарелку, затем перевожу взгляд на пруд, лодки. Лучи солнца яркими бликами отражаются от поверхности воды.

Я наблюдаю за людьми, которые фланируют передо мной взад-вперед, наслаждаясь погожим солнечным днем. Похоже, у них в жизни все прекрасно. Любовники держат друг друга за руки. Люди, пришедшие в парк на прогулку всей семьей, спускают лодки на воду. На густой траве лужайки играют дети.

В тарелке на нашем столике остывают тефтельки и спагетти, заказанные для Пэтти.

Глава 45

Мы вовсю занимаемся планированием дня рождения Пэтти. Заказ на доставку продуктов сделан, на праздничный торт – тоже. Все это, к радости Колетт, привезут одновременно.

Она полагает, что, если я буду заниматься каким-нибудь делом, мне будет легче пережить обрушившееся на меня горе. Однако я ни о чем и ни о ком не могу думать, кроме Джонатана.

Я слышу, как Паулина разговаривает по телефону с представителями детского развлекательного центра в Бостоне, откуда должны доставить карусель.

– Нет, нас не устраивает, что все детали и механизмы прибудут одновременно. Нам нужно, чтобы их доставляли поэтапно, – говорит домработница, а затем, видимо, выслушав ответ собеседника, продолжает: – Да, верно. Распределите весь процесс доставки на двухнедельный период. Все придется поднимать на верхний этаж здания на грузовом лифте. – Снова следует пауза. – Да, большое вам спасибо за понимание. Мы с нетерпением ожидаем прибытия оборудования.

Мы с Паулиной обмениваемся понимающими взглядами, и я вижу, как она раздраженно стискивает зубы. Никому из нас не хочется, чтобы соседи видели, как детали карусели будут поднимать в пентхаус, и сплетничали по этому поводу. Все это надо сделать, не привлекая чьего-либо внимания.

– Это будет очень важный день, большое событие, – говорит, обращаясь ко мне, Колетт. – Нам надо начинать думать о том, кого мы пригласим на день рождения Пэтти, уже сейчас.

Я невольно поднимаю брови: у меня по-прежнему не укладывается в голове, как мы решим вопрос с гостями, то есть что они подумают, когда поймут, что Пэтти, то есть именинницы, на самом деле не существует.

– Знаете, мне хочется дать гостям побольше времени, чтобы подготовиться к празднику, – продолжает Колетт. – Нам нужно позаботиться о том, чтобы все приглашенные смогли принять в нем участие – раз уж для нас это самое важное событие в этом году.

Я жду, что Колетт сейчас представит список гостей, которых следует пригласить. В него, по всей видимости, будут включены имена детей, живущих в том же доме, хотя, скорее всего, этим дело не ограничится. Разумеется, в список должны попасть те, кого Колетт помнит. Но проблема в том, что им сейчас должно быть по двадцать или чуть больше лет. У кого-то из них, возможно, уже есть свои дети.

Однако, вопреки моим ожиданиям, Колетт не передает мне никакого списка – и при этом выжидательно смотрит на меня. Проходит минута. Я продолжаю смотреть на миссис Бэрд, не понимая, что от меня требуется. Выражение глаз Колетт начинает меняться – в нем мелькает тень раздражения. И тут вдруг до меня доходит, к чему она клонит. Мои плечи резко расправляются словно сжатая, а затем отпущенная пружина. Колетт хочет сказать, что список гостей должна составить я сама.

Но я тем более не знаю никаких детей, которых можно было бы включить в число приглашенных.

– Я уверена, что вы об этом позаботитесь, – говорит Колетт, вставая с дивана. – Речь идет о тех детишках, которых мы уже приглашали на праздники, устроенные в честь Пэтти…

Каких еще детишках?

– Это те дети, с которыми Пэтти любит проводить время… – продолжает Колетт. – Я хочу, чтобы рядом с моей дочкой в день ее рождения были ее лучшие друзья.

Но мне прекрасно известно, что таких детей нет.

От отчаяния мне хочется кричать. Какие дети?

Не могу же я ходить по улицам и стучаться в двери соседних домов, чтобы набрать нужное количество гостей. Родители будут смотреть на меня как на сумасшедшую. К тому же многие жители Верхнего Уэст-Сайда могут знать Бэрдов, а следовательно, им почти наверняка известно, что Пэтти давным-давно умерла. Если они начнут обсуждать мой визит, слухи о нем очень быстро распространятся по всему району. Никто из тех, кто проживает в радиусе двадцати кварталов от дома Бэрдов, ни за что не поведет своего ребенка или детей на день рождения к Пэтти Бэрд, которой уже два десятка лет нет в живых. Не сомневаюсь, что вся эта история распространится по городу со скоростью лесного пожара.

Я думаю обо всем том, что мы уже проделали, планируя и готовя детский праздник. Например, о заказанных продуктах, сладостях и украшениях.

Можно ли пригласить на такой праздник детей-актеров? Например, какую-нибудь детскую актерскую труппу с Бродвея, хорошо заплатив?

Однако сиюминутный энтузиазм, который вспыхивает в моей душе при этой мысли, тут же угасает, и плечи мои снова ссутуливаются. Я понимаю, что эта идея никуда не годится. Люди не смогут держать рты на замке. Наш детский праздник будет роскошным и необычным – и вокруг него неизбежно возникнут всевозможные сплетни. Люди начнут судачить о том, что Колетт давно уже пора отправить в сумасшедший дом.

Я должна собрать на мероприятие людей, которые будут молчать. Но как? И где их взять?

Как решали эту проблему няни, которые работали в доме Бэрдов до меня?

– Ладно… – медленно произношу я, а мой мозг тем временем лихорадочно работает. Я смотрю на Паулину в надежде на то, что она мне что-то подскажет – например, куда можно обратиться, чтобы собрать на день рождения Пэтти достаточное количество детей.

Но Паулина, забрав со стола чашки с остатками кофе, выходит с кухни.

– Еще нам нужно будет подготовить и разослать приглашения. Я знаю отличное место, где их можно напечатать, – говорит Колетт. – Вы не возражаете, если мы совершим еще одну прогулку и посетим типографию?

В типографию нас отвозит Генри. Когда мы прибываем на место, я пытаюсь как можно подробнее расспросить Колетт о том, чего именно она хочет. Например, кому рассылать приглашения? И где мне найти детей, которые примут участие в празднике?

В конце концов, она устраивает подобные мероприятия уже двадцать лет подряд и, конечно же, сможет рассказать мне, как именно она все организовывала прежде. Кого именно она привозила в пентхаус здания на Западной Семьдесят восьмой улице и рассаживала вокруг праздничного стола? Кто распевал традиционную песенку «С днем рожденья тебя»? Не может быть, чтобы это были только Колетт, Паулина и одна из нянь.

Если только речь не идет о воображаемых детях. Нельзя исключать, что Колетт просто сделает вид, что на празднике присутствуют ребятишки. То есть она просто убедит себя в том, что мы разослали приглашения, а на самом деле они отправятся в помойку.

Колетт тем временем с радостным воодушевлением разглядывает образцы открыток и рассуждает о виньетках и макетах, восхищаясь вариантами цветных композиций художников, работающих в малых жанрах.

– Нужно, чтобы дети приехали с родителями, – сообщает она мне. – Нельзя, чтобы их просто оставили одних, как в прошлый раз. Я хочу, чтобы кто-то сопроводил их до квартиры.

Я с трудом подавляю новую вспышку беспокойства – выходит, надо будет собрать еще и воображаемых родителей?

– К тому же нужно, чтобы дети были красиво одеты, – продолжает Колетт. – У нас будет карусель, на которой все они смогут кататься, но они должны быть нарядными. – Колетт с улыбкой смотрит на меня: – Надеюсь, вы сможете решить и этот вопрос, дорогая?

Я пытаюсь что-то ответить, но лишь беззвучно шевелю губами.

Колетт разглядывает еще один набор открыток, которые можно использовать в качестве бланков для приглашений.

– Я не хочу, чтобы вы все сделали так, как это в прошлый раз устроила Анна, глупая девчонка. Никто не пришел – вы можете такое представить? – Колетт обхватывает ладонью собственное горло. – Я серьезно – никто, Сара. Я ее чуть не убила. Она заявила, что разослала приглашения, а потом спросила у меня, вижу ли я приехавших на праздник детей. Но там никого не было. А она все тыкала в пустое место пальцем и твердила: «Да вот же они. Вы что, не видите?» Но никаких детей не было. Это был такой позор. Нам пришлось как-то отвлечь Пэтти и перенести праздник – иначе бы девочка ужасно расстроилась.

Вот, значит, как. Я едва не совершила ошибку, которую до меня уже допустила Анна. Выходит, мне придется искать где-то реальных малышей для участия в реальном детском празднике. То есть мне предстоит убедить их матерей приехать к Бэрдам и привезти с собой ребятишек. Ну и каким же образом, спрашивается, я смогу это сделать?

Я открываю на своем телефоне сервис «Гугл Карты» и начинаю изучать местность сначала в радиусе тридцати, а потом сорока кварталов от Западной Семьдесят восьмой улицы. Через некоторое время мое внимание привлекает одна из улиц Гарлема, а именно 125-я.

Колетт, держа в руке еще один, уже далеко не первый альбом с образцами, показывает мне очередной понравившийся ей вариант приглашения. Рисунок в светлых пастельных тонах. На нем изображен ездящий по кругу игрушечный поезд, из окон которого высовываются улыбающиеся мультяшные персонажи – львы и зебры. На площадке последнего вагона висит клоун. Над поездом большими яркими буквами написано: «Вы приглашены!»

Я смотрю на открытку и чувствую, как земля начинает уходить у меня из-под ног. Резкий спазм сводит живот.

Едва успев наклониться, я содрогаюсь в мощном приступе рвоты.

Глава 46

– Что происходит? – вскрикивает Колетт и, отпрянув, в шоке смотрит на мгновенно отброшенный ею и теперь лежащий на полу альбом, залитый рвотой, и лужу вокруг него.

К нам подбегает женщина-менеджер. Увидев меня и отвратительную массу, распространяющую кислую вонь, она, прижав ладони ко рту, разворачивается на каблуках и исчезает где-то в глубине помещения – наверное, она собирается принести тряпку или бумажные полотенца. Я, глядя на результаты содеянного мной, понимаю, что ей скорее понадобится ведро с водой и швабра.

Сгорбив плечи, я стараюсь не запачкать одежду – точнее, одежду Колетт: на мне ее кашемировый свитер, который она, скорее всего, больше никогда не наденет.

– Ради бога, извините… – бормочу я, морщась от бьющего мне в ноздри омерзительного запаха.

Я никак не могу объяснить случившееся. Приступ рвоты оказался очень сильным и совершенно внезапным. Еще за какие-то полсекунды до того, как Колетт показала мне образец приглашения, я чувствовала себя абсолютно нормально. Теперь открытка с игрушечным поездом и улыбающимися животными безнадежно загажена.

– Простите, – повторяю я, чувствуя, что готова буквально провалиться сквозь землю от смущения. Со мной давно не случалось такого, а уж тем более в шикарном магазине, где из динамиков негромко звучит Четвертая симфония Брамса, а полы застелены дорогими коврами. К моему ужасу, остатки моего завтрака – а я с утра успела съесть круассан с малиновым джемом – валяются на полу всего в нескольких дюймах от дизайнерских туфель Колетт.

Возвращается женщина-менеджер с целой упаковкой бумажных полотенец. На ее мрачном лице одновременно читаются злость на меня и озабоченность по поводу неожиданного происшествия. Запах, который быстро распространяется вокруг, просто отвратителен. Альбом с образцами приглашений безвозвратно погублен. Ковер придется чистить шампунем. Магазин наверняка придется закрыть до вечера.

Колетт, как и женщина-менеджер, тоже действует быстро. Она старательно вытирает меня бумажными полотенцами и делает все возможное, чтобы отчистить те места на одежде, на которые все же попали брызги слюны и рвоты. Затем она спрашивает менеджера, где находится ванная комната. Женщина указывает ей путь, и Колетт осторожно ведет меня в нужном направлении, приобняв одной рукой за плечи.

– Вы в порядке, Сара? – спрашивает она, едва успев притворить за нами дверь в санузел. – Что произошло? Может, у вас пищевое отравление? Или расстройство желудка? Вам нужен врач?

– Со мной все будет хорошо, – говорю я и наклоняюсь, чтобы умыться холодной водой. Затем я тщательно выполаскиваю рот и сплевываю в раковину.

– Бедная, бедная девочка. Мне так жаль, что вы плохо себя чувствуете. – Колетт достает из сумочки несколько бумажных носовых платков и смотрит на мое отражение в зеркале. – Вы такая бледная.

Я тоже внимательно вглядываюсь в собственное отражение. Лицо у меня действительно сильно побледнело, глава ввалились, на лбу выступила липкая испарина.

– Давайте-ка покажем вас врачу, – предлагает Колетт, похлопывая меня по спине. – Я вас отвезу.

Через несколько минут мы с ней выходим из магазина. Колетт просит женщину-менеджера включить в счет весь нанесенный ущерб.

– Мы все оплатим, – говорит миссис Бэрд.

На улице мы некоторое время ждем, пока подъедет Генри. Я все еще пребываю в полуобморочном состоянии. Меня штормит. Качнувшись вперед, я, чтобы сохранить равновесие, инстинктивно делаю шаг назад и, стараясь не упасть, прислоняюсь бедрами к Колетт.

Должно быть, все это результат недосыпа. К тому же, если не считать круассана, который Колетт заставила меня проглотить утром, со вчерашнего дня я практически ничего не ела.

Сев в машину, я прислоняюсь виском к прохладному боковому стеклу и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на пульсацию в голове.

Автомобиль останавливается. Ехали мы совсем недолго. Колетт помогает мне выбраться из салона. Появляется медсестра. Меня сажают в инвалидное кресло и везут в здание и дальше по коридору. Я словно наблюдаю за всем этим со стороны – мое сознание затуманено.

Я ощущаю ужасную усталость. Мне тяжело держать голову вертикально, и я склоняю ее на плечо. Глаза слипаются. Тошнота отступила, но теперь у меня ужасно стучит в голове…

– Где мы? – спрашиваю я едва слышно, но даже это дается мне с большим трудом. Язык словно окаменел.

– У доктора, – говорит Колетт. Она идет по коридору рядом со мной и медсестрой, которая толкает инвалидное кресло. Мы минуем несколько дверей.

Неужели мы все же приехали к семейному доктору – тому самому, которого Колетт так ненавидит? Нет, она бы вряд ли так со мной поступила.

Я хочу задать ей вопрос, но решаю этого не делать. Голова падает на грудь, глаза снова закрываются. Наконец кресло-каталка, в котором меня везут, останавливается. Я слышу звук закрывающейся двери. Медсестра приподнимает меня с кресла и укладывает на кушетку, и тут же в помещении загорается яркий свет. Голоса Колетт и медсестры превращаются в легкое эхо и затихают. Последнее, что я помню, – это то, что Колетт сжимает мои пальцы. Я, вспомнив, как это делал Джонатан, жду второго пожатия – того самого, с помощью которого он давал мне понять, что будет думать обо мне. Но его мне не дождаться…

* * *

Я прихожу в себя в полумраке комнаты, не похожей на врачебный кабинет. Я укрыта чем-то теплым и мягким, совершенно не похожим на жесткие и колючие больничные одеяла. На стенах я вижу дорогие красивые обои, окно закрывают тоже весьма недешевые шторы.

Итак, я снова в доме Бэрдов. Но комната, в которой я нахожусь, не гостевая. Что-то кажется мне странным, но я не сразу понимаю, что именно.

Потом, однако, до меня доходит: я лежу в кровати Пэтти с балдахином – той самой, в виде замка.

Я пытаюсь сесть, но боль тут же вонзается в мой мозг, словно гвоздь, который вогнали мне в голову ударом молотка. Я вскрикиваю и морщась оглядываюсь по сторонам. Занавески розового цвета, того самого, который, по словам Колетт, так любит Пэтти, задернуты. Горит лишь небольшая лампа в углу. На полках я вижу нагромождение игрушек – кукол, статуэток, плюшевых зверушек.

Перевернувшись на бок, я пытаюсь, опираясь на локоть, спустить ноги с кровати. Однако боль снова пронзает мою голову в тот самый момент, когда я пытаюсь привстать. В глазах у меня вспыхивают разноцветные звездочки. Поэтому я снова ложусь на спину, чувствуя страшную тяжесть в руках и ногах.

Я несколько раз моргаю, надеясь, что это поможет прогнать головную боль. В комнате, кроме меня, никого нет, в доме стоит тишина. Поскольку занавески на окне задернуты, трудно определить, какое сейчас время суток. Сколько времени я проспала? Сейчас уже утро – или же тот день, когда мы с Колетт отправились заказывать приглашения на детский праздник, еще не закончился?

