Жданова Елена Васильевна

Хозяйка тайги. Сказки сибирских лесов

Елена Жданова

Хозяйка тайги. Сказки сибирских лесов

Предисловие

Широка сибирская сторонушка! Всё, что за Уралом — это Сибирь. Здесь смешалось большое количество народов, культур и до сих пор хранится множество тайн. И сказки здешние весьма различны между собой. В каждой деревне — свои. Сколько их ещё нерассказанных?

И вера была различная. В те далёкие времена люди обожествляли природу и природные явления, давали богам разные имена.

Моя бабушка, Жданова Елена Владимировна, рассказывала много сказок, но, увы, не все запомнились… Зато я помню, с какой нежностью она говорила о Матушке — так называли древнюю богиню Ладу, хранительницу семьи. Боги, в понимании наших предков, жили рядышком, только руку протяни. Они помогали, советовали, а то и наказывали тех, кто вёл недостойную жизнь.

В те времена жизнь была нелёгкая. Упорным трудом, пониманием окружающего мира вживался народ в Сибирь. Гармония — иначе это никак не назвать — существовала между людьми, животными, лесами, реками и древнейшими богами. И соблазны были, и страхи, и не все устояли перед этим. Но те, кто смогли выстоять, не убояться, передали нам из глубины веков неутомимую любовь к своему краю — Сибири, а также честность, достоинство, скромность, помощь ближнему и готовность защищать родимый край до последней капли крови.

Время разрушит многое, но останется то, что не умирает, а передаётся из поколения в поколение бережно — сказки, мифы. А вместе с ними в мире останется память о тех, кто жил давным-давно и сумел полюбить суровый край Сибири.

Все сказки, что вы прочтёте в этой книге, я услышала от моей бабули. Она родилась и долгое время жила в Сибири, но волею судьбы оказалась на Сахалине, где вынянчила меня с полугодовалого возраста. Я бесконечно благодарна ей за любовь и нежность, которую она мне подарила.

Берестяной старичок

На том берегу реки, чуть выше по течению, раньше село стояло. Люди там жили издревле[1]. А рядом раскинулась роща берёзовая. Знаете? Ну, знамо дело, знаете! А того не ведаете, откуда взялся этот березняк.

По тем временам народ здесь другой жил. Много позже наши прародители основались в этом месте. Избы срубили, землю распахали, детишек народили. На окраине села жила одна семья. Так себе, ни бедная, ни богатая. У них, вишь[2], токмо[3] девки были. Восемь уж народилось. Хозяин Парамон, крепкий мужик, каждый раз сына ждал. Ну, дело ясное, кому-то надо хозяйство передать! И вот наконец появился у них мальчишечка долгожданный. Закавыка с имечком вышла. Мария, супружница, желала наречь сынка Любимом, а Парамон хотел Корнеем. Малость повздорили, не без этого. А тут старшая дочь, нянька всего семейства, и скажи:

— Чего шуметь-то попусту? Всё одно вместо имени люди назовут так, как покажет себя.

Оно верно, потому как и по сию пору так выходит. Вон соседа моего зовут Помело, хоть и мужик, потому как шибко болтать любит. Кто имя его помнит? Так-то так, но всё ж хотели родители назвать сына первого на особинку. И выбрали ему имя — Надёжа. Во как!

Ну, ничего, мальчонка шустрым рос, к тому ж улыбчивым. Бывало, задумается Парамон о тяжкой доле, а сынок тут как тут: улыбкой осенит, словечко молвит, и думы нелёгкие развеются. Вскорости стукнуло Надёже лет восемь али чуток поболе. И что интересно, не липло к нему никакое прозвище. Обзовут, бывало, его дружки, хошь ласково, хошь сурьёзно, всё одно — Надёжа не супротивится[4], посмеётся, а к завтрему уж и не помнит никто о том.

Как и по сей день, на ту пору промышлял люд бересту. Из неё всякие вещи ладили, как и посейчас. Однако особливых мастеров не имелось. Лапти плели, пестерь[5] какой-никакой, кошель[6], туес[7] и так по мелочи. Я не зазря народ помянул древний. Куда он пропал, то никому неведомо, но порой, раз — и всплывёт история. И здесь также вышло. Надёжа отцу помощником верным рос, радовал родителя. Однако думку свою имел. Хотел он выучиться ремеслу, но в селе ничего особливого не имелось. Так, как и везде: кузнец, горшечник, по дереву искусник — и всё. Мальчишечка возле умельца, что с деревом работал, крутился чаще всего. Нравилось ему это. Но хотел он, чтоб узор тоньше получался, а так не со всяким выходит. Мастер ему как-то раз и скажи:

— Тебе к дедушке Берёсте надо в ученики напроситься!

Смехом сказал, знамо дело. А Надёжа привязался, что репей:

— Кто такой? Где сыскать можно?

Тот для отвязки вымолвил:

— На большую Луну к берёзе сходи, попроси хорошо, может, и выйдет к тебе дедок!

И более ничего не добавил, только усмехался. Парнишечка подумал, поспрашал у мамки. Та вскинулась:

— Кто тако наплёл? И думать забудь!

Тут его и вовсе интерес разобрал. Спустя-погодя Луна округлилась. Надёжа вечерком поранее лёг, а после утайкой пробрался к берёзе, что на яру[8] стояла, в верстах трёх от деревни. Про ту берёзу слух особый шёл. Будто, если попросить дерево на особинку, то может оно и на друга верного указать, а то и показать. Но это девки шептались. А промеж мужиков другое слово ходило. Берёза эта вроде охраны селу. Чуть какое горе-печаль, недруг ли пожаловать захотел, али недород грозит, она тотчас листву теряла. Приметили это люди и посматривали на берёзку со вниманием.

Подошёл парнишка к дереву, осмотрелся и принялся ждать.

А сам себе кумекает[9], что слова, верно, сказать надо. А вот какие, кто б подсказал! Онто любил, вишь, прибаутки всякие. Острословом слыл среди ребятишек. Не заметил, как стал бормотать, что на ум пришло:

— Дедушку Берёсту увидать непросто! Покажи берёзка дедушку Берёсту!

Сначала по-тихому бубнил, потом в голос принялся, а после и вовсе ровно частушку запел. Голосит и на месте подпрыгивает. Тут сзади кашлянули, оглянулся мальчонка, а там дедок. Росту среднего, во всём белом и полосочки, слышь-ка, тёмненькие по полотну. В руках кочедык[10] и сарга[11]. На мальца глянул и молвит:

— Чего распрыгался-то? Народу спать не даёшь, всполошил всех!

— К вам, дедушка, наниматься в учение пришёл! — не сробел Надёжа.

— Ишь ты! — дедок усмехнулся, прищурился. — А кто ж тебе сказал, что мне сподручники потребны?

— Никто такого не говорил, — тут малец-то смутился, взор потупил, — токмо поверье такое имеется, что наилучший мастер по бересте один лишь дедок Берёста. Он один всё до тонкостей разумеет. А у меня желание есть обучиться мастерству, резать по бересте картинки.

— Во как! А с чего ты взял, что я и есть тот мастер?

— Обличьем вы схожи, дедушка. Опять же откликнулись на зов.

— Обличьем? А каков на вид тот мастер-то будет?

Тут Надёжа замолк, глазами лупает[12], не знает, что и ответить. Старик помолчал, позыркал[13] по сторонам и за берёзу пошёл было, да остановился. Оглянулся, посмотрел на паренька ещё разок и кивнул:

— Ладно, приходи завтра на утренней зорьке, да смотри, не опаздывай! Родным так и скажи, что Берёста в обучение взял.

— А как надолго?

— Как выучишься, так и вернёшься! — и сгинул, как и не было.

Надёжа домой поспешил, отцу с матерью всё обсказал. Матерь всплакнула, как водится, но узелок собрала на дорожку. Знамо дело, женщина! Отец призадумался ненадолго. И то сказать, не знамо, куда сын уходит! Обнял и напутствие строго высказал:

— Род наш не опозорь! Коли взялся учиться, так чтоб всё до тонкостей постиг!

С тем и пошёл Надёжа к той берёзке. Старик его встретил, спросил:

— Не передумал? Не сладко в чужой сторонке без отца и матери мытарить[14]!

— Нет, — отвечает паренёк, — не передумал!

Обошли они берёзку три раза и оказались в рощице, где берёз видимо-невидимо. И все, как на подбор, слышь-ка, ровненькие да гладенькие. Ну, чисто девчата стоят! Берёста мальчоночку к избе подводит, что посередь рощи. А изба-то берестяная! Мастерски сделано, с думкой, и все стены, вишь, изукрашены рисунками. Подивился Надёжа, но смолчал. В избу зашли, там тоже всё из бересты сделано. Тут дедок и говорит:

— Ты покуда спать на полу будешь, — рукой место указал, — пока что звания тебе нет. Буду Пестерем тебя кликать[15]. Как обучишься маненько[16], другое имя придумаю.

Лёг Надёжа на пол, а он из бересты, ровно шёлковый, и, слышь-ка, тёплышком веет.

Прошло три года, мастер повелел Надёже изладить вещь, какую он сам придумает, и рисунком украсить. Паренёк давно думку имел, что да как мастерить будет. Потому, не мешкая, за работу принялся. Сплёл он кужонку[17], дно квадратное, верх круглый. Да не простую, а с крышечкой откидной. По боку рисунок тянется — девица идёт, цветы, ягоды в корзинку собирает. На кустах птицы сидят разные, а в сторонке звери таятся. И до того ладно сотворил, что кажется, будто вот-вот дева сойдёт и песню затянет. Учитель глянул, хмыкнул в усы:

— Ладно! Теперь тебе прозвание — Кужанок!

Ещё три года пролетело. Сызнова мастер задание даёт ученику. Надёжа в этот раз спроворил[18] берестянку — челнок[19] из берёзовой коры на двух человек. Вместе с мастером в лодочку сел и круг по озеру сделал. Довольно улыбнулся Берёста.

— Отныне звание тебе — Берестяник!

А у Берёсты, слышь-ка, дочка была, красавица белоликая, Матрёна. Походочкой плавной травку не колыхнёт, улыбнётся, ровно солнышко осветит, а уж песню затеет, то и соловей умолкнет, застыдится. Ну, знамо дело, подружились они с Надёжой. Он для неё то ковш-лебёдушку сделает, то кружечку-белочку, а то шкатулочку с дивным рисунком изладит. Да с прибауточкой всё, с улыбочкой. Девка-то подарочки берёт, в том зазору нет, и дружбу водит с пареньком, но себя держит правильно, лишнего не дозволяет. Оно и ясно, под отеческим оком строгим не разгуляешься больно. А по всему видать, что пришёлся Надёжа ей по сердцу. Вот скоро последние три годочка обучения минут, а молодец не знает, как сказать Матрёне, что люба она ему, жизни он без неё не мыслит. Улучил как-то момент и молвит:

— Ворочусь скоро, Матрёна, я домой, но как уйти, коли сердце моё здесь останется? Хочу упросить твоего батюшку отдать тебя мне в жёны.

— Что ты! — вскричала девица. — Ни за что отец на то не согласится! Ещё и тебя погубит! Отступись, Надёжа, не быть нам вместе.

Вскорости призывает Берёста ученика и поручает сделать картину, да такую, чтоб глаз не оторвать, не насмотреться. Тот кивнул и за работу взялся. Не выходит из мастерской ни на минуточку, ест, пьёт и спит там. Через полгода изготовил урок, картину на улицу вынес, мастера пригласил с поклоном. Вышел тот, огляделся и говорит:

— Где ж работа твоя, Берестяник?

Ученик помалкивает, рядом стоит, смотрит чуть в сторонку. Мастер тоже глянул туда. Берёзки вкруг, возле них дочка Матрёна стоит, глаза долу опущены, грустинка в лице. Берёста брови вскинул:

— Ты чего здесь, Матрёна? Али по дому дел мало? — та в ответ молчок.

Подошёл отец ближе, руку протянул к дочке, слово хотел молвить построже. Глядь, а то картина! Тут и позади голос Матрёны:

— Окликали, батюшка?

Берёста на дочь посмотрел, на картину, отступил назад и молвит ученику:

— Мастер! Надёжа-мастер отныне прозвание у тебя! Кончилось твоё обучение, возвращайся домой, радуй отца с матушкой и всех людей своим умением!

Надёжа поклонился до земли и говорит:

— Дозволь слово молвить, учитель!

Тот позволил.

— Многому ты научил меня, мастер Берёста, за то названным батюшкой прозывать тебя стану до последних дней. А позволь называть тебя батюшкой, как сердце того просит. Отдай мне в жёны дочь свою Матрёну.

Вмиг Берёста потемнел лицом.

— Не бывать этому! Не станет моя дочь простой смертной! Иди, Надёжа, подобру-поздорову, пока я не передумал! — рукой повёл, открылась тропка, старик парня туда и толкнул.

Не успел ничего понять Надёжа, как очутился у той берёзки, у которой когда-то выкликал Берёсту. Сел, заплакал — хотел судьбу связать с любимой, да видно не бывать тому… Тут его за плечо кто-то тронул. Оглянулся, а эта душа-девица, зазнобушка[20] Матрёна.

— Скорей бежим, — шепчет, — пока батюшка не спохватился!

Кинулись они вдоль бережка, да разве от Берёсты убежишь? Разгневался старик, окружил их берёзками, и дочь превратил в одну из них. А перед тем как исчезнуть, молвил:

— Попробуй теперь смастери из бересты! Одна из берёз твоя любушка! Начнёшь бересту снимать, тут она и повянет!

С той поры Берёста более никому не показывался, никого в ученики не брал, хоть и ходили смельчаки, кликали около берёз. Та берёзка, что на яру, среди лета лист скинула. На село мор напал. Ушли люди с того места. Надёжа долго бродил в роще. Подойдёт, бывало, к дереву, потихоньку дёргает бересту и смотрит во все глаза — а ну как это Матрёна?

Так и не нашёл зазнобушку свою, бобылём[21] остался. Изделия его на всю округу славились, а картины так из больших городов купцы приезжали скупать. Говорят, большущих денег стоили! Ну, Надёжа шибко за деньгой не гнался, много раздавал тем, кто нуждался. Самому на хлеб, одёжку хватало и ладно! А в картинках всё больше девчоночку изображал, Матрёну свою, и берёзки, знамо дело, вокруг.

Роща, где Берёста дочку спрятал, нетронутой стоит. Нельзя там ни бересту брать, ни дерева рубить. Заповедное место!

А Надёжа учеников брал, да толку мало было. Побудет у него мальчонка неделю-другую и домой бежит. Надёжа токмо брови хмурит:

— Нет, — говорит, — никакого расположения у мальца к бересте!

Один лишь вроде бы и сумел перенять науку ту. Да недолго зажился! Задурила ему голову девчонка приезжая, потерял он мастерство, а с ним и жизнь свою. А Надёжа длинную жизнь прожил. Уж совсем белым стал, что лунь[22], а всё с берестой нянькался. Умер он в одночасье. Нашли в рощице, а рядом берёзка, ветром сломленная. Говорят, что это Матрёна. Не захотела, вишь, без дружка милого на белый свет любоваться. Вот оно как!

Нянюшка Лада

В деревнях-то кто детишек нянькает? Ну да, старшие в семье дети или старики. А не то берут бездетную женщину в годах. Недалече от нас деревушка стояла, проживала там семья большая. Большая-то большая, а за детями некому присмотреть! Вышло так, что в семье двое мальцов по четвёртому году и двойня по второму. Остальные все старше десяти лет, а стало быть, в работе нужные. По весне каждая пара рук на счету. Тут и присоветовали им взять няньку со стороны. Женщина в годах, но ещё не старая, на разговор бойкая и по дому всё спроворит.

Мефодий покумекал с супружницей Евдокией и пустили к себе в избу нянюшку. Имя у неё чудное выдалось — Зелёница. Может, и не имя, а прозвание такое. Мефодий о том не спрашивал. Ему что главное? Чтоб дети сыты были и под приглядом. То и ладно. Одно токмо в диковинку мужику помнилось — глаза у пришлой таки брызгали зеленью, ровно травка молодая проросла, и волос слегка отдавал зеленцой. Тут старшой сын возьми и брякни:

— Зелена зело[23]!

Все со смеху покатились и на разные лады повторять стали. Так и пристала к ней прозвание Зела, а после токмо так и кликали. Та улыбнулась, но ничего, не супротивничала.

— Каков твой интерес будет? — спрашивает хозяин её. — Какову выгоду ждёшь?

— Платье у меня имеется, — отвечает Зела, — в еде не обидишь, знаю, сказывали мне, что хозяин ты отменный.

Мефодию лестно, что в народе такая молва слывёт. Приосанился чуток. А нянюшка далее говорит:

— Одно у меня прошение будет. Каждое полнолуние отпускай меня на три дня родных помянуть. Сирота я, родных верно чту. Но о том никому не сказывай!

Мужик подивился, но слова поперёк не молвил. Мало ли у кого какая чудинка имеется! Сговорились на том. Зела всем пришлась по душе. Детям за то, что с утра до вечера могла сказки рассказывать. Хозяйке за то, что успевала и за детьми приглядеть, и в доме порядок навести, и вкусно накормить семью. Хозяину за то, что со всеми ладила и улыбалась так, что на сердце тепло становилось. Месяц быстро пролетел. Луна силу набрала. Тут и просит нянюшка уговор соблюсти, отпустить её на три дня. Мефодий не препятствует:

— Иди, милая. Три дня перебьёмся.

Та в минутку собралась и за ворота. А уж вечер! Мужик затылок почесал, задумался: «Куда ж она на ночь глядя? Не боязно ли? Однако Луна в силе, далеко видно, до любой деревушки мигом дойдёт!» И в избу пошёл. Жене поведал, что нянька на три дня в помин пошла. Та тоже ничего, родных помянуть — святое дело. Так и повелось — хороводится нянюшка с детками, по дому дела делает, а на три дня уходит отдыхать каждый месяц.

Лето отцвело, осень плоды раздала, зима пришла — передых дала: хоть и в каждую пору забот полон рот, а всё ж зимой полегче. Где свадебка, где гулянка, где вечёрка, а то посиделки — всё народ кучкуется, веселее так. Зимняя Луна растолстела, просится Зела, как обычно, уйти на три денька. Мефодий кивнуть кивнул, а самого интерес гложет — куда же ходит нянюшка? И ведь ни словом, ни полсловом ни разу не обмолвилась! Порешил он последить за нею. Сказано — сделано! Утайкой да приглядом пошёл за женщиной.

Тут сказать надо, что подгляд за женским полом ни к чему хорошему никогда не приводил. Потому как любая женщина в момент чует, что к ней недоверие. К тому же чутьё у них на взгляд имеется. Такая их натура!

Мефодий это знал, а всё ж соблазнился. Идёт Зела бойко, без огляду, дорога, вишь, не впервой хожена. До околицы[24] дошла и к лесу свернула. Прямиком по пороше[25], след хорошо виден. Мефодий за ней сразу не идёт, чтоб не приметила. Дождался, пока меж деревьев скрылась, и следом двинулся. А сам про себя думает: «Коли увидит, скажу, что опаску имел, волки, мол, близко! Не следил, а провожал!» Сам себя успокаивает. След в след за нянькой идёт, а он возьми и пропади. Вот был, а вот и нету! И так и этак мужик выглядывал, ничего не видать.

Повздыхал и назад побрёл. Долго шёл, а конца лесу нет. Что за дела? Никак леший водит! Глазами пошарил, вот он, след, ясно видимый. Идёт далее, а токмо лес всё гуще, дерева всё выше, и уж Луны не видать промеж веток. Устал Мефодий, себя корит за любопытство. Решил назад повернуть. Тут из-за дерева волчица вышла матёрая. Воздух втянула, зорко глянула на человека и коротко взвыла. У мужика при себе один нож. Достал, приладил в руку, к дереву прислонился, ждёт нападки. А зверина покрутилась, на след встала двойной и пошла прочь. По пути оглянется и далее трусит[26] Зовёт как бы. Делать нечего, пошёл за ней. И быстрёхонько к деревне вышел. Петухи запели вдалеке. Оглянулся: волчицы и след простыл.

До избы добёг, а там не спят, всполошённые домочадцы. Давай его пытать, что да как? Отнекался кое-как, спать улёгся, а думки вертит.

