Сергей Владимирович Доровских

Игра герцога

Глава первая

Трактир на перекрёстке

В трактире зазвенел колокольчик. Он висел неподвижно добрых две сотни лет, и в серебряном голосе прозвучал испуг. Дверь скрипнула и распахнулась настежь. Ворвался холод, прошёлся, прощупал всё синими ладонями от пола до потолка.

Собственник заведения — с чёрной бородой и похожими на угли глазами горбач, расположился за стойкой у огромного медного самовара. С поскрипыванием протирал полотенцем и без того блестящие блюдца. Когда внезапно ворвалась стужа, бутылки на полках звякнули, а свечи цвета слоновьей кости, мигнув, всё же не погасли, а продолжили мертвенно освещать пустынный общий зал.

На пороге показался путник, на широких плечах и меховой подкладке иноземного кафтана сверкали в лунном свете крупинки снега. Он будто бы шагнул из Петровских времён в Россию века девятнадцатого, где уже знали шум паровоза, стук телеграфа, чирканье спички и другие звуки новой эпохи. Незнакомец словно вырос из небытия, преодолев время и пространство:

— Добро пожаловать, великий герцог! Мы так ждали вас, мессир! — трактирщик спешно поставил блюдце на поднос, засеменил, перекатываясь на коротких ногах, к двери, и с почтением раскланиваясь, прикрыл её. Стон вьюги, казалось, немного утих. — Все эти годы мы томились одним только ожиданием!

— Как видишь, я вернулся, мой дорогой Гвилум, первейший из Вестовых Хаоса моих! — путник спокойно осмотрелся. Горбун лишь на миг посмел заглянуть снизу вверх в нечеловеческие, чёрные, с оранжевыми ободками на зрачках глаза. От путника шёл приторно-сладкий запах гари, будто от тления сырых осенних костров, но трактирщик вдохнул его с блаженством, так что заурчало в увесистом брюхе:

— О, знакомое эхо далёких пожарищ!

— Посетителей нет? — спросил гость.

— Разумеется, великий герцог! Мы ждали! Со мной, как и следует по вашему указанию, только мальчик-половой, но я велел отдыхать. Он так ждал встречи с вами, но сон сморил его. Бедняга сутки напролёт протирал полы, комнаты, чтобы ни одной пылинки, ваше….

Гость недоверчиво осмотрел помещение, опустил горящие глаза:

— Что ж, не буди мальчика, пусть отдыхает… до времени. А время пока есть. И, раз никого нет, не страдай, стань самим собой!

Трактирщик засиял, посыпались искры, кожа на лице натянулась, сделавшись тёмно-восковой, будто у покойника. Острая физиономия мялась, как глина, всё более обретая птичьи черты, кривая улыбка перелилась в истошную гримасу. Горбуна затрясло, огромное нутро забурлило.

С улицы налетел ветер. Дубовая дверь сама собой вновь ударилась с размаху, едва не слетев с петель, колокольчик сорвался и покатился со ступеней, звякнул, словно прощаясь, и утонул в сугробе.

В трактир надуло снега, и тёмно-красные сапоги гостя утонули в белом сыпучем ковре. В трубе послышался вой — домовой с шумом убегал от надвигающейся бури, едва слышались его сдавленные стоны и проклятия. Трактирщик упал к сапогам, целуя и размазывая слюни, кричал бессвязно. Его длинный нос обуглился, горбатое круглое тело затянуло дымом, и через миг перед гостем поднялся косматый чёрный ворон. Помахав крыльями, зашевелил клювом:

— Благодарю вас, великий герцог! Два этих столетия только и ждал вашего разрешения стать самим собой! Какие будут ваши дальнейшие р-р-распоряжения, мессир? — голос зазвенел по-вороньи высоко и противно. Впрочем, гость улыбнулся, и пошёл к самовару, постукивая тростью по надраенному до блеска полу.

— Старый Гвилум, я знал, что ты верен и ждёшь меня, — сказал он. — Как и обещал, я пришёл, чтобы нам, как встарь, снова отправиться в путь, и нести добро людям.