Я замечаю, что на мне больше нет кашемирового свитера. И брюки, которые выбрала для меня из своего гардероба Колетт, тоже исчезли. Я с головы до пят облачена в старомодную ночную рубашку из хлопка – с длинными рукавами со сборками на запястьях, вышитым лифом и пуговицами, которые застегнуты на мне до самого горла. Видимо, это Колетт надела ее на меня. Такие ночные рубашки носили девочки много десятилетий назад.

Колетт не заходит меня проведать, Паулина тоже. Время течет медленно, и в конце концов я снова погружаюсь в дремоту. А когда вновь просыпаюсь, что-то подсказывает мне, что уже наступила ночь.

Я предпринимаю еще одну попытку привстать в надежде, что мне все же удастся слезть с кровати, освободиться от ночной рубашки и выйти в коридор.

В это время дверь комнаты открывается.

Сквозь дверной проем в спальню Пэтти врывается поток ослепительно-яркого света.

Кто-то подходит к кровати – поначалу я не могу разобрать, кто именно. Я вижу лишь огромную движущуюся тень.

Наконец я понимаю, что передо мной мистер Бэрд. Меня передергивает, хочется пнуть его ногой и сказать ему, чтобы он убирался. Он, конечно, явился, чтобы обрушить на меня угрозы. И чтобы рассказать мне про то, что случилось с Джонатаном…

Но тут тень перестает двигаться. Я моргаю, чтобы глаза быстрее привыкли к свету, и наконец отчетливо различаю лицо человека, стоящего рядом со мной. Я ясно вижу линию его подбородка, квадратные плечи.

Это не мистер Алекс Бэрд – это Стивен.

Глава 47

Что ему нужно?

Я подтягиваю к себе ногу. Если он подойдет слишком близко, я ударю его коленом так, чтобы сделать максимально больно. Я не позволю ему прикасаться ко мне, не позволю схватить меня за руки. Но мою ногу сводит от напряжения, и я не уверена, что смогу нанести удар.

Стивен не кричит и не ругается. Вместо этого он кладет руку мне на лоб и, проверив температуру, отводит ее от моего лица.

– С вами все будет хорошо, – говорит он.

Я отползаю от него как можно дальше. Но он откидывает в сторону одеяло и подсовывает ладонь мне под спину. Потом он просовывает вторую руку под мои лодыжки и шепчет:

– Я заберу вас отсюда.

Мое сердце сбивается с ритма. В его голосе ясно слышится тревога. Он поднимает меня на руки, словно хочет меня от кого-то защитить.

– Стиви, – шепчу я и тут же поправляю сама себя: – Стивен. Что происходит?

Он по-прежнему держит меня на руках, прижимая к себе. Это на него совершенно непохоже – во всяком случае, он никогда прежде не вел себя таким образом по отношению ко мне. Единственным исключением можно, пожалуй, считать нашу первую встречу, когда он был мил и любезен. Но это было до того, как я узнала, что он за человек и что за люди другие члены семейства Бэрд.

И все-таки что-то изменилось – этот Стивен какой-то другой, он отличается от прежнего. Видимо, я чего-то не знаю. Чего именно?

Я зажмуриваю глаза, в которые бьет яркий свет. Когда Стивен поднимает меня с постели, мне резко становится плохо. Но выбора у меня нет – мне остается лишь подчиниться ему. Даже если бы я запротестовала, он наверняка не обратил бы на это никакого внимания. Поэтому мне ничего не остается, кроме как положить голову ему на грудь. Стивен выносит меня из комнаты на руках.

Мы медленно продвигаемся по коридору, который, похоже, растянулся на целую милю, не меньше. Сноп света снова ударяет меня по глазам, когда мы выходим в вестибюль. Входная дверь, за ней свобода – и все это в нескольких шагах.

Стивен берется за дверную ручку, но повернуть ее ему мешают мои ноги, поэтому он, замешкавшись, на мгновение замирает. Он не хочет разжимать руки, потому что опасается уронить меня на пол. Но останавливаться нельзя. Я, собравшись с силами, начинаю осторожно опускать ноги, готовясь принять вертикальное положение. И вот наконец мне это удается. Я стою без поддержки, хотя и неуверенно.

Стивен окидывает взглядом вестибюль, но вокруг никого нет. Он поворачивается ко мне:

– Я посажу вас в такси. Вы можете какое-то время пожить у меня.

– Я с вами никуда не поеду.

– Почему? Здесь вам больше оставаться нельзя.

Я испытующе смотрю на собеседника:

– Что вы делаете?

– Помогаю вам выбраться отсюда.

– Но почему?

– Потому что что-то явно не в порядке. Кто-то старается сделать так, чтобы вы болели – или, по крайней мере, плохо себя чувствовали.

– Так что же тогда здесь происходит? – Я прищуриваюсь: – Меня что, чем-то травят?

Глаза Стивена широко раскрываются от изумления:

– Нет! Мы бы никогда не пошли на такое.

– А как насчет Джонатана? Он ведь не употреблял наркотики. И никогда бы даже не прикоснулся к ним. А история с его увольнением? – Я направляю на Стивена указательный палец: – Кто-то из вас подкинул порошок в его шкафчик.

Стивен опасливо смотрит в сторону коридора и продолжает тише:

– Я не имел к этому никакого отношения. Это была идея отца – подбросить ему наркотики. Мы не могли позволить ему совать нос в наши дела и задавать вопросы. Он ведь звонил в фирму, Сара.

Я невольно открываю рот – мне хочется закричать. Но сделать это я не успеваю.

– Господи боже, – продолжает Стивен, – он звонил людям и расспрашивал их про Пэтти. Половина сотрудников фирмы не знает, что двадцать лет назад у отца и Колетт была маленькая дочка. А я ведь с самого начала говорил вам, что конфиденциальность предельно важна.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу и шее.

– Джонатан не доверял никому из вас, ребята. Как же он был прав! А теперь вы… Вы его убили…

Мой голос слабеет и дрожит. Я представляю, как полицейские натыкаются на тело Джонатана в каком-то темном переулке. В руке его зажат неизвестно откуда взявшийся шприц. Никто не помог ему – он был один, совсем один.

– Все было не так, Сара, – умоляющим тоном бормочет Стивен. – Пожалуйста, поверьте мне. Мой отец хотел напугать его, но не собирался причинять ему ущерб. Мы бы никогда не зашли так далеко.

– Вы что, на самом деле думаете, что я вам поверю? Перестаньте. – Я стараюсь отстраниться от моего собеседника. – На вас лежит такая же вина, как и на вашем отце. То, что случилось с Джонатаном, – это ваших рук дело.

– Да нет же, – продолжает упорствовать Стивен, – говорю вам, все было не так, как вы себе представляете.

Я ничего на это не отвечаю и молча смотрю на него – Стивен, конечно, чертовски хороший актер. Да-да, именно так. Все члены семейства Бэрд годами играли свои роли. Они, можно сказать, профессионалы – все до единого.

В коридоре раздается шум. Мы оба – и я, и Стивен – испуганно вздрагиваем и смотрим туда, откуда донеслись какие-то звуки. Кто-то идет в нашу сторону.

Кто это? Паулина? Колетт?

А может, мистер Бэрд?

Кто бы это ни был, звук шагов быстро приближается, и становится ясно, что бежать мне уже поздно.

Глава 48

Стивен снова протягивает руку к ручке двери. От волнения сердце колотится где-то в горле. Если это мистер Бэрд, то он наверняка направляется сюда, чтобы остановить нас. Он не позволит мне выйти за пределы своего дома – даже если Стивен скажет, что собирается отвезти меня в свою квартиру.

Но это Колетт. Выбежав в вестибюль, она одним прыжком, словно кошка, преграждает нам дорогу. Воспользовавшись нашей растерянностью, она прижимается спиной к двери и вцепляется обеими руками в косяк. Она тяжело дышит, а в ее глазах я замечаю блеск, которого не видела никогда прежде.

– Подождите! – выдыхает она.

Стивен пытается заслонить меня, но я отбрасываю его руку, которую он хотел выставить вперед. Я больше не нуждаюсь в его помощи. Стараясь изо всех сил, я делаю шаг вперед.

– Уйди с дороги, – говорит Стивен, обращаясь к приемной матери. Тон, которым он произносит эти слова, вызывает у меня замешательство. Я еще никогда не слышала, чтобы он разговаривал с Колетт так грубо.

Колетт смотрит на меня:

– Не позволяйте ему увезти вас, Сара, пожалуйста. Вы не можете меня бросить.

– Я должна это сделать. Я уже провела здесь достаточно много времени.

С этими словами я зачем-то указываю на мою явно старомодную, длинную, до пола, ночную рубашку. Затем я делаю еще шаг в сторону двери, но внезапно чувствую сильное головокружение. У меня снова начинают подгибаться колени.

Нет, нет, нет. Нельзя, чтобы они заметили мою слабость.

Стивен с возмущением смотрит на Колетт:

– Ты что творишь? На кой черт ты насильно заставляешь ее находиться в комнате Пэтти? Зачем так одеваешь?

– Я ни к чему ее не принуждаю, – говорит Колетт. – Я о ней забочусь. Я свозила ее к…

– Что, опять к отцовскому доктору?

На лице Колетт появляется выражение замешательства.

Повернувшись ко мне, Стивен поясняет:

– Мне позвонила Паулина и сказала, что вы в очень плохом состоянии, что вам стало нехорошо в магазине и что Колетт привезла вас домой и держит в комнате Пэтти. Вы много часов были без сознания.

Тут Стивен внимательно вглядывается в мое лицо.

– Доктор давал вам какие-нибудь лекарства? – спрашивает он. – Вспомните, вы что-то принимали?

Я пытаюсь сосредоточиться и вспомнить, что со мной происходило после того, что случилось в магазине, – как мы ехали к врачу, как я оказалась в комнате Пэтти, – но не могу этого сделать. Все как в тумане.

Стивен снова поворачивается к Колетт:

– Ты что, ее чем-то одурманила?

– Что? – Колетт широко раскрывает глаза от изумления. – Да как ты можешь такое говорить?

Я чувствую смущение – как Стивен мог подумать о Колетт что-либо подобное?

– Ты давала ей свои таблетки?

– Что?! – возмущенно выкрикивает Колетт. Взгляд ее блуждает – она переводит его то с меня на Стивена, то обратно. Потом она хватает меня за руку: – Сара, я вам ничего такого не давала, поверьте. – Миссис Бэрд снова смотрит на Стивена и добавляет: – Даю слово.

– Тогда что со мной происходит? – говорю я, чувствуя очередной мучительный приступ головокружения и резкую боль в животе. – Почему на мне эта ночная рубашка? И почему я оказалась в комнате Пэтти?

– Просто Паулина решила поменять белье на вашей кровати. Она хотела все постирать. И вашу одежду тоже. – Колетт пожимает плечами: – Пэтти сказала, что ничего не имеет против.

Я смотрю на нее, не произнося ни слова.

Колетт, обращаясь к приемному сыну, говорит:

– У вас стресс, Стивен. Я знаю – то, что вы сказали, было не всерьез, вы просто разнервничались. Возможно, я знаю не обо всем, что происходит в этом доме. Но что-то в нем меняется – думаю, вы тоже это чувствуете. И это происходит уже в течение нескольких месяцев.

С этими словами Колетт обводит взглядом вестибюль, и ее начинает бить мелкая дрожь.

Я тоже чувствую озноб.

– Кому может быть нужно вредить Саре? – продолжает миссис Бэрд, по-прежнему обращаясь к Стивену. – Паулина ее обожает. Ваш отец тоже ни за что не сделал бы ничего подобного.

Интересно, думаю я, что бы сказала Колетт, если бы знала, что ее муж недавно мне наговорил…

– Сара. – Взгляд Колетт теперь снова излучает тепло. – Возвращайтесь в постель. Вам необходим отдых. В вашей квартире о вас некому будет позаботиться. – Миссис Бэрд ласково гладит мою щеку теплой, мягкой ладонью. Я чувствую, как снова слабеют ноги. – А я буду здесь, рядом, и всегда готова прийти к вам на помощь.

– Позвольте ей пожить в моей квартире, – пытается настоять на своем Стивен.

Колетт, однако, взмахом руки отметает его предложение:

– Нет, она должна оставаться здесь, со мной. – Миссис Бэрд осторожно берет меня за руку. – Я буду оберегать ее. Она слишком слаба, чтобы жить в вашей квартире в полном одиночестве.

От убаюкивающих интонаций Колетт веки мои тяжелеют, а мой мозг снова начинает погружаться в туман. Я так устала. Ужасно устала…

Да, я в самом деле больна, но скоро мне должно стать лучше. А Колетт – единственный человек, который может обо мне позаботиться. А если я уеду, что с ней будет? Мистер Бэрд прав – я нужна ей. Я должна помочь ей организовать день рождения Пэтти, иначе с Колетт случится беда.

Протянув руку, я опираюсь ладонью о стену, чувствуя, что силы покидают меня…

Потом я разворачиваюсь и, с трудом переставляя ноги, направляюсь – или, точнее, пытаюсь это сделать – в сторону гостевой комнаты, а не туда, где находится комната Пэтти. Больше всего на свете мне сейчас хочется лечь. Я надеюсь, что к завтрашнему дню я буду как новенькая, а еще через какие-то несколько дней состоится детский праздник по случаю дня рождения Пэтти, и тогда я смогу прервать все отношения с Бэрдами. Если мы с Колетт расстанемся после дня рождения ее дочери, это будет лучше и для нее, и для меня.

Колетт ведет меня за руку – обратно в мою комнату.

Глава 49

На следующий день мое самочувствие улучшается, а еще через сутки ко мне начинают возвращаться силы.

После ужасной сцены в магазине, где мы с Колетт выбирали пригласительные открытки, приступы рвоты больше не повторяются. У меня уже ничего не болит, головокружение тоже проходит. А самое главное, я больше не вижу и не слышу Пэтти. В игровую комнату я захожу лишь иногда по просьбе Колетт, и как только у меня появляется предлог ее покинуть, я ухожу оттуда.

Полностью выздоровев и окрепнув, я в течение нескольких дней помогаю Колетт с окончательными приготовлениями ко дню рождения Пэтти. Мы часами прикидываем, как именно следует разместить праздничные украшения, то и дело меняя свои планы на этот счет, поскольку находим более удачное решение. Повсюду в помещении, где будет проходить праздник, мы раскладываем мягкие игрушки – плюшевых слонов, жирафов и медведей. Обвешиваем миниатюрный игрушечный поезд – деревянный паровозик и несколько вагончиков – яркими лентами и бумажными гирляндами. Продумываем, как именно лучше расставить на праздничном столе приборы – тарелки для лакомств и чашки для сока.

Держа в руке блокнот, я тщательно записываю в него все пожелания Колетт, а также телефонные номера доставщиков продуктов, флориста и пекарни и последние инструкции, которые я должна им передать. Колетт хочет, чтобы я обзвонила их за день до мероприятия, чтобы окончательно подтвердить время доставки.

Когда привозят готовые пригласительные открытки, Колетт говорит мне:

– Так, теперь вам надо пригласить десять детей.

Мне удается найти шестерых детишек, чьи матери готовы привезти их на день рождения, на игровой площадке в одном из старой постройки кварталов Гарлема, на углу Ленокс-стрит и Западной 140-й улицы. Раньше мне никогда не приходилось здесь бывать. Мы с Колетт посещали много разных детских площадок, но так далеко на север никогда не заходили.

И вот теперь я здесь, сижу на скамейке рядом с комплексом конструкций для лазания. Матери, которых я собрала вокруг, смотрят на меня во все глаза, смеются и спрашивают, в своем ли я уме. Они явно ждут, что я вот-вот скажу, что все, о чем я говорила до этого, – просто шутка.

Я же вместо этого раздаю им нечто вроде анкет и говорю:

– Вы все должны это подписать.

Разумеется, я не называю это подпиской о неразглашении – мне не хочется никого пугать. Но, с другой стороны, я не хочу, чтобы люди пришли в дом Бэрдов неподготовленными. Я не допущу, чтобы они принимали решение вслепую, так, как я. Меня Бэрды ввели в заблуждение, но я не собираюсь поступать таким же образом в отношении матерей приглашенных детишек. Они должны понимать, во что ввязываются, и, возможно, каким-то образом подготовить к участию в необычном мероприятии и своих малышей. Нельзя, чтобы кто-то испортил праздник в честь дня рождения Пэтти.

И все же, когда я разговариваю с женщинами, меня не оставляет чувство вины.

Я объясняю им, что они не должны никому рассказывать о празднике, на который их приглашают. Ни единой душе, даже своим подругам.