Через три дня поутру нянька вернулась. На хозяина взглянула, но ничего не сказала, лишь под вечер шепнула ему:

— По лесу, дядя, аккуратнее ходить надо! Ненароком и заплутать можно!

Смутился мужик, но всё ж говорит:

— Куда ж ты по лесу ходишь на помин?

— А то, — не смолчала Зела, — не твоя печаль-забота!

Прикусил Мефодий язык да на печь полез, а всё ж задело — баба на место ставит! Позлился маненько, не без этого. Но без няньки туго, попривыкли все, что она в доме ровно метла вертится, все углы обжила. Невестки так и вовсе разленились, спят по утрам.

На ту пору свадьба в соседней деревне у родни наметилась. Сборы, шитьё, подарки. Вот настал день праздничный, хоть и дело к весне. Собрались, поехали. Перед отъездом Зеленица напоминает хозяину:

— Послезавтра Луна полная, уйду на три дня.

Кивнул Мефодий да и забыл про то. На пиру медовухи выпил и вовсе запамятовал. Три дня прошло. К вечеру четвёртого у него на душе кошки заскребли, сердце заныло. Ой, неладно что-то! Кликнул коня, оседлал и помчался домой. Зашёл в избу, а там никого. Даже кошки не слыхать. На улицу выскочил, кобеля зовёт, в ответ тишина. Заметался он по двору, обеспамятел от страха. После к лесу кинулся. Глядь, а там следы. Не успел до первых кустов добежать, как навстречь[27] бегут четверо волчат, а следом и нянюшка. Токмо её почти не узнать. Одёжа переливчатая на ней, белая с зеленцой, убор изукрашенный, шубейка дорогая сверху — чисто царевна! И молвит она:

— Что, Мефодий, припоздал? Запамятовал об уговоре? А долг платежом красен! Побудут у меня твои детки в гостях, срок сама назначу.

— Помилуй, — кричит мужик, — почто[28] деток берёшь?

— Скоро год, как я у вас в услужении, — ответствует красавица, — а твои домочадцы разленились! Невестки до обеда спят, жена мною помыкать вздумала, да и ты решил, что я никуда не денусь, сиротствуя. Наведи порядок в семье, а там посмотрим.

С тем повернулась и растворилась в вихре снега. Воротился домой мужик, а там плач да стоны. Жена детей ищет, всполошилась. Невестки в ужасе — разор, непорядок, изба не топлена, щи не варены. Стукнул Мефодий кулаком по столу и слово сказал веское. Каждому на плохое указал и себя стороной не обошёл, повинился. Напослед[29] молвил:

— То не просто нянька у нас жила, а сама Матушка Лада[30].

К осени, как лист пал, воротились детки Мефодия в избу. Круглощёкие, глазастые, улыбчивые да ласковые. Где они были, у кого гостили, про то никогда не сказывали. Только одно отличие появилось у них — глазёнки зеленым посверкивали. И ещё приметил народ, что четвёрка эта не боялась лесного народа и зверей, родным домом тайга для них стала. А Ладу долго ещё поминали. Как у кого в избе разлад, а то пуще — шум да крики, тут же кто и скажет:

— Смотри, Лада придёт, мигом всё разберёт!

И тотчас мир и лад в семье. О нянюшке много ещё чего сказывали, про то другой разговор будет.

Кукушкины слёзы

А вот ещё сказывали, что нянюшка птицей оборачивалась.

Недалече отсюда деревня поболе нашей стояла. Мужик Трифон один тянул долю в избе. Жёнка, вишь, померла родами. Оставила ему девчоночку в утеху, Машеньку — имя успела шепнуть. Ну, мамку-кормилицу нашли, соседка мальца поднимала, согласилась и сиротинку кормить. Одному мужику плохо, потому вскорости оженился он. Взял вдовицу с сыном-двухлеткой. Новая жена, Дорофея, родила подряд двух девок и запурхалась[31] с малыми. А тут соседка и скажи:

— Няньку возьмите, всё полегче будет.

— Своих бы прокормить! — ей в ответ Дорофея. — Нянька ещё и плату попросит!

— Вон у Ивана девчоночка лет десяти бедует. Он и рад её спровадить[32] кому. А она проворная! Пригрейте сироту, зачтётся вам.

— Это которую Кукушкиной кличут?

— Она самая и есть! Подбросили Ивану на ярманке[33] в телегу, так и кликают — Кукушкина дочь, хотя он имя ей дал хорошее — Дарья.

— Да уж, — покачала головой бывшая вдова, — подарок нежданный!

Вечером поделилась с мужем думками, и тот одобрил. Так в доме появилась Даша, но по имени её никто не звал. То там, то здесь только и слышалось:

— Кукушка, сделай то, Кукушка, сделай это! Да поспешай!

К вечеру, бывало, так набегается девчушечка, что ног не чует. Ляжет на топчан[34] и льёт слёзы. Известно, без родных любая жизнь горька. Матушка-то поди берегла бы дочку, в ласке и заботе росла бы Дарьюшка.

Так годочка три, а то и четыре пролетело. Вошла Дарья в пору девичества. Ей бы на вечёрки бегать, на круг — хороводы водить, да кто ж отпустит? В семействе опять приплод, Дорофея сына подарила Трифону. Тот, конечно, рад, но забот прибавилось. Новую пашню надо распахивать, чтоб накормить восемь ртов. А Кукушкиной и вовсе головы некогда поднять. Тут соседка и попеняла Дорофее:

— Совсем сироту заели! Что ж вы девке продыху не даёте? Когда-никогда хошь бы на круг отпустили к подружайкам!

— Какие у неё подружайки? — возражает Дорофея. — Она со двора токмо до колодца ходит!

— То-то и оно! — не успокаивается соседка. — Ей жениха присматривать надобно, а она от ваших детей не отходит!

Дорофея осерчала[35], но призадумалась. В банный день говорит няньке:

— Что ж ты всё дома сидишь? Сходи на круг, проветрись, отдохни от забот.

Дарья растерялась, слова не может вымолвить. Глаза опустила, молчит.

— Сходи ввечеру[36], - не отстаёт хозяйка, — как-никак, день Купалы! Вот и сарафан я тебе приготовила, и рубашку.

Сарафан-то, не пожадничала хозяйка, новый подарила. Беленький, а подол затейливо оранжевым вышит. И сорочка белейшая с такой же вышивкой.

Приоделась девушка, косу лентой украсила и вышла к столу. Все ахнули, как Дарьюшка хороша в обновах. Да и лицом пригожа!

Пришла она на взгорок, где костёр палить собирались, а подойти боится. Краешком обошла, цветочки на лугу собрала, венок сплела. На голову веночек надела, песенку завела негромко о милом дружке. После к реке подошла, венок на воду опустила да и молвит:

— Я веночек носила, в нём любви моей сила, пусть укажет милого — ни святого, ни злого, а для меня дорогого! Он защитником станет, никогда не обманет, душу лаской согреет! Пусть придёт поскорее!

Сказала так и за веночком по бережку идёт, посматривает. А веночек вдруг закрутило течением да в камыши кинуло. Обидно Дарьюшке. Не видать ей судьбы ладной. Глядь: из камышей птица взметнулась, на дерево села, смотрит на девушку. «Да это же кукушка!» — опешила нянька. А та в ответ:

— Ку-ку!

За спиной засмеялись:

— Свезло тебе, Кукушкина дочь! Вместо парня матушку нашла!

Слёзы у Даши так и брызнули, ринулась она в лес, не разбирая дороги. А над головой птица летит и кричит без устали ненавистное «ку-ку». Пала девица на траву и горько плачет. Тут её по плечу нежно погладили. Вскинулась Дарья:

— Кто здесь?

Глядь, а то женщина. Платье на ней зелёное с белыми разводами, блестит, ровно гладь речная. Убор головной в жемчужинах крупных, туфельки мягкие на ногах, и смотрит ласково.

— Не бойся меня, — говорит она, — я тебе зла не сделаю! А то и помогу, коли захочешь.

— Как звать-величать? — шепчет Даша.

— По-разному люди кликают, — улыбнулась в ответ красавица, — защита я сиротам да брошенным детям. Вот кукушкой летаю, выглядаю тех, кто нуждается в любви да ласке.

Скумекала тогда Даша, кто перед нею стоит. Спужалась[37] малость, не без того, но не молчит, разговор держит:

— Спасибо, Матушка, на добром слове! — поклонилась ей до земли. — Хотелось бы мне найти парня, чтоб стал мне любимым и защитником. Помоги, сделай милость!

— Ладно! Так тому и быть! Иди к костру, не бойся, смело прыгай. Там и найдёшь своё счастье.

С тем и пропала начисто. А Дашутка поднялась и пошла на взгорок. Костёр высокий горит, вокруг парни с девушками ходят, песни поют. Потом разбежались по сторонам и стали скакать через огонь. Кто парой, а кто в однова[38]. Дарья тоже не сробела, прыгнула. Смотрит, а навстречь ей парень летит в прыжке и нельзя увернуться никак. Замерла душа у неё от страха. А паренёк руки к ней тянет. Даша и ухватилась за них! Как только встретились их пальцы, тут же они превратились в птиц и взметнулись высоко в небо.

— Лебеди! — так все и ахнули вокруг.

Пара покружилась над костром и пропала из виду. Трифону с Дорофеей, знамо дело, всё обсказали до тонкостей. Те и вовсе обомлели. За детьми посланница Матушки пригляд вела! А они вон с ней как обошлись… Не вышло бы худа! Стали думать, как найти Матушку, а она возьми да и покажись. Отворились ворота настежь, идёт к ним красавица, трава под ней не колышется, а поверху пара лебедей кружится. Оробели хозяева избы, на колени пали. Принахмурилась Лада, молвит попросту:

— Что коленки-то бить попусту, былого не вернуть! Сироту в дом взяли, за то вам хвала. Токмо в сердце своё вы её не впустили, за приблуду[39] держали. А разве такой завет дан был? Чего спужались? Обиды от меня не будет, сами себя наказали — вместо любови тяготу взрастили, эту лямку вам и тянуть.

Повернулась и со двора вышла, кукушкой вспорхнула в небо.

Дарья получила то, что загадывала — преданного и любящего супруга. Лебеди-то, сами ведаете, до чего верны друг дружке. Пару находят на всю жизнь! Видали люди после этих лебедей. У лебёдушки на шее полоска виднелась, ровно бусы у девушки. А ещё сказывали, что кончики крыльев у птиц были чёрными. Видать, опалил костёр любви, когда соединились пальцы их рук.

Людям Матушка цветок оставила — кукушкины слёзы, напоминание о сиротской доле. На цветок тот глянешь, и душа заходится, до чего хорош! Помнить надобно токмо, что, когда мать разлучается с детьми, сама сиротой становится на всю оставшуюся жизнь.

Зыбка для дочери

Старики сказывали, что в старину сама Лада посылала людям в подмогу своих сподручных. Сейчас поведаю, а вы сами судите — правда это или нет.

У Терентия хозяйство крепкое было, но имелась у мужика чудинка одна — любил пробовать что-то диковинное. Поехал на ярманку как-то и прикупил двух курей. Сказывали, что те на особинку были, пёстренькие, и бормотали не обычное «ко-ко», а будто одна вопрошала: «Кто-кто?», а другая — «Как так?» Петуха они не признавали, за вожака держали Терентия и повсюду за ним бродили по двору, а потом и за ворота увязывались. Народ над мужиком похохатывал, тот отмалчивался, а куры бежали рядом и возмущались: «Кто-кто? Как так?»

Надо сказать, в избе уж трое мальчонок топали, когда супруга Елена по весне подарила Терентию дочку. Катериной нарекли. Куры заволновались и малость иначе закудахтали. Одна вопрошала: «Кто-кто?», а вторая отвечала: «Ка-тя!» Зыбка[40] в избе, знамо дело, имелась, но Терентий загодя, по осени, задумал другую изладить. В лес наладился, присмотреть деревце, а куры тут как тут, следом тащатся. Он и шикал на них, и прикрикивал, а всё одно, подружки не отстают. Плюнул мужик: «Ну и шут с вами! Пропадёте ни за что, я не ответчик!» Те, довольные, рядышком подпрыгивают.

В лес пришли, Терентий присмотрел ствол и взялся рубить. Куры в траве шебаршатся, увлеклись. Спустя-погодя чует мужик, что стало тихо, птицы замолчали, ветер пропал, и даже букашки замолкли. Голову поднял, а над ним туча чёрная раскрылилась. Мать честна, как не углядел? Вот-вот ливень припустит! И спрятаться негде. Тут куры взлетели на куст и ну верещать: «Кто-кто? Как так?» Крыльями хлопают, головками качают вверх-вниз. Мужик от их мельтешения ошалел, а туча, не пролившись, в сторону ушла. «Ух ты! — скумекал Терентий. — А ведь куры-то не просты! Ох, не просты!» Ну, ладно, приволок он заготовку на двор, топориком поработал да другим инструментом, обсушил изделие, потом зачистил, отполировал, рисуночек сделал. Да не простой! Цветочки, знамо дело, да ягодки, но с одной и второй стороны курочки стоят с распахнутыми крыльями, охраняют, стало быть, ото всяких бед.

— Посмотрите, — посмеивается Терентий, подзывает кур, — как высоко вы взлетели.

Те подошли на голос, головки набок склонили, рисунок разглядывают.

— Кто-кто? — радуется первая.

— Как так?! — вторит другая.

Елене тоже зыбка глянулась[41].

— Ишь ты! И любимиц своих приладил около! — улыбнулась, заглядевшись на резьбу мужа.

Так и стала Катенька подрастать в новой зыбке. Парнишки-братья посмеивались:

— С крылами зыбка-то! Кабы не улетела!

Куры возле Катюши крутились завсегда, под их постоянное бормотание она и засыпала. Эта парочка няньками заделалась. Бывало, сморщит Катенька носик, вот-вот заплачет, а уж первая курица бежит со всех ног к Елене: «Кто-кто? Кто-кто?»

А вторая на краю зыбки глазок косит и приговаривает: «Ка-тя! Ка-тя!» А вскорости случай вышел непонятный. Отлучилась Елена ненадолго к соседке, а в избе огонь занялся, от печи уголёк стрельнул. Да не так огонь, как дым, уголёк-то на овчину упал. Воротилась мать, а из избы дым валит. Спужалась, закричала в голос, кинулась к дверям, а двери нараспашку, и из них, слышь-ка, выплывает по воздуху зыбка с дитём. В избе куры голосят, крыльями хлопают. Елена зыбку ухватила, в сторонку отбежала, следом куры выскочили, а потом и дым рассеялся. Женщине, знамо дело, никто не поверил, что зыбка сама по себе из избы выплыла. В памороке[42] была, так решили. Терентий жене поверил. Кур похвалил, зерна щедро сыпанул, а зыбку погладил да молвил тихонько:

— Храни, Нянюшка, дочь-усладушку, буду помнить век тебя Ладушку!

Куры рядом кивают: «То! То! Так! Так!» Соглашаются, значит. Ближе к зиме Катеринка пошла. Опять же, пернатые первыми это увидали и тут же известили: «Кто? Кто? Ка-тя! Катя!» Родные набежали, а девчоночка ладошки на спинки подружек положила и по избе гуляет. То-то смеху было — куриные поводыри! Катенька быстро подрастала, кур различала и называла их по-своему. Одну кликала Няня, а другую Нюша. И те ни на шаг от неё не отходили!

Годка четыре исполнилось Кате. Спрашивает она как-то:

— Батюшка, а почто Няня с Нюшей яйца не приносят?

Тот затылок почесал, усмехнулся да и выдал:

— Дак они же няньки! Им яйца нести некогда!

Девчушка губки надула. Почти плачет:

— Из-за меня всё это… без деток они живут, бедные.

Куры всполошились:

— Кто? Кто? Как так?

Терентий видит, дочь плакать настроилась, возьми и скажи:

— Им пора не вышла деток иметь. Вот вырастешь, тогда куры и заведут деток. А пока им за тобой приглядеть надобно!

Кате уж семь лет исполнилось. Зыбку спрятали на повети[43], куры медленнее бегали, постарели. Как-то по осени, глядя на перелётных птиц, девочка вздохнула:

— Так и не вырастили вы себе деток, нянюшки мои. Вам бы крылья посильнее да на юг полететь, где тепло. Может, там бы у вас и детки появились.

Куры промолчали в ответ, нахохлились. Тут с повети дохнуло ветерком, вылетела оттуда зыбка, да и не зыбка это вовсе, а птица невиданная. Круг по двору сделала, перед Катей села, молвит человеческим голосом:

— Спасибо тебе, Катенька, пожалела ты своих нянюшек и не зря! Непростые это куры, а посланницы самой Лады. Наградила она твоего отца за то, что разумно живёт и законы Берегини блюдёт. Знала, что дочь у него родится, вот и послала ему подмогу — подружек-курочек. Срок пришёл, закончилась их служба. Тебе, Катя, оставляют они по одному пёрышку. Как случится беда большая, брось на землю одно, отнесёт оно несчастье от тебя, развеет по ветру. Да смотри, хорошо подумай, когда бросать перо станешь, тот ли случай.

С тем поднялась птица в небо, а за нею и курочки взлетели, на закат направились. Было дело, много позже два раза помогали пёрышки, отвели горести от Катиной семьи. Катюша пернатых нянек всю жизнь помнила, детям своим и внучатам сказывала о них. «Потому, — говорила, — и хожу легко, будто летаю, что в нянюшках у меня две курочки были! Они мне лёгкость свою передали и желание помогать людям!» Сама-то она в глубокой старости на покой ушла, оставив после себя большой выводок деток и внучат. Так-то вот всё и было, хотите верьте, хотите нет.

Водяная нянька

Лада власть имела не только на земле, хотя на воде, знамо дело, больше сестрица её управлялась, Мокша.

Сказывают, жил в нашей деревне Тимофей. Он сызмальства пристрастился рыбалить. Знамо дело, коли рядом озерцо рыбное, то всяк полюбит это занятие! Токмо Тимофей прямо-таки родился с удой[44] в руках. И то сказать, в любой день его лодка была полна рыбы, ни разу без улова не ворочался. Избу срубил он ближе к воде. Вышло, что от деревни на особинку жил, в однова. Жена Саломея ему под стать досталась, плавала, ровно рыбина, и мест глубоких не боялась. Детки у них пошли. Споначалу девчоночка, а следом два мальчика. Волей-неволей вечно около воды вошкались[45], то возле папани, что на берегу дела делал, то возле мамани, что хлюпалась тут же часто. Детишки плавать научились ранее, чем ходить!

Как-то раз Саломея затеяла постирушки. Возится себе потихоньку, песню тянет негромко, дети неподалёку перекликаются. Спустя-погодя прислушалась, что-то гомона детского не слыхать. Глядь, а троица прочь от бережка плывёт, туда, где самая глыбь, а возле них рыбина здоровущая. Захолонуло сердечко у матери. Да и кто б не обмер в таком разе? Руками машет, а слово вымолвить не может. Очнулась и на колени пала, к Ладе обращается, просит помощи у Матушки. Покружились пловцы по озерку и назад воротились. Тут и разглядела Саломея, что держатся они ручонками за рыбьи плавники большущие.

Ну, рыба прочь нырнула, а Саломея осерчала на деток, в голос шумит на них. Тимофей-то далече рыбалил, на другом конце. Ввечеру жена ему всё доложила. Он помолчал, помыслил и молвит:

— Не зазря ли, жёнушка, шумишь? Я так разумею, что Хозяйка озера приставила к малым няньку!

Саломея так и села на лавку. Глаза на мужа таращит, опешила. После тоже покумекала да и кивает:

— А верно, Тимоша! Токмо боязно маленько, ну как не уследит?

— Коли у воды живём, то в ладу надо быть с водными жителями. Знамо дело, вприглядку надобно по первости. Детей не пужай понапрасну.

Сказано — сделано! Спервоначалу боязливо было, слышь-ка, родителям смотреть, как детки играются с рыбиной здоровенной. Потом ничего, попривыкли. Стали кликать рыбу нянюшкой, кормят с рук. А Тимофей приметил, что при няньке погода завсегда безветренная и рыбалка удачная.