— Конечно-конечно, много добра! — прокаркал трактирщик. — Не угодно ли, ваша честь, чаю, сбитня, или…

— Да, или, — гость выдохнул, поморщившись. — Принеси осиновой настойки. Мне нужно принять лекарство.

— Да, господин, но, бррр, — раскаркался ворон. — Но вы будете болеть!

— Не более чем обычно, Гвилум. Но я стану неуязвим… Почти, — путник замолчал, думая о чём-то.

Ворон засеменил, тяжело дыша. Слышалось, как он шумно передвигает столы, бочки и другую утварь в подсобке. Затем долго тыкался клювом, пытаясь зацепить кольцо и поднять крышку погреба.

— Ух вы, неверные, как вы — ещё здесь?! — раздался приглушённый возглас Гвилума из погреба. Шум, биение посуды, возня длились долго, а затем из подпола выпрыгнули кошки. Они вбежали по-человечески, прыгая на одних задних лапах, и, замерев на миг, смотрели на гостя с волнением и страхом. Шерсть вздыбилась и стояла, будто иголки. Заметив на себе спокойный и недобрый взгляд путника, они опустились на четыре лапы и с визгом бросились к выходу. Лишь только промелькнули пушистые хвосты, дверь захлопнулась, и засов задвинулся сам собой.

— Туда и дорога, — прошептал тот, кого ворон именовал великим герцогом. Он понимал, что с его приходом домовой с помощниками — кошками-коловёртышами, в страхе и навсегда покинули эти холодные стены. Напрасно домовой столько лет ждал, что здесь появятся люди. Лишь тот, кто снова пришёл из Мира Теней, и его слуги — Вестовые Хаоса, могут жить теперь здесь. Трактир с бегством духов жилья совершенно потемнел, свечи лишь на миг вздрогнули, и опять продолжили гореть бледными огоньками.

— Несу-несу, мессир! — ворон сучил лапами, стуча когтями по полу, и тащил, обняв крыльями, бутыль с мутной жидкостью. Поставил рядом с самоваром, нагнулся, достав серебряную чашу-череп. — Разрешите, я отойду, воротит от одного вида вражьего зелья…

— Ничего, это простительно, а врага надо принять и победить, — путник взял чашу и налил. — Всё в мире устроено так. Нужно принимать яд, чтобы обрести силу.

— Да-да, вы как всегда правы, ваша честь, — ответил Гвилум, сжав крыльями клюв, чтобы не дышать.

Лишь только странник коснулся губами краешка, у черепа-чаши зажглись алыми огоньками глаза. Он выпил до дна — спокойно и безучастно, Гвилум восторженно смотрел, как ходит вверх-вниз большой кадык:

— Гвилум, — выдохнув, сказал человек в богатом иноземном кафтане. — Нам скоро отправляться в путь, и будет тот дальним, накопилось много дел. Помнишь, как мы дарили людям добро тогда, в века минувшие?

— Да, то были очень хорошие деньки, мой господин. Мы сотворили так много добра! — он закатил глазки, и загоготал. — Я все эти годы вспоминал, когда вы были с нами. Не было ничего лучшего в моей долгой жизни! И вот теперь, наконец, вы снова с нами!

— Да, вот и пришла опять пора, чтобы предложить людям всё самое-самое хорошее.

Гвилум с почтением убрал чашу, и вновь взялся за полотенце и стал протирать посуду.

— А ведь люди не меняются, сколько веков бы ни отмерили часы Вечности… Меня не было, но они же совсем не изменились? Как думаешь, мудрая птица?

— Вы правы, не изменились. У них так много всего полезного появилось в последнее время, шум паровозов добрался и сюда, слышите? Даже сквозь вьюгу доносится. Но они так же, как и раньше, падки на разное добро.

Странник подошёл к окну, всматриваясь во тьму:

— Век девятнадцатый, каков ты? — герцог помолчал. — Я должен всё обойти и внимательно осмотреть сам. Вот, уже знобит, — он сбросил кафтан, ворон подбежал и ловко принял его крыльями и клювом. — Ты должен помочь мне в одном деле, Гвилум. С нами мальчик — на всё мастер, многорукий наш половой. Ты — верный слуга, но мне нужен ещё и ездовой… как всегда, с вороным конём. Всё, как и раньше.