Я понимаю, что мое предупреждение сокращает шансы на то, что женщины согласятся прийти к Бэрдам и привести своих детей. Но затем я достаю деньги и предлагаю каждой из матерей по пятьсот долларов, а также обещаю еще по столько же через неделю. К этому времени меня в доме Бэрдов давно уже не будет, но женщины об этом не знают. Деньги им пошлет Стивен, хотя ему тоже пока об этом неизвестно. Для подготовки ко дню рождения Пэтти он дал мне наличность, не желая, чтобы кто-то мог, отследив транзакции по кредитной карте, понять, что семья Бэрд решила устроить детский праздник в честь дня рождения давно умершей дочери. Денег я получила с запасом и теперь использую излишки, чтобы убедить матерей гарлемских детишек привести своих малышей на необычное мероприятие.

Женщины смотрят на купюры, которые держат в руках, и раздумывают о том, что получат еще. Видно, что предложение кажется им соблазнительным. Я внимательно наблюдаю за тем, как они читают одностраничный документ, который им нужно подписать.

Затем я сообщаю женщинам, что праздник продлится меньше двух часов, и прошу их приехать к трем часам пополудни. Еще я объясняю, что они должны принарядиться, а главное – одеть детей в самое лучшее, что у них есть. А потом напоминаю, что именинница, то есть дочь Колетт, существует лишь в воображении матери – а следовательно, если хозяйка будет говорить что-то странное, все, в том числе дети, не должны обращать на это внимания. Это будет нелегко, добавляю я, но, если все мы постараемся, мы сможем с этим справиться.

Наконец после долгой паузы, которая кажется мне бесконечной, и к моему великому облегчению матери одна за другой соглашаются принять мое предложение. Деньги, как обычно и бывает, делают свое дело. Женщины подписывают документ и обещают приехать.

Но детей только шестеро, а не десять, как хотела Колетт. Однако я убеждаю себя в том, что и этому следует радоваться.

Глава 50

Когда список гостей утвержден, начинается новый всплеск суеты. До дня рождения Пэтти остается два дня.

Мы заказываем воздушные шары в магазине на Коламбус-авеню, выбираем сладости в пекарне на Западной Восемьдесят первой улице, напоминаем фирме, доставляющей продовольствие, чтобы ее сотрудники не забыли привезти макароны с сыром, тосты, птифуры и чай для мам маленьких гостей.

Карусель – отдельная история.

Детали аттракциона привозят на огромном грузовике. Целая бригада рабочих собирает его в обеденном зале, лязгая металлом и жужжа электродрелями. В итоге ярко раскрашенные опоры и фигурки животных в красных кепках, верхом на которых, собственно, и предстоит кататься детям, занимают большую часть отведенного для них помещения.

Когда сборка наконец заканчивается, сооружение получается весьма внушительным. Специалисты, завершив свою работу, подсоединяют карусель к электропитанию и ненадолго включают ее. После того как аттракцион делает несколько пробных оборотов и сборщики убеждаются, что он работает нормально, они выключают карусель, собирают свои инструменты и покидают жилище Бэрдов. При этом они желают Колетт, чтобы детская вечеринка прошла успешно, и не спрашивают, почему они так и не увидели маленькую именинницу.

Когда все они уходят, Колетт выглядит просто пьяной от счастья. Она снова включает карусель и наблюдает, как под приятную, мелодичную музыку и мигание цветных фонариков симпатичные животные движутся по кругу и вверх-вниз. На платформе укреплены лошадка, единорог, медведь и тигр, снабженные красивыми, удобными седлами. Золоченая центральная стойка упирается в тент, похожий на купол цирка. Не нижней, внутренней стороне тента нарисованы ангелы в окружении роз и звезд. У лошади и единорога пушистые цветные гривы. У медведя на голове корона, а тигр дружелюбно улыбается.

Бриджет, парикмахер-стилист, с которой я уже знакома, не ошиблась, порекомендовав нам поставщика, у которого можно было заказать карусель. А Колетт – единственная известная мне женщина, которая могла позволить себе реализовать подобную идею на практике и физически разместить карусель в обеденном зале своего жилища.

Она не отрываясь смотрит на аттракцион, и глаза ее сияют. Потом она начинает настаивать на том, что Пэтти нужно хотя бы разок на нем прокатиться.

– Как вы думаете, – интересуется она, – на какой фигурке Пэтти лучше проехаться?

Я пожимаю плечами и предлагаю:

– Как насчет медведя?

Колетт, словно зачарованная, со счастливой улыбкой на лице покачивается в такт музыке.

– Медведь – это замечательный выбор, – говорит она. – Но ведь они все хороши, не правда ли? Вот, например, единорог… – Колетт подмигивает мне: – По-моему, это было бы здорово…

Колетт ждет от меня, что я пойду к карусели, но я остаюсь стоять на месте. Миссис Бэрд явно хочет, чтобы я прокатилась вместе с Пэтти, но я не в настроении для этого. Представив, как я буду кружиться на аттракционе под взглядом наблюдающей за мной Колетт, я начинаю нервничать.

Миссис Бэрд разочарованно цокает языком и, повернувшись на каблуках, уходит.

Карусель продолжает медленно вращаться. Музыка все еще играет, лампочки на аттракционе мигают. Никто не катается на аттракционе, кроме маленькой, симпатичной светловолосой девочки, которая существует лишь в воображении Колетт. И вдруг вид пустого крутящегося колеса с закрепленными на нем фигурками животных, ни на одной из которых никто не сидит, становится мне болезненно неприятен – как и пульсирующий свет цветных фонариков, а заодно и звуки музыки, которая, я это точно знаю, не привлечет желающих покататься. Приглядевшись, я прихожу к выводу, что и физиономии у животных не такие приятные, как мне представлялось поначалу. Зубы у тигра большие и острые, и теперь мне кажется, что он не дружески улыбается, а злобно скалится.

* * *

В день, на который назначен детский праздник, я просыпаюсь с ощущением, что внутренности у меня в животе стянуты в тугой узел. Я несколько раз осторожно вдыхаю и выдыхаю.

Мне непонятно, чем вызвано мое состояние и почему, помимо прочего, я чувствую себя такой усталой. В конце концов, мне нужно как-нибудь пережить день рождения Пэтти – и после него я смогу наконец уйти от Бэрдов.

Перед тем как покинуть свою спальню, я стараюсь хоть немного успокоить нервы. Для этого я начинаю вспоминать тетю Клару и ее советы – и так увлекаюсь, что в какой-то момент начинаю искренне сожалеть о том, что не могу снять телефонную трубку, позвонить ей и поинтересоваться, правильно ли, на ее взгляд, я поступаю.

Прежде чем шагнуть в коридор, я на всякий случай делаю еще один глубокий вдох-выдох.

Оказавшись в обеденном зале, я застаю там Колетт, которая украшает помещение. До начала праздника остается всего два часа, и я понимаю, что ей наверняка требуется моя помощь – во всяком случае, вид у нее такой, что сразу становится ясно: мое присутствие точно не будет лишним, а может, и не только мое. Миссис Бэрд явно пребывает в панике. То спокойствие, с которым она ухаживала за мной в последние недели, бесследно исчезло. Двигается Колетт чересчур быстро и суетливо.

– Все должно быть идеально, – говорит она.

Я смотрю на ее безукоризненно чистую и выглаженную одежду, над которой потрудилась Паулина, и вижу, что миссис Бэрд просто распирает рвущаяся наружу лихорадочная энергия.

– День рождения Пэтти – это совершенно особое событие. Мы должны быть уверены, что все пройдет без единой накладки.

Колетт столько раз повторяет эту мысль то на один лад, то на другой, что в конце концов я уже не могу с уверенностью определить, кому она это говорит – мне или себе самой.

Она хватается то за одно дело, то за другое, то, бросив все и нахмурив брови, начинает вытирать со стола несуществующие пятна.

Мне хочется увести ее куда-нибудь и сказать, что все и так организовано и подготовлено просто замечательно и что она может не беспокоиться – все пройдет как надо.

На столе расставлено угощение и разложены мешочки с подарками. Доставщики продовольствия, выполнив заказ, уехали. Воздушные шары тоже уже доставили, более того – их уже успели распределить по помещению, в котором будет проходить детский праздник. По сути, не остается ничего такого, чем Колетт могла бы заняться, но она просто не в состоянии усидеть на месте. Поэтому она в конце концов начинает поправлять украшения в центре обеденного зала, хотя в этом нет никакой необходимости.

Я тоже нашла себе дело: в сотый, наверное, раз проверяю, правильно ли разложены столовые приборы – ложки и вилки, подравниваю салфетки.

В дальнем от меня конце зала под музыку, которая почему-то кажется мне пугающей, продолжает кружиться карусель.

Я смотрю на свои часы. Дети скоро появятся.

Глава 51

Снизу звонит Малкольм – он сообщает, что первая группа гостей прибыла. Я спускаюсь на лифте в вестибюль здания и радостно приветствую мам детишек, словно мы с ними старые подруги, которые давно не виделись. Они улыбаются с едва заметным недоверием – вероятно, у них все еще сохраняются некие нехорошие предчувствия по поводу всего того, что я им наобещала и что может стать едва ли не самым странным и необычным событием в их жизни.

Но я вздыхаю с облегчением. Они все же приехали. Они это сделали.

Дети, как и я во время своего первого визита в дом Бэрдов, с восторгом рассматривают одеяние Малкольма. Один из мальчишек протягивает руку, чтобы потрогать сверкающие золоченые пуговицы на запястье консьержа. Малкольм воспринимает любопытство малышей с улыбкой, и я вижу, что дети и их матери сразу начинают чувствовать себя более раскованно.

Они оглядывают вестибюль, и малыши невольно раскрывают рты от изумления при виде огромного пространства – ничего подобного они никогда еще не видели. Один из них внимательно смотрит на кнопки лифта и, когда я нажимаю на самую последнюю и говорю ему, что мы сейчас поднимемся на двенадцатый этаж, радостно пищит:

– Ура, пентхаус!

Двери под хихиканье детишек медленно закрываются, и лифт начинает двигаться вверх.

Малыши возбужденно пихают друг друга – вокруг столько всего нового и необычного.

Выйдя из лифта в фойе двенадцатого этажа, они застывают было на месте, но я, не давая им возможности как следует осмотреться, торопливо веду их, словно коварный Крысолов, в обеденный зал, раздавая им красные леденцы на палочках, которые детишки торопливо разворачивают и суют в рот.

При виде карусели они разражаются радостными возгласами:

– Ничего себе! Да быть этого не может! Вы только посмотрите!

Разумеется, у всех тут же возникает желание прокатиться. Хотя мамы крепко держат детей за руки, нескольким из них удается вырваться, и они устремляются вперед.

– Не сейчас, не сейчас, – увещеваю я. – Потом покатаетесь. Сначала за стол.

Появляется Паулина. Я прошу ее проводить мам в одну из гостиных и сказать, что они могут отдохнуть, пока дети будут поедать угощение и играть, и что для них приготовлены птифуры и горячий индийский чай сорта «Дарджилинг». Паулина тут же уводит женщин, которые нисколько не возражают против этого. Дети, оставшись одни, садятся за стол.

Некоторые из малышей тревожно смотрят на закрывшиеся за их мамами застекленные створчатые двери, но тут же вспоминают о леденцах, которые держат в руках, и успокаиваются. В комнату входит Колетт, и все внимание малышей немедленно переключается на нее. Он нее исходит божественный аромат, и она разговаривает с детишками так ласково, что похожа на сказочную добрую фею.

На ней новое, с иголочки платье, вокруг шеи – бриллиантовое ожерелье, в ушах – огромные серьги, которые покачиваются где-то на уровне подбородка. Дети смотрят на нее с изумленным благоговением, их лица буквально светятся радостью. Видно, что благодаря присутствию в обеденном зале детей Колетт тоже находится в приподнятом настроении. Она показывает им воздушные шары, раздает сладости и рассказывает о том, что скоро им принесут праздничный торт.

Детский гомон то нарастает, то затихает, то снова усиливается, когда малыши в очередной раз начинают вертеться от нарастающего нетерпения. Им ужасно хочется забраться на карусель, и я их не виню. Соблазн для таких малюток действительно велик – яркие цветные лампы и веселая музыка притягивают их, словно магнит. Сидя за столом, они разговаривают о том, кто на каком животном хочет прокатиться.

Я, однако, замечаю, что Колетт начинает что-то тревожить. Она то и дело оглядывается на дверь, словно ищет кого-то. Я знаю, кого именно. Она ждет Пэтти. Колетт убедила себя, что девочка все еще занята приготовлениями к празднику.

Глава 52

Конечно, мне надо было догадаться остановить Колетт после того, как собравшиеся спели «С днем рожденья тебя». Когда пение стихает, одна из девочек интересуется:

– А где же именинница?

Разумеется, я должна на это отреагировать. Отвлечь детей, положив им на тарелки еще кусочек лакомства, или наконец объявить им, что теперь они могут покататься на карусели. Но я не успеваю этого сделать. Колетт поворачивается к двери и говорит:

– Вот она.

Уж не знаю, что и как объяснили детям, собравшимся на праздник, их мамы, но малыши явно находятся в замешательстве.

Когда же Колетт наклоняется к свободному стулу и говорит, обращаясь к пустому месту: «С днем рождения, моя дорогая девочка», а затем наклоняется еще ниже, чтобы поцеловать кого-то невидимого, глаза у детишек становятся размером с чайные блюдца. Некоторые из них начинают хихикать, наблюдая за тем, как Колетт одну за другой гасит свечи на праздничном торте.

Но тут Колетт говорит, что теперь дети могут встать из-за стола и поиграть. Второго приглашения малышам не требуется. Они тут же забывают о возникшей было неловкой ситуации – их мгновенно перестает интересовать, с кем это только что разговаривала тетя.

Один из мальчишек в спешке нечаянно толкает стол, и от этого толчка большая ваза с цветами, установленная в самом центре, сдвигается с места, наклоняется и едва не падает. Видно, что Колетт это небольшое происшествие расстраивает. Вернув вазу в центр стола, она стирает со столешницы осыпавшиеся от толчка блестки.

И тут я вдруг слышу его голос. Да, это он, мистер Алекс, ошибки быть не может.

– Какого черта? – рычит глава семьи Бэрд.

От неожиданности я замираю на месте – и все остальные тоже.

Мистер Алекс Бэрд стоит в дверях обеденного зала. Щеки у него темно-багровые от прилившей крови, он разъяренно пыхтит, оглядывая комнату.

Что он здесь делает? Я никак не думала, что он может появиться на детском празднике. Как я поняла, он никогда не присутствует на днях рождения Пэтти. Но, однако же, вот он, собственной персоной. И смотрит на собравшихся детей так, словно хочет только одного – чтобы все они куда-то разом исчезли.

Я смущена и озадачена. Мне казалось, что он будет рад, увидев, как мы организовали праздник, ведь он, по его словам, сам хотел, чтобы день рождения состоялся. Он ведь сам сказал: Устройте для Пэтти самую замечательную вечеринку, какую только можно представить. Он просил меня остаться и помочь с этим. И я так и сделала. Мистеру Бэрду были известны все детали плана мероприятия – Колетт каждый день за ужином только об этом и говорила. В течение нескольких дней подряд мистер Алекс, уходя по утрам на работу, видел рабочих, монтировавших карусель.

Неужели он думал, что дети, приглашенные на праздник, не захотят прокатиться? Что купленная Бэрдами карусель никогда не будет использована по назначению? Паулина смотрит на меня, затем переводит взгляд на мистера Бэрда – она явно пребывает в состоянии паники.

Но почему? Он ведь сам этого хотел… Я полагала, что все пройдет хорошо…

Он направляется ко мне, и я инстинктивно начинаю пятиться.

Я смотрю на карусель, на детей, которые все еще сидят на фигурках животных. И тут мистер Бэрд, глядя мне прямо в лицо, издает душераздирающий рев:

– Сара!

Дети замирают от испуга. Дверь гостиной, в которой находятся мамы приглашенных малышей, приоткрывается, и из-за нее выглядывает одна из них.

Следом за мистером Алексом в обеденный зал вбегает Стивен. Когда он видит, что в помещении полно детей, его глаза широко раскрываются от изумления. Он останавливается и тут только видит в задней части помещения вращающееся колесо разукрашенной карусели, воздушные шары и прочие праздничные детали интерьера. Сразу видно, что ему еще ни разу не приходилось видеть на подобных праздниках в честь дня рождения Пэтти реальных малышей.

И тут я вдруг понимаю, что сделала ошибку. Страшную ошибку.

Живот у меня сводит судорогой, к горлу подкатывает тошнота. Я знаю, в чем именно состоит мой роковой просчет.

Да, Анна в свое время не пригласила на праздник детишек – из осторожности, потому что знала, что лучше этого не делать. Да, Колетт расстроилась из-за того, что на день рождения никто не пришел. Но Анна кое-как выкрутилась, упорно твердя, что дети здесь, рядом (Вот же они, разве вы не видите?), и в конце концов ей удалось убедить в этом миссис Бэрд – хотя никаких гостей на празднике на самом деле не было.