Так и повелось, детишки с утра до вечера с водяной нянькой играются, и родителям спокойно, пригляд есть. Да токмо счастье не навек дадено им было. Дело к осени, похолодало. Поплыл в однова Тимоша рыбалить и не воротился. Саломея вкруг озера обошла, кричала в слезах, ничего не нашла. Пропали начисто и муженёк, и лодка. Горько на сердце у женщины, обида гложет. Ну, в сердцах-то и наговорила слов непотребных Хозяйке озера. Та разгневалась. Знамо дело, как все женщины, тоже обидчивая. Ветер подул, погнал волну, чуток избу не снесло. Саломея видит такое, утихла. После вышла на берег, пала наземь и залилась в плаче безутешном. «Забери, — говорит, — и меня к себе, раз Тимошу забрала! Не мил мне белый свет без него!» Тут волна плесканула и на берег сама Хозяйка вышла. Платье серебристое, что чешуя, волосы длинные, белые, на шее бусы жемчужные, а в руке держит сеть.

— Не я Тимофея сгубила, — так молвит Саломее, — по недогляду утоп. Запутался случаем в сетях.

Помолчала, потом далее говорит:

— Дочь моя полюбила его шибко. Она рядом с лодкой плавала, но помогать не взялась…

Вскинулась Саломея:

— Что же за дочерью не глядишь? Али потребно так-то мужиков уводить?

Вздохнула Хозяйка, покачала головой:

— За всем не углядишь! Не серчай, помочь теперь ничем не смогу, поздно. Возьми плату жемчугом.

— Раз такое дело, — смирилась Саломея, — уйду в деревню жить. Жемчуг твой мне не надобен. Отпусти со мной нянюшку, дети больно привязались к ней.

— Отпущу, — соглашается Хозяйка, — но с одним условием — подрастут дети, отправь няньку домой.

В тот же миг вода забурлила и вышла из неё девушка, красивая, гибкая, что ивушка, в руках сундучок держит. Кожа у девицы белоснежная, изнутри будто светится. Сарафанчик простенький синенький с зелёным, коса до земли, глаза зелёные, ресницы пушистые. Улыбнулась, показала зубки жемчужные, поклонилась в пояс и сказывает:

— Не держите зла на Матушку, Саломея. Служить верой и правдой вам буду, пока детки не подрастут. Зовите меня Снежана.

С тем и пошли они в избу. В деревне приютили семью старики, родители Саломеи. Так-то они редко видели внуков, а тут изба заполнилась детским смехом. Ожили старики, повеселели. И вправду говорят — не было бы счастья, да несчастье помогло! Снежана по годам токмо из недолёток[46] выскочила, на круг ещё ни разу не ходила. Хоть Саломея и не неволила, а наоборот склоняла няньку познакомиться с однолетками, присмотреться, та не рвалась водить хороводы и на парней не заглядывалась. Год, второй и третий пролетели быстрыми соколами. Снежана подросла, превратилась в статную девицу, парни начали у окошка простаивать, шутки шутить, завлекать, на гулянье приглашать. Приглянулся один из них девушке. Белозубый кучерявый Северин. Лапушкой Снежану называл да Ладой. Без подарочка не приходил. То пряник несёт, то пирожок, а то и серьги.

— Чего ж ты дома сидишь? — пытает Саломея. — Сходи на вечёрку с парнем, истосковался, поди-ка, Северин!

Та смутилась, но пошла. Северин с неё глаз не сводит, чуть погодя сватов заслал. Саломея не против, но тут Снежана и молвит:

— Саломея, не навек я пришла сюда, скоро мне срок уходить. Не могу я парню обещаться… Та так и села на лавку.

— И то верно, — протянула, — я-то уж и забыла, чья ты дочь… А то, может, останешься? Ты мне сестрой стала, полюбила я тебя всей душой.

— Нет, — качает головой нянька, — не могу. Детки подросли, по весне уходить мне пора.

— Ладно, — вздохнула Саломея, — скажу сватам, чтоб погодили до следующей осени. Молода, мол, ещё, не нагулялась в девках.

На том и сошлись. Северин всё равно рад-радёшенек. Всю зиму от невесты ни на шаг не отходил. Вскорости весна подоспела, ручейки потекли, солнышко пригревать стало, а Снежана не радуется. Побледнела девка, высохла от раздумий да ночей бессонных. А тут зовёт её наречённый отмечать праздник весны на берегу озера. Она ни в какую не соглашается, а потом подумала, чего супротйвиться? Всё одно, расставаться пора, решила напоследок повеселиться с любимым. Собрались они стайкой, на бережок пришли, запалили большой костёр и ну парами через огонь прыгать. Северин Снежану крепко за ладошку ухватил, разбежались они и прыгнули. Приземлились на другой стороне костра. Смотрит парень, а в руке у него плавник, и на траве бьётся большая рыбина. Опешил Северин, понять не может, куда любушка подевалась. А рыба задыхаться уж стала, но к воде дорожку торит, извивается. Девки видят такое дело, завизжали и по кустам порскнули[47]. Парни палки взяли, подступают ближе, норовят ударить, усыпить рыбу дивную. Тут Северин в себя пришёл, столкнул тело рыбье в воду и сам следом упал. Снежана ожила, хвостом по воде ударила и в глубину ушла. А парнишка из воды вылез, зуб на зуб не попадает. Знамо дело, холодно ещё!

Пришёл Северин в избу к Саломее, обсказал всё, как было. У той глаза на мокром месте, дети ревут, старики всхлипывают. Полюбилась им всем, вишь, нянюшка. Тут Саломея и выложила всю историю. Выслушал Северин, помолчал и вышел вон из избы.

Наутро обыскались парня, нет нигде. Уж и к озеру бегали, шестами тыкали дно, всё без толку. Пропал Северин.

По лету побежали детишки Саломеи на рыбалку, ухваткой в батюшку уродились, рыба на уду к ним прыгала. Ну, сидят, помалкивают, на озёрную гладь любуются. Чуть далее вдоль бережка вода вспучилась, забурлила, а как схлынула, то увидали они Снежану. Кинулись, обнимают, наперебой спрашивают, что да как. Та их привечает, а говорит мало, больше улыбается. Один из парнишек и скажи:

— Северин-то пропал пропадом, как ты ушла. Не воротился домой.

— Знаю, — отвечает Снежана, — о том не волнуйтесь, со мною он.

— Да как же! — ахают дети. — Неужто утоп?

— Нет, не утоп, оборотился рыбой под пару мне, — повела рукой в сторону, из воды появился Северин живой и невредимый.

Не велела нянюшка о встрече рассказывать, но разве утаить такое? Матери, знамо дело, всё обсказали, деду с бабушкой тоже. И пошли шёпотки по деревне! Правда, в голос не обсуждали, так промеж себя иной раз скажут: «Смотри, девка, не то Снежана али Северин в гости пожалуют! А то к себе пригласят!» Но без злобы, с интересом — вдруг, кому Лада али Мокша пожалуют в нянюшки своих подручных.

Слышь-ка, а имена Снежана да Северин прижились у нас. Знакомы, поди-ка, и вам тоже. Правда, с опаской нарекали люди деток. Оно и понятно! Кто ж знает, на счастье или на беду этак величать.

Пару тех рыбин на озере видал народ после не один год. Но в человечьем обличье никому не показывались более. Знамо дело, чего народ-то смущать! Уж больно красивая пара была, так говорят.

Лунные няньки

Вот ещё вспомнилось мне о случае, когда нянька необычная объявилась. На краю деревни жила женщина одинокая, Мария. Муж у неё помер в одночасье молодым, сгорел в лихоманке[48]. Деток ей не оставил, не сложилось у них с этим.

А второй раз не пошла она замуж, не схотела. Говорят, больно люб ей был муж, не смогла другого приветить.

Живёт себе в однова, знамо дело, не сахар. Ни тебе поговорить с кем, ни поругаться. Но ничего, попривыкла со временем. Уж лет пять перебивалась, и тут подбросили ей ребёночка на крыльцо. Под утро услыхала плач. Вышла из избы, а вот он, голыш лежит, хныкает. Спервоначалу ошалела вдова. Кто на такое решился? Перебрала в голове всех деревенских — никто на ум не идёт. И решилась она выдать ребёночка за своего. Не девка, чай, чего стыдиться? Мальчугана нарекла Василием, сыночком стала кликать. Зыбка имелась — муж озаботился в своё время. Деревенские бабы стали примечать, что расцвела Мария, помолодела, улыбка с лица не сходит. Ну, прознали, слышь-ка, о дите. Малость покумекали, языки почесали, кто отец мальчонке, да и успокоились.

А Мария налюбоваться сыном не может. Тетешкается час через час, без умолку разговоры с ним разговаривает, а то песенки поёт разные. Знамо дело, благодатно ей! Времечко прошло, и заметила наречённая мать, что ближе к полнолунию кричит дитятко криком неутешным. По всему выходит, что пять дней в месяц мать ни на чуть отойти не может от ребёнка.

Призадумалась женщина, пошла посоветоваться с матерями.

Ну, то да сё, а толком никто ничего не молвил. Все, мол, кричат груднички, чего шум из-за этого поднимать. Лишь одна старушка подошла тихонько и шепнула:

— К ведунье сходи, что у Чёрного Камня живёт.

Недалеко от болота каменная скала стояла, круглый год тёплая, зимою снег на ней не лежал, истаивал. Ходил сюда люд погреться, тепло-то лечебное было! Хворь разную как рукой снимало. Неподалёку избушка старенькая, в ней женщина жила. Говаривали, что бабка её пришла из неведомых мест с девчонкой-младенцем на руках. Ну, зла никому не творила, наоборот, лечить принялась, потому как в травах толк знала. Шептались, что из рода колдуний она. Правда ли, нет, не скажу. Однако не побоялась жить в отдалении от деревни. А это в диковинку! Девчоночка подросла и принесла матери младенчика, дочку. А та, в свою очередь, тоже в положенный срок родила девочку. Вот к этой ведунье по имени Шатана и отправилась Мария. Боязно, знамо дело, но всё же пошла! По тропке добралась, в двери стукнула, ждёт, а у самой сердце из груди вот-вот выскочит. Пёс залаял, кот фыркнул, отворилась дверь, выглянула женщина в годах, спрашивает:

— Что, Мария, не даёт ребёночек спать ночами?

Та обомлела, только и прошептала:

— Так и есть…

— Ну, заходи, коли так, — буркнула ведунья и в избу вернулась.

Мария вошла, огляделась украдкой. Травы по стене и под потолком, тепло от печи, на столе две кружки дымятся.

— Садись, выпей чаю с дороги, согрейся, — предлагает чародейка. — Али боишься?

— Чего бояться-то! — оправилась Мария. — Чай, не зверь ты! — из кружки хлебанула, осмелела вовсе. — А почто так кличут тебя? Имя странное, Шатана!

Усмехнулась хозяйка:

— Не из этих мест мы, поди-ка знаешь. Другого мы роду-племени, потому имена наши вам чудными кажутся. На моём родном языке имя Шатана означает всевидящая.

Посидели, молча, ещё чуток, потом Мария молвит:

— Не мой ребёночек, подкинули, тебе первой в том признаюсь.

Ведунья покивала в ответ.

— По сердцу он мне пришёлся, и на мужа покойного похож с лица. Одна беда, кричит пять ночей и дней в полнолуние.

— Ведаю я о том, Мария, сама хотела прийти к тебе, да не знала, примешь ли помощь мою. Не испугаешься ли сделать то, что скажу?

— Чего уж бояться, коли сама к тебе пришла! Говори.

И научила Марию Шатана, что и как сказать и в какой час. Травки дала, рассказала, как приготовить. Проговорили они долго, ровно подружки давние. Оттаяла Мария, на душе полегчало, и до дому дошла с уверенностью, что всё наладится.

В ночь перед большой Луной заварила она траву, сама попила и сынку дала. Искупала его в травах духмяных[49], завернула в холстинку и пошла к Чёрному Камню. На скалу взобралась, промеж камней в ложбинку уложила мальчонку и сама рядышком легла. Сомкнула веки и сказала слова, коим научила ведунья. Сказала и не заметила, как провалилась в сон.

Очнулась Мария от того, что кто-то пел песню над ними. Приоткрыла глаза, а рядом женщина сидит красоты невиданной, Васеньку на руках качает. Пригляделась мать, поняла, что соткана незнакомка из лунного света и сынок, слышь-ка, тоже светится. Хоть и страшно было Марии, а всё ж не сробела, сумела сказать:

— Почто сыночка моего взяла? Плохого желаешь ему? Али забрать навострилась?

Та в ответ глянула строго, после улыбнулась:

— Как я могу плохо сделать сыну моему?

— Сыну? — Мария вперёд подалась. — Зачем тогда на крыльцо подкинула?

— Вышло так, — отвечает ей женщина. — Встретила я молодца год назад вот на этой скале, полюбили мы друг друга, а потом Святояр родился. Он наполовину человек, и потому я хочу, чтобы на Земле он жил.

— А где же отец Святояра?

— Погиб он от меча злого колдуна, когда защищал меня и сына.

— Вон оно как, — протянула Мария. — Всё ж Васенька наполовину сирота, без отца ему расти, стало быть…

— Ничего, — продолжает светящаяся, — зато у него две матери будет. Ты не бойся, я ему ничего не расскажу о себе, пусть подрастёт сперва. Пока нянюшкой скажусь, а там, как ты решишь, так и будет. Имя его настоящее никому не говори, чтобы беды не накликать.

Вздохнула тяжко и продолжает:

— Дозволь на ночь нянек к нему приставить? И тебе полегче будет и мне спокойнее — пригляд за кровиночкой.

— Каких же это нянек? — интересуется Мария.

— Семь дней в месяц, когда новолуние, няньки отдыхают. Потом лунная мышка придёт ночью, за ней лунная кошка, следом собака, а там и я появлюсь на три дня. После этого на убыль Луна пойдёт, и смена нянек наоборот начнётся. Но в те семь ночей безлунных береги Святояра пуще глаза, пока он не подрастёт и силы не наберётся.

— А что ж, — интересуется вдова, — мышка сумеет защитить лучше меня?

— У лунной мышки сил-то куда как больше, чем у тебя! И научит она сына многому, уж поверь на слово!

Ну, поговорили, обсудили всё, наутро истаяла дева лунная, а Мария сынка подхватила и домой пошла. По пути додумалась-таки, что Луна к ней являлась в обличье женском. А потом поняла, что отцом Васеньке сам Святогор является. Только разве он погиб? Спит богатырь в горе, куда заключил его колдун. Придёт срок, пробудится, чай!

Так с той поры и повелось. Чуть покажется месяц на небушке, откуда ни возьмись появляется мышка, сияющая белым светом. Вечер Васе сказки рассказывает, ночью от зла охраняет. На смену ей приходит кошка, собака, следом сама Луна. Так и пролетело незаметно десять лет. Василий с детства отличался и ростом и силушкой, да и умом не обижен был. Лунные няньки научили его многому! Как неземной силой пользоваться, чтоб никому зла не чинить. Как с животными ладить, в лесу чувствовать себя не гостем, а хозяином добрым. Как в мир нести свет доброты. И ещё всякому другому. Потому выглядел Василий не ребёнком, а почти зрелым парнем. Тут и решилась ему Мария всё рассказать. Привела в полнолуние к Чёрному Камню, напоила травами и в ложбинку уложила почивать. Сама же домой пошла, понурившись, потому что не надеялась вновь увидеть сына.

Ошиблась Мария. Воротился утром Василий, в ноги поклонился ей, обнял крепко и так молвил:

— Знаю, матушка, как нелегко тебе пришлось растить меня. Сколько сил положила ты, сколько ночей не спала. Всё поведала нынче ночью моя вторая матушка, Луна. Прости меня за то, что сейчас скажу!

Ещё раз поклонился до земли и далее говорит:

— Должен я в путь-дорогу отправиться, найти батюшку, пробудить его ото сна тяжкого. Не чини мне в том препоны, родная, а благослови на дорожку.

Заплакала Мария, но делать нечего, знала, что Святояр не отступится. Обняла она дитятко, собрала еды, благословила у ворот и долго вслед ему смотрела.

Много воды с той поры утекло. Святояр отца всё ищет, потому как нет на земле ещё покоя от злых сил. Но верит народ, что придёт тот день, когда восстанет Святогор вместе с сыном Святояром, и рядом с ними люди добрые встанут, чтобы навсегда извести злобу и ненависть.

А Мария одна не осталась! Немного погодя постучались к ней в избу под вечер. Вышла она, а там красна девица с младенцем на руках, другой за сарафан держится.

— Матушка, примете ли нас? Святояр послал, покуда ищет отца, побыть у вас, подождать, сыновей поднять.

То-то радости было! Внуки бабушку любили, почитали, отца Святояра поджидали, а пришёл срок, оженились и деток наплодили по дюжине. Оно и славно! Богатырям на Руси всегда дело найдётся!

Крупеничка

В незапамятные времена сложился обычай в наших краях — по осени, после сбора урожая, мастерить куклу-крупеничку. Иной раз её называли зерновушка, потому как обычно набивали тело куклы разным зерном. Кто овсом, кто пшеницей, кто рожью, а кто и гречихой. Ладили хранительницу зерна из мешковины, наряжали в платье красивое, всяк на своё разумение. По высоте она тоже разнилась, но, как правило, полпуда[50] зерна в неё вкладывали. Одно было у всех одинаково — кукла делалась безликой, не рисовали ей ни глаз, ни рта, ни бровок, и ставили её в красный угол.

В одном селе, что у реки повыше стояло, проживала Марфа-вдова с тремя детками, двумя парнишечками-погодками и младшей дочкою. Про ту девчушку и пойдёт речь нынче. Имечко ей от бабки досталось, Катериной кликали. Старуха владела умением делать крупеничек на особинку. Заметили люди, что если пригласят бабку ладить куклу, то в доме достаток не выводится и крупеничка толстенькая до весны. Тут понимать надо, что в голодный год крупу из хранительницы доставали, оттого она и худела, а значит, и достаток в избе терялся, по весне меньше зерна в землю попадало. Своё умение вместе с именем бабуля передала внучке. Научила её словам нужным, что во время работы говорятся. И всяким другим тонкостям.

Катеринка на работу шустрая была! Всегда с улыбочкой на лице, да с песенкой, а то и с прибауточкой. Когда бабушка на покой ушла, народ к девчоночке потянулся с просьбами изладить в нужный час крупеничку. Та ничего, с пониманием отнеслась, редко кому отказ давала. Вот и вышел тут случай интересный.

Стучится как-то по осени в избу к Марфе мужик из села соседнего. Просит, чтобы Катя с ним поехала, крупеничку изготовила.

Марфа прикинула — заказ неплохой, меру зерна[51] дают. Однако призадумалась, почему так много? Обычная плата — четверть пуда. В чём подвох? Ну, и спросила напрямкй:

— Почто такую цену ставишь? Али хранительницу на особинку должно изладить?

Тот губами пожевал, крякнул и выдал:

— Который год бьюсь с пятью сыновьями, неплохой урожай собираем, а до весны не дотягиваем. То одна беда, то другая. Подсказали мне люди знающие, что неправильно крупеничку ладим. Помоги, Марфа, сделай милость, отпусти дочь!

Той, конечно, приятно, что мастерство дочери так высоко ценят, но и боязно. А ну как оплошает Катя? Или дело не в крупеничке, а мужик неладно хозяйство ведёт? Поворотилась она к Катюше и говорит:

— Решай сама, дочь, поедешь или нет. Как скажешь, так и будет.

А та уж давно решила.

— Поеду, матушка, — отвечает, — помочь надо!

Привёз мужик Катеньку в село, в избу завёл, за стол, как водится, перво-наперво сажает, поит-кормит. Тут один из сыновей возьми и брякни:

— А мастерица-то больно молода! Верно ли, что дело своё знает?

Отец ему затрещину влепил, перед гостьей прощения просит. Примолкли домочадцы, только взглядывают иной раз в сторону Кати. После перекуса пошла она по избе, оглядела всё со тщанием[52]. После на двор вышла, на скамеечку села и глаза прикрыла. Так до вечера и просидела недвижимо. Наутро велит Катерина хозяйке показать мешковину, из которой тело куклы будет шиться. Та на лавку кивает, вот, мол, выбирай.