Гвинум покорно склонил голову:

— Что-то подсказывает, мессир, что тот сам найдёт нас. Я даже чувствую, кто он. Доверьтесь моему проверенному птичьему нюху.

— Не будем торопить события. Спешка не приводит к добру, а мы ведь на его стороне. Я пойду отдыхать, не беспокой меня, пока я сам не спущусь. Не смущайся и не тревожь, даже если я буду неспокоен, осина поломает меня, но так я верну всю мою силу.

Луна поднялась, налилась безжизненным бледным кругом над покатой крышей трактира. Домовой подхватил мохнатыми лапками своих кошек-помощниц, укрыл их от мороза косматой бородой, и, не оглядываясь, засеменил лаптями по снегу в сторону тёмного леса. Кошки жалобно мяукали, прижавшись к нему. Совы, вцепившись когтями в смолистые ветви, провожали его горящими глазами, радостно ухая от его возгласов и проклятий.

Округа замерла, высокие сосны спали, держа на зелёных лапах огромные снеговые шапки. Волки, сбившись в стаю, хрипели, косились недобро на бредущего мимо домового. Они дрожали от холода, но не смели поднять голову и завыть, — пустые желудки сворачивалось в морщинистые комки от жгучего нутряного понимания, что этой ночью в мир пришёл их хозяин. Звери знали, что он уже уснул после долгого пути, и не смели потревожить даже шорохом. И потому лишь скулили, острые зубы стучали, и бурые пасти выдыхали пар.

В ближайшем от леса селе Серебряные Ключи поджали хвосты их трусливые собратья — собаки, боясь высунуться из конуры. И лишь в небольшом привокзальном городке Лихоозёрске в трёх верстах на запад ничего не слышали и не знали — станционный смотритель в тёмно-синей форме из сукна, зевая, стучал в небольшой колокол, встречая задержавшийся из-за снегопадов и прибывший в столь поздний час курьерский состав.

Смотритель почтенно поклонился высокому молодому человеку в лисьей шапке, который после остановки тяжёлого, выдыхающего пар и лязгающего железом состава ловко спрыгнул и протянул ему монету. Старик не стал рассматривать её в потёмках, только заметил, что она тяжеловата, и положил в карман. Он прожил много лет, и ничему не удивлялся. Даже странному и такому несовременному виду господина, заплечной сумке и длинному, расшитому узорами чехлу за плечом.

Судя по этому чехлу, в нём хранилось охотничье ружьё…

Глава вторая

Пётр-полукорма

Именины, коль приходятся на макушку зимы — Петров день, как пригоршня снега за ворот, а не праздник. Не знаешь, куда и бежать. От правды — злой, холодной, недобро предвещающей приход времен тяжёлых, так просто и не убежишь. Да и не положено главе семьи бегать, какое бы лихо ни постучалось.

Сегодня — худшие из всех именин за четыре десятка лет, что прожил. Так думал Пётр Алатырев. В день Петра-полукорма издревле принято на Руси осматривать запасы, отсюда и народное название. И, хотя поставил он на заутрени апостолу Петру большую свечу, шёл домой с тяжёлым сердцем. Ещё и метель завьюжила так, будто хотела пробрать насквозь, залезть под шубу и защекотать ледяными колючими ногтями.

Проверил внимательно Пётр сенник, заглянул и в амбар, все углы-закоулки обошёл, да так и сел, смахнув высокую шапку снега с пенька у дровяника. Пётр-полукорма — выйти должна по приметам половина корма. А у него по подсчётам осталось всего-то, если трезво рассудить, дай бог треть… На пост, выходит, скотину придётся посадить, а ближе к весне так на строгий, вплоть до выпаса. А как сложится, скоро ли тепло, дружно ли будет в природе, один Бог, опять же, ведает… Когда снега растают, земля умоется, на солнышке отойдёт и первую травинку даст, никто ж не знает…