Мне казалось, что я поступила правильно, пригласив на день рождения Пэтти реальных детей. Я думала, что именно этого от меня хотят члены семьи Бэрд – и в том числе Колетт.

Но я, увы, ошиблась. И вот теперь мистер Бэрд злобно кричит на меня, и ничего поправить уже нельзя.

Все дело в том, что я нарушила главное правило, соблюдению которого Бэрды придают особое, принципиальное значение. Я рассказала об их семейном секрете посторонним людям. Я ни в коем случае не должна приводить к ним в дом кого бы то ни было – чтобы никто чужой не мог увидеть, как Колетт общается со своей воображаемой дочерью. А я привела сразу двенадцать человек.

Какие бы обязательства о соблюдении полной конфиденциальности они ни подписали, они наверняка не станут молчать. Было крайне глупо с моей стороны рассчитывать на то, что они никому ничего не расскажут. Они наверняка не удержатся от этого, и ничего тут уже не поделать.

Вы слыхали про эту странную семью, которая живет на Западной Семьдесят восьмой улице? Их фамилия Бэрд.

Как я могла совершить такую глупость?

Если бы я могла раствориться в воздухе, я бы это сделала. Будь у меня возможность прижаться к стене и исчезнуть, я бы с радостью так и поступила, чтобы только никогда больше не видеть никого из членов семейства Бэрд.

А ведь мне казалось, что еще немного – и праздник закончится, пройдя без сучка без задоринки. Теперь же меня вот-вот вышвырнут пинком на улицу.

Я смотрю на Паулину. На моем лице, обращенном к ней, легко читается безмолвный вопрос: Почему вы меня не предупредили? Мне хочется выкрикнуть эти слова во весь голос. Почему вы не сказали мне, что никаких детей пускать в дом нельзя? Однако в последние дни я не делилась с домработницей планами организации вечеринки. По глупости я полагала, что это вовсе не обязательно. Но все же: почему она не остановила меня, когда я привела к входной двери в дом группу незнакомых людей – детей и их мам? Почему она не сказала мне: Вы что, с ума сошли? Чего бы ни требовала Колетт, приводить сюда посторонних детей, да еще в сопровождении взрослых, нельзя. Вам придется как-то их спровадить.

Паулина должна была уберечь меня от этой катастрофы, но она этого не сделала. Она меня даже не предупредила – ни словом, ни взглядом.

И вот теперь я стою с колотящимся сердцем и гневно смотрю на Паулину. У меня в глазах легко можно прочесть все вопросы, которые я хотела бы ей задать, но она не произносит ни слова. Однако подбородок ее дрожит мелкой дрожью, и она несколько раз оттягивает пальцами эластичный браслет у себя на запястье и отпускает его с резким щелчком. Судя по всему, она страшно напугана и просто не представляет, как мне помочь.

Так что я остаюсь в одиночестве и могу надеяться только на себя.

Глава 53

Мистер Бэрд переводит взгляд на Паулину:

– Сделайте так, чтобы эти дети ушли.

Паулина выполняет указание, которое ей дали. Это совсем не просто – ни один из приглашенных малышей не желает слезать с карусели.

– Нам еще не раздали мешочки с подарками! Я хочу еще покататься! – кричат они.

В обеденный зал выходят мамы малышей, и Паулина взглядом дает им понять, что им и их детям следует немедленно оставить дом, в который их пригласили.

– Ну, все. Праздник окончен, – объявляет она как можно более жизнерадостным тоном, подтверждая, что ее поняли правильно. – Вам пора. Все было чудесно.

Растягивая губы в фальшивой улыбке, домработница осторожно подталкивает детей и их мам в сторону двери, поочередно вручая им подарки.

Затем она подходит к карусели и выдергивает из розетки провод, снабжающий аттракцион электропитанием. Музыка стихает, колесо карусели замедляет ход и останавливается. Дети издают разочарованные возгласы.

Матери подзывают малышей к себе. Каждая из них еще раз внимательно обводит взглядом обеденный зал, смотрит на нас – и особенно на стоящего в центре зала мужчину, охваченного бешенством. Паулина оттесняет последних гостей за дверь, и они оказываются в коридоре.

Гомонящие дети направляются к выходу, и их голоса постепенно затихают вдали. Затем слышится хлопок входной двери.

Паулина, подойдя, останавливается рядом со мной. Она вся дрожит. Я настороженно смотрю на нее, потом обвожу взглядом обеденный зал, в котором теперь нас остается пятеро. Воздух словно наэлектризован от царящего в помещении эмоционального напряжения, я ощущаю его буквально кожей. Мне кажется, что у меня вот-вот лопнет сердце. Мистер Бэрд стоит футах в пяти от нас с Паулиной, Колетт – по другую сторону стола. С момента появления ее супруга она не произнесла ни слова, но выглядит совершенно подавленной – ей непонятно, по какой причине праздник пришлось прервать, почему приглашенные дети ушли, а карусель больше не вращается.

Мне кажется чудом, что она до сих пор не закатила истерику. Удивительно и то, что после того, как мистер Бэрд потребовал удалить из дома приглашенных детей, она ни разу не попыталась ему возразить. Я поражена тем, что она не плачет и не кричит, разъяренная тем, что Пэтти расстроилась из-за испорченного праздника. Но факт остается фактом – она не произносит ни слова и стоит неподвижно, словно окаменев.

Перед тем как начать говорить, мистер Бэрд громко и тяжело вздыхает. Первым делом он снова произносит мое имя, но на этот раз негромко – это не возглас, а скорее рычание на низких нотах. Однако взгляд его становится еще более тяжелым и мрачным.

– О чем вы думали? – спрашивает он. – Как вы могли привести всех этих незнакомцев в наш дом?

Я опускаю голову от мгновенно охватившего меня стыда.

– Я думала, что Колетт хочет именно этого.

Мистер Бэрд поворачивает голову в сторону жены, потом снова переводит взгляд на меня.

– Ваша работа состоит не в том, чтобы выполнять все, чего хочет Колетт. Вы понимаете, что совершили худший проступок из всех возможных? – Мистер Бэрд подходит ко мне вплотную, пока его лицо не оказывается буквально в каких-то дюймах от моего. Я слышу, как Алекс Бэрд в ярости скрипит зубами. – Вы сделали самую дурацкую, самую идиотскую глупость, какую только можно себе представить, – все, дальше уже некуда. Вот я и спрашиваю: о чем вы думали?

– Вы же сами просили меня устроить праздник, – мямлю я.

– Но я вовсе не просил вас приводить сюда людей. Я думал, вы понимаете, к какой катастрофе это может привести. – Мистер Бэрд резко отворачивается и подносит ладони к лицу. – И что нам теперь делать? – Глава семьи впивается взглядом в Стивена. – Всех этих женщин нужно найти. Заплати им, сколько бы они ни запросили. Или… – Мистер Бэрд отворачивается. – Черт. Они все равно заговорят. Мы все знаем, что это так.

– Нет, они не будут этого делать, – настаиваю я. – Я сказала им, что мы заплатим им еще, если они будут молчать.

Мистер Бэрд, откинув голову назад, разражается смехом.

– Глупая вы, глупая девчонка. Вы понятия не имеете, как это работает.

В этот момент в разговор вступает Колетт. Голос ее тих и спокоен:

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что этим женщинам заплатят? – Колетт обходит стол и останавливается рядом с мужем. – Алекс, что происходит? Почему ты прервал праздник? Мы так чудесно проводили время. – Колетт обводит глазами всех присутствующих, а затем поворачивается к мистеру Бэрду спиной. – Я не понимаю, в чем дело. Вы пугаете Пэтти.

С этими словами Колетт наклоняется вбок к одному из стульев и обнимает воображаемую девочку одной рукой за плечи.

– Все хорошо, моя дорогая, – говорит она, обращаясь к несуществующей дочери. – Все будет хорошо.

– О господи, нет никакой Пэтти! – выкрикивает мистер Бэрд.

Колетт цепенеет.

Я тоже.

Паулина охает и, отшатнувшись назад, прикрывает раскрытый рот руками. Глаза у Стивена вылезают из орбит. Он, наоборот, делает шаг вперед, затем неловко отступает назад и хватается за спинку стоящего рядом стула.

Воздух словно застревает у меня в легких – я уверена, что если я сейчас попытаюсь выдохнуть, то из моей груди вырвется крик. Открыв рот, я тоже зажимаю его руками – как Паулина.

– Что? – переспрашивает Колетт, издав от неожиданности и изумления нервный смешок. – Что ты такое сказал?

Она садится рядом с Пэтти и, подняв брови, с удивлением смотрит на мужа с таким видом, словно ей кажется, что он сошел с ума.

Мистер Бэрд, закрыв глаза, словно призывая на помощь все свое самообладание, со стоном крутится на месте и трет руками лицо, которое снова багровеет, особенно щеки.

– Почему ты сказал такую ужасную вещь в присутствии нашей дочери, да еще в ее день рождения? – настаивает его супруга.

– Колетт… пора все это прекратить, – говорит мистер Бэрд.

– Что прекратить? – Колетт встревоженно смотрит на меня, потом на Паулину и на Стивена. – О чем это он?

Я вижу взгляд мистера Бэрда, устремленный на Колетт, и понимаю, что вот сейчас он скажет ей правду. Он явно больше не в силах притворяться и поддерживать иллюзию существования Пэтти.

Двадцать лет он делал это, но теперь, похоже, его терпению пришел конец.

Должно быть, он думает о том, что будет дальше – через год, через два. Новые няни. Новые детские праздники для девочки, которая давным-давно умерла. Людей, которым придется затыкать рты, будет все больше и больше. Ситуация выходит из-под контроля, и мистер Бэрд понимает это.

Более того, Колетт тоже становится неуправляемой. И с этой проблемой он тоже уже не в силах справляться. Выражение лица Алекса Бэрда ясно говорит о том, что, по его мнению, супруге пора узнать правду.

Глава 54

– Колетт, – говорит мистер Алекс, – я так больше не могу.

Его жена неподвижно сидит на стуле и молчит.

– Хватит, Колетт. Все кончено.

В голосе Алекса Бэрда слышна неподдельная боль. Кажется, что за последние несколько минут он постарел лет на десять.

Отступив на несколько шагов, он пинает ногой плюшевого жирафа, забытого кем-то на стуле, и игрушка, отлетев в сторону, падает на пол. Взмахом руки он сбрасывает со стола композицию из мягких игрушек и игрушечного поезда, которую Колетт составляла несколько часов, и ее составные части разлетаются во все стороны.

Колетт издает громкий крик.

Мистер Бэрд, однако, на этом не останавливается. Он смахивает со стола на пол несколько чашек с соком, блюдо с недоеденным праздничным тортом, покрытым клубничной глазурью, который падает на мраморный пол с громким шлепком.

Колетт вскакивает со стула.

– Прекрати! – кричит она.

В ответ ее супруг тыльной стороной ладони отшвыривает еще дальше составные части игрушечного поезда, не обращая внимания на то, что попутно на пол летят пирожные и льется сок из опрокинутых чашек.

– Перестань! – снова вопит Колетт. – Ты все портишь! Ты расстраиваешь Пэтти!

Алекс Бэрд резко оборачивается в ее сторону:

– Сколько раз тебе говорить? Пэтти нет.

Колетт отпрыгивает назад, затем снова бросается вперед и бьет его по руке, а затем по груди. В глазах ее стоят слезы.

– Что ты такое говоришь?! Почему ты так себя ведешь?

Мистер Бэрд поднимает руку. Паулина испуганно ахает и стискивает мой локоть.

Однако мистер Бэрд лишь пытается сдержать супругу, ограничив свободу ее движений.

– Колетт, – предпринимает он еще одну попытку вразумить ее, – Пэтти больше нет с нами.

Миссис Бэрд указывает на стул.:

– Вот она, Алекс, рядом со мной. Разве ты не видишь? В чем дело? – Раскинув руки в стороны, Колетт обводит взглядом нас – меня, Паулину, Стивена. – Что с вами со всеми такое?

– Ее здесь нет, – снова повторяет мистер Бэрд.

– Нет, есть! – Колетт снова указывает на стул: – Пэтти, скажи папе, что ты здесь. Заберись к нему на руки. Скажи ему, что он говорит глупости. Я не знаю, почему он это делает, но уверена, что он сейчас перестанет. – Миссис Бэрд пристально смотрит на мужа: – Просто у него наверняка был трудный день. Так что он это все не всерьез. Он сейчас извинится.

– Тебе пора перестать это делать, – говорит мистер Бэрд.

– Что делать? Разговаривать с нашей дочерью?

– Нет здесь никакой дочери.

– Почему ты так жесток?

– Посмотри, Колетт. – Мистер Алекс указывает рукой туда, где, как утверждает Колетт, находится Пэтти. – Взгляни – это пустое место. Неужели ты не видишь? Здесь никого нет.

– Ты с ума сошел? – голос Колетт срывается на визг. – Черт побери, Алекс, раскрой глаза!

– Пэтти умерла!

Колетт издает вопль. Паулина тоже громко кричит, и я вижу, что у домработницы подгибаются колени.

Алекс Бэрд хватает жену за руки. Она подается было к нему, но затем отшатывается назад и пытается его ударить. Супруг заключает ее в медвежьи объятия. Тогда Колетт, крича и отчаянно вырываясь, пытается пнуть его ногой.

– Пэтти больше нет на свете, – говорит мистер Бэрд, на этот раз избрав более щадящие слова, чтобы напомнить супруге о смерти их дочери. Колетт продолжает попытки вырваться из его рук, но муж не отпускает ее. – Разве ты не помнишь? Это случилось много лет назад.

Мистер Алекс закрывает глаза, а Колетт, наоборот, широко открывает – и в шоке застывает на месте, словно окаменев от того, что муж, удерживая ее в объятиях, больше похожих на борцовский захват, шепчет ей на ухо такие ужасные вещи.

– Это было очень давно, – негромко говорит мистер Бэрд. – Она заболела. Мы ничего не смогли сделать. Ее смерть разбила наши сердца.

– Перестань это говорить, – шепчет Колетт.

Лицо ее резко бледнеет. Немигающий взгляд ее ярко-голубах глаз устремлен куда-то в стену.

Мистер Бэрд пытается крепче прижать ее к груди, но она сопротивляется.

– Она заболела, но потом ей стало лучше и она выздоровела, – говорит Колетт.

– Нет, она умерла, и мы похоронили ее. Это было ужасно, просто ужасно. – Из глаз мистера Бэрда начинают катиться слезы. Плачет он совершенно беззвучно. – Но ты не поверила в это. Ты все время настаивала, что видишь ее. Ты просто не смогла смириться с ее смертью. И так продолжается уже много лет.

– Нет, неправда. Ты лжешь.

– Нет, не лгу.

Колетт ничего не отвечает. Мистер Бэрд, продолжая держать ее в объятиях, начинает тихонько покачивать ее.

По щеке Колетт ползет слезинка – одна-единственная. Я не могу сказать, осознала ли миссис Бэрд суровую реальность или же просто пребывает в ужасе от того, что ей наговорил мистер Алекс.

– Я тебе не верю, – шепчет она. – Ты уже делал так раньше. Говорил мне, что Пэтти больше нет. – Колетт наконец освобождается из объятий мужа. – Думаешь, я не помню? Ты уже говорил мне, что Пэтти больше нет с нами, что ее нет в ее комнате – хотя я ее видела, и Тереза тоже. Ты говорил, что я сумасшедшая. Почему, Алекс? Почему ты говорил такое о нашей дочери? – По щеке Колетт скользит еще одна слезинка и еще. – Какой отец способен на такое?

– Дело в том, что это правда. Пэтти умерла двадцать лет назад – тебе придется примириться с этим. Хватит притворяться. Она не дожила до своего четвертого дня рождения. Мы похоронили ее – это было в воскресенье. С тех пор ты просто убеждала себя в том, что она жива. Пэтти существует только в твоем воображении.

Мистер Алекс обводит взглядом обеденный зал.

– Но сейчас все зашло слишком далеко, – продолжает он. – Ты ведь каждый год устраиваешь детский праздник в честь дня рождения Пэтти. Вот только одна вещь не меняется – всякий раз ей исполняется четыре. За все это время она так и не стала старше. Неужели ты этого не заметила? Проходит год за годом, одна няня сменяет другую, а наша дочь остается четырехлетней. Все мы становимся старше – но не Пэтти. Посмотри, например, на Стивена.

Колетт переводит взгляд на приемного сына.

– Он больше не ребенок, – продолжает мистер Алекс. – Когда Пэтти умерла, ему было двенадцать, а теперь он уже взрослый мужчина. Все становятся старше – за исключением Пэтти. Ну же, Колетт. Как ты это объяснишь?