— Нет, — мотает головой девушка, — это не подойдёт.

Повела её хозяйка к повети, выбирай, мастерица, что пожелаешь. Та покивала и выбрала самый, что ни на есть, старый мешок. Выстирала его на реке, замочила в травах, на ограду повесила сушиться. К хозяину обратилась с просьбой показать зерно, которым наполнять куклу будут. В амбаре клеть[53] полным-полна пшеницы отборной. А Катерина идёт туда, где рожь лежит.

— Вот, — кивает, — чем хочу воспользоваться.

Удивился мужик, но не супротивничает, соглашается, бери, мол, сколь надо. Долго ли коротко, за три дня управилась Катя. Закончила работу, куклу поставила в красном углу, заговоры сказала и велит заказчику ни в коем разе зерно из крупенички не доставать даже при нехватке.

— А тогда открой завязочку да отсыпь не жалея, когда постучится в дом с просьбой старушка-попрошайка.

На том поклоны отбила и домой отправилась.

Подивились хозяева на такой наказ, но запомнили накрепко. Всю зиму славно они прожили, все беды их стороной обходили, а к весне ближе случился пожар у них, амбар подожгли воры пришлые. Да и не только у них во дворе беда такая вышла, а у многих в селе. Часть зерна всё ж таки спасти удалось, но пояса пришлось затянуть туго-натуго. Почти до посева дотянули. На крупеничку поглядывают, есть, что сеять, и то хорошо. А тут под вечер стук в окно. Просится к ним на постой до утра старушка-побирушка. Хозяйка было отказ крикнула, а хозяин вспомнил Катерину, выбежал из избы да поклоном поясным просит гостью в дом. В красный угол сажает, просит отведать, что Бог послал. Наливает ей кружку молока да подаёт сухарик.

Старая глянула на крупеничку да и молвит:

— Зубов у меня нет, чтобы корочку жамкать. Напарь мне, хозяюшка, кашки ржаной, а я помолюсь за здравие ваше и за души родных, ушедших на покой.

Не поскупились хозяева, достали самый большой чугунок и кашу запарили. Вволю наелась гостья, сотворила молитву и спать улеглась на лавку под окном. Наутро старушка ушла не прощаясь. Вздохнул хозяин свободнее. Исполнил-де наказ мастерицы, по уму всё сделал. Ан нет! К вечеру вновь стук в двери, просится на постой ещё одна старушка. И её приветили, накормили. На другой день следующая стучится, и так десять дней подряд. Крупеничка тает и тает день ото дня. Хозяйка с лица спала, смурная[54] ходит. Скоро уж и зерна не останется. Чем поле засеивать? Да и сам хозяин думу горькую думает.

Тут вскорости подоспело время вспашки и сева. Вынесли крупеничку в поле. Натрясли зерна всего-то на два чугунка, а поле широкое, не хватит ржи, чтобы всё засеять. Попечалился хозяин малость и начал сев. Сыновья следом идут и тоже зерно в землю бросают. Оглянулся мужик, а на краю поля стоят старушки, коих он привечал на постое, и возле каждой — крупеничка. Поклонились постоялицы в пояс и растворились, как не было.

Смекнул тут хозяин, что не старушки то были, а мастерицы крупеничек, ушедшие на покой! Испытание ему было такое — самому не сытно есть, а более голодного накормить. Прослезился он, вспомнил добрым словом Катерину. А она легка на помине! Подъехала на телеге, достаёт мешок пшеницы, ту меру, что за работу брала, и машет рукой, подойди, мол.

Подошёл, знамо дело, с благодарностью, поклонился до земли. А она ему протягивает куколку небольшую.

— Вот, — говорит, — вам, дяденька, Берегиня-матушка за то, что вы не скупились, для прохожих последнее зерно доставали. Теперь сами крупеничку шейте-делайте, всё у вас ладно будет.

На том можно и закончить сказ, да вот продолжение небольшое. Катерину годочка через три засватал сынок того мужика. Свадьбу славную отгуляли, в новый дом молодых поселили. Катя до самой смерти крупеничек мастерила и прожила безбедно. Пусть и у вас всё сложится!

Алая Ниточка

Многое забывается за давностью лет, но всё ж имеются в закромах памяти некоторые занятные истории.

Вот одну из них расскажу. Всем вам известны рушники[55].

Ну, что такого? Висят они себе и на божнице[56] в красном углу и на лавки стелятся и подаются, когда утереть лицо надобно или руки. Так-то оно так, да не всё тут просто.

В давние времена жила одна девушка, Анна. Матушка её кликала Анютой, а иной раз Нютой или Нитой, но по деревне прозывать её стали Ниточка, потому, как и шить и вышивать любила и умела. Сама из себя скромная, в меру пригожая. В общем, воспитанная матерью, как надо. Вышла она в возраст невест. Ну, знамо дело, на парней заглядываться стала, на круг ходить, песни петь и хороводы водить. А в семье этой жили мастерицы вышивать. Само собой, сарафан, сорочку, рубаху, скатёрку, плат[57] и всякое такое прочее лучше всех умели подать. Получить подарок от такой мастерицы — на всю жизнь памятка. Ну, и красота, вишь, на особинку! Потому как тайну узоров передавали из поколения в поколение. Вышивали тогда всякой ниткой, но, однако позже, предпочитали всем алую. Почто так? Слухайте дальше и узнаете.

На ту пору приехал в гости с другой стороны реки один молодец по имени Силантий. Чернобровый, видный, силушкой не обижен. На кулачках при потешках всех уложил. А стенка на стенку стали биться, так он и здесь отличился — такую карусель устроил, что ещё долго местные парни щи хлебали с осторожностью, боялись зубов не досчитать.

Ну, и приметил он Анютку. Подарки, знамо дело, стал даривать, на круг приглашать. В общем, улещал[58] девку! Он ей тоже глянулся. Братовья то приметили, отцу с матерью доложили. Ну, порядок должно блюсти, споначалу с роднёй познакомиться следует. Силантию, ясно дело, выговор — почто, мол, девку тревожишь? Если не зазря, то по-хорошему иди в избу, поклонись отцу с матушкой, спроси дозволения, чтоб ухажёром стать на полных основаниях. Тот ничего, в ответ темечко почесал, подарков накупил и на поклон отправился в роздышный день[59]. Поскольку Силантий один приехал в гости, за него ответчиком дядька Фёдор вызвался. Сели за стол, как водится, потолковали, пришли к согласию. Рассказал Фёдор, что Силантий из охотников знатных, о семье его всё доложил и попросил дозволения ухаживать за Анютой.

Родители видят, парень со всем уважением — подарки принёс не малые, не поскупился, — разрешили, по рукам вдарили. Однако ж просили, чтоб приехал и отец парня на знакомство. Уговорились на порошник, по первому снежку, мол, ждём в гости.

А пока суд да дело, Анюта с Силантием встречаются каждый денёчек, и прикипели они друг к дружке, что водой не разольёшь. Вскорости снег пал, родня Силантия приехала. Чин чинарём[60], просватали девушку. Назначили свадьбу через год. Понятное дело, подготовиться надобно! После этого Силантий засобирался, время охоты приспело. С любушкой своей простился и подарил ей напослед колечко с алым камешком.

Да так сказывал:

— Коли потемнеет камешек, то значит, нет меня в живых. Не жди тогда, не тоскуй, за другого замуж иди.

— Как так! — вскричала Анюта. — Никто мне не люб, кроме тебя! Даже слушать не хочу такие речи! А чтоб ты меня не забыл, вот возьми в подарок! — и подаёт ему расшитый кисет[61]. — Как раскрывать станешь, так и вспомянешь меня. А вот ещё тебе плат-лоскуток на память о наших встречах.

Протягивает парню полотно небольшое, а там вышиты цветы да травы и парень с девушкой обнимаются. Всё разноцветными нитками, да так, что непонятно, где изнанка, с обеих сторон рисунок ладный, только в одном разница — пара местами меняется.

Подивился Силантий на такую красоту и мастерство.

— У сердца, — говорит, — это носить буду.

На том и расстались.

Месяц пролетел, за ним другой, от жениха нет известий.

Пригорюнилась Нюта. А пока деньки тянулись, канителью[62] вышила она рубашку праздничную для милого. На ту пору редко кто использовал такую нитку для одежды домочадцев, больше на продажу делали. Анюта так задумала — вышью узор приметный, токмо нам двоим понятный. И вышла такая картинка — по вырезу, где горлышко, узор замысловатый из цветов, а соединяются они колечком с алым камешком. Красиво получилось, подруги ахали да охали — кому ж такая красота достанется! Анна сказала кому, те дивятся.

— Не дело, подружка дорогая, — говорит одна, — венок кольцом соединять, примета плохая! Потому как вы ещё не муж и жена.

— Ну, — отвечает Анюта, — за тем дело не станет! Подарю мужу!

На ту пору скупщик подъехал. Как увидел рубаху, ума лишился. Продай, говорит, мне! И цену, слышь-ка, даёт немалую — как за десять рубах. Родители помалкивают, работа дочкина, ей и знать, что продавать. Упёрлась Аня, ни в какую. Тут купчина и схитрил.

— Буду у вас, Анна, брать вышивание завсегда по высшей цене. Не сумлевайтесь[63]! Токмо продайте мне сей же час эту рубаху!

И ладонью об стол бьёт в знак того, что от слов не откажется. Тут отец закашлялся от волнения, на дочку горделиво смотрит. Вона какую цену дают! Подумала Нюта малость: она почитай одна приносила доход в дом. Матушка прибаливать стала, отец с братьями хоть и бились на пашне, а год вышел неурожайный, мокрый. Сестрёнка малая только в разум входить начала. Когда ещё мастерству научится! Повздыхала и тоже ладошкой по столу стукнула.

После этого затосковала девка не на шутку. А тут к вечеру пожаловал Фёдор. Покрутил кисет с самосадом[64] в руках, поспрашал, что да как и молвит:

— Не в добрый час я к вам пришёл, весть принёс плохую.

Аня, как услыхала, затряслась вся, поняла, что с Силантием беда случилась. А Фёдор продолжает:

— Получил я весточку от брата, пропал Силантий на охоте во время метели. Как да что, точно не скажу, а токмо не жди, девушка, понапрасну.

Поклонился и с тем из избы выскочил. Оно понятно, кому охота плохую весть в дом нести.

Закричала Анюта не своим голосом и без чувств пала. А когда прошли паморотки, на колечко глянула, а там сияет камешек алым светом, да ярко! Обвела родных взглядом и сказала:

— Не верю я, что нет в живых моего милого. Жив Силантий, чую, жив! Ждать буду, вернётся он!

Мать с отцом переглянулись — не в себе девка! Но решили погодить, само собой, мол, уладится.

А с парнем вот что приключилось. Пошёл он силки проверять, непогоду ничто не обещало. Собрал добычу, домой уж вертается, тут ему навстречу плывёт по снегу краса-девица. Обомлел Силантий. Как так? Откудова здесь девушка? Да ещё по снегу ровно по тропке идёт! Пока глазами лупал да дивился, та приблизилась. Сама высокенькая, чернобровая, а волос светлый из-под алого платка выбился и шубейка на плечах меховая. Смотрит лукаво и ножкой в нетерпении пристукивает.

— Кто така? — спрашивает Силантий. — Как здесь оказалась?

Та в смех:

— Али не признал, Силушка? — и рукой в сторонку повела. Тут же из-за кустов медведь рыкнул и волки взвыли.

«Мать честна! — Силантий аж взопрел. — Так это ж сама Хозяйка тайги, Девана[65]» Остолбенел парень, растерялся.

А она на саночки рукой указует:

— Не многовато ли добычи?

Пока Силантий в себя приходил, да глазами хлопал, Хозяйка всех животных оживила и те вкруг неё встали. Тут парень взмолился:

— Почто наказываешь, Хозяйка? Всяк своим делом занимается, а я охотник, мне надобно шкуры выделывать и продавать, али менять, чтоб прожить можно было.

— Супротивничать насмелился? — Девана бровь подняла, недобро глянула. — Укорота не ведаешь[66]? За то тебе наказ — в моих владениях жить будешь и мне подчиняться станешь!

С тем ручкой махнула и закружилась тотчас метелица. Следы все стёрлись, а Силантий очутился на поляне около терема деревянного. «Ну, — думает он, — пропал я! Одна надежда, что муж Деваны, Святобор[67], выслушает и поможет!»

Хозяйка будто мысли услышала те, обернулась и молвит:

— Святобора нет, по делам уехал, так что не жди, что заступится! А пока что приберись в горницах!

Видано ли дело — мужика заставлять чистоту наводить в тереме? Сущая насмешка! Но делать нечего, покорился Силантий. Против Деваны не выстоишь, за ней вся таёжная рать. Так и повелось. Девана исчезала по делам, Силантий прибирался, печи топил, еду готовил. Иной раз дня по три не было хозяйки. Парень еду отдавал верным псам Деваны, что ворота стерегли, а сам на другой день сызнова стряпал. В горницах за Силантием приглядывали кот и кошка, иной раз и рысь показывалась. Чуял Силантий, что они являлись глазами Деваны, она смотрит, чем прислужник занимается. Потому без дела не сидел. С утра до ночи работал. А дел всегда много, коли есть к тому охотка. Нет-нет, да и вздохнёт парень о невесте своей, плат, вышитый ею, достанет, уткнётся лицом, так и легче вроде становится. И то приметил, что рисунок сменился малость на полотне. Теперь девушка на вышивке не просто обнимает парня, а вроде как защищает его, укрывает от неизвестной беды. Поцелует Силантий подарок и далее работу делает.

Малость погодя вернулась Хозяйка, хмурый взгляд на Силушку кинула, она редко его баловала улыбкой. В горницу прошла, и там хаживает, весело посмеивается. Насмелился Силантий, осторожно подсмотрел за ней. Видит, держит в руках Девана рубаху мужскую, затейливо вышитую серебряной ниткой, а промеж рисунка колечко с алым камешком. Ахнул парень и тем себя выдал.

Девана разгневалась:

— Как посмел ты смотреть за мной? Закую в цепи холодные!

Силантий не сробел, говорит ей:

— То вышивка моей наречённой, я её руку, где хошь узнаю! Откуда у тебя эта рубаха? Неужто покрала?

Хозяйка так разозлилась, что пол покрылся льдом, а окна инеем занавесило.

— Ах ты мерзкая тварь! — вскричала она. — Недостойный, сгинь с глаз моих!

Но Силантий на своём стоит:

— Неужто погубила ты мою любушку? За такое биться буду с тобой не на жизнь, а на смерть!

Захохотала Девана, достала стрелу и послала её в грудь молодца. Брызнула кровь, пошатнулся Силантий, но сумел подойти к разгневанной женщине, ухватить рубаху и прижать к себе крепко. Упал после этого на пол, чует смерть пришла, стоит над ним, ожидает, когда вместе с кровью из него жизнь вытечет. Ан нет! Рубаха-то ручками любимой сшитая, да с думками о любви вышитая, не простой оказалась! Затянулась рана глубокая, напитался Силантий силой любовной, живительной и поднялся пред очи Деваны невредимый.

Пришёл черёд Хозяйке удивляться. Посмотрела она на парня и на рубаху с уважением, так молвила:

— Видать, и верно, любит тебя твоя невеста, коли от моей стрелы сумела уберечь. И рубаха эта не проста! Оброком от купца досталась она мне.

Прошлась она по горнице, улыбнулась, всё вокруг оттаяло, вернулось в прежний вид. А Силантий рубашку от груди отнял, глядь, полотно-то белое, токмо вышивка вся алой сделалась.

— Раз такое дело, — продолжает женщина, — отпущу я тебя на волю. Но с одним условием — пусть Анюта твоя вышьет моему супругу рубаху. А за то жалую я тебе подарок свадебный, — и с поклоном подаёт Силантию собственный колчан и лук. — Владей да разумно бери добычу, чтоб не во вред таёжным жителям. Про то, что было, не болтай! И не хвались подарочком. В том не твоя заслуга!

На крылечко вывела пленника и тихонько в спину толкнула. Завертела парня невидимая сила, и очутился он на окраине родной деревни Анюты. Прибежал к знакомому дому, ног не чуя под собою. В окошко стукнул, призвал любимую. Выскочила Анютка из избы, на шею кинулась к нему да причитает:

— Силантюшка, ненаглядный! Верила я, что ты жив! Дождалась всё-таки!

Оказалось, что не было охотника три года, а ему показалось, что три недели прошло. Обсказал невесте он всё, как есть, и рубаху заветную показал. Потом и плат достал, спрашивает:

— Об чём думки твои были за это время?

А та в ответ:

— Токмо о том, чтобы вернулся ты невредимым, да чтоб защитила тебя моя любовь. За то время, что тебя не было, наловчилась я вышивать алыми нитями и рубахи, и платки, и рушники. Нитки белые своей кровью красила, чтоб коль попалось тебе в руки изделие, то сердечко твоё ёкнуло, знак дало, кто вышивал тот рисунок, — тут Анюта покраснела, но продолжила: — По деревне меня звать стали Алая Ниточка за мои вышивки.

Ну, знамо дело, маленько освоился охотник, отдохнул и на свадебку дело повернулось. Отгуляли на славу!

Алая Ниточка сшила рубаху мужу Деваны, вышила красными нитями. Уж постаралась! Да от себя добавила рушник с затейливым рисуночком — Хозяйка стоит в окружении зверья, а руками тянется к мужу своему Святобору.

— Скажи Деване, — попросила она Силантия, — что рушник этот не простой: кто им утираться будет, тот наполнится радостью и добром.

Отнёс подарок Силантий по осени. На поляну вышел, позвал с поклоном Хозяйку. Та, ничего, показалась, выслушала.

Взяла подаренье, на вышивку подивилась.

— Мастерица твоя жёнушка, каких поискать! — так похвалила.

За рушник особо поблагодарила, сказала, что отныне всяк рушник, вышитый алой ниточкой, будет зваться рушником радости.

Анюта с Силантием долгую жизнь прожили. Ни разу не ругались. Может, потому что любили друг друга и дорожили этой любовью, а может, потому, что горница у них была сплошь украшена рушниками радости. Кто ж теперь это знает? Воды с той поры утекло немало!

Но вот, что приметил народ. На свадьбу молодым всегда дарят вышитые рушники и стараются, чтоб ниточки были по цвету алые или схожие с ним. Говорят, что приносят они в дом лад и радость. Думаю, то верно! Не станут люди зазря в такое верить!

Подковка на удачу

Расскажу вам сегодня о лошадях, а вернее, о лошадиных башмачках. В давние времена, когда человек только-только приручил этих животных, люди поняли, что копыта у коней быстрее стачиваются от перевозки тяжёлых грузов, от долгих переходов. И тогда придумали для лошадок обувку нехитрую, сначала деревянную. Привязывали башмаки из твёрдой древесины к копыту кожаными ремешками, кои крепили чуть выше на ногах у лошадей. Позже металлической стала такая обувка, она долговечнее была. Время прошло, приладились вытачивать, вырезать подковку из дерева и прибивать деревянными гвоздиками. А уж потом придумали и выковали подковку и гвозди из меди.

Ну, это всё для понятия вам рассказала. Речь пойдёт о людях, знамо дело, но и лошадки не последнее место займут в том.

В незапамятные времена пришли сюда наши предки. Здесь обосновались и, ясно дело, животину завели всякую. Перво-наперво лошадок. Какое хозяйство без коняшек? Без них никуда! Надо сказать, что не всякому везёт в этом деле. У кого лошадь умная, сама чует, что надо хозяину, тому и удача в деле. Оно, конечно, от хозяина зависит многое, но не всё.

Вот и жил на ту пору Спиридон. Жил в однова, потому как вся родня его от всяческого лиха[68] пала, покуда добирались до этих мест. Сложил он себе избу немалую, с размахом на семейство. А где семья-то? Бобылём кручинится[69]. Конь у него имелся и кобылка под пару. Вот и вся родня!

Покрутился малость туда-сюда. Делать нечего, надо супружницу искать. А по той поре сыскать женщину в Сибири нелёгкое дело было. Мужиков пруд пруди, а женского населения нету.