Пётр вглядывался в туманное зимнее небо, через которое едва пробивалось солнце. Интересно, если на небесах и правда живут Бог, святые и ангелы, видят ли они его сейчас, разумеют ли его тёмные думы? Там, высоко-высоко, думал он, колосятся вечные поёмные просторы луговин, и косят в белых одеждах небесные жители лазурными косами. Там всегда тепло, и забот земных нет. Здесь же зима о бесхлебице воет, метель голодную тризну правит, а там всё иначе…

А свеча-то в храме у иконы апостола Петра, пойди ты, и по сию пору горит, всё думал Пётр. Большая, толстая. Дорогая. Да что толку верить в помощь небес, в лучшее, когда пути-ходу добру не видать в густом зимнем мареве.

Тяжёлые мысли мучили Петра, и не ощущал он холода. А как быть, если весна заиграется в далёких краях, загуляет и явится совсем не к сроку? А по всем приметам опять же так и выходит. Именно так…

Дав корма скоту — от души, всё ж праздник — именины, долго стоял у вороного с синим отливом коня по прозвищу Уголёк, гладил, расчёсывал гриву. Конь был крепкий, сильный, с характером, — любимец хозяина. Пётр Алатырев мог подолгу говорить с ним, делиться мыслями, которые домочадцам никогда бы не высказал. Конь всё понимал, и притом — лучше других.

Вот и сейчас он шептал:

— Это тебя-то, Уголёк, и на посту держать? Ну уж нет, нет. Мы что-нибудь, да придумаем.

Пётр видел в отражении большого глаза коня своё лицо, бороду с проседью. Конь храпел, с хрустом переминая крепкими зубами душистую, пахнущую летней лужайкой солому.

Завершив дела по хозяйству, Пётр пошёл домой, с трудом стянул валенки, сев на лавку. От тепла его, сидя, тут же сморил сон, что редко бывало с ним по утрам, и потому видения были липкими, затяжными, неясными. Видел он сенник и амбар, и будто кто-то чёрный обходит их в длинном балахоне, заглядывает, трогает похожими на кружащиеся воронки руками, и зло посмеивается. Ржёт Уголёк, но отдалённо, и будто не он это, а конь из другого мира, нехорошо так, незнакомо ржёт.

Потом видит Пётр себя со стороны, как едет он бескрайним извилистым зимним путём, от полозьев остаются чёрные следы, как в вешнюю ростепель бывает. Но ведь мороз, мороз лютый, дерёт за нос, холодит горло, остужает нутро! А он мчится всё быстрее, аж дым за ним столбом. И вот сани отрываются, поднимаются, и Пётр летит выше позёмки, кружится над деревней, сбивает с купола церквушки крест, затем воспаряет над кромкой леса, а вокруг — чей-то смех, да бездонная синь тёмной ночи.

Его тронула жена Ульяна, он застонал и поднялся с хрустом в коленях. Пошатнулся, чуть не грохнувшись на пол. Потом долго ходил с помутневшими глазами и нечёсаной копной на голове, сам не свой, будто похмельный. Искал занятие, но всё в этот день валилось из рук.

Ульяна к именинам постаралась на славу: щей наварила, пирогов с грибами напекла. Но смотрел на всё коршуном Пётр. Ни о чём она его не спросила. А когда уж под вечер три дочери ушли в свой угол, произнёс, сидя за столом, чуть слышно, жуя ломоть:

— Вот что, мать, пойду я в извоз.

— Свят-свят-свят! — запричитала Ульяна. — Да что же это у нас такое выходит?

— Да то и выходит, — он продолжал жевать, тяжело заглатывая сухие куски.

Их село Серебряные Ключи было недалеко от большого по меркам крестьян города, с железнодорожной станцией, а значит — постоянной суетой. Но редко кто из местных шёл работать в извоз. А всё потому, что дело хоть и прибыльное, да опасное. И почти каждый, кто из простых сельчан пробовал заработать длинную деньгу, или оставался ни с чем, или вообще кончал плохо. Местные лесные болота имели дурную славу, будто нечисть там испокон веков водилась, оржавники, вировники, лобасты, багники да прочие могли запросто затянуть и сгубить в гнилой пучине. Но даже сбор ягоды на болотах и торговля ей на станции не таким опасным делом считались, как извоз. На дороге уж не бесы, а душегубы во плоти отыщутся.