Колетт делает шаг назад и прикрывает ладонями рот.

– Но то, что произошло сегодня, – это уже слишком. – Мистер Бэрд со злобой смотрит на меня, потом на Паулину. – В наш дом явились незнакомые люди и увидели все это. – Глава семьи снова переводит взгляд на супругу: – И теперь им все известно – про тебя и про твою болезнь…

– Нет у меня никакой болезни! – выкрикивает Колетт.

– Есть дорогая, есть. Ты очень больна, – говорит мистер Бэрд, и в этих его словах звучит такая печаль, что я чувствую, что у меня сейчас разорвется сердце. – Ты больна уже давно, но мы думали, что, притворяясь, помогаем тебе. Мы столько сделали, чтобы защитить тебя от правды… И вот теперь я не могу больше этого делать – никто из нас не может. Повторяю, все это тянется слишком долго и зашло слишком далеко. Пора все это прекратить.

Колетт делает еще несколько шагов назад.

– Нет… – теперь глаза Колетт уже полны слез. – Я не хочу этого слышать. Я тебе не верю. – Миссис Бэрд направляет на супруга дрожащий указательный палец: – Ты все выдумал! Как ты мог?

– Я участвовал во всем этом спектакле только потому, что люблю тебя.

– Заткнись! – кричит Колетт. – Заткнись сейчас же!

– Ничего другого нам просто не пришло в голову, – продолжает мистер Бэрд. – Но это была ошибка, и мы сами во всем виноваты. Да, мы сами заварили эту кашу, и теперь все это закончилось. Тебе придется понять. – Мистер Алекс обводит взглядом стол с остатками угощения, воздушные шары, неподвижную карусель, а затем подытоживает: – Здесь нет никакого ребенка. Никакой Пэтти. И остальные тоже ее не видят.

– Нет, видят! – Колетт подбегает к Паулине и с выражением отчаяния на лице вцепляется в руку домработницы: – Скажите ему, что видите ее, Паулина. Скажите, что вы видите Пэтти.

Домработница уже в открытую плачет, подбородок ее дрожит. Она смотрит на мистера Бэрда, потом на Колетт, не зная, что ей делать, что сказать.

– Я… – с трудом выдавливает она. – Я не знаю…

Колетт начинает трясти ее.

– Что? Черт возьми, Паулина! Скажите им всем, что вы ее видите!

– Нет… – лепечет домработница и съеживается, ссутулив плечи. – Простите меня…

Колетт, по щекам которой струятся слезы, хватает за руку меня и приближает свое лицо к моему, так что я чувствую на себе ее дыхание.

– А вы, Сара? – спрашивает она. – Скажите мне, что вы видите мою Пэтти, мою маленькую девочку.

Она указывает на пустое пространство рядом с собой. Я съеживаюсь точно так же, как Паулина.

– Я не вижу ее, миссис Бэрд. Извините, – выдыхаю я едва слышно.

– Стивен! – выкрикивает Колетт и переводит взгляд на приемного сына.

Тот открывает рот, но, как видно, не в силах произнести ни слова. Он дрожит, из глаз его текут слезы.

– Стивен, – повторяет Колетт шепотом. – Скажите же мне, что вы видите Пэтти…

Бэрд-младший по-прежнему лишь беззвучно шевелит губами. Колетт обхватывает ладонями его лицо и умоляюще смотрит ему в глаза.

Стивен кивает.

Я ахаю.

Он кивает.

– Да, я вижу ее, – говорит он. – Вижу Пэтти.

Колетт опускает руки и резко разворачивается лицом к мистеру Алексу:

– Тебе ясно? Что бы ты ни задумал, ты ошибаешься.

Алекс Бэрд смотрит на сына.

– Стивен, – говорит он с угрозой в голосе, – скажи ей правду.

Стивен молча вытирает платком нос.

– Стивен! – теперь уже кричит мистер Алекс. – Скажи ей, что ты не видишь никакую Пэтти. Она умерла. Мы потеряли ее много лет назад…

– Я не стану, – говорит Стивен, поднимая глаза на главу семьи. – Не стану этого делать, отец.

– Почему? – потрясенно спрашивает мистер Алекс Бэрд. – Черт возьми, сын. Скажи же ей правду!

– Я это и делаю, – выпаливает Стивен. – Я и говорю ей правду. Я действительно вижу Пэтти.

И Стивен уверенно указывает пальцем – на меня.

Я отшатываюсь назад. Что он имеет в виду? Что он задумал?

Стивен, однако, и не думает опускать руку. Он смотрит на меня, и в уголках его глаз дрожат слезы.

– Пэтти здесь, вот она. – С этими словами Стивен Бэрд смотрит на отца и мачеху взглядом, в котором читаются отчаяние и мольба, а затем снова устремляет глаза на меня. – Она все время была здесь, рядом с нами. Все эти годы.

Глава 55

Я прижимаюсь спиной к стене.

Со Стивеном что-то не так – он явно не в себе. Впрочем, возможно, он осознанно пытается не допустить разоблачения культивировавшейся много лет лжи – ради Колетт. Видимо, он считает, что она этого не перенесет.

Так или иначе, Бэрд-младший продолжает неотрывно смотреть на меня и делает это так долго, что я невольно заливаюсь краской.

Шокированная Паулина пятится, стараясь оказаться от меня подальше. Колетт и мистер Алекс Бэрд тоже молча смотрят на меня.

– О чем вы говорите, Стивен? – спрашивает наконец Колетт.

– Вот она, Пэтти, – отвечает ее приемный сын.

– Перестаньте молоть чушь! – кричит Колетт. – Вашей сестре всего четыре года. Прекратите свои выдумки.

– Я ничего не выдумываю. – Стивен поворачивается лицом к отцу: – Пэтти не умерла двадцать лет назад. Она осталась в живых. И выросла. – Стивен снова указывает на меня пальцем: – Говорю же вам, вот она, Пэтти, перед вами.

Все словно прирастают к полу и стоят неподвижно. Никто не знает, что сказать в сложившейся ситуации. Первым приходит в себя мистер Бэрд-старший.

– Стивен, ты сам не знаешь, что говоришь.

Паулина снова подходит ко мне поближе.

– Но этого не может быть, – говорит она и качает головой. – Нет, это просто невозможно.

Стивен, однако, продолжает стоять на своем:

– Это она. Я знаю, что это так. Сара – это и есть Пэтти.

Сердце у меня в груди колотится с такой силой, что мне кажется, будто оно вот-вот просто лопнет.

Мистер Бэрд и Колетт по-прежнему не сводят с меня глаз.

Я чувствую, что сейчас закричу.

Это невозможно!

Вы все сошли с ума.

Какого черта!

Именно эти слова мне хочется выпалить прямо в лицо Стивену – и всем остальным. У них у всех что-то с головой, так что мне надо убираться отсюда, и поскорее.

Глаза у Стивена красные, лицо выражает глубокую скорбь. Но слезы, блестящие на его щеках, каким-то непостижимым образом создают ощущение, что в душе у него теплится некая надежда, а печальные черты, как это ни парадоксально, таят в себе тень улыбки. Его взгляд, устремленный на меня, говорит о том, что он почему-то верит в то, что сказанные им слова – это правда.

Но это не так, раз за разом мысленно твержу я.

И тут же откуда-то из глубины моего сознания всплывает необъяснимое ощущение, что он, должно быть, прав.

Но я не Пэтти.

Дочь Алекса и Колетт мертва. Родители похоронили ее. Был гроб, были похороны.

Правда, гроб во время печальной церемонии оставался закрытым…

И тут я чувствую, как что-то странное начинает происходить в моей душе.

Алекс и Колетт не смогли даже попрощаться с дочерью. Им не дали возможности увидеть ее тело…

Но это же невозможно.

Я снова пытаюсь попятиться, но позади меня стена, а рядом, почти вплотную, стоит Паулина, так что деться мне некуда. Домработница беззвучно хватает ртом воздух, пытаясь понять, что происходит.

Всего два месяца тому назад я и слыхом не слыхивала о Бэрдах. Ни с одним из членов этого семейства я прежде никогда не контактировала и не пересекалась, даже случайно.

Мне на глаза попалась листовка – приглашение на работу. Его прикрепил к доске объявлений Стивен – но он расклеил точно такие же листовки и в других домах. Бэрды провели собеседования с несколькими кандидатами на должность няни – ведь так?

Я смотрю на Стивена. Неужели из всех, с кем он побеседовал, он по каким-то причинам выбрал именно меня? Может, его выбор был не случайным?

Но ведь Пэтти мертва, снова и снова повторяю я про себя. Я должна держать себя в руках и не терять связь с реальностью. Стивен просто помешался, как и его приемная мать. Вопреки очевидному, он так хочет, чтобы его сестренка была жива, что просто тронулся. Наверно, на нем сказались долгие годы притворства.

– Несколько лет назад я обнаружил электронное письмо, адресованное Фредди, – говорит Стивен.

Фредди? А при чем здесь Фредди? Мои мысли перескакивают на повара, с которым у меня несколько дней тому назад состоялся какой-то странный разговор – единственный за все время моего пребывания в доме Бэрдов.

– Он находился на кухне, – продолжает Стивен. – В какой-то момент он куда-то вышел, а свой компьютер оставил включенным. Я заглянул туда. И увидел электронное послание, в котором речь шла о похоронах. Я тут же вспомнил, что Фредди просил меня дать ему отпуск, поскольку он собрался куда-то съездить. И мне захотелось узнать, куда именно и зачем. Оказалось, что он собирался поприсутствовать на похоронах женщины по имени Клара Ларсен.

После этих слов Стивена мое сердце, которое и так частило, начинает колотиться со скоростью и силой пневматического молотка.

– Я щелкнул по ссылке и открыл некролог. Там была фотография покойной. Я сразу ее узнал. Это была она – няня, та самая няня, которая когда-то давно работала у нас в доме. Я тогда был еще ребенком, но я хорошо ее помнил. Это была мисс Фонтейн. Только она почему-то изменила свою фамилию на Ларсен – такую же, как у Сары, а жила она в Вирджиния-Бич.

– Нет… – шепчу я и протестующе мотаю головой.

Стивен тем временем продолжает:

– Фредди работал у нас в доме, когда умерла Пэтти. Он знал мисс Фонтейн. Должно быть, он поддерживал с ней связь после того, как она сбежала.

Стоящая рядом со мной Паулина начинает что-то тихонько шептать себе под нос.

– Фредди знал про ее похороны. Ему было известно, что она воспитывала ребенка, девочку. Сейчас этой девочке примерно столько же лет, сколько было бы Пэтти, если бы она была жива.

– О чем ты? – Мистер Алекс Бэрд наконец стряхивает с себя оцепенение. – Как мог Фредди… Как могла мисс Фонтейн…

– Получается так, – снова завладевает всеобщим вниманием Стивен, – что, когда нам сказали, что Пэтти умерла, мисс Фонтейн вместе с малышкой уехала в Вирджиния-Бич и поселилась там. Она воспитала девочку как собственную дочь. При этом она выдавала себя за тетю малышки, придумав для всех остальных версию о том, что взяла на себя все заботы о девочке после того, как родители ребенка умерли. Видимо, по этой причине она и поменяла имя.

Мне кажется, что я вообще перестаю дышать. Воздух застревает у меня в груди и гортани.

Мисс Фонтейн.

Клара Ларсен.

Тетя Клара?

Да, тетя Клара на самом деле жила когда-то в Нью-Йорке. Но она рассказывала мне, что работала в страховой компании. Мы с ней действительно переехали в Вирджинию после смерти моих родителей. Мы поселились в Вирджиния-Бич… двадцать лет назад…

– Все это какая-то бессмыслица, – говорю я, воспользовавшись тем, что ко мне возвращается голос. Правда, он заметно дрожит. – Если Пэтти не умерла, то ей сейчас было бы двадцать три – двадцать четыре года. – Я в упор гляжу на Стивена: – А мне скоро исполнится двадцать шесть. Как вы объясните это?

– Клара Ларсен сделала вам новое свидетельство о рождении, – отвечает Стивен. – В него была внесена фальшивая дата вашего появления на свет – и имена ваших родителей тоже были изменены. – Стивен указывает на мистера Алекса Бэрда и Колетт: – Вот ваши родители.

Колетт, пораженная, сбитая с толку, плачет. Всхлипывая, она обеими руками зажимает себе рот. На непривычно бледном лице мистера Бэрда также написаны изумление, растерянность и ужас. Не в состоянии произнести ни слова, он буквально пожирает меня глазами.

– Нет, – говорю я. – Это не может быть правдой. Мои родители погибли в автомобильной катастрофе. Именно поэтому меня воспитывала тетя Клара.

– Да, она вас воспитывала, – подхватывает Стивен. – Но она не была вашей тетей. Я нанял частного детектива. Он съездил в Вирджинию и провел расследование. Но вы выросли и так сильно изменились, что невозможно было с уверенностью сказать, что вы в самом деле и есть Пэтти. Однако потом вы переехали в Нью-Йорк. Я просто не мог поверить своей удаче. Какое-то время я за вами следил…

Я широко раскрываю глаза от изумления.

– У вас вроде бы все было хорошо, вы нашли себе хорошего парня. – При этих словах Стивена я чувствую, как на лице у меня появляется болезненная гримаса. – Но вы были кругом в долгах и тратили все силы на то, чтобы свести концы с концами. И я решил попробовать помочь вам с деньгами и в то же время сделать так, чтобы вы стали вхожи в наш дом – чтобы мы получили возможность получше вас узнать и выяснить, действительно ли вы и есть Пэтти. Вот я и налепил ту листовку с объявлением о найме няни на доску объявлений в вашем доме. После того как от нас ушла Анна, нам как раз нужна была новая няня – тем более что состояние Колетт снова стало ухудшаться. Я понимал, что с этим нужно что-то делать. Когда вы явились на собеседование, я просто не мог поверить в то, что все складывается так удачно. В общем, я убедил Колетт вас нанять.

Стивен делает небольшую передышку и посылает приемной матери сочувственную и ободряющую улыбку.

– Я сказал, что вы – лучший кандидат, и она со мной согласилась. Она каким-то образом почувствовала, что между ней и вами есть какая-то связь. И, должен признать, это неудивительно. Ведь вы с ней – мать и дочь.

Колетт, громко рыдая, протягивает было ко мне руки, но тут же отдергивает их и даже немного отшатывается.

– Стоп! – кричу я и зажимаю ладонями уши. – Она не моя мать!

– Вы помните наш с вами первый разговор? – продолжает гнуть свою линию Стивен. – Мы с вами выпили чаю. Есть вы не захотели, но от чая не отказались. Благодаря этому я раздобыл образец вашей ДНК, который отправил в лабораторию. Мы сравнили результат теста с образцом, полученным из локона волос Пэтти. – Стивен бросает взгляд на отца, затем снова переводит его на меня: – Я не хотел никому ничего говорить, пока не убедился во всем окончательно. Результаты ДНК-теста полностью совпали. Вы – Пэтти.

Я чувствую, как у меня начинают подкашиваться ноги.

У мистера Алекса Бэрда дрожит подбородок. Он обводит безумным взглядом обеденный зал и всех, кто в нем присутствует, словно надеется получить ответы на множество вопросов, которые, должно быть, роятся в этот момент у него в голове.

– Но как? – с трудом выговаривает он. – Как, скажите на милость, такое могло произойти?

– Пэтти заболела, в этом нет никаких сомнений, – отвечает Стивен отцу. – Мисс Фонтейн тайком выкрала ребенка из дома. Должно быть, она была в сговоре с доктором. Помните, мы подозревали, что между ними что-то было? В какой-то момент вы сами пришли к выводу, что у них был роман. Я тогда был слишком мал, чтобы обращать внимание на такие вещи. Мое сознание просто зафиксировало факты: сначала Пэтти была здесь, в доме, потом доктор почему-то начал серьезно беспокоиться, а затем Пэтти куда-то исчезла.

– Ее похоронили в закрытом гробу… – задумчиво произносит мистер Алекс.

– Ну да. Доктор просто не дал никому из нас даже взглянуть на нее. Мы так и не смогли с ней проститься.

Мистер Алекс Бэрд моргает несколько раз подряд, а затем так выпучивает глаза, что кажется, будто они сейчас лопнут или выскочат из глазниц.

– Но он сказал нам, что тело в таком состоянии…

Я молча слушаю разговор отца и сына, а в моей голове вьется целый вихрь мыслей. От сильнейшего нервного напряжения мои руки начинает сводить судорогой.

– Нам не следовало все принимать на веру, – говорит мистер Бэрд. – Мы должны были потребовать, чтобы нам позволили взглянуть на тело.

– Это ты мне не дал этого сделать! – выкрикивает Колетт. – Ты приказал мне оставаться в той комнате и никуда не выходить!