Наперечёт, можно сказать. Как-то под вечер пожалился[70] он соседу о своих печалях. Тот губами пожевал да и сказывает:

— Оно, конечно, можно помочь твоему горю, но тут вот какая штука — ехать надо в село за две реки. Там, говорят, имеются на выданье женщины, вдовы. Али ты метишь на молодку?

Спиридон затылок почесал:

— Где уж мне! Сам знаешь, года немолодые. Мне бы хозяйку в дом, и с детками можно, лишь бы разумной слыла.

— Ну, тогда подсоблю[71] тебе, сосед, — отвечает мужик, — собирайся, на днях поедем!

Добрались они до села дальнего, остановились у знакомого Мирона, так соседского мужика звали. Мирон во время ужина завёл разговор. Вот, мол, есть такая закавыка, и как бы её искоренить. Знакомый, который постояльцев принял, чарочку[72] хмельного мёда опрокинул в рот и молвит:

— Есть у нас одна бабёнка. На вид приглядная и в хозяйстве поворотливая, зовут Румяна. Она и вправду всегда румяная, как ни встренешь[73] Двое деток у ней, мальчонка лет восьми и девчоночка помладше. Разумные детки, не похаю[74]!

— Ну, так что! — оживился Мирон. — Сведи знакомство!

— Не всё так просто! — крякнул хозяин избы. — С подковыркой вдова, гордая. Многие к ней на поклон ходили, а она всем от ворот поворот!

— Что ж так? — не отстаёт Мирон. А Спиридон слушает да на ус мотает.

— А то, — продолжает знакомый, — есть у неё конь вороной, жутко неспокойный, на него все пастухи жалуются. Так вот Румяна всем предлагает на нём прокатиться. Кто упадёт, над тем насмехается! Никому ещё не удалось укоротить норов этого животины! — вздохнул ещё раз и на Спиридона глянул: — Твой-то женишок оседлает ли такого?

Мирон к соседу поворотился:

— Может, другую поищем невесту?

— Нет, — отвечает тот, — эта по нраву! Видать, по всему, баба с выдумкой, не проста! На такую и в горе, коли случится, опереться можно, и в радости — никому не уступит.

— Что есть, то есть! — усмехнулся хозяин. — Она у нас первая певунья в округе и на пляски лучшая.

На том сговорились и спать легли. Не спится Спиридону, ворочается. Решил на воздух выйти, прогуляться. Вдоль ограды на задки вышел, к реке отправился. На бережку присел, к деревцу прислонился и задремал, слышь-ка. Чует мужик сквозь сон топот копыт и ржание. Тряхнул головой, отогнал сон, видит: у воды жеребёнок скачет, тонко ржёт, ровно плачет. А рядом конь здоровущий, копытом бьёт, вот-вот затопчет лошадёнка. Спиридон шумнул в голос. Поди, мол, прочь! Конь к нему поворотился. Из ноздрей огонь пышет, от шкуры пар клубами, копытом землю роет. Ну, чисто дракон! А мужик-то тоже не из пужливых.

Разбежался с горушки и взметнулся прямо на спину коняге буйному. Ухватился за гриву, пятками бока сжал, да кулаком стал ему в ухо бить, приговаривая:

— Чего разошёлся-то? Али укорота не ведал ни разу? Ишь, на малого налетаешь! Неймётся тебе?

Конь на дыбы поднялся, стряхнуть пытается наездника. Потом наземь пал, чуть не убил Спиридона. Но и самому досталось забияке — ухватил мужик камень и ну охаживать бока вороные! Вскочил тогда жеребец и помчался вдоль берега да по лесу. Спиридон токмо успевает пригибаться да уворачиваться от веток. Ну, покатал его так-то конёк норовистый, взмок весь, уставать начал. Тут и сказывает он голосом человечьим:

— Пощади, сделай милость! А за то дам я тебе вещицу одну, на всякий случай годную.

— Согласен, — ему в ответ Спиридон откликается. — Только ты отвези меня назад на тот бережок, откуда мы ускакали с тобой.

— Так вот же он! — молвил вороной.

Смотрит мужик, и впрямь, вот он бережок. С коня соскочил, травы нарвал, осушил бока ему мыльные, гриву руками расправил.

— Ступай, — говорит, — восвояси, да малых более не трогай!

Конь фыркнул, гривой потряс и исчез. А под ноги мужику упала подковка медная, слегка стоптанная. Поднял её Спиридон, за пазуху спрятал и в избу побрёл.

Наутро Мирон растолкал сотоварища, пора, мол, свататься идти. Добралась троица до избы вдовьей. Поклонились, как водится, зайдя на двор, и ждут приглашения войти. На крылечко Румяна вышла, усмехнулась, спрашивает:

— Который тут из вас жених?

Вперёд Спиридон ступил с поклоном, в глаза женщине посмотрел и тоже улыбнулся. Та видит, не робкого племени мужик. Хлев отворила, вывела жеребца крепкого да высокого.

— А ну-ка, молодец, оседлай моего работника Крутояра, покажи удаль свою.

Ну, Спиридон помолчал, к коню пригляделся, обошёл его со всех сторон и молвит:

— Однако прихрамывает, сердешный, поранен ли?

Достал подкову из-за пазухи, подошёл к животному и поднимает переднюю правую ногу.

— Подковку потерял твой красавец! — посмотрел на Румяну. — А я вот нашёл! Отвести надо к кузнецу, чтоб подковал.

Коня за гриву ухватил и повёл вон со двора. Сваты рты раскрыли, на такое глядя. Видано ли дело, чтоб ведьмак — так меж собой того коня окрестили селяне — послушно шёл вслед за чужим! И Румяна смутилась, не ожидала такого поворота. А Спиридон в кузню вошёл, договорился с кузнецом, тот было на дыбки — боязно, мол, работать, затопчет, а не то зашибёт. Но всё же взялся. Спиридон шею коню гладил, а кузнец своё дело делал.

Ну, потом вскочил жених на подкованного жеребца и стрелой промчался вдоль по улице и обратно. Во дворе у Румяны с коня спрыгнул и поклонился, лукаво глядя на неё. Та видит, как дело обернулось, губу прикусила в досаде, а сама в пояс поклонилась со словами:

— Был ты просителем, стал наречённым, войди в дом хозяином.

Свадьбу быстро сладили, избу и постройки продали, животину с собой взяли, на телегу скарб погрузили и направились в село мужнино. А хозяйство немалое — две коровы, два бычка, кур с десяток, двадцать утяток, восемь гусей да пара лошадей. Для птиц Спиридон клетки изладил, на телеги поставил, коров да бычков привязал к телегам. Ребятишек посадил повыше, сам за кучера сел, да и подались они семейством на новое место жительства. Детишки ещё и кошку с собой взяли — как бросишь родное! — а рядышком пара собачек бежала, опять же не оставишь. Хотела Румяна кошку и собак пристроить соседям, но дети в слёзы ударились, Спиридон и позволил.

— Пущай берут! — молвил. — Беды в том не будет.

До реки добрались, пришлось плот ладить. И вторая переправа нелегко досталась, но ничего, никто не пострадал, всё ладно вышло. Через три дня в село приехали. Обустроились помаленьку, пообвыкли. Румяна хорошей хозяйкой, как и сказывали, оказалась. Всё в руках у неё кипело. Только видит Спиридон, что она ходит смурная. Он и так и эдак, а она глаза отводит в сторону и молчит. Призадумался мужик. Раз на вечерней зорьке сидит возле избы, самосадом пыхает, а сам себе думу думает, что с женой делать. Видать, не ко двору пришёлся! Обидно ему, на душе горько. Могла бы и отказать, раз не глянулся!

Тут послышалось ему ржание невдалеке. Любопытно стало, он туда. Смотрит, ближе к лесу конь знакомый фыркает, головой мотает, вроде приглашает подойти. Спиридон не побоялся, приблизился, а это вороной, что катал его в ночь перед сватовством. Глазом косится на мужика, боком подталкивает, садись, мол. Ну, вскочил Спиридон из интересу. Помчались они по тропкам неведомым. Вскоре достигли опушки, здесь конь остановился, седок соскочил, оглядывается. Видит, старичок седенький трубочку курит, на пеньке сидя. Борода у него длинная, почитай до земли тянется и шляпа чудная на голове, с полями широкими, так что лица не видать. Спиридон на жеребца глянул, тот к дедку идёт. Мужик следом. Почитая старость, поклонился до земли и спрашивает:

— Поздорову ли[75], дедушка?

— По годам, — отвечает тот. А голос, слышь-ка, молодой!

Голову приподнял, глазами тёмными сверкнул и продолжает:

— Слыхал я, у тебя думки горькие имеются?

— Так-то так, да откуда вам то ведомо? — удивляется мужик.

— Откуда? — усмехнулся собеседник. — Отсюда не видать и быстро не доехать! Присядь-ка, поговорим, — и рукой показывает на пенёк рядом.

Присел Спиридон, а самому неуютно. Дед подымил ещё малость и сказывает:

— Румяна — внучка моя, отца её зовут Зочин, он тебя сюда доставил, — Спиридон оглянулся, рядом с дедом вместо коня крепкий мужчина средних лет стоит. — Мать её, Зурга, с южных степей родом. В пору чёрного мора весь её род на «нет» сошёл. Зочин нашёл девушку при смерти, выходил, дочка у них родилась по имени Наран, солнце по-вашему. Зурга умерла родами, хрупкая была. Сын мой дочку к селу вынес, взяли её люди добрые, Румяной назвали. Так всё было.

У Спиридона от этих слов голова кругом пошла. Сидит, не знает, что сказать, а старик продолжает:

— Румяна подросла, Зочин ей показался, рассказал всё, мужа для неё нашёл. Хороший был охотник, утонул, мой недогляд, — старик тяжко вздохнул. — Потом ты пришёл, Зочин сказал, что ты хозяин справный, мужик ладный, Наран стала твоей женой. Так всё сложилось.

Старик вновь задымил и, казалось, заснул. Спиридон тихо кашлянул и осмелился спросить:

— О чём тоскует Румяна? Не зазря ли пошла за меня? Вижу, не люб я ей.

— Не в том дело, — очнулся умолкший было дед. — Наран может оборачиваться лошадью, но без ведома мужа это не разрешено. Согласишься ли ты дать ей счастье лететь в быстрой скачке по полям и долам?

Тут Спиридон совсем очумел. Таращится на дедка и в толк взять не может, вправду ли такое услыхал или ему мерещится. Потом очухался слегка, призадумался. Видано ли, чтоб женщина лошадкой по полям носилась? С другой стороны, всяко бывает дивного в жизни. Кивнул мужик в знак согласия, а вслух сказал:

— Пусть себе скачет, раз душа того требует!

Обрадовался старик, заулыбался.

— За это, мил человек, хочу тебе дар сделать. Вот, возьми, — и подаёт ему подкову серебряную, — коли захочешь сам в коня перекинуться, брось наземь и скажи три раза «морь». А назад в человеческий вид воротишься, коли три раза через подкову переступишь. А теперь ступай, Зочин доставит тебя назад в село.

Спиридон подкову взял, поклонился, смотрит, а пенёк пуст, токмо дымок ещё витает около. Вместо мужчины, что возле старика стоял, конь вороной в нетерпении перебирает ногами. Взлетел тогда Спиридон на него и помчался домой. Утром к жене подошёл, обнял, подкову показал, всё рассказал. Заулыбалась Румяна, мужа крепко обняла, поцеловала.

— Спасибо, — говорит, — что понял всё и не предал меня поруганию. Не бойся, никто ничего не узнает. Давай в эту же ночь поскачем с тобой вдвоём, я покажу тебе луга сочные, там, где душа обретает покой и счастье.

На том и порешили. С той поры всё у них наладилось, хозяйство в гору пошло. Румяна ещё двух парнишечек принесла на радость мужу, а потом и дочурку подарила. Разрослась семья. Жили они по тем временам долго, до глубокой старости. В один год и на покой ушли. Сначала Спиридон, потом Румяна. Оставили в наследство старшему сыну подкову серебряную, рассказали секрет. Говорят, что в местности той долго ещё разговоры бродили о том, что встречали, мол, люди ночами пару лошадей вороных и, мол, подковки у них серебряные так и блистали, когда они неслись быстрым ветром по полям.

Ну вот, ещё один секрет рассказала вам, не пожадничала. И вы далее своим потомкам передайте. Кто знает, настанет такой день, когда любой сможет овладеть умением перекидываться в лошадку и скакать по бесконечным полям радости. Но для этого надо научиться любить всякий облик и не предавать поруганию то, что вам не понятно.

А подковка та по сию пору в сохранности! Подарочек Велеса[76]. Вы ведь догадались, верно, что со Спиридоном сам бог Велес беседовал? Лошадок он дюже уважал, потому и подкову в народ пустил волшебную, да не одну, чтобы смогли люди побывать в шкуре этого животного и понять, как прекрасна земля наша. Ну, и знамо дело, чтобы уважение к лошадкам проявляли, ведь они наши первые и преданные помощники.

Чуть не забыла! Предки наши быстро скумекали, что любая подкова, не только серебряная, счастье и достаток в дом приносит. Потому на крыше всегда вырезали голову коня, конёк, стало быть, делали, а над входной дверью прибивали подкову. Коли рожками вверх, то сохранность дому от злых чар обеспечена, а коли вниз смотрят рожки подковы, тогда в дом достаток потечёт.

Каравай на именины

Прабабка моя дивные хлеба выпекала! А её прабабка и того лучше! Теряет народ умение это. А почему? Всё недосуг, всё торопимся. Наши предки не так жили. Вставали вместе с солнышком и спать ложились с ним. В полнолуние капусту квасили, на новолуние грибы солили. Помощи просили у Земли-матушки, советовались с ней. Жили, понимаешь, в согласии с душой и сердцем. И жила в те давние времена одна девочка по имени Злата. Семья из беднейших была. Не потому, что ленивы были, нет, работали от зари до зари. Да преследовали их беды одна за другой. То лошади падут, то коровы молока не дают толком, то не родит пашня. Детки, что в семье нарождались один за другим на погост[77] ушли. Одна Злата и выжила. Было ей годочков восемь, когда родители померли. Сначала отец на покосе испил воды родниковой в жаркий день, а потом и мать зачахла от тоски по супругу. Взяла племянницу к себе сестра матери Дарья. Женщина добрая, Злату не обижала, но сами посудите, когда в семье ты восьмая, да ещё и старшая из девчонок, много ли тебе воли достанется?

Девчоночка обиду ни на кого не таила, крутилась по дому, успевая, где могла. А всё ж нет-нет, да и вспомянет, как матушка и батюшка её лелеяли. Всплакнёт, конечно, не без этого. А тут весточка пришла из соседней деревни, что отец Дарьи помер, и мать слегла, ухаживать некому. Куда деваться? Тесно в избе, но ещё маленько пододвинулись, бабулю на печку определили, к малым. Старушка за детками приглядывать помогала, всё облегчение для Златы.

Как-то раз присела Злата передохнуть на лавку, глаза прикрыла, мать родимую вспомнила, улыбается думкам. Тут ей бабушка Ждана, так её звали, и говорит:

— Имечко у тебя красивое, да тяжёлое!

— Почто так, бабушка? — вопрошает девочка.

— Потому что имя великое больно. Тебе имечко ближе к земле надо придумать. Ты и родилась в месяц Земли — травень[78].

Старушка подумала недолго и продолжила:

— Скоро именины земелюшки нашей будут, испеки каравай, да испроси себе новое имя.

— Ой, бабушка, — испуганно молвит Злата, — боязно мне!

— Не бойся, помогу тебе, деточка.

Ближе к празднику в доме убрались начисто. Ждана вместе с девочкой замесили опару, травок нужных бросили. Под утро встали, на реку пошли. Окунулась Злата сначала в росы луговые, потом речной водой окатилась и вновь по лугу прошлась. Очистилась, значит. Тесто стали месить. Ждана учит Злату, что да как говорить надо:

— Поклонись на четыре угла да молви следующее: то земелюшка опара, будь душе моей под пару, как ладно тесто месится, так всяк зерно в Землю вместится.

Чуть погодя стали пироги ладить, другое изрекает:

— Пироги пекутся-поднимаются пашня зерном спелым наливается! Пироги пышны да ладны, женихи удачны, складны! Помоги, мать сыра Земля, чтоб поднялась и судьбина моя!

Злата всё повторила и не по разу.

— А про имечко, когда сказать, бабушка?

— Не торопись, — отвечает та, — то на праздники испросишь.

До солнышка всё приготовили. Травой да цветами, что с лугов принесли, избу украсили. Над порогом венок повесили. В этот день надо зорко поглядывать, не упадёт ли венок, коли гость в дом входит. Упадёт, знать недоброе замыслил входящий. Потому утром все к друг дружке захаживали. То спросить чего, то просто поздороваться, порадоваться празднику. Показывали, слышь, что чисты помыслами. А избы за три от той, где Злата проживала, мужик Бедай хозяйничал на своём подворье. Дочка у него Цветая на выданье была. И пошёл по селу слух нехороший, что, мол, обещалась девка одному, а с другим гуляет. Знамо дело, девушке укор страшный и обида. Прибегала она бабке Ждане пожалиться, совета испросить. Та утешила, совет дала и теперь Цветая сильно праздника ожидала, чтоб обратиться на суд к матери-Земле.

Ну, ближе к обеду потянулись всем селом в поле. Холсты вышитые расстелили, угощение поставили. Около каждой девушки пирог именной, на желание — кто жениха просит, а кто, наоборот, будет поклоны бить, чтоб отложить свадьбу. У замужних своя заботушка — пирог выпечен, чтоб достаток попросить и здоровья в семью.

Медовуху и сбитень сперва на землю вылили, поблагодарили Землю-матушку за то, что родит хлеб и всякое протчее, потом чарки пригубили. Все в круг встали, каждый в него входил по старшинству, кланялся на четыре стороны и просил о своём, разламывая пирог и щедро посыпая вокруг. А в это время люди песню пели вполголоса:

Ты родная Земля-матушка,

Всем великая кормилица,

Не оставь о нас заботушку,

Не оставь нас горемыками.

Ты прости, прости, родимая,

Что сохой твою рвём грудушку,

А причешем так боронушкой,

И лопатим с утра до ночи.

Просим мы благословения

У тебя, помилуй благая.

Одари своей щедротою,

Одари своею милостью.

Прости, Матушка,

Прости, кормилица,

Прости виноватых!

Все в круг сходили, просьбы высказали, осталась одна Злата. Толкает её Ждана тихонько в спину, иди, мол. Ну, вышла в серёдку девчоночка, покланялась и напевно молвит, как бабка учила:

— Помоги мне, родна Матушка, ненаглядная земелюшка, подари мне ново имечко, что с тобой навеки связано!

Люди поют да улыбаются, потому, как редко кто имя просил на смену. И тут сверху на Злату стали падать травы разные, где пучками, где по одному стебельку. Люди примолкли, а старейшина посохом стукнул, следующее изрёк:

— Сама Матушка имя тебе дала! Отныне Травушкой станем звать тебя.

Чуть помолчал и добавил:

— Золотая Травушка!

Все загомонили радостно, переглядываться стали. Ясно дело, земля чудо явила. Надолго теперь разговоров будет!

Тут Цветая голос подала:

— Прошу, Земля-матушка, заступись за невинную!

Народ в сторону отхлынул, Цветая заранее большой венок сплела и теперь положила его перед народом и внутрь вошла. Поклонилась на четыре стороны. Каравай именинный разломила на части, под ноги бросила со словами:

— Я прошу защиты рода, не обманывала сроду[79]. Знаешь, мать-земля, все горести, рассуди, прошу, по совести!

А наветник[80] её с дружками покрикивает, обидные напраслины выговаривает. Старейшина посохом повёл:

— Коли правду молвишь, не зазря изветы[81] твои, ступи внутрь венка. Пусть Земля рассудит.

Тот сумлевается, а куда от народу отпрянешь? Вытолкали его поперёд. Ну, делать нечего, он грудь колесом и рядом с девушкой встал. Споначалу ничего не случилось. Парень запосмеивался горделиво. Вот, мол, за мной правда! А Цветая побледнела вся, слёзки закапали. Тут Матушка и вдарила. Вздыбилась земля под клеветником, навысь[82]^ кинула его, а после разверзлась под ним и по колено вниз утянула. Задрожал очернитель, затрясся, стал прощения испрашивать у народа.