Ох, как быстро и плохо, вспоминала Ульяна, отъездился в извозчиках Ерофей с его красивыми выездными санями. Нашли его без шубы, без денег, без саней и коня, в овраге на подъезде к селу. Что за лихие люди его встретили на пути домой, или сам вёз он своих убивцев, никто до сей поры не ведает. А многие, опять же, говорили, что нечистые его свели на тот свет. Поди разбери…

И тут Пётр вот говорит — в извоз пойдёт… А у самого глаза темнее ночи, да и сам весь какой-то, как камень холодный, тяжёлый. Дрожь пробирала, лишь представила Ульяна, что может случиться.

— Я так скажу, — хозяин утёрся, смахнул крошки со стола и кинул в рот. — Зима теперь с Петра разошлась на две половины, а второй половине конца и края-то не увидать. До апреля-снегогона далёко ещё. Пока всё сносно, но что будет? Да и дочкам надо, сама понимаешь, одной, другой, да и младшенькой тоже. Так что…

Ульяна тяжело поднялась, поправила праздничный, расшитый красными кониками передник, долго мяла его сухими ладонями. Подошла к окну — вроде бы и день только был, а как быстро стемнело, приближалась метель. Ждала, что Пётр ещё что-то скажет, но тот молчал. Тогда она осмелилась:

— От прабабки примету помню. Северный ветер на Петра-полукорма — к долгим морозам и холодам. И к метелям.

— А мне снилось, — ответил Пётр, вспоминая лишь последнюю часть затяжного сна. — Будто одеваюсь, а поддёвка в руку нейдёт. Это ж тоже по прабабкиному-то, к долгой дороге, верно?

Жена не ответила.

Пётр полез спать на печь, долго ворочался, постанывая, потом затих, слышалось его тяжёлое сипение. Ульяна, когда в доме затихло, помолилась у икон, прочла отдельно канон апостолу Петру, а затем сломала лучину, положив крестом на полу. И долго слушала, как непроглядной ночью воет, будто наседает на дом, ветер.

Ветер, похожий на табун вороных коней.

* * *

Дочери не спали, затихли в углу. Старшая — Фёкла, вела себя с сёстрами, как взрослая. Недавно вместе с отцом на празднике она выехала на санях, и заметила, как на неё смотрят деревенские парни. Год-другой, и выйдет замуж, мечталось ей. Об этом могла говорить часами, средняя смотрела на Фёклу с восторгом, а младшая лишь стыдливо отводила глаза. Что с неё возьмёшь — всего десять лет отроду, ничего ещё не понимает, считали сёстры.

Старшая уловила обрывки разговора родителей, и прошептала:

— Тятька, вот увидите, заработает в извозе, такие мне наряды и украшенья привезёт, что все будут в селе завидовать, глаз от меня не отведут! — говорила она, стараясь, чтоб её не услышали родители. — И тогда меня за самого Ивана сосватают!

— Да брось ты! — нерешительно сказала средняя Дуняша. — Он насколько ж старше тебя, и побогаче нас семья у них, они и не глянут, не то, что сватов к нам засылать!

— Ещё как глянут! — отрезала Фёкла. — Вот увидите, я за лучшего выйду, за Ваню! У меня такое приданое будет!

— Лучший не тот, кто богат и красив, а кто милее! — решилась прошептать младшая — синеглазая белокурая Есия, и сёстры едва сдержали смешки, чтобы не выдать, что не спят.

Старшие сёстры относились к ней грубо, порой и не стесняясь показать всё своё ехидство и язвительность. А всё потому, что знали — отец любит младшенькую сильнее их, да что там — любит больше жизни. Он так боялся, что девочка может родиться мёртвой, а заодно и унести мать на тот свет. Роды затягивались, и пришлись на глубокую осень, когда дороги размыло так, что никуда не доедешь. Потому рассчитывали только на помощь небес, да на местных повивальных бабок. А, когда девочка всё же пришла в мир — да такая хорошенькая, крепенькая, это стало настоящей радостью и долгожданным избавлением от мук и тревог. — Да, тот, кто милее! — повторила она опять сёстрам.