– Нет, это врач отдал такое указание, – возражает мистер Бэрд. – Откуда я мог знать, что он лжет? Он сказал, что нам не следует смотреть на тело и что нельзя, чтобы мы запомнили Пэтти такой, какой она стала.

– Ты не дал мне даже взглянуть на нее… – стонет Колетт.

– Но мы же ничего не знали, – пытается пояснить Стивен.

– Так, значит, врач помог мисс Фонтейн? – уточняет мистер Бэрд. – Получается, что он придумал всю эту ложь и помог выкрасть Пэтти. Но почему? Зачем ему все это было нужно? С какой стати он наврал нам и убедил нас в смерти нашей дочери? – голос мистера Алекса Бэрда снова набирает силу – он становится самим собой. – Я хочу найти этого доктора и задушить его собственными руками. Или засудить его. Мы добьемся того, что он никогда больше не будет заниматься врачебной деятельностью. Я его убью…

– Дело в том, что он уже мертв, – говорит Стивен.

Мистер Бэрд умолкает на полуслове.

– Помимо всего прочего я попросил частного детектива навести справки и о нем. Этот врач уехал из города и умер у себя дома, в Коннектикуте.

– Черт побери! – рычит мистер Алекс и злобно смотрит на Стивена. – И мисс Фонтейн, получается, тоже мертва.

– Да, мисс Фонтейн, или Клара Ларсен, тоже мертва, – подтверждает Стивен.

Я все еще не могу справиться с бьющей меня дрожью.

Тетя Клара… Я еще раз обдумываю все то, что рассказал Стивен. Нет, это не может быть правдой.

Если верить Стивену, тетя Клара работала вовсе не в страховой компании, а няней в семье Бэрд и к тому же жила в их доме.

Она меня украла и вывезла в Вирджиния-Бич?

Но зачем ей было это делать?

Она рассказывала мне, что у нее был роман с человеком, с которым ей пришлось расстаться, и что он остался в Нью-Йорке. Был ли он врачом? По мнению Паулины, какие-то отношения связывали няню и мистера Бэрда. Домработница говорила, что у них был роман, но она явно все перепутала. Видимо, роман у няни, то есть мисс Фонтейн, был с доктором, и именно он помог тете Кларе увезти ребенка из дома Бэрдов.

У меня кружится голова от осознания того, что я теперь не могу точно сказать, что на самом деле происходило в моей жизни в течение последних двадцати лет. Не исключено, что мои представления о событиях, происходивших со мной в течение всего этого времени, не соответствуют действительности. А все мои воспоминания – о том, как тетя Клара заботилась обо мне, учила меня кататься на велосипеде и играть в европейский футбол, помогала мне вступить в отряд девочек-скаутов, готовиться к экзаменам, – это лишь иллюзия.

Тетя Клара говорила мне, что мои родители погибли. У меня не было других родственников, кроме нее, и она меня искренне любила. Она всю душу вкладывала в заботы обо мне, в мое воспитание.

Но если Стивен прав и мои родители живы и стоят сейчас прямо передо мной, если это Колетт и Алекс Бэрд, а Стивен Бэрд – мой единокровный брат…

То, значит, именно эти люди и есть моя семья.

Глава 56

Мне все еще никак не удается справиться с бьющей меня дрожью.

– Я понимаю, все это для вас полная неожиданность и, наверное, не укладывается у вас в голове, – говорит Стивен.

Он пристально смотрит на меня – и Колетт тоже. Затем она поворачивается к мистеру Алексу Бэрду, но тот молчит.

Тогда миссис Бэрд смотрит на меня и дрожащим голосом неуверенно произносит:

– Пэтти?

– Нет, – отвечаю я и в испуге вжимаюсь спиной в стену.

Колетт, однако, медленно двигается по направлению ко мне. По ней видно, что ее раздирают сомнения. С одной стороны, ей хочется верить, что то, что сказал Стивен, – правда. С другой стороны, она боится, что это окажется не так.

Я бросаю настороженный взгляд на мистера Алекса и вижу по выражению его лица, что он пребывает в состоянии шока. Видя перед собой явившийся из прошлого призрак его дочери, которую он считал давно умершей, он явно не знает, что делать и как на это реагировать.

Колетт тем временем предпринимает осторожную попытку прикоснуться к моим волосам.

– Ничего не понимаю… – бормочет она. – Как ты могла так вырасти?

Я пытаюсь отшатнуться, но стена мешает мне это сделать.

– Не подходите ко мне! – кричу я и нашариваю взглядом единственный выход из обеденного зала. Однако о бегстве не приходится даже мечтать – ноги мои словно налиты свинцом и совершенно меня не слушаются. Я никак не могу оторваться от стены, но при этом все же начинаю незаметно, дюйм за дюймом, продвигаться к двери. – Вы все ненормальные.

Колетт снова смотрит на супруга и спрашивает:

– Это правда она?

– Я не понимаю, как такое могло произойти, – говорит он, пристально глядя на Стивена. – Просто не представляю, каким образом мисс Фонтейн могла все это проделать – украсть нашу дочь и воспитать ее в пяти штатах отсюда. И как так вышло, что мы ничего об этом не знаем?

– Ей помог врач, – говорит Стивен. – Вероятно, он был в нее влюблен.

– Но ведь девочка была больна! – выкрикивает мистер Бэрд, стараясь не смотреть на меня. – Очень больна. Если бы ее увезли из дома, это привело бы к еще большему ухудшению ее состояния. Она могла умереть…

– Она была не настолько серьезно больна, как мы думали, – поясняет Стивен.

Глаза мистера Алекса Бэрда широко раскрываются:

– Что ты имеешь в виду?

– Я думаю, что мисс Фонтейн все это подстроила. Она создала у нас впечатление, что Пэтти на самом деле была серьезно больна. Вы ведь помните, что всем нам был практически закрыт доступ в комнату девочки? Зато целыми днями и ночами во время ее болезни рядом с ней была ее няня. Я думаю, она просто убедила нас в том, что Пэтти тяжело больна, и подговорила доктора сказать нам, что малышка умирает. А потом он помог ей вывезти ребенка из дома. Именно поэтому он и настоял на том, чтобы девочку хоронили в закрытом гробу. Никто не видел, как ее клали туда, потому что в действительности никакого тела в гробу не было.

После этих слов Стивена мистер Алекс снова бледнеет и закрывает ладонями лицо.

– Так что похороны, по сути, были фиктивными, – заканчивает свою мысль Стивен. – В могилу опустили пустой гроб и засыпали его землей.

Сделав шаг назад, мистер Бэрд тянется к стулу, но, так и не нащупав его, хватается за руку Колетт, чтобы не упасть.

– Этого не может быть, – тихо произносит он, и я вижу, как на его лбу выступают капли пота. – Не могу поверить, что это правда.

– Мисс Фонтейн оказалась гораздо умнее, чем мы думали, – говорит Стивен. – Скажу больше – она была невероятно умна. И к тому же она так любила Пэтти, что ей захотелось, чтобы девочка все время была с ней рядом. У нее возникло желание увезти ее из нашего дома и воспитать самой…

– Значит, это мисс Фонтейн ее забрала? – переспрашивает Паулина, до которой, похоже, только сейчас начинает доходить, что произошло. Взгляд ее мечется по обеденному залу. – Это все она устроила?

– Да, это она увезла Пэтти из нашего дома.

Домработница ловит мой взгляд и, когда ей это удается, уточняет:

– Выходит, это вы – Пэтти?

Похоже, головоломка наконец полностью сложилась в ее сознании. Я же от ее вопроса болезненно съеживаюсь. Меня так и подмывает ответить ей: Я так не думаю… Господи, я от всей души надеюсь, что это не так…

И вдруг раздается сдавленный смех. Учитывая ситуацию и весьма напряженную эмоциональную атмосферу в обеденном зале, этот звук кажется настолько странным и неожиданным, что я вздрагиваю. Его издает Паулина. Стивен смотрит на нее в молчаливом изумлении. Я тоже.

Паулину одолевает новый взрыв смеха.

– Значит, вы думаете, что мисс Фонтейн была очень умная? – На лице домработницы появляется неприятная улыбка. – Вы что, шутите? Да эта женщина была просто идиоткой. – Сойдя наконец с места, Паулина подходит поближе к окну. – Может, она и увезла Пэтти, но это было чуть ли не единственное, на что она была способна.

Стивен смотрит на нее с озадаченным видом. Взгляд мистера Бэрда тоже устремлен на домработницу, но о чем он при этом думает, по его лицу определить невозможно.

– Что вы хотите всем этим сказать, Паулина? – интересуется он.

– Вы слишком хорошо думаете об этой женщине, вот что я хочу сказать, – отвечает домработница и снова издает смешок. – Вы хорошо поработали, Стивен. Вам удалось до многого додуматься самостоятельно. Что ж, неплохо, неплохо. Однако, хотя мне очень неприятно вам это говорить, кое в чем вы ошибаетесь.

Лицо Стивена становится белым как мел. Он смотрит на Паулину с опаской. Он ведь привык доверять домработнице, как, впрочем, и я. Она была его опорой среди прислуги. Мое сердце снова начинает биться учащенно.

– Да, мисс Фонтейн любила Пэтти, и я уверена, что она и на самом деле мечтала воспитать ее сама. Но, пожалуйста, не оскорбляйте меня, думая, что она проделала все сама, своими силами.

– Паулина, – четко и раздельно произносит мистер Алекс Бэрд, – лучше расскажите нам прямо сейчас все, что вам известно.

– Мисс Фонтейн сделала далеко не все! – выкрикивает Паулина, и в ее темных глазах мелькает опасный огонек. – Так что не надо все заслуги приписывать ей!

После этих слов домработницы я едва не подпрыгиваю на месте.

– Мисс Фонтейн узнала, чего добиваюсь я. Во всяком случае, у нее возникли подозрения, и я не могла с этим примириться.

Домработница поочередно переводит взгляд то на меня, то на Стивена, то на Колетт, то на мистера Алекса, словно желая убедиться, достаточно ли внимательно мы ее слушаем. Затем она начинает говорить – спокойно, не торопясь.

– Мне было больно видеть, как ваше помешательство становится все более тяжелым, – говорит Паулина, обращаясь к Колетт, лицо которой при этих словах кривится, словно от боли. – Было видно, что вас не интересует ничто на свете, кроме Пэтти. Девочка, по сути, была единственным человеком, с которым вы общались и проводили время. Но все зашло слишком далеко. Пэтти стала центром вашей вселенной. Вы могли думать и говорить только о ней. Собственно, вы это и делали: Пэтти то, Пэтти это…

– Вы что, с ума сошли? – не выдержав, кричит Колетт. – Она была моей дочерью!

– Вы полностью зациклились на ней, и это было плохо, – продолжает Паулина. – Мисс Фонтейн тоже понимала, что это было, скажем так, нехорошо. Вы от нее буквально ни на шаг не отходили. А для меня у вас вечно не было времени. У вас пропало желание общаться со мной.

Я слышу, как Колетт удивленно ахает.

– Но ведь это была моя дочь, – повторяет Колетт. – Что же удивительного в том, что мне хотелось постоянно быть рядом с ней?

– Но при этом вы стали пренебрегать моим обществом, – со злобой заявляет домработница.

– И что же вы сделали, Паулина? – спрашивает мистер Бэрд. – Что вы сделали с Пэтти?

Однако все внимание домработницы по-прежнему устремлено на Колетт.

– Мне очень не хватало общения с вами, Колетт. Когда-то вы полностью зависели от меня, за что ни возьмись. Но после появления на свет Пэтти я была забыта. Вашей ближайшей помощницей стала мисс Фонтейн. Вы перестали нуждаться во мне. Но я решила эту проблему и сама обо всем позаботилась.

– Вы что же, были заодно с мисс Фонтейн? – спрашивает Стивен. – Вы что-то сделали с Пэтти?

На губах домработницы появляется холодная ухмылка, от которой по всему моему телу бегут мурашки.

– Мне нужно было избавиться от Пэтти, – заявляет Паулина и бросает в мою сторону взгляд, от которого мне хочется куда-нибудь спрятаться. – По крайней мере, я так думала, – говорит она и поворачивается к мистеру и миссис Бэрд. – И я стала ее травить. Сначала я делала это медленно, понемногу, потом стала наращивать дозы яда. Мисс Фонтейн, которая вечно повсюду совала свой нос, что-то заподозрила и начала задавать вопросы. Она переговорила с врачом. Я полагаю, увозя вас из этого дома, она считала, что спасает вас. – С этими словами домработница делает плечом жест, указывающий на меня. – Но мисс Фонтейн все поняла неправильно. Она решила, что это Колетт подмешивает девочке что-то. – Паулина снова смеется. – Представляете, она решила, что родная мать Пэтти способна на такое. Боже, как же она ошибалась. Но, с другой стороны, Колетт, вы ведь находились в очень неважном состоянии. Опять начали пить. Мисс Фонтейн решила, что у вас депрессия, что вы не в состоянии связно мыслить и адекватно воспринимать окружающее и потому подмешиваете что-то Пэтти в пищу.

Паулина обводит победоносным взглядом всех присутствующих в обеденном зале.

– Но это была я. Да, это было моих рук дело. – Паулина, повернувшись в мою сторону, вперивает в меня ледяной взгляд. – Но это, кажется, не сработало. Мне не удалось избавиться от вас навсегда. И вот теперь вы вернулись.

Глава 57

Мне кажется, что мистер Алекс Бэрд вот-вот сорвется с места и ударит Паулину. Или задушит. Или выбросит ее из окна.

Но он молчит и стоит неподвижно, дрожа, словно в лихорадке. Колетт всхлипывает. Зато Паулина снова громко смеется. Повернувшись ко всем спиной, она отходит в центр обеденного зала и, стоя там, снова начинает говорить:

– Я думала, что это на всю жизнь останется моей тайной и никто ни о чем не разнюхает. Но, должна признаться, все эти годы мне ужасно хотелось, чтобы вы узнали, какой умной и хитрой я могу быть. – Домработница посылает Стивену леденящую кровь улыбку. – И сегодня все сложилось таким образом, что я просто не могла сидеть и слушать, как вы все рассуждаете о мисс Фонтейн и о том, какая она была предусмотрительная и коварная – притом что, как вам всем следует знать, на самом деле она была круглой дурой.

Я начинаю закипать от возмущения – ведь домработница говорит о моей покойной тете Кларе.

– И все-таки она спасла Пэтти от вас, – говорит Стивен. – Она думала, что девочку травит Колетт, и в этом ошибалась, но все же она сумела спасти Пэтти жизнь. Так что план мисс Фонтейн сработал. Да, мне категорически не нравится то, как именно она это сделала, но все же благодаря ей Пэтти осталась жива.

– И посмотрите, чем в итоге все закончилось, – хохочет Паулина. – Вы вернули Пэтти в дом. Вы проделали огромную работу, потратили целую кучу времени на то, чтобы отыскать ее: и ради чего? Чтобы вернуть ее сюда, где она снова подвергается опасности и может пострадать?

– Но ведь вы не знали… откуда вам стало известно, что это она? – спрашивает Стивен.

– Я не знала, – отвечает Паулина и искоса смотрит на меня. – До сегодняшнего дня у меня не было ключа к разгадке. То, что произошло сегодня, оказалось большим сюрпризом. Я совершенно этого не ожидала.

Паулина злобно меряет меня взглядом с головы до ног. Меня так и подмывает отвернуться. Дыхание замирает у меня в груди, и только тогда, когда домработница снова поворачивается к Стивену, я осмеливаюсь выдохнуть.

– Но вы вернули ее в дом, – продолжает тем временем домработница. – Вы сделали так, что Колетт к ней привязалась. Мне это тоже не понравилось. Колетт снова стала чересчур близка с няней, слишком зависима от нее. Все пошло точно так же, как в свое время с Терезой, с Анной. Мне пришлось избавиться от них обеих.

– Что вы сделали с Терезой? – шепотом спрашивает Колетт.

– Ей пора было уходить со своей должности, – отвечает Паулина. – Пятнадцать лет – это долгий срок, и мне надоело быть сторонним наблюдателем. Поэтому я толкнула ее под колеса.

– Вы?! – кричит Колетт. – Значит, это сделали вы?

Паулина хладнокровно пожимает плечами – и этот жест, такой простой, такой обыкновенный, не оставляет сомнения в ее словах.

– Ну да, я толкнула ее на мостовую. Это было легко. Вы ничего не видели – никто не видел. Она погибла, и дело было сделано.

– Господи… – потрясенно бормочет Стивен.

– А Анна? – спрашивает мистер Бэрд.

– К счастью, она не представляла серьезной проблемы. У нее был приятель и свои планы на жизнь. Анна уволилась до того, как Колетт слишком привязалась к ней. И тут появилась эта. – Паулина обжигает меня уничтожающим взглядом. – Она не умела обращаться с вами правильно, Колетт. Была не в состоянии заботиться о вас так, как это могла бы делать я. Она встала у меня на пути.