— Замолчь! — так сказал глава рода. — Проси мать-Землю о прощении, потому как испоганил ты праздник своею ложью. Да ещё и сомневался, что Матушка распознает неправду.

Повернулся к людям старейший, спрашивает:

— Есть ли кто ещё, наветами угнетённый?

Молчит община. И то сказать, после такого-то, кто ж насмелится клевету возводить? К Цветае жених подошёл, обнял, успокоил. Он-то ни на чуть в сомнениях не был, нисколечко не пенял ей. Пошли они к костерку по-над речкой. И люди прочь отошли от того места. Гулянье продолжилось до утра. Хороводы зазмеились по лугу, костры жаркие запылали, песни зазвучали. До утра чтили-почитали матушку-Землю. Охальник[83], что Цветаю порочил, к утру вовсе изнемог. Забрали его родители, увезли в другое село, от позору подалее. Да токмо худая слава поперёд человека бежит. О суде Земли-матушки далеко молва разнеслась. Несладко наветнику пришлось! Знамо дело, коли несёшь хулу зряшную, то знай, что ответ держать придётся. Правда, всё одно, наружу выплывет.

Под утро проснулась Злата у реки. Рядом бабушка Ждана сидит, на воду смотрит.

— Что, краса, выспалась? — улыбнулась старушка. — Пошли до дому, Золотая Травушка.

Тут девочка вспомнила, что теперь у неё новое имя. Пуще прежнего велико звучит и, как ни крути, спросу с такого поболе.

— Бабушка, — обратилась она, — ну, какая же Золотая Травушка, коли вовсе ничего в травах не смыслю?

— Научу тебя всему! — засмеялась Ждана. — Все знания свои тебе передам. Только, хочешь ли такого?

— Ой! — воскликнула внучка. — Хочу! Очень хочу, бабушка!

С тем и пошли они до избы. Травушка и вправду быстро всему выучилась у Жданы, знатной травницей числилась в тех краях. Не зазря ей имечко сильное дала Земля — Золотая Травушка!

Свыдень, или Обманная любовь

Красота вокруг, не насмотришься! Душа радуется, и сердце млеет в благости. Человеку много ли надоть? Хлеб, вода, крыша над головой имеется, солнышко светит, рядом есть тот, кто понимает и любит. Вот и всё! Думаете, мало? Расскажу сейчас, как познавали это наши предки. Может, понятнее станет.

В незапамятные времена прижились на берегу реки люди. Избы поставили, жёнок нашли, деток народили. Само собой, землю пользовать стали, в тайгу за зверем ходить, за ягодой, грибами и протчими нужностями. Много ли мало ли, а времечко летело. Подросла в одном дворе девчоночка Красава. Вскорости в пору невест вышла. Девка видная получилась, под стать имени. Статная, высокенькая, почти вровень с отцом. Коса русая в руку толщиной по спине до земли ровной дорожкой стелется. Глаза, что два изумруда, бровки вразлёт и ресницы пушатся тенями, взор прикрывают. А носик курносый нрав весёлый выдаёт! И то сказать, первой певуньей прозывалась, заводилой в пляске числилась. На язычок, опять же, бойкая, редко смолчит перед парнем. Ну, знамо дело, побаивались женихи связываться с нею. Кто так и сказывал, страшусь, мол, отказа. А кто, слышь-ка, нашёптывал за спиной, гордячка, мол, в зазнобах никудышная. До Красавы доходили слушки эти, горилась[84] она, не без этого. Но после такие частушки складывала о сплетниках, что народ со смеху покатывался, а на шептунов косились, посмеиваясь. И случилась с девушкой однажды небывальщина.

Гадали они с подружками на праздник Коляды[85], и было ей видение — парень тёмный, косая сажень в плечах, а имечко — Видень. Но лица не разглядела, только голос звонкий услыхала. Думки затаила про себя, ни с кем не поделилась, чаще на посиделки ходить стала да вглядываться в парней. Зима-то прокатилась саночками, весна отшумела ручьями, лето в двери стукнуло. Как-то по землянику пошла Красава с парой подруг. Место недалече, за деревней прямо, не заплутаешь. Разбрелись девчата, так иной раз аукнут, а сами ягодку в корзины собирают. Оно, вишь, кто крупнее и скорее насобирает, тот за первую в этот раз числится. Игра такая у девок!

Красава, знамо дело, тоже старается обойти товарок своих. И то сказать, так и выходило — полянка попалась завидная, ягодка к ягодке. Тут позади и раздался голосок ласковый:

— Доброго денёчка, красавица, да крупной ягодки тебе!

Поворотилась девушка и обомлела. «Он! — вскричала в мыслях. — Как есть, Он! Тот самый, которого в воде увидала!» Стоит обомлевшая, а молодец ближе к ней подошёл, улыбается.

— Дозволь, — говорит, — имечко узнать твоё, красавица.

Отмерла после этих слов ягодница, молвит в ответ:

— Имя моё тобой будто угадано, Красавой меня кличут.

— Вот как! — изумлённо бровь красивую изогнул собеседник. — Верное имя тебе дадено!

— А как тебя прозывают, молодец? — Красава в себя пришла, лукавинка к ней вернулась. Приосанился парень, улыбнулся:

— Свидень — вот моё имечко. Токмо люди переиначили малость, Виднем окликают.

— Видень… — протянула Красава и смутилась немножко. Вишь, и имя совпало! Жаром щёки опалило, сердце застучало быстрее. А Видень смотрит нежно, за руку берёт её, под берёзку сажает и ласковые речи заводит.

Спустя-погодя подружки окликают Красаву, аукают, домой, мол, пора! Подхватила она полную корзинку и поспешила к околице. А с парнем уговорилась встречаться под берёзкой на вечерней зорьке. Никому о встрече не сказалась, просил, вишь, ухажёр о том. После, мол, объявим обо всём, как получше узнаем о наших чувствах. И послушалась ведь!

И начали они видеться утайкой. То утром, то вечером назначает ей кавалер встречи, разговоры разговаривает, ласки всякие позволяет, дурманит девчоночку, а дальше этого ни на шаг. Спала с лица Красава, тени под глазами легли, плохо спит ночами и всё о дружке думает. Дело уж до поцелуев дошло и протчего. Чует девушка, что подвох какой-то, но не может с чувствами совладать. А воздыхатель пуще прежнего соловьём разливается, вскорости, мол, пирком да за свадебку. И тут же голову клонит к земле, не пара я тебе, Красава. Нет, мол, во мне ничего хорошего. Та в ответ кидается защищать его:

— Что ты, мил друг! И приятный ты, и ласковый в обхождении! Лучше тебя никого в мире нету!

Лето с осенью поздоровкалось, место уступило, как водится. Стал и наш ухажёр чаще говаривать о сватовстве. Красава и вовсе засветилась от счастья. Жду, говорит, не дождусь того денька!

Тут не выдержала девушка и проговорилась промеж подруг о скорой помолвке. Те удивились, знамо дело. Сколько скрывала жениха! Стали пытать, кто да откуда? А Красава головой мотает в ответ и помалкивает. Домой-то пошла и призадумалась. А ведь и верно, не ведает она, из какой деревни будущий наречённый, кто мать, отец. Ничего не знает толком! Ладно, кивнула про себя, сватать приедет, расскажет.

День за днём бежит, а жених не спешит. Обещаниями кормит, ласками успокаивает. Начнёт, бывало, Красава ему пенять, потемнеет с лица Видень, насупится и уйдёт, ни слова не сказав. Девушка сама себя корит, изводит виною, плачет украдкой и ждёт не дождётся встреч. Вот ведь какую силу взял над ней! При новой встрече сама прощения просит, целует да уговаривает. А тот ещё и куксится. Вот, дескать, что терпеть приходится за мою любовь жаркую!

В это самое время в деревне проездом на постой у соседей Красавы напросились люди торговые.

Первый снежок лёг плотно, вот и наладились поторговать тем, что вырастили да смастерили. С базара ехали да малость припозднились. Хоть и недалече деревенька соседняя, а всё ж таки на ночь глядя ехать опаска! Ну, за стол сели, как водится. На ту пору заглянула к ним Красава в избу с подружкой пошептаться. Сын приезжего, Свитень, как узрел лик красоты невиданной, так и обомлел, слова все позабыл. Его отец это приметил и у хозяина избы выспросил потихоньку о девушке. Тот не похаял, по-честному рассказал, что Красава работящая, мастерица каких поискать, певунья и плясунья первая на деревне. Но добавил всё ж таки, что в последнее время с лица спала, печалится часто, как бы ни приболела чем. Торгаш мужик опытный, глаз намётанный. Завёл с девушками разговор о том о сём, поспрашал кое о чём и призадумался.

Свитень с Красавой познакомился, развлекал девушек рассказами весь вечер, приглашал в гости к себе в деревню. На горушке, мол, покатаемся, на санях по полю развеемся. В общем, ухаживал, как мог. Красава потянулась к нему, оттаяла, румянец на щеках засиял, мыслями уж и в гостях побывала. Тем более что в деревушке той родня имелась, хоть и дальняя. Шла домой, раздумывала, до чего же Свитень похож на Виденя, но тот сердце привязал, а не греет душу. И про то ещё подумалось, что имена у них схожие. Малость отличаются. Уж не ошиблась ли она? Может, имя Свитень тогда шептали ей?

Тут дружок на утро указку повесил — алую ленточку на дерево, жду, мол. Побежала Красава на свидание, а как увидала милого, то про нового знакомого напрочь забыла. Видень ей и так и этак расписывает, как приедет свататься, какие подарки привезёт, какие слова говорить станет. И про избу новую уж который раз талдычит[86]. Срублю, мол, королевной жить будешь! На перинах спать, на золоте есть! Тут Красава возьми и скажи:

— Ну, пока золота нет, хоть бы серебряное колечко подарил.

Взъярился женишок:

— Ах вот ты какая! У тебя одни цацки[87] на уме, а о любви и речей не ведёшь! Ударила ты в самое сердце укором своим.

И слезу, слышь-ка, утирает! Опосля[88] развернулся и улепетнул восвояси. Красава оторопела от таких речей. Понять не может, что плохого сказала? Но думки в голове завертелись. Пока до избы шла, решилась отправиться за советом к бабке Мудрёне. Её не зазря так кликали, бабка во многих делах давала советы дельные. К тому же сказывали, служила она всю жизнь богине Лёле[89]. И выглядела молодо, хотя сама точно не помнила, сколько лет и зим на своём веку прожила. А может, и хитрила старая, кто ж теперь ведает!

Свернула Красава к избе старушки, что стояла на отшибе малость от остальных, поближе к лесу. Подошла и стукнула колотушкой по воротам. Те и отворились сами собой. Девушке боязливо стало, но что делать, сама пришла, никто силком не тащил! Во двор ступила, огляделась. Вроде, всё, как у всех. Посмелее уж на крылечко взбежала и в двери вошла с поклоном:

— Поздорову ли, бабушка Мудрёна?

Ей от печи ответ:

— Спасибо за добрые слова, Красава. Проходи к столу, чайку испить.

— Простите, без подарка я нынче, — смутилась девица.

— Знаю, что не чаи распивать ты пришла ко мне, но уж порядок такой, не нам его нарушать.

Сели они за стол, чин чинарём, чаёк тянут с медком, друг на дружку поглядывают. Мудрёна улыбается, и Красаве легче на душе стало. После третьей кружки спрашивает бабушка:

— Что, красавица, попала в сети к Свыденю?

— Что? — смешалась Красава. — Кто такой, бабушка?

— Ошиблась ты, милая. Свыдень умеет принимать любой образ. Прикинется тем, в кого хочет девушка влюбиться, присосётся к силам живительным и морочит человека до полного изнеможения.

Красава рот открыла от изумления, поверить в такое не в силах.

— Да как же, бабушка Мудрёна, такое возможно? Слыхом не слыхивала о таком!

— Э-э-э! — отвечает та. — Редко встречается Свыдень, потому как богиня Лёля присматривает за влюблёнными. А ты ведь не просила Лёлю о помощи?

— Нет, — сникла Красава.

— Покумекала бы ты, почто он не знакомится с твоими родными и свою родню прячет от тебя. Посоветовалась бы с матушкой, обратилась бы к Лёле. Глядишь, и не пришлось бы тебе ко мне на поклон идти.

Поникла вовсе голова девичья.

— Ладно, не кручинься, лебёдушка, раньше времени. Всё исправить можно! Свыдень петушится без дела, вид напускает важный, а так-то он страхолюб, всех и вся боится. А пуще всего опасается огласки! Ступай за мной, милая.

Вышли они во двор, разожгла Мудрёна костёр. Травку духмяную кинула, потом затянула протяжное бормотание, через слово понятное. Красаву дымком обкурила, вокруг костра повела. Чуть погодя заставила три раза прыгнуть через костёр. После этого дала ей напиться заговорной водицы и отпустила восвояси. Да строго-настрого приказала все свидания прекратить со Свыденем, а подарки его выкинуть в реку.

Исполнила всё в точности девушка и спать легла. Легла, а сна и нет ни в одном глазу! И чует Красава тоску неизбывную по брошенному милому. Вышла она тихохонько на крылечко, подняла руки к месяцу светлому и обратилась к богине Лёле:

— Не покинь, не оставь меня, Матушка,

От злодея укрой крылом своим.

Огради от дурного и подлого,

Защити, умоляю, Родимая!

Тут на скамеечке девушка возникла. Сарафанчик на ней простенький, алой ниткой вышит, на голове венок из трав, в ушах серёжки звенят, на шее бусики. Улыбается она ласково и молвит:

— Не бойся, Красава, не оставлю я тебя без защиты! Как можно! И любовь твоя настоящая ждёт тебя недалече.

Обомлела Красава, никогда не видала она Лёлю в образе девичьем, хоть и сказывали ей подружки, что иной раз в хороводе появляется богиня незнакомой, простой девушкой. Поклонилась Лёле в пояс и не знает, что далее делать, а та присесть предлагает рядышком, рукой по скамье похлопывает. Подошла Красава, не сробела, на скамью опустилась. Обняла её Лёля, ровно подружка давняя, и стали они разговаривать, пересмеиваясь, легко и радостно. Часок где-то поболтали, потом Лёля встала:

— Пора мне, Красава, много ещё дел надо сделать. Иди спать, не бойся ничего.

С тем и растворилась в лунном свете. А девушка легла спать и до самой зорьки не просыпалась. Поутру прошла вся тоска, рассеялся морок[90]. И Красаву, как подменили. Улыбка с лица не сходит, зазвенел снова её голосок повсюду, на месте не стоит, работа в руках кипит, а усталости, как и нет вовсе.

Вскоре Свитень весточку прислал, жду, мол, приезжай, хочу познакомить с роднёй. Поехала Красава в гости в деревеньку к родне дальней, там и со Свитенем встренилась, с родом его познакомилась. После того и он с визитом к ним в избу пожаловал, испросил родителей позволения познакомиться с их дочкой поближе. Те ничего, уж разузнали всё заранее. Дали согласие на обручение. Через год и свадебку сыграли. Славную неделю гуляли!

А Свыдень больше не показывался никогда. Знамо дело, пустой он внутри, одна зависть да ненависть, потому как сам-то неспособен любить и дарить счастье. Бродит он по сей час, присматривается, как бы у кого сил отнять, пустоту свою заполнить. Токмо зряшное это дело, чужой любовью пустоту не скроешь, свою растить надо. А всё ж остерегайтесь, девушки, зорко смотрите сердцем и душою, потому как глаз да слух обмануть можно легко. Ну, ежели что, помните, что на защите вашей стоит всегда Лёля. Стоит только попросить её, морок рассеется, сгинет проклятый Свыдень.

Счастья вам и любви настоящей!

Чур, меня!

Лето в самом разгаре, травы пойменные[91] сочны, так и просятся в стожок. Лошадок в эту пору пасти одно удовольствие! С ватагой[92] мальчишек расположился на пригорке у реки Потапыч. К вечеру пригнали они табун, самым непослушным да резвым животным спутали передние ноги, а после кликнули собак да развели костерок. Картохи испекли, чаёк заварили и, знамо дело, завели разговор о том, что было и не было.

Тут щепка влажная попала в огонь, задымила, потом треск пошёл, искра стрельнула. Один из пацанят в сторонку метнулся, ойкнул:

— Чур, меня!

Остальные засмеялись. Потапыч потянул из кружки чай, задумчиво сказал:

— А ведомо ли вам, почто говорите так — чур, меня?

Мальчишки примолкли, головами мотают, не знаем, мол. А сами устраиваются поудобнее, потому как известно им, что после такого вступления Потапыч пососёт трубочку и поведает очередную байку. Так и вышло! Старик помолчал, вспоминая, и негромко заговорил.

Давно это было, сейчас небывальщиной кажется. На заимке лесной бедовал в однова старик Иваныч. Имени его никто уж и не помнил, привыкли по отчеству — Иваныч да Иваныч. Заглянул он как-то раз в начале лета в деревню, в гости к родне дальней. Своих-то близких всех похоронил, болесть морная покосила многих. И его семью не пощадила.

Ну, как водится, подарочек принёс, медку лесного душистого. К столу присел чайком побаловаться, узнать новости. Тут ему тётка Зарина и скажи:

— У соседей, слышь-ка, мальчонка-сиротка объявился, привезли намедни. Слабенький на здоровье, говорят, после болезни выжил, что твоих-то покосила позалони лонись[93].

Пожевала губами и продолжила:

— Больно на внучка твоего похож, на Стёпушку. Глазёнки смышлёные, головёнкой во все стороны вертит, да на ножки слаб и молчит.

Иваныч молча пошвыркивал[94] чаёк с блюдца — тётка лучшую посуду на стол ставила в его приход, уважала, вишь.

После обсуждения новостей дед вышел на крыльцо, обдумать всё в тишине. За оградой в траве копошился вихрастый белёсый шустрик — мальчишка лет шести. Иваныч не спеша подошёл поближе, увидел лицо ребёнка и вздрогнул, пробормотал:

— Чисто Стёпка!

Мальчишка, качаясь, длинно провыл:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы!

— Чего тебе, шалопутный, надобно? — выскочила на крыльцо соседка. — Какого рожна? Ребятёнок дополз до Иваныча и, ухватившись за штанину, стал подниматься.

— Чего сама-то, Михеевна, горло не бережёшь? — улыбнулся старик и, наклонившись, взял дитя на руки. Тот обхватил его ручонками за шею, прижался и затих.

— Навроде родня! Ишь, как прижался! — улыбнулась в ответ женщина.

Дед прокашлялся и, глядя в сторону, невнятно проговорил:

— Отдай ребёнка, Михеевна, он для вас лишний рот, а мне заместо всей семьи, отогреюсь при нём хоть чуток.

Та вскинула удивлённо глаза, открыла, было, рот, но ничего не сказав, захлопнула.

Постояла на крыльце и ушла в избу. Немного погодя вынесла узелок и, подавая, сказала:

— Коли чего надоть, пошить чего, связать, приходи, отказу не будет.

Иваныч в тот же день и уехал на заимку. Лошадёнку запряг скоренько, побросал, что тётка дала, мальчонку в телеге устроил.

— Куда ты на ночь глядя? — голосила Зарина. — Хошь переночуй!

Но где там! Стеганул лошадку, та и затрусила бодренько домой. На заимке и стали они вдвоём проживать. Иваныч внучка лесным мёдом с молоком поил, мёдом намазывал в баньке, когда парил. В речушке купал, плавать малой быстро наловчился, рыбкой нырял. А вскорости и по земелюшке затопотал твёрдо. К осени окреп мальчонка, румянец на щеках заиграл. Однажды поутру будит деда:

— Деда, вставай, солнышко уже взошло!

Иваныч очумел, молчал ведь, а тут вдруг заговорил да чисто так!

— Ты почто, пострел, — спрашивает внука, — молчал до сих пор?

— Так ты, дедуля, и не просил меня говорить!

Старик брови нахмурил, потом захохотал. И верно, не просил же!