Паулина снова впивается в меня взглядом, и я чувствую, как по спине у меня ползут ледяные мурашки.

– А тут еще ее парень, Джонатан, стал совать повсюду нос и задавать всякие вопросы. Я не могла этого допустить, особенно когда он начал интересоваться обстоятельствами гибели Терезы. Он слишком увлекся всем этим, стал наглеть. Так что от него я тоже избавилась. Устроила так, что все выглядело как обычная передозировка. Он-то думал, что я хочу встретиться с ним, чтобы поговорить о тебе, дурочка. Ему хотелось убедиться, что с тобой все в порядке. Я уговорила его немного прогуляться.

Я чувствую себя так, словно у меня в груди открылась кровавая рана. Преодолевая боль, которая пульсирует в моем сердце и проникает во все уголки тела, я спрашиваю:

– Значит, это вы убили Джонатана? Как вы могли? Он ведь не сделал ничего плохого. Он только старался помочь мне…

– Он встал мне поперек дороги. Так что я сделала то, что было необходимо сделать.

Ноги у меня подгибаются, кровь громко стучит в ушах.

– А потом начались проблемы с тобой, – продолжает Паулина. – После смерти Джонатана ты прямо-таки развалилась на части – в эмоциональном плане. Жалкое было зрелище. Колетт ужасно за тебя переживала, ни о чем другом думать не могла. Она уделяла тебе все свое время и внимание.

Я вспоминаю послания от Паулины, которые она присылала мне несколько недель назад, – в них говорилось о том, что мне можно приехать к Бэрдам попозже. Предлоги, которые она изобретала, чтобы дать мне возможность уехать пораньше. Нет, она вовсе не пыталась мне помочь. Она просто старалась сделать так, чтобы я проводила в доме как можно меньше времени – чтобы самой подольше быть с Колетт один на один.

Идея о моем переезде в дом Бэрдов принадлежала Колетт – Паулине она была ненавистна.

– Вы убили Джонатана, – говорю я, обращаясь к домработнице. – И это вы подбросили ему кокаин в его шкафчик в раздевалке.

– Нет, все, что произошло в раздевалке, – это дело рук мистера Алекса Бэрда, – заявляет Паулина.

Я перевожу полный ярости взгляд на главу семьи.

– Да, я сделал это и очень об этом сожалею, – тихо произносит мистер Бэрд, и в его голосе, как мне кажется, звучат искренние угрызения совести. Я продолжаю смотреть на него, но понимаю, что, пожалуй, теперь ему уже слишком поздно извиняться.

– Я хотел образумить Джонатана, – продолжает мистер Алекс. – Просто для того, чтобы вы подольше у нас проработали. Мне казалось, что ваше присутствие в доме удержит Колетт от нанесения ущерба самой себе. – На лице Бэрда-старшего я вижу неподдельную скорбь. – Простите. Мне так жаль…

– Так что, как видите, я в этой драме не единственный плохой персонаж, – с улыбкой произносит Паулина, а затем снова вперивает в меня свои сверкающие глаза. – Но, что бы я ни делала, этого оказывалось недостаточно, чтобы избавиться от тебя – и проводить больше времени с Колетт, которую я на самом деле люблю. – Домработница коротко взглядывает на миссис Бэрд, а затем снова концентрирует все свое внимание на мне: – А теперь посмотри на себя, Пэтти.

Под взглядом Паулины я чувствую, как озноб пробирает меня до костей. Я начинаю понимать, сколько всяких козней она предприняла против меня – за долгие годы.

– Похоже, все в конечном итоге вернулось к тому, с чего начиналось, – говорит домработница. – Ты снова оказалась в этом доме, но только уже взрослой. Ну а я по-прежнему здесь. – Паулина кладет ладонь на сердце и добавляет: – И я все так же стараюсь тебя извести.

Глава 58

Я срываюсь с места и бегу так быстро, как только могу, к выходу из обеденного зала.

Тетя Клара любила меня, я точно это знаю. Она сделала то, что сделала, ради моей безопасности, чтобы защитить меня. Но многое из того, во что я свято верила, оказалось ложью. Тетя Клара на самом деле была мне не тетей, а всего лишь няней. Мои родители живы, и она воспитала меня, поддерживая во мне уверенность, что других родственников, кроме нее, у меня нет.

Я резко сворачиваю за угол. Слезы застилают мне глаза. Я думаю о тете Кларе, но вскоре мысли о ней вытесняет жуткий страх перед Паулиной – женщиной, которая находится где-то совсем рядом со мной. Женщиной, которая призналась в том, что травила меня, когда я была маленьким ребенком.

Мне нужно убираться отсюда.

Нет никакого сомнения, что домработница не в себе, что она помешанная. Она творила страшные вещи только ради того, чтобы никто не мешал ей постоянно быть рядом с Колетт, которая, похоже, играет роль центрального светила в персональной вселенной Паулины.

Она пыталась убить меня и тем самым избавиться от ребенка обожаемой ею Колетт.

Она убила Терезу.

Она убила Джонатана.

Если ее не остановить, она снова избавится от меня – на этот раз, возможно, уже навсегда.

Я изо всех сил бегу по коридору. Сердце мое отчаянно колотится, к горлу подкатывает тошнота, изо рта время от времени вырываются придушенные вскрики. Меня обуревает отчаянное желание как можно скорее вырваться из окружающего меня ада.

– Сара! – окликает меня Стивен откуда-то издалека, а затем поправляет сам себя: – Пэтти!

Однако я продолжаю мчаться в направлении входной двери дома Бэрдов. Нет, Стивен меня не остановит.

– Пожалуйста, не уходите! – кричит мне вслед Бэрд-младший. Он бежит следом за мной, и по его голосу и тяжелому дыханию я понимаю, что он тоже совершенно выбился из сил.

Наконец я оказываюсь у самой двери, ведущей на лестничную площадку. Но Стивен уже рядом, он почти догнал меня.

– Вы ведь помните меня, верно? – спрашивает он. – Скажите, что помните.

Я молчу – мне не хочется ничего говорить. Я мечтаю только об одном – покинуть пентхаус семьи Бэрд, оказаться за его пределами.

– Вы ведь называли меня Стиви. Ну, помните? – Сердце предательски екает у меня в груди, и я отвожу глаза в сторону. – Тогда ночью, когда вы были больны, вы называли меня Стиви. Вы должны вспомнить это, Сара. Когда вы были маленькой девочкой, вы тоже называли меня Стиви. Только так и никак иначе. Вы помните об этом, я знаю, что помните.

Мне хочется зажать ладонями уши, чтобы не слышать голос Стивена.

– Пэтти… – шепотом произносит он.

Я распахиваю дверь и створки кабины лифта. Чтобы добраться до них, мне нужно всего несколько секунд – если только я не стану мешкать.

Но что-то останавливает меня.

Нет, нет, нет!

Стивен пытается манипулировать мной – и все его родственники тоже. Я больше не обязана с этим мириться.

Но имя… Его имя. Оно действительно звучит так знакомо.

Стиви…

Оно всплывает откуда-то из глубины моей памяти – произнесенное моим голосом. Тоненьким голоском маленького ребенка. Это я выкрикиваю его и бегу куда-то. Перед моим внутренним взором возникает мальчик со светлыми, с рыжеватым оттенком волосами – он старше меня, но тоже еще ребенок. На его губах улыбка. Мальчик раскидывает руки в стороны и крепко обнимает меня. И в этот момент вся моя душа наполняется ощущением того, что он любит меня.

Стиви…

Это я снова окликаю его моим детским голоском.

Но ведь этого не может быть…

И все же я действительно вспоминаю, как тяну руки к моему брату, глядя ему в лицо, а потом крепко прижимаюсь к нему.

Мне всего годика три, а значит, ему – около двенадцати. Он держит меня за руку и подводит к кукольному домику – моему кукольному домику. Мы с ним сидим в комнате и играем. Он показывает мне совсем новую, только что купленную куклу – ее подарили мне няня и домработница. Но тут я начинаю кашлять. Стиви протягивает мне чашку с водой, но я отвожу его руку. Мне не хочется ни пить, ни есть. Что бы я ни попробовала, все имеет какой-то странный вкус, но я слишком мала, чтобы понять, в чем дело. У супа, которым меня кормят, тоже необычный привкус.

Но ложку подносит мне ко рту не мать и не моя няня, мисс Фонтейн, то есть не та женщина, которую я, когда подросла, стала называть тетей Кларой. Меня кормит с ложечки Паулина, домработница. Она говорит мне, что моя мама пошла немного вздремнуть. Она упрашивает: «Ну, еще ложечку, Пэтти. Твоя мама будет так рада, если ты хорошо поешь».

Я слишком мала, чтобы понять, что происходит. Я не могу объяснить Стивену, как я себя чувствую, и он тоже ничего не понял бы из моего рассказа. Он всего лишь ребенок – как и я.

А потом я слышу их. Паулина уходит из комнаты, а мисс Фонтейн и доктор остаются. Они о чем-то шепчутся в углу и время от времени ободряюще мне улыбаются – но не могут полностью скрыть выражение тревоги и озабоченности, которые можно заметить на их лицах. Они явно что-то задумали. Они беспокоятся по поводу действий моей матери, не догадываясь, что предметом их беспокойства должна быть не она, а домработница.

Они говорят мне, что я должна буду покинуть дом, но я не понимаю почему. Однако мисс Фонтейн и доктор настаивают: по их словам, в доме мне больше оставаться нельзя.

Я люблю мисс Фонтейн. Я знаю, что она позаботится обо мне, как заботилась всегда, и отправляюсь с ней. Доктор отвлекает внимание остальных обитателей дома, и мы с мисс Фонтейн исчезаем. Мисс Фонтейн объясняет мне, что теперь я должна называть ее тетей Кларой, и позволяет мне выбрать имя для себя. Она говорит, что это такая интересная игра. Я выбираю имя Сара.

Я застываю на месте. У меня больше нет желания выскочить за дверь и бежать.

До меня снова доносится голос Стивена – теперь это голос взрослого человека. Я поворачиваюсь к нему лицом. Мы с ним стоим в вестибюле жилища Бэрдов. Лифт всего в нескольких футах от нас.

И тут я вспоминаю…

Женщину. Женщина держит меня за руку. Она удивительно красива. Мне кажется, что от ее светлых волос исходит сияние.

Мы сидим с ней в ванной и о чем-то тихонько болтаем. Она обнимает меня, а воздух пропитан запахом клубничного шампуня или жидкого мыла.

Потом я вижу кукольный домик – тот самый. Когда я впервые оказалась в игровой комнате Пэтти, я инстинктивно опустилась перед ним на колени – и теперь понимаю почему. Когда-то, много лет назад, я часами играла, сидя перед ним на коленях.

Я прижимаю к груди куклу, ту самую, которая, по словам Колетт, у Пэтти была любимой, но что-то не так. Что-то изменилось. Волосы куклы тогда, в прошлом, выглядели иначе. Они были синтетические, странного цвета – а сейчас это светлые кудри, совершенно натуральные на вид. Это те самые волосы, которые моя мать отстригла у меня и превратила в своего рода сувенир.

Моя мать. Колетт.

Прекрасная, редкой красоты женщина. Духи «Шанель № 5» и блестящая красная помада.

Она рассказывала мне сказки на ночь, уложив меня в напоминавшую средневековый замок кровать. А мой отец, Алекс Бэрд, перед сном целовал меня в лоб.

А вот мы с мамой обе лежим в кровати. Она гладит меня по голове и поет мне какую-то песенку.

Пэтти и Колетт.

Мать и дочь.

Пэтти – это я.

А Колетт – моя мама.

Я снова вижу ее. Она здесь, в фойе. Выйдя из-за спины Стивена, она направляется ко мне. Она больше не плачет. Я вижу, что она что-то держит в руках. Это тарелка с кусочком торта. Она улыбается и с любовью смотрит на меня. Потом мне кажется, что на ее лицо набегает какая-то тень, делая его выражение каким-то застывшим, отсутствующим. Нет, в руках у нее не только тарелка с тортом, но и свечи.

У меня пресекается дыхание. Мне кажется, что я не в состоянии двинуть ни ногой, ни рукой. Колетт поочередно втыкает свечку в торт – они легко входят в клубничную глазурь. Клубничный вкус мой любимый – с самого раннего детства.

Я пересчитываю свечи – их всего четыре. Их количество не изменилось. Держа в одной руке тарелку с куском торта, Колетт достает из кармана зажигалку, щелкает ею и поочередно подносит ее к каждой из свечек.

– Иди сюда, Пэтти, – тихонько зовет меня Колетт. – Подойди поближе к маме. Пора загадать желание. Задуй же свечки.

Я чувствую, как все мои мышцы сводит судорога.

Моя мать стоит передо мной – моя настоящая мать. Вот только все ужасно запуталось. Колетт, как я понимаю, все еще не может покинуть временную петлю.

Четыре свечки. Застывшее выражение лица. Она даже сейчас не в состоянии увидеть во мне взрослую женщину.

– Поздравляю тебя с четвертым днем рождения, – говорит Колетт, обращаясь ко мне.

Глава 59

Паулину в наручниках выводят из дома Бэрдов и сажают в стоящую на улице патрульную машину. В разговоре с нами она призналась во всем, и теперь ее хотят допросить полицейские.

Остальные обитатели дома перешли из обеденного зала с замершей в неподвижности каруселью в одну из гостиных – и плотно закрыли за собой дверь. Все ошеломлены. Мы трое – мистер Алекс, Стивен и я – с угрюмым видом сидим на диване. Напротив нас расположились двое полицейских детективов – они засыпают нас вопросами. Отвечает на них в основном мистер Алекс Бэрд. Я же отворачиваюсь в сторону всякий раз, когда он смотрит на меня. Детективы задают несколько вопросов и мне, но я практически не в состоянии на них отвечать. Время от времени возникающие в беседе паузы заполняет Стивен.

– Мы понятия обо всем этом не имели, – заверяет он полицейских.

Что же касается Колетт, то она сидит на стуле поодаль от всех остальных и все еще улыбается странной улыбкой. Мне хочется попросить ее перестать это делать, так как меня ее улыбка нервирует. А еще у меня время от времени возникает желание подбежать к ней и, присев, положить голову ей на колени.

Фредди вручает ей чашку с чаем. Перед тем как он снова исчезает в кухне, наши взгляды ненадолго встречаются. Он знал о тете Кларе и о том, что она умерла. Интересно, был ли он на ее похоронах, как подозревал Стивен? Может, именно поэтому он так странно вел себя по отношению ко мне после того, как нас с ним познакомили? Интересно, он узнал меня?

Но у меня нет возможности расспросить Фредди обо всем этом – во всяком случае, пока. Он плотно закрывает за собой дверь кухни и оставляет меня в обществе остальных обитателей дома, которых я, как выясняется, толком не знаю и которым не доверяю.

Колетт в своем углу улыбается рассеянной улыбкой и бормочет себе под нос слова благодарности судьбе за то, что она вновь обрела давным-давно потерянную дочь.

Как ни странно это звучит, она… моя мать, которой меня лишили много лет тому назад.

Я провела в ее обществе последние два месяца. Мы сражались в настольные игры, смотрели фильмы, сидя рядом на диване. Водили на детскую площадку Пэтти и ухаживали за призраком девочки – и все это время сама эта девочка, реальная, а не мнимая, находилась с Колетт рядом.

Все это трудно вообразить – подобный сценарий превосходит самые худшие опасения Джонатана. Жаль только, что я не смогу рассказать ему, чем все закончилось.

Мистер Бэрд, по-видимому, не может удержаться и время от времени поглядывает на меня. При этом я замечаю, что в разговоре с полицейскими детективами он старательно избегает даже упоминания об эпизоде с подброшенным в шкафчик Джонатана кокаином. Когда я понимаю это, кровь моя закипает от гнева. У меня просто в голове не укладывается, как он может так нагло лгать и избегать каких-либо обвинений в свой адрес.

При этом лицо его одновременно выражает целый вихрь эмоций. Мое присутствие вызывает у него ужас и смятение, но в то же время он хочет, чтобы я его простила. Смогу ли я когда-нибудь называть его папой? Когда пыль от разорвавшейся бомбы осядет, что мы с ним скажем друг другу?

У меня такое ощущение, что моя душа отделилась от тела – как и мое сознание. Люди вокруг меня о чем-то говорят, Колетт смотрит на меня бессмысленным, затуманенным взглядом… Я же раз за разом убеждаю себя в том, что все происходящее больше не имеет ко мне отношения, потому что я ухожу. Праздник в честь дня рождения Пэтти закончился, и скоро я смогу покинуть дом Бэрдов.

Однако Стивен и его отец все чаще поглядывают в мою сторону. У меня возникает неприятное ощущение, что уйти отсюда мне не удастся никогда – если только я не сделаю для этого что-то экстраординарное.

Теперь у меня есть родители и брат. И еще деньги.

Да, все это у меня есть.

Но мне все это не нужно.

Моя мать сумасшедшая. Мои отец и брат – мерзкие, расчетливые интриганы. Стивен прекрасно знал, что делает, особенно после того, как получил результаты ДНК-теста. Почему же он вел себя как чудовище? Почему пытался заткнуть мне рот угрозами и так ужасно говорил обо мне и Джонатане? Учитывая все это, его попытка спасти меня, вытащив на руках из комнаты Пэтти, несколько запоздала.

Если он всерьез надеялся, что это заставит меня изменить мое отношение к нему в лучшую сторону, сблизиться со мной, добиться, чтобы его сестренка снова стала частью его жизни, то он, должно быть, просто ненормальный. Он прекрасно понимал, насколько мстительный и опасный человек его отец, и ничего не сделал, чтобы его остановить. Они ничем не помогли Джонатану, не защитили его.

Что касается Колетт, то она в каком-то смысле руководствовалась добрыми намерениями. Она заботилась обо мне. Да, ее приводила в ужас мысль о том, что я могу уволиться, и она делала все для того, чтобы этого не допустить. Но все же она была добра ко мне – особенно после гибели Джонатана. Однако она явно не тот человек, на которого я могла бы положиться, – для этого она слишком эмоционально неустойчива.

Она думала, что может положиться на Паулину. Так думала вся семья Бэрд. И что из этого вышло?

Паулина могла убить меня. Более того, она уже пыталась это сделать – когда я была маленьким ребенком и жила в доме Бэрдов рядом с матерью, миссис Бэрд.

Она убила моего жениха. И с Терезой она тоже расправилась.

Если бы я осталась на должности няни, она наверняка попыталась бы избавиться и от меня.

А ведь тогда, когда все только начиналось, я полагала, что это будет работа-мечта, настоящая синекура. Ах, если бы можно было вернуться в тот день двухмесячной давности и выбросить роковую листовку! Как было бы здорово, если бы она не попалась мне на глаза, если бы ее снял с доски объявлений и унес кто-то другой.

А может, Стивен в этом случае вернулся бы и прикрепил к доске еще одну листовку? Скорее всего.

Его эгоистичный план, состоявший в том, чтобы вернуть меня в дом Бэрдов, обошелся мне очень дорого. Да, конечно, он снова обрел сестру, и, возможно, когда-нибудь состояние Колетт улучшится и она выздоровеет. А как насчет меня? Я потеряла Джонатана. Теперь я уже не совсем понимаю, как именно отношусь к тете Кларе, и это причиняет мне боль. Ко всему этому надо еще добавить обрушившееся на меня не самое приятное открытие, которое состоит в том, что я принадлежу к сумасшедшему семейству Бэрд.

Мне бы хотелось, чтобы я по-прежнему работала в ресторане «Очаг» и никогда не появлялась в этом доме. Мы с Джонатаном как-нибудь свели бы концы с концами. Мы бы боролись и в конце концов нашли выход из нашей нелегкой ситуации.

Надо было выбросить ту проклятую листовку в урну и не думать о семье, которой нужна была няня. И еще – мне не следовало думать, что мир, в котором живут Бэрды, лучше, чем тот, в котором вращаюсь я.

Они предупреждали об особых условиях. О полной конфиденциальности. Они отнюдь не шутили, а я попалась на их удочку.

Ко мне направляется мистер Алекс Бэрд. Он пересекает гостиную и снова садится рядом со мной. Детективы тем временем начинают расспрашивать Колетт. Она, расположившись в углу комнаты, все еще прихлебывает чай и все время молчит – ее взгляд буквально прикован ко мне.

Мне хочется толкнуть мистер Бэрда так, чтобы он свалился на пол. Он допустил, что его жена долгое время пребывала в болезненном состоянии и совершенно оторвалась от реальной действительности. Он терроризировал Джонатана и подбросил в его личный шкафчик наркотики. Он проклинал меня за каждый неверный шаг, каждую ошибку.

Я стараюсь отодвинуться от него подальше. Но он заговаривает со мной – негромко, мягко, кажется, даже пытается быть со мной ласковым. Впрочем, очень может быть, что он всего лишь притворяется – я ничего уже не понимаю и чувствую, что мне все равно. Я по-прежнему не могу взять в толк, кому из окружающих меня людей можно верить.

Мистер Бэрд-старший протягивает ко мне руку и говорит:

– Мне так жаль, Пэтти… – Я болезненно вздрагиваю, и он тут же поправляет сам себя: – Сара.

Он убирает руку и кладет ее себе на колени – время для объятий и утешений явно еще не пришло, а тем более для установления тех отношений, которые обычно существуют между отцом и дочерью. Более того, я не уверена, что это вообще когда-либо станет возможным. Мистер Бэрд тем временем наклоняется в мою сторону:

– Сара, я понимаю, что все это очень тяжело…

Я молча смотрю на него немигающим взглядом.

– Для нас это тоже большое потрясение… – Тут у мистера Алекса перехватывает дыхание, но он, взяв себя в руки, после небольшой паузы продолжает: – Я имею в виду то, что мы узнали, кто ты, что сделала Паулина… в общем, все. В это непросто поверить.

– Я не хочу иметь ничего общего ни с кем из вас, – цежу я тихо, почти шепотом сквозь стиснутые зубы.

Мой собеседник качает головой, а потом предпринимает еще одну попытку установить со мной контакт.

– А как же ваша мать? – говорит он, указывая подбородком в сторону Колетт. – Вы нужны ей.

– Она меня не видит. Она видит только Пэтти – четырех лет от роду.

– Мы ей поможем.

– Вы ей уже помогли – дальше некуда.

– Мы обеспечим вас и вашу мать на всю оставшуюся жизнь.

– Что, денег дадите? – Я снова пытаюсь отодвинуться подальше от мистера Бэрда. Мне хочется, чтобы он ушел: мысль о том, что я могу ощутить на себе его дыхание, вызывает у меня отвращение. – Мне от вас больше ничего не нужно.

– Не говорите так, – умоляюще произносит мистер Бэрд-старший. – Ведь мы – родные люди. Вы – часть нашей семьи.

– Мне и без вас хорошо.

Я резко встаю. Мое движение привлекает внимание полицейских детективов. Они переключают внимание с Колетт на меня и внимательно меня разглядывают. По выражению их лиц я понимаю, что они пытаются угадать, что я стану делать дальше. Может, они думают, что я сейчас вспылю и совершу какой-нибудь неадекватный поступок?

А что, может, и так.

Пристально глядя на детективов, я указываю на Колетт и говорю:

– Этой женщине нужна помощь.

Детективы никак не реагируют на мои слова и не двигаются с места.

– Да, ей нужна серьезная медицинская помощь, – повторяю я и вдруг, неожиданно для самой себя, икаю, а из глаз моих начинают литься слезы. Черт побери, Колетт. Мне больно, потому что я осознаю, через какое горе и какую боль пришлось пройти моей матери и что она с собой сделала. Я рукой вытираю с лица слезы. – Ее надо показать врачу. Ей никогда не станет лучше, если ее состояние по-прежнему будут контролировать эти люди. – С этими словами я указываю на мистера Алекса и Стивена. – Они никогда не были способны позаботиться о ней как следует.

Бэрд-старший пытается запротестовать, но я взмахом руки заставляю его умолкнуть.

– Я могу сообщить вам кое-что по поводу этих двоих, – продолжаю я. – Например, о том, что они мне угрожали. Что они подкинули наркотики в шкафчик моего жениха. Они постоянно были здесь, в доме, и не смогли помешать той женщине, той, которую увезли в наручниках, творить все то, что она годами творила у них под самым носом. – При мысли о Паулине я невольно содрогаюсь. – Двадцать лет назад она пыталась отравить меня – и сейчас наверняка повторила бы попытку расправиться со мной.

На лице одного из детективов появляется улыбка – именно улыбка, а не уничижительная ухмылка. Не похоже, что он рассчитывает получить от мистера Алекса Бэрда взятку, чтобы заставить меня отказаться от озвученных мной обвинений. Нет, детектив улыбается потому, что он понимает, какие сокрушительные показания я могу дать против невероятно богатого мистера Бэрда-старшего, живущего в стеклянном замке, – со всеми их пикантными подробностями. Коп прекрасно осознает, что я могу разнести этот замок вдребезги и дать возможность общественности увидеть, что собой представляет на самом деле семейство Бэрд. Второй детектив, похоже, в этом не так уверен.

Я пересекаю комнату и останавливаюсь перед полицейскими.

– Это не та семья, частью которой мне хочется быть, – говорю я, обращаясь к ним. – Я не намерена оставаться в обществе этих людей ни одной лишней секунды. Так что я все вам расскажу.

Второй детектив, который кажется более осторожным, переводит взгляд с меня на других обитателей дома Бэрдов и спрашивает:

– Вы уверены, мисс Ларсен?

– Я прекрасно без них обойдусь.

Но тут вдруг у меня за спиной я слышу голос Колетт, которая, как мне кажется, все еще не отдает себе отчета в том, что происходит вокруг. Она произносит всего три слова, вложив в них всю свою истерзанную душу, и я чувствую, как у меня по всему телу бегут мурашки.

– Это моя девочка, – говорит она.

Я поворачиваюсь к ней, ожидая увидеть в ее глазах все то же хорошо знакомое мне отсутствующее выражение с оттенком смятения. Но я вижу и что-то еще. Я вижу какую-то искорку, говорящую о том, что что-то сдвигается в ее сознании. Она пристально смотрит на меня и, кажется, начинает меня узнавать. Однако я не могу быть в этом уверена, потому что свет прозрения озаряет ее лицо всего на какие-то полсекунды, а затем гаснет.

И все же мне кажется, что я вижу перед собой настоящую Колетт, а не ту, прежнюю, одурманенную иллюзиями. И, что еще важнее, у меня впервые возникает впечатление, что она видит меня. И именно в этот момент что-то происходит между нами – словно пробегает некий электрический разряд, который соединяет нас вопреки долгим годам, на протяжении которых мы были разлучены друг с другом. Я каким-то шестым чувством ощущаю, что именно в этот миг между нами возникает понимание, которое возможно только между матерью и дочерью. Между нами возникает связь.

Я устремляюсь к выходу из комнаты, оставив у себя за спиной всех членов семейства Бэрд и полицейских детективов, выхожу на лестничную клетку, громко захлопнув входную дверь, и иду к лифту. В этот момент я думаю о том, правильно ли поняла свою мать, которая, как мне кажется, посоветовала мне идти своим путем и таким своеобразным образом попрощалась со мной.

Я думаю, Колетт сказала мне, что, хотя сама она все еще остается запертой в золотой клетке, мне нужно из нее убираться – и как можно скорее.

Выражение признательности

Когда моя сестра жила в Ист-Виллидж, мы с ней исходили пешком весь этот район. На мой взгляд, это один из лучших способов по-настоящему узнать Нью-Йорк и изучить особенности того или иного квартала. Иногда я забредала в Верхний Ист-Сайд и с любопытством разглядывала дома, обращая особое внимание на пентхаусы. Я пыталась представить себе людей, которые там обитают, и как выглядят их жилища изнутри. Я раздумывала над тем, все ли хорошо у них в жизни и счастливы ли они. А что, рассуждала я, если все не так прекрасно, как кажется? Что, если какая-то семья скрывает некую тайну? Подняв голову и глядя на окна домов с улицы, я давала волю своему воображению и выдумывала трагические события, которые могли разыгрываться там, за роскошными фасадами.

Именно такая игра воображения и послужила толчком к созданию книги «Требуется няня», и я очень благодарна моей сестре и нашим родителям за наши долгие прогулки по Манхэттену. Мы видели столько всего! А ведь никогда не знаешь, когда идея «выстрелит» и превратится в сюжет.

Еще я хочу поблагодарить Николь Энджелин, с которой подружилась благодаря нашему агенту Рэчел Бек – она работала и на Николь, и на меня. Книгу «Требуется няня» я посвящаю вам, Николь, – за вашу поддержку, за то, что вы с интересом прочли первый вариант рукописи и высказали очень точные замечания, в которых я очень нуждалась. Николь, я несколько раз перелопатила эту книгу, во многом опираясь на ваши идеи и соображения. Я до сих пор смеюсь, вспоминая ваши длинные комментарии на полях, изменения сюжета, которые вы предлагали, и то, как мы с вами решили поменять персонаж, от чьего имени в книге ведется повествование. Именно благодаря вам эта книга стала такой, какой она сегодня является.

Я также не могу не оценить работу моего агента Рэчел Бек, которая всячески поддерживала меня, отстаивала мои интересы и обожала эту книгу с того самого момента, когда я впервые о ней рассказала. Ваше восхищение, когда вы впервые ее прочитали, Рэчел, было для меня невероятно вдохновляющим – оно во многом помогло мне меньше чем за месяц заключить контракты на издание моей работы «Требуется няня» с издательствами «Бэнтэм» и «Пенгуин Рэндом Хаус». Здорово, правда? И в буквальном смысле на той же неделе, когда это произошло, вы родили второго ребенка! Рэчел, вы замечательный агент, и я очень рада, что мы с вами работаем вместе!

Я также хотела бы высказать очень высокое мнение о Лизе Доусон и всей команде компании «Лиза Доусон Ассоушиэйтс», тем самым поблагодарив за их помощь в работе над этой книгой.

Огромное спасибо Анне Шпейер, моему редактору из «Баллантайн Букс». Я до сих пор хорошо помню наш с вами первый телефонный разговор, когда вы с восторгом отзывались о моей книге и рассказывали мне смешную историю про встречу автора колонки светской хроники и некой Ребекки. Вы тогда меня просто очаровали, и я поняла, что вы – именно тот редактор, с которым я хочу работать. Благодарю вас за разбор моих текстов и ваши умные и тонкие советы, которые вы давали, обсуждая со мной отношения Сары со всеми персонажами моей книги – особенно когда речь шла о восприятии главной героиней несчастной Колетт, которая из-за происшедшей с ней трагедии тронулась рассудком. Вы очень многому научили меня как писателя: например, тому, что лучшее – враг хорошего. То, что я продолжаю работать с вами, – честь для меня.

Хочу поблагодарить моих друзей, читателей и всех тех, с кем мне довелось познакомиться за время работы по подготовке книги к печати, выпуску ее в свет и распространению. С самого начала моего пути в литературе вы всегда поддерживали меня и хорошо отзывались о моих работах – начиная с выхода моей первой книги, «Приемная дочь», и потом, когда была издана моя вторая работа, которая называлась «Пропавшая женщина». Спасибо вам за то, что вы прочли мою третью книгу, «Требуется няня», и очень хорошо о ней отозвались. Ваша поддержка очень много для меня значит, и именно поэтому, продолжая писать, я все время нахожусь в контакте с вами и делюсь всеми моими новостями. Дорогие мои читатели и друзья, вы для меня – все.

И, конечно, хочу выразить благодарность членам моей семьи. Вы хоть помните, как я впервые сказала вам, что хочу снова начать писать? Помните, как я по выходным запиралась в своей комнате или просила вас присмотреть за детьми, чтобы у меня была возможность поработать? Огромное спасибо моим родителям и сестре, которые никогда не сомневались во мне. Вы терпели мои бесконечные разговоры о тяготах литературного труда и не перебивали меня, когда я во всех подробностях рассказывала вам о том, чем именно я занимаюсь в тот или иной момент. Вы всегда убеждали меня в том, что надо быть упорной и не сдаваться. Спасибо моим сыновьям, которые проявляли столько терпения и, чтобы не беспокоить меня лишний раз, сами по утрам готовили себе вафли. Мальчики, я очень вас люблю! Благодарю моих приемных сыновей, которые не моргнув глазом покорно выносили за обедом мою болтовню о работе над книгой. Ребята, вы такие чудесные и так замечательно меня поддерживали! И, конечно же, спасибо моему мужу, который был для меня такой опорой и защитой, о которых можно только мечтать, человеком, которому можно рассказать обо всем. Ты по-прежнему помогаешь мне находить время и силы для того, чтобы заниматься литературным творчеством, – и тем и другим я обязана твоей любви и поддержке. Ты – мой поклонник номер один, а я – твой. Я люблю тебя.

Сноски

1

Фамилия Колетт – Бэрд (Bird), что в переводе с английского означает «птица». (Прим. перев.)

2

Около 28 кв. метров.

3

Компания «Мета», к которой относятся социальные сети «Фейсбук» и «Инстаграм», признана экстремистской, и ее деятельность на территории России запрещена.

4

Оссобуко – блюдо итальянской кухни, которое готовится из телячьей голени на мозговой кости.

Content

Джорджина Кросс
Требуется няня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 7

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Выражение признательности

Сноски