Ещё пуще сблизились старый да малый. Иваныч, вишь, не таился, всё рассказывал, что ведал о тайге без утайки. Охотник он был знатный, секретов знал немерено. И места, знамо дело, богатые на зверьё, тоже. Однако ж осень рыжей лисой проскользнула, зима белой шубой укрыла лес. Зимой-то не больно весело целый день одному ребятёнку в избе сидеть, особливо когда холод за окном хозяйничает. А Иваныч иной раз уходил с утра до вечера — то силки ставить, то поохотиться. Кобелёк Задор с ним, ясно дело, на охоте бегал, а Стёпушка скучал. Но сроду не жалился на то. Наоборот приговаривал:

— Ты, деда, иди, за меня не бойся, я уж вовсе вырос!

Задумался о том дед и решил внучку дружка вырезать из берёзовой чурочки. И вышел у него славный вихрастый мальчишка, чем-то на Стёпку похожий. Положил около внука под утро, тот проснулся и ахнул:

— Как сюда попал? Сам пришёл что ли?

— Ну, да, — посмеивается дед в усы, — это Чур прислал тебе в утеху своего внучка.

Надо сказать, что столбы, держащие крылечко, не простыми были. Мастерски вырезанные лица на них отличались серьёзностью. Это Чуры-обереги, сторожа дома, охранники от похитников и тёмной силы. Про то Стёпка знал, не раз рассматривал изображения и разговаривал с ними.

— А как же его зовут? — неймётся мальцу.

— Ну, — почесал затылок Иваныч, — Чурашка.

— Это маленькое имя, да? — не отстаёт Стёпка. — Как Ивашка! А вырастет, Иваном станет! А Чурашка станет настоящим Чуром, защитником и хранителем.

— Ну, милый, это ты у него сам всё расспроси, а я пока в хлеву управлюсь.

У Иваныча окромя[95] лошадки ещё коровёнка имелась и коза, курочек пять на повети квохтало да и петушок кукарекал возле них. За всем уход требовался. Покуда дед по хозяйству радел, Степашка нового дружка со всех сторон оглядел, поговорил с ним о том о сём и на двор вышел, показать, что да как снаружи. Задор подбежал, облизал маленькому хозяину щёки, куклу понюхал, хвостом вильнул — познакомился. Вскоре за стол сели, завтракать. Стёпка Чурашку рядом ставит, ложку каши себе в рот, вторую дружку предлагает. И зажили они втроём славно. Внучек и скучать перестал, потому как день и ночь разговаривал со своим деревянным дружком. Временами и самому Иванычу казалось, что он слышит, как отвечает Чурашка Стёпке. Так потихоньку до весны и дотянули.

С первыми ручьями пришла весна, тёплышком одарила, травкой порадовала. Мальчонка вовсе окреп, облазил все места, что к дому поближе. Иной раз отправится в лес побродить, краюшку хлеба сунет за пазуху, туда же и Чурашку отправит. Рядышком Задор трусит, Стёпка и с псом разговаривает, и с дружком. Ну, и наткнулся раз в тёмной чаще на столбец высокий. С первого взгляда и не понял, что перед ним изображение Щура. Вишь, с одной стороны, если посмотреть, то просто деревянный столб отёсанный, а коли с другой глянуть, то уж тут и различишь лик суровый, брови нахмуренные, твёрдый рот.

Степашка поначалу, как разглядел, спужался. Кинулся назад, не разбирая дороги.

— Деда, — впопыхах кричит, — там чудище!

— Какое такое чудище? — Иваныч на крыльцо выскочил.

Поведал ему внук об увиденном.

— Э-э-э, — протянул дед, — это не чудище, внучок, это Щур. Его просить надо, чтоб оградил от всякой нечисти. Опять же охраняет он земли наши от врагов.

— Как же? — изумился Стёпка. — Он же на месте стоит!

— Не всё так просто, родной. Под столбом лежат наши предки, их духи и служат охраной для наших земель. Редкий ворог[96] решится переступить эту грань. Такие столбы вокруг наших земель повсюду наставлены, пращуры[97] об том позаботились.

— Деда, а меня Щур не тронет?

— Так ты ж поклонись, положи кусочек хлеба и попроси у него защиты. Разве ж откажут тебе предки после такого? И потом, ты же не один, — Иваныч улыбнулся в усы, — у тебя же личный охранитель Чурашка!

Насмелился мальчишка, пошёл на другой день к Щуру, положил хлеб у подножия и попросил о защите. Ветерок над ним прошелестел, и послышались Степашке такие слова: «Я Щур! Я великий Щур! От врагов тебя за-щи-щу!» Холодок в животе у мальчонки образовался, развернулся он и пошёл прочь от того места.

Ну, после забылось всё это. Солнышко светит, травка под ноги мягким ковром стелется, ветки деревьев ласково макушку гладят. Хорошо!

За то время, что на заимке рос, — а уж годок пролетел! — Стёпка окреп, подрос, разговорчивым стал. А тут собрались они в деревню съездить. Всё ж таки хочется и с народом пообщаться!

Приехали, остановились у тётки Зарины, как водится. Стёпушка на улочку вышел, а там уж ребятня ждёт. Давай пытать его, какое, мол, житьё с дедом? Каково на заимке жить, не страшно ли? Споначалу мальчишка оробел, а потом ничего, отошёл, рассказывать начал, до чего в лесу интересно. Тут один из ватаги ткнул в Чурашку, что за пазухой притаился:

— А что это там у тебя? Кукла что ль? Али ты девка, чтоб играться?

Ну, смеяться стали, знамо дело, подначивать. Тут Стёпка и скажи:

— Это мой личный охранник, маленький Чур.

Попритихли насмешники, удивились. Ни у кого из них, вишь, такого не было.

— Покажь, взаболь[98]? — старшой смиренно спросил.

— Показал бы, — отвечает малец, — да после ваших насмешек, Чур не имеет охоты знакомиться с вами.

Тут ватажники и вовсе отступились. Знамо дело, воля Чура велика, его лучше не дразнить. Посопели малость и разошлись. А Стёпка до избы поспешил. Вечером Иваныч давай спрашивать, что, мол, случилось, почто так скоренько вернулся? Внук и поведал ему всё, как на духу.

— Ну, верно всё сказал, Степан, — негромко дед говорил внуку, — нечего каждому урекать[99] да учить тебя, как жить да с кем дружить. А ты, поди, расстроился?

Внучек голову склонил.

— Ничего, Стёпа, не та дружба, в которой кланяешься, а та, в которой опираешься.

Наутро набрали они, что надобно, и домой отправились. По дороге внук и молвит:

— Деда, а кто ж корову и козу наших сторожил? Как они не доены там?

— Э-э-э, — ухмыльнулся Иваныч, — а на что Чур? Я ж попросил его перед уходом, чтоб охранял!

Воротились они на заимку и покатились денёчки далее. Степашка ещё шибче привязался к своему братцу названному, Чурашке. Встанет, бывало, поутру и первым делом с ним здоровается:

— Поздорову ли ты, братец Чурашка? Как ночку ночевал, какие сны видывал?

Ну, и всякое такое выспрашивает. А после всё рассказывает про себя. Иваныч на это лето стал мальчонку с собой брать, по лесу водить, тропы показывать. И на озерцо водил. Учил, как из прутьев ловушку для рыб изготовить. Где медок брать и сколько можно, чтоб пчелиный народец не обидеть. Как Медовую Бороду ублажить, чтоб не супротивничал, а помогал. Где травка растёт съедобная, да как сподручнее рвать такую, чтоб росла она далее, не пропадала. Где камешек лежит, который в огне горит. Многое чего поведал ему в то лето Иваныч, секреты, что от других таил, всё внуку открывал.

— Запоминай, Стёпушка, да сильно обо всём не рассказывай, потому как это наши секреты, родовые.

Вот как-то раз возвращались они под вечер до дому, а тут птичка над ними лётает, не отстаёт. А после и вовсе на плечо Стёпке присела и щеки коснулась клювом.

— Ох ты! — озабоченно вскрикнул дед. — Кабы беды не случилось! Поторопимся, внучок!

— А что такое? В чём кручина?

— То не простая птичка кружит над нами. Прозывают её щур! Гнездо у неё недалече от нашей заимки, иной раз я подкармливал эту птаху. Она, что Щур-охранник также предупреждает об опасностях.

Поспешили они к заимке и не напрасно! Корова, вишь, отвязалась, да и забрела в топь. Насилу вытащили! После этого Иваныч приболел. Видать остудился в болотной водице, кикимора[100] осерчала — не дали коровкой полакомиться. Дня три метался в лихорадке. Стёпка ничего, не испужался. Деда лечил, как тот обсказал — траву заваривал, мёдом натирал. Корову и козу доил, на пастбище их отводил. В общем, за хозяина был и вполне с этим справился.

На третью ночь жар у Иваныча спал, и он крепко заснул. Ну, и малец умаялся и прикорнул рядышком тоже. Проснулся Стёпка под утро в тревоге, а что к чему не поймёт. Слышит, пёс воет, мечется. Ухватил он Чурашку и в двери кинулся. Отворил, видит тени мрачные посередь двора выросли. С двумя тенями бьются два богатыря, а третья тень, чуть поменьше, крадётся к дверям избы. Страшно мальчонке, а всё ж не сробел, выскочил на крыльцо да как крикнет во весь голос:

— Чур, защити меня! — и Чурашку бросил изо всех силёнок прямо под ноги тени неведомой. Кукла деревянная в тот же миг превратилась в богатыря невысокого, но ловкого. Кольчуга на нём посверкивает, шлем сияет звёздочкой, а в руках, слышь-ка, меч лунный. Размахнулся защитник рода и давай кромсать ворога-нечисть. Застонал, заметался гость непрошеный, морок ночной, да супротив[101] меча лунного никто не устоит! Вмиг расправился Чурашка с посланцем тьмы, а после вновь превратился в деревяшку и подкатился к ногам мальчишки. А два богатыря превратились в Чуров-оберегов, что крыльцо держат.

Стихло всё. Стёпка Чурашку поднял, смотрит, кое-где вмятинки да полоски на нём остались. Не почудилось, знать, битва, вправду всё было! Погладил он тело деревянное и молвил:

— Спасибо тебе, Чур-защитник!

Тут ветер поднялся и до Стёпки донеслось: «Я — Щур! От врагов защищу-у-у-у!»

Вскоре небо посветлело, над избой птичка щур вспорхнула, песенку завела. Отступила мгла в очередной раз.

Иваныч, как проснулся, рассказал внуку сон странный, в котором Чурашка бился против тёмного гостя и победил. А Стёпушка деду поведал о том, что сам видел во дворе.

— Это черти были, — объяснил дед, — те, кто переступил черту, нарушил законы людские и божьи, запутались и злое приняли за хорошее. В них света нет, тьма одна, ходят они по ночам, людей ищут, хотят свет у них забрать. Завидно им и холодно, поди-ка.

Подивились дед с внуком на то, что увидели — один во сне, другой воочию — и порешили, что пора обойти Щуров-сторожей, отнести им подаяние, сказать, что помнят пращуров своих. Так и сделали. А охранителей избы — Чуров поясным поклоном поблагодарили да словами добрыми.

История эта незнамо как разлетелась по свету. С той поры, когда нарождалось дитя, вырезали ему деревянного Чурашку, чтобы охранял он деток от всякой нечисти. Норовили из берёзы, а то из рябины сладить. Чуть заплачет дитё, так матушка сразу ему под бочок охранителя положит, тот и успокоится враз.

Давно это было и кажется небывальщиной ныне, но ведь и по сию пору любой человек в минуту опасности или страха первым делом то крикнет, то мысленно скажет: «Чур, меня!» И Чуры охраняют! Потому как вера пращуров наших сильна была и пришла к нам через века.

Потапыч умолк, подбросил дровишек в костёр, подлил в кружку горячего и стал набивать трубочку. Пацанята смотрели на огонь, и каждому из них представлялся Стёпка с Чурашкой в руках. Такие резные охранники-куклы в каждой избе водились. И хотя о Чурах рассказывали им и дома, но сейчас, в ночном, у реки они особенно остро ощущали связь с ушедшими в небытие. Теми, кто по сию пору стоял на защите живых.

Шиловы саночки

Сельцо стояло на реке, слышь-ка, чуть повыше нашего. И жил там дедок по прозванию Шило. Не то, чтобы он по сапожному делу мастером слыл или, скажем, по дереву ладил что-то. Просто любил он вставить словцо с усмешкой о ком-либо. Бывало, выйдет на круг девица ладная, ведёт танец павой, а Шило возьми и скажи:

— Хороша! Нет слов, как хороша, да больно росточку маловата! Ну, чисто карлица!

Девка, понятное дело, смутится и в сторонку спрячется. Или покажет мужик изделие деревянное, красоты невиданной. Все в изумлении, а дед и тут встрянет:

— Оно, конечно, красота, да только такую безделицу мой прадед ладил забавы ради! В избе вон, за печкой валяется!

Ну, знамо дело, не привечали Шило. Под разными предлогами отказывали от дома. А тому, как с гуся вода, токмо похохатывает:

— Правда глаза колет!

Как-то раз осерчал на него сосед за слова язвительные да и говорит:

— Ежели ты такой умелец, Шило, то изладил бы вещь чудную, невиданную. Вот мы бы и подивились!

— А что, я могу! Ахнете все! — бросил в сердцах и ушёл в избу. А на печи отошёл малость и призадумался, чем народ удивить-порадовать. Сам-то он больше по рыбному делу ловчил. Рыбалил, значит. Семьи у него не было. Жена в родах померла, а детки один за другим на погост ушли. Кто от болезни, а кто по шалости. Так и бедовал один. Крутится Шило ночью в однова на печи, и тут на ум пришла ему просьба ребячья. Сынок его младшенький перед смертью всё просил на саночках прокатиться. Да не на простых, а на таких, чтобы сами ехали, а где надо, так и летели. Покряхтел дед, самокруточку покурил и решил за советом сходить к ведунье. Жила одна бабушка на краю села, знахарила помаленьку, людям помогала советами.

Вот к ней и решил он сходить. У всех на виду не пошёл, а пустился задками, вдоль речки. Пришёл к избушке, почесал макушку и стукнул в двери три раза. А в ответ тишина. Шило дверку толкнул и спрашивает:

— Есть в избе кто аль нет?

К порогу токмо котище выскользнул чёрный. Стрельнул зеленющими глазами на пришлого и сел напротив. Ну, поскольку хозяйка голос не подала, устроился дед на скамеечку под окно и дожидается. Уж дело к вечеру, а ведуньи нет как нет. Собрался Шило до дому идти, а тут бабушка и показалась из лесу. Несёт котомку полную трав разных. Шило, знамо дело, подскочил, чтоб подсобить. Та его в избу пригласила, за стол усадила, накормила, напоила да и спрашивает:

— Почто на ночь глядя пришёл, любезный? Али беда какая принудила?

— Да как сказать, — пригладил дед бородку, собираясь с мыслями, и рассказал всё начистоту. И про разговор упомянул, и о похвальбе своей не смолчал. О сыновей просьбе тоже не забыл, о саночках чудных, чтоб летать могли и катиться, где надобно. Даже коль и дороги нет! Выслушала ведунья и молвит в ответ:

— По травам я больше мудрствую, а тайна летающих саночек мне не ведома. Ничем я тебе помочь не могу, уж прости старую!

Помолчала и добавила:

— Однако слыхала я в детстве от своей прабабки, что изладить такие санки можно. Дерево надо особое, а вот какое не помню. Запомнила только, что цветы на том дереве всего одну ночь цветут, утром облетают. Но не успевают они долететь до земли, потому как прилетают их срывать птицы невиданные. Тебе надобна веточка этого дерева, чтоб саночки сделать, — она чуть подумала, — и перья тех птиц не помешали бы. А знаешь что, сходи-ка ты к моей сестрице Сон-ведунье. Она умеет заказывать вещие сны.

Хозяйка вывела Шило к еле видимой тропе:

— Иди до речки, а там покличь перевозчика. Да шибко с ним не болтай, он в молчунах числится. За перевоз заплати тем, что тебе не жалко отдать. Здесь подумать надо крепко, потому что недодашь, назад не повезёт, а передашь, перевозчик тут же назад тебя переправит.

С теми словами она поклонилась дедку и ушла в избу. Шило постоял малость, подумал да и шагнул на тропу, навстречу своей судьбе. Вскорости достиг он реки, стал выкликать перевозчика. Немного погодя из темноты вынырнула лодчонка-кружонка, из бересты сделанная. В ней старичок росту невеликого одним веслом управляется. Залез путник в лодочку кое-как, сам опасается, не перевернулась бы речная повозка. Доплыли они до другого бережка, снял Шило шапку и с поклоном подаёт старику. Тот хмыкнул, шапку взял и молвит:

— Угадал и угодил! За это совет дам тебе: иди по ветру, не ошибёшься! На задки воротишься, шустро перевезу! — оттолкнулся от песочка и скрылся в темноте.

Постоял дедок, оглядываясь. Куда шагать в темень? Решил было тут ночёвку устроить, только чует, ветерок поднялся низовой. В спину так и толкает! Вспомнил тут Шило совет перевозчика и шагнул вперёд, по ветру. И легко так пошёл, без заминок всяких, как по дороге хоженой. Долго ли коротко, но уткнулся он в изгородь, и калитка нашлась тут же. Во двор сунулся, а там кобель бухает, сторож, слышь-ка! Дверь скрипнула, голос недовольный спрашивает:

— Кого нечистая ночами носит? Чего надобно? Чур, охрани меня!

— Шило я! — откликнулся старик. — От сестры твоей весточку принёс!

— Ну, коли так, заходи!

Дедок в двери прошмыгнул, ему на лавку указали. Лучины не зажигая, буркнули:

— Рассказывай, какие вести доставил!

Обсказал Шило всё, как есть, по порядку, без утайки. Тут около печи лучина затеплилась, хозяйка крынку молока на стол поставила, краюху хлеба положила. Смотрит дед, а пред ним дева-краса, до полу коса. Оторопел он поначалу, думал, что Сон-ведунья не молода, а вишь, как вышло! За стол присел, попил, поел, а девица ему и говорит:

— Пойдём, дорогой гостенёк, укажу, где спать тебе.

Вывела его во двор, охапку травы возле конуры собачьей бросила:

— Вот место твоё, самый сладкий и верный сон будет тебе.

С тем и ушла. Шило голову почесал да и улёгся спать. «Видать, так надо!» — подумал и смежил веки. Провалился в сон беспробудный и сам не понял как. Очнулся утром, пёс ему щёки лижет, в лицо жарко дышит. Вскочил дедок и тут же весь сон до тонкостей вспомнил. Точно знает теперь, куда идти нужное дерево искать и как саночки изготовить летучие. Ступил было со двора, потом опамятовался: «Хозяйку не отблагодарил!» Поворотился, смотрит: брёвна вповалку лежат и топорик при них.

Стало быть, дрова к зиме нарубить надо. Ну, и давай он работать. К вечеру управился токмо. Правда, Сон-девица кваску выносила не раз. Ну, и перекусить, как водится. На закате вышла ведунья, поблагодарила, птичку-невеличку из рукава достала.

— Иди вслед за ней, Шило. Она путь знает. Как раз придёшь в нужный час!

Поспешил путник за птицей. А та из виду не теряется, поджидает на веточке. Уж месяц на небо выплыл, тут и опушка небольшая открылась. Трава по пояс, а в центре деревце неказистое, цветами нераскрытыми усыпанное. Притаился Шило в траве около ствола, почти не дышит. Как месяц поднялся повыше, так и налетели, откуда ни возьмись, птицы чудные. Оперение неброское вовсе, но в лунном свете ярко мерцает, а хвостик, слышь-ка, на трое разделён и беленький. Как перо достать? Одна из птиц низко на веточку села, и хотел старик её ухватить за хвост, да жалко стало красоту рушить. Достал он припрятанный кусок хлеба, на ладошку накрошил и протянул птице. Та вспорхнула было, а потом ничего, села на край ладони и принялась не еду, а дедка разглядывать. То в одну сторону головку наклонит, то в другую. А Шило улыбается, млеет, вишь, от такого доверия и красоты. Птичка маленькую крошку склевала, хвостиком тряхнула и уронила одно пёрышко. Тут вся стая поднялась в небо, покружилась и улетела, а старик потянулся, отломил одну веточку, положил за пазуху вместе с пёрышком и уснул прямо под деревом.

Наутро дождик начался, Шило глаза открыл. Что такое? Ни дерева, ни травы! Голая земля кругом да проплешины, как от пожара. Мигом подскочил да назад ходко направился. Благо дорожка лесная под ноги легла. И птичка-невеличка, что сюда вела, рядом чвикает, подбадривает. Мимо избы Сон-ведуньи до самой реки шустро добрался. Молчун-переправщик вмиг его доставил через реку. А там и до села недалече!

Отдохнул Шило в избе родной ночку, другую и за работу принялся. А сосед ходит вдоль ограды, подзуживает:

— Ой, скоро ли мастерство своё выкажешь, Шило? Жданки все съедены[102]! Терпежу нет более!

Но Шило помалкивает, сам себе песенку в усы-бороду тянет. Всё, как во сне привиделось, сделал, а всё ж сомнение в душе у мужика — а ну как обманка? Под вечер как-то самосадом подымил и решился проверить изделие рук собственных. Утайкой вышел к реке, на взгорок, саночки вниз направил, сел верхом и оттолкнулся. Поехали санки с горочки! Сперва не шибко, потом всё резвее, а на реку соскользнули, так и вовсе полетели по ней, ровно по льду! Испугался дедок малость, потом засмеялся. Вспомнил сынка своего и сказал:

— Егорушка, сделал я тебе саночки! Всё, как ты просил! — после заплакал. — Некому токмо кататься на них, окромя меня…

Глядь, а на бережку весь народ сельский собрался. Стоят молчком, изумляются, слов не находят для выражения чувств. Выехал Шило на берег, соскочил с саночек:

— Вот, — говорит, — принимайте мастерскую вещь! Где такое кто видал?

За санки те немалую деньгу предлагали деду. Но Шило всем отказал. Саночки на могилке сына поставил. Говорят, что по праздникам Великорусским слышали люди, а кое-кто и видел, что катался на тех санках вихрастый мальчонка лет семи. Может, правда, а может, и нет.

А дедок с тех пор покладистым стал, более народ подковырками не изводил. Прозвище его забылось, Семёнычем стали его кликать. Санки для деток знатные ладил! Считалось, коли есть в семье саночки Семёныча, то ничего с ребятёнком не случится. Потому как с любовью сделаны, а это, знамо дело, что охранная грамота самой Лады.

Схлада

Много годков несёт наша речушка свои воды. Ранее, говорят, водилась в ней рыба чудная, которая умела молвить человеческим голосом. Оно, конечно, может, и придумка всё это, однако ж, слыхивал я такое от своей прабабки, а той сказывала её прабабка.

Не один век сменился, а вот остался в народе сказ о том, как один паренёк судьбу свою пытал. Прозывали его Ворон за тёмный волос и глаза чёрные. Споначалу ничем он не отличался от остальных мальчонок. Также бегал в портках[103] да рубашонке, отцу помогал по всякому делу. Но вот вышел он в пору женихов, и приглянулась ему девица, Услада. Нарекли её так потому, что когда мать на сносях была, то слышалась ей песня Лады:

На веточке зелёной

Соловушка поёт,

И всякий, кто влюблённый,

Ту песню узнаёт.

На речке рыбка плещет,

Манит теплом весна,

Сердечко затрепещет —

Любовь, любовь пришла!

Ты тоже будешь рада,

Когда придёт черёд,

Откликнется услада,

И сердце запоёт!

Ну, в честь Лады и дали новорождённой имечко Услада. Девчоночка весёлая получилась! Её смех колокольчиком звенел везде. Всякому улыбнётся, слово приветливое скажет, а там, глядишь, и печаль развеется. Так и доросла до поры невест. На круг ходить стала, там и приглянулась Ворону. Стал он ей внимание оказывать — то цветочек подарит, то пряник несёт, то ленточку в косу, то леденец сладкий. Услада принимать принимала, но честно сказала, что сердце в ответ пока что помалкивает.

Ворон парень настойчивый. Думает, что выкамаривает[104], поди-ка, девка! Ан нет! Приметил Ворон, что за Усладой увивается Звонец, паренёк с виду обычный, но голосистый. Как раз под пару Усладе. И так они ладно вдвоём пели, что заслушаешься! Народ-то сразу понял, что к чему, со стороны виднее! Оно как говорится? Пока девка разглядит, да парень поймёт, их уж два раза поженят. Тут так и вышло. Пошёл шепоток по деревне о том, что сладится скоро свадьба. Не по нраву это Ворону пришлось. Осерчал, озлился! Решил, что Услада ему достанется или никому. И пошёл он к Чёрному озеру, на поклон к чародейке. Вишь, как зависть травит душу. Из наших-то никто туда не ходок. Чего к лиху тянуться, коли на свете солнышко есть и радость в мире?

Пришёл, а озеро, слышь-ка, волной покрылось, осерчала хозяйка, значит. Ворону не по себе, но храбрится. Поклоны отбил, угощение на берег положил и просьбу молвит:

— Покажись, сделай милость, Схлада. Помоги утолить тоску любовную!

Долго стоял, уж вовсе отчаялся, и вдруг позади себя услышал шорох. Оглянулся, а там девица. Брови соболиные хмурятся, губы надменно кривятся. Сама одета в платье тёмное, жемчугом да серебром расшитое. На ногах сапожки щегольские, каблучок с вывертом. В руках веточку держит ивовую, гнёт её да по ладони похлопывает.

— С чем пожаловал, Ворон? — голосом недовольным спрашивает.

А тот глаза вытаращил, а сказать ничего не может — язык во рту присох. И страшно ему и не смотреть не может, понравилась, слышь-ка, Схлада! Пока шёл, кумекал, что она ведьма старая, горбатая да неказистая, а оно вишь как оказалось! Усмехнулась колдунья:

— Язык проглотил что ли? Говори, что надобно, а то худо будет!

Тут наконец-то и проняло парня. Бухнулся ей в ноги и заверещал:

— Пособи, мочи нет терпеть! Сделай так, чтобы Услада меня любила!

Девица бровью повела, сапожком нетерпеливо стукнула по земле.

— Я любовью не командую! Не моя вотчина! В другом помочь могу. Сдалась тебе эта девка? На-ка, испей отвар, мигом привязка к Усладе на «нет» сойдёт. Станет на душе мирно и спокойно.

Сунула в руки Ворону чашу и в глаза посмотрела ему долго. Сам не ведая как, выпил парень всё и пал наземь в беспамятстве. Ведьма захохотала и в озеро канула.

Очнулся Ворон ввечеру, огляделся. Не поймёт сразу, где очутился и чего тут делает. Очухался малость и домой побрёл. И вроде покатилась его жизнь проторённой тропкой, да не совсем! Остыл он совершенно к девическому роду. Влечение плотское чует, а более ничего. Ну, чисто зверь во время гона! На Усладу смотрит с презрением, ненависть да злоба подружками ему стали. Но виду в том не казал, таился!

На ту беду глянулся он одной девчоночке, подружке Услады. Милодея кликали её. Девка в самом соку, коса до земли, стать при ней, да и умом не обижена. Но вот, поди-ка, разберись в сердце девичьем! Прилипла к нему, что смола. Женись, говорит, на мне, Ворон, нарожаю тебе полон дом сыновей. Тот хмыкнул в ответ:

— А приданое имеется за тобой? Без него не возьму!

Приданое имелось. Ну, и сладили вскорости свадебку. Неделю гуляли! И зажили молодые в своём дому. Одного за другим родила Милодея двух парнишечек. И по дому управлялась, и со скотиной в хлеву успевала, и в огороде всё пышно было. Ворон тоже без дела не сидел. В общем, хозяйствовали дружно. И всё как бы хорошо, но примечает жёнка, что с мужем неладное творится. Нелюдим больно стал. Слово из него не вытянешь, а на ласку так и вовсе скуп. Тут и матушка и соседушки выспрашивать стали, чего, мол, мужик-то твой с обществом не знается? На сборы деревенские не ходок, в друзьях никого не имеет да и родню не уважает, в гости сам не вяжется и к себе не приглашает. Молодуха и так и этак ответы раздаёт, а сама призадумалась. Пошла она как-то раз по воду до колодца да и повстречала Усладу. Та с приветом к ней:

— Что ж, подруженька, не видать тебя на посиделках вечерних женских? Приходи с детками, расскажи сама чего да и других послушай!

Надо сказать, что Услада со Звонцом тоже свадебку отыграли, и уж малютка у них в зыбке колыхался.

— Ох, Услада, не пойму я, что с мужем творится, — открыла душу Милодея. — Ум за разум заходит! Молчит он день и ночь, ни словечка не скажет, ни милуется лишний разок. Уж как ни билась я, ничего не сказывает!

— Вот как! — покачала головой Услада. — Ты бы сходила к ведунье, не ровен час, болезнь к нему пристала!

«А и то!» — подумала Милодея и в субботу направилась к старой избе, что на окраине стояла.

Только к двери подошла, как та распахнулась сама, и голос послышался:

— Заходи, красавица, давно поджидаю тебя!

Зашла женщина в избу, за стол присела, как водится. Слово за слово поведала свою печаль. Ведунья повздыхала да и молвит:

— Кошечку тебе подарю. Кошечка добрая, понятливая. Авось поможет твоей беде! Вот она, глянь-ка!

Смотрит Милодея, а рядом с нею и вправду сидит пёстренький комочек, о ноги трётся и громко мурлыкает.

— Так Мурлыкой и зови! — продолжает хозяйка. — Глядишь, и развеется твоя неладность.

Возвратилась домой Мила, кошечка выводит: «Муры-муры», — и на душе вроде полегче сделалось. Ворон на кошку недобро зыркнул, но промолчал. То дело женское — заводить в доме животинку. Поужинали и спать легли. Ночь лунная выдалась, Милодея долго ворочалась. Только глаза сомкнула, Мурлыка тут как тут и ну хозяйку лапкой по носу ударять.

— Что ты? — осерчала та. — Ночь на дворе, а ты сон гонишь!

А кошка к двери бежит и женщину манит за собой. Огляделась Милодея, а мужа рядом нет. Потихоньку собралась и за порог вслед за пушистым провожатым выскочила. Так рядышком с Мурлыкой до озера и дошла. Слыхала она о чародейке, но в глаза никогда не видела, а тут, как на ладони — сама Схлада стоит и Ворон ей в ноги кланяется. Обомлела Мила, испугалась, притаилась за кустами и слух настропалила. Но услышала лишь бормотание да смех недобрый. Луна высоко взошла, всё осветила. В руках держит злодейка шарик огненный, с ладони на ладонь перекидывает. Подал Ворон кошель хозяйке озера и побрёл невесёлый прочь. Взыграло у Милодеи ретивое, обида её взяла, что над мужиком насмехается жёнка чужая. Выскочила она из кустов и прямиком к Схладе ринулась. Подбежала и сердито высказала:

— Почто над мужем моим изгаляешься? Кто тебе такое право дал?

Та брови сдвинула, губы кривит:

— Не твоего, — говорит, — ума дело! Сам он на то согласился, отдать мне все чувства, чтоб не мучила его тоска любовная! — и добавила с издёвкой: — Не по тебе сох-то, знаешь ли о том?

— Не твоя печаль-забота! — отрезала Милодея. — Сама со своим мужем разберусь!

Тут Мурлыка подпрыгнула и в руку Схлады коготками вцепилась. Вскрикнула чародейка от неожиданности и выпустила из рук огонёк. Покатился он к ногам Милодеи, а та не растерялась, мигом подхватила. Взять взяла, да удержать-то непросто! Жжётся, ровно уголёк из костра! Захохотала ведьма:

— Не удержишь, навсегда Ворон таким останется! Попробуй, донеси до избы подарочек мой!

Поворотилась и сгинула, как и не было, а Милодея, ойкая и плача от ожогов, домой побежала. Еле до избы добралась, распахнула двери, к Ворону метнулась, припала в поцелуе к его губам, а шарик горячий к сердцу милого прижала. Молния полыхнула меж супругами. Очухался Ворон, на жену плачущую смотрит в недоумении:

Ретивое — сердце.

— Что с тобой, любимая?

Милодея на руки дует, ожогами покрытые, сквозь слёзы улыбается и спрашивает:

— Любишь ли ты меня, муж мой наречённый?

— Люблю! — отвечает Ворон. — Крепко люблю и тебя, и сыновей!

Тут Мурлыка голос подала. Супруги посмотрели, а кошка вся искорками исходит голубыми, о ноги трётся.

Наклонилась Мила, руки в шёрстку запустила и охнула, на колени пала. Охватило пламя ладони женские ненадолго и исчезло, исцелив дочиста все раны.

Рассказала Милодея обо всём Ворону. И о ведунье, и о кошке непростой, и о том, что на берегу озера видала. Повинился и Ворон, не утаил ничего, прощения у жены испросил. Наутро вышли они на двор, спели славу Ладе, с поклоном поблагодарили за истинную любовь, которой она наполнила Милодею.

Чуть погодя подарила Мила мужу ещё одного сынка, Ладом в честь Лады назвали. Зажили после на славу! А кошка с той ночи пропала. Видать, надобности в ней более не было.

На Чёрное озеро ни Ворон, ни Милодея больше не ходили и другим заказали, потому как ничего хорошего в том нет, коли человек через колдовство хочет любовь привлечь, а то и ещё пуще — вовсе чувств лишится. Самим надо любовь в душе взращивать, тогда и счастье в дом постучится!

Благодарности

Огромная благодарность моим дочерям Анастасии и Ольге! Они поддерживали меня на протяжении всей работы над сказками. Терпеливо ждали, читали, верили, что у меня всё получится. Без их помощи вряд ли бы эти сказки появились на свет.

Спасибо Григорию Гривастому и Наталье Капустюк! Именно им я прочла первую воссозданную сказку и получила одобрение. Они настоятельно советовали продолжать вспоминать и записывать сказки.

Низкий поклон и благодарности Екатерине Трубей и всему издательству! Вы обратили внимание на мои сочинения и отнеслись ко мне со всей теплотой. Благодаря вам моя первая книга «Сказки сибирских деревень» получила Евразийскую международную премию в области литературы «за отображение испокон веков свойственного Евразии духа взаимопроникновения культур». Спасибо вам, дорогие!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

1 Издревле - с давних времён.

2

2 Вишь - видишь.

3

3 Токмо - только.

4

4 Супротивиться - противиться, спорить.

5

5 Пестерь-корзина.

6

6 Кошель-плетёный заплечный короб в форме конверта.

7

7 Туес - сосуд с крышкой для хранения мёда, кваса и других продуктов. Обычно имеет форму цилиндра.

8

8 Яр - крутой обрывистый берег реки.

9

9 Кумекать - размышлять, думать, соображать.

10

10 Кочедык - инструмент, похожий на шило, из дерева, кости, железа или лосиного рога, используемый при плетении из бересты.

11

11 Сарга - берестяная лента.

12

12 Лупать - моргать.

13

13 Зыркнуть - взглянуть, бросить взгляд.

14

14 Мытарить - мучиться.

15

15 Кликать - звать.

16

16 Маненько - маленько, немного.

17

17 Кужонка - разновидность корзинки, плетёной из бересты.

18

18 Спроворить - ловко быстро сделать.

19

19 Челнок - лодка.

20

20 Зазноба - возлюбленная.

21

21 Бобыль - одинокий человек.

22

22 Лунь - хищная птица, перья окрашены серым и белым, отсюда выражение про седого человека: белый, как лунь.

23

23 Зело - очень.

24

24 Околица - изгородь, окружающая деревню, или крайняя изба.

25

25 Пороша - только выпавший снег.

26

26 Трусить — бежать.

27

27 Навстречь - навстречу.

28

28 Почто - зачем.

29

29 Напослед - напоследок.

30

30 Лада - у древних славян богиня любви, покровительница семейных уз, защитница детей.

31

31 Пурхаться - барахтаться, возиться.

32

32 Спровадить - отправить.

33

33 Ярманка - ярмарка.

34

34 Топчан - деревянная койка.

35

35 Осерчать - рассердиться.

36

36 Ввечеру - вечером.

37

37 Спужаться - испугаться.

38

38 В однова - в одиночку.

39

39 Приблуда - чужак.

40

40 Зыбка - колыбель.

41

41 Глянуться - понравиться.

42

42 В памороке - без сознания.

43

43 Повети - чердак.

44

44 Уда- удочка.

45

45 Вошкаться - возиться.

46

46 Недолеток(-ка) - подросток.

47

47 Порскнуть-резко побежать, ринуться.

48

48 Лихоманка - лихорадка.

49

49 Духмяный - ароматный.

50

50 Полпуда - 8 килограммов.

51

51 Мера зерна - старинная русская единица измерения сыпучих продуктов, примерно равная одному пуду, то есть 16 килограммам.

52

52 Тщание - усердие.

53

53 Клеть - кладовая.

54

54 Смурная - печальная, грустная.

55

55 Рушник - полотенце.

56

56 Божница - шкаф для икон.

57

57 Плат - платок.

58

58 Улещать - склонять ласками, лестью, обещаниями.

59

59 Роздышный день - выходной день.

60

60 Чин чинарем - как положено.

61

61 Кисет - мешочек для хранения табака.

62

62 Канитель - тонкая металлическая (обычно золотая или серебряная)нить.

63

63 Сумлеваться-сомневаться.

64

64 Самосад - табак собственного посева и обработки.

65

65 Девана - у древних славян богиня охоты, жена бога лесов Святобора.

66

66 Делать или ведать укорот - слушаться.

67

67 Святобор - у древних славян бог лесов. Наши предки верили, что охотника, посягнувшего на зверя с детёнышем, или рыбака, который ловит рыбу, когда она нерестится, покарает владыка лесов Святобор.

68

68 Лихо - зло, беда.

69

69 Кручиниться - грустить, горевать, тосковать.

70

70 Пожалиться - пожаловаться.

71

71 Подсобить - помочь.

72

72 Чаpa или чарка - стопка, рюмка.

73

73 Встренеть - встретить.

74

74 Хаять - ругать.

75

75 Поздорбву ли -здоров ли.

76

76 Велес - у древних славян бог- покровитель скота и бог богатства.

77

77 Погост - сельское кладбище.

78

78 Травень - месяц май. 23 мая (по-старому стилю, 10 мая) славяне праздновали именины Земли.

79

79 Сроду-никогда.

80

80 Наветник - тот, кто возводит ложное обвинение, наветы на  других.

81

81 Извет-донос, клевета.

82

82 Навысь - вверх.

83

83 Охальник - нахал.

84

84 Гориться - огорчаться.

85

85 Праздник Коляды - день рождения бога зимнего солнца, приходится на самую длинную ночь в году, ночь зимнего Солнцеворота, в последнюю неделю декабря. Неизменным атрибутом праздника были ряженые, которые ходили по дворам, пели, просили угощения и гадали.

86

86 Талдычить - повторять одно и то же.

87

87 Цацка - безделушка.

88

88 Опосля - после.

89

89 Лёля - у древних славян богиня весны, любви и молодости.

90

90 Морок - наваждение, мрак.

91

91 Пойменные травы - травы, растущие в пойме, низкой части долины, а потому заливаемые по время половодья.

92

92 Ватага - толпа.

93

93 Позалони лонись - в позапрошлом году.

94

94 Швыркать - громко хлебать.

95

95 Окромя - кроме.

96

96 Ворог - враг.

97

97 Пращур - предок.

98

98 Взаболь - в самом деле.

99

99 Урекать - упрекать.

100

100 Кикимора - в народных поверьях безобразная старуха, живущая в лесу, на болотах и заманивающая в топь людей.

101

101 Супротив - против.

102

102 Жданки съесть-долго чего-то дожидаться.

103

103 Портки - штаны.

104

104 Выкамаривать-ломаться, капризничать.

Content

Жданова Елена Васильевна Хозяйка тайги. Сказки сибирских лесов

Елена Жданова Хозяйка тайги. Сказки сибирских лесов

Предисловие

Берестяной старичок

Нянюшка Лада

Кукушкины слёзы

Зыбка для дочери

Водяная нянька

Лунные няньки

Крупеничка

Алая Ниточка

Подковка на удачу

Каравай на именины

Свыдень, или Обманная любовь

Чур, меня!

Шиловы саночки

Схлада

Благодарности

Примечания