— Есюша-дурюша, любится-нравится тот, с кем жить будешь сытно, и любят ту, у которой приданое завидное, и на руки кто мастерица. Как я! — здесь Фёкла, конечно, привирала, навыки от матери она перенимала с неохотой, а когда оставалась за старшую в доме, всю работу перекладывала на сестёр, а потом хвалилась, что одна со всем управилась.

— Нет за тобой ничего, нет и тебя вовсе! — сказала Фёкла уверенно, и повернулась на бок спать.

Сёстры затихли, быстро уснули. Только Есия не смыкала глаз. Смотрела на железный крюк, вбитый в потолок. Когда-то на нём висела зыбка, и каждую из сестёр в своё время качали в ней. Крюк этот почему-то напоминал большой, рыболовный, как у деда Якима, который умел ловить сомов.

«Папу тоже хотят поймать, как рыбу крупную», — почему-то появилась мысль, и Есия тихо заплакала.

Метель выла. Есии казалось, что у окна замер высокий, прохожий на коряжистое дерево, уродец. Он то бросал сухой снег в окно, и тот осыпался, как песок, то поднимал к печной трубе и грел тонкие и сухие, как у мёртвого дерева, холодные лапищи.

Зимней ночи с тихим звоном подпевали запечные сверчки.

Глава третья

В извозе

Пётр Алатырев проснулся раньше жены, подбросил дров в печь, долго смотрел в покрытое морозными узорами окошко, будто в нём можно было что-то разглядеть. Вышел босиком во двор в исподнем белье, ноги утонули по колено в пушистом снегу, который за ночь замёл все узкие дорожки. Холода почему-то и не ощутил, наоборот, сделалось хорошо, радостно, словно морозец прошёлся от пяток до волос по всему телу, освежив ум.

Пётр нагнулся и подхватил ручищами с пня похожую на сахарную горку шапку снега, попробовал на язык, растёр лицо и грудь. Он всё же любил зиму за то, что та давала силы. Летом их приходилось без сна отдавать. Всем бы зима хороша, но в гостях подолгу засиживается, слепо и прожорливо выедая всё из закромов. Как в осаде живёшь и не знаешь, дотянешь ли до тепла?..

Метель утихла. Набросав в ярости снеговые горы, ушла шуметь и выть в далёкие земли. На востоке, как едва заметный огонёк в церковном кадиле, едва проклюнулась заря. Нужно одеться, отгрести снег, да и запрягать Уголька, подумал Пётр. Спешить, пока жена и дочки не проснулись, не зарыдали, не запричитали по-бабьи, провожая. Такого больше всего не любил. Что он, упокойник уже обречённый, раз решился идти в извоз?..

И всё же неясная тревога закралась злым комочком и покусывала сердце. Пётр перекрестился на восток, прогоняя сомнения.

«Глупые приметы и домыслы», — подумал он.

Он ходил в церковь, ставил свечи, крестился, но в душе не верил ни в чёрта, ни в Бога. От церковных служб и треб ждал, конечно, некоторых чудес. Надеялся, что в жизни само собой вдруг всё ляжет хорошо и ровно, окажется без усилий на своих местах. Бывает же иногда такое у других, есть же везение. Но чудес в его жизни как не было, так и не происходило. Как говорится, надейся на небо, а сам не плошай. И менее всего верил в приметы и суесловия, что передавались по женской линии.

Ну и пусть осталось меньше половины корма, это поправимо, когда рубль в кармане зазвенит! Да и главное добро его в хозяйстве, что осталось от деда, исправно. Это трое саней — розвальни, дровни и, главное, выездные! Смущало лишь то, что никто в семье не выезжал на них, чтобы возить, кого попало, тем более белоручек да лодырей городских. Было в этом что-то похожее на дешёвый размен, а точнее на предательство, даже на унижение рода. Дед делал сани с любовью, для семьи и потомков, для своих. А теперь получается, что любой городской проходимец с длинной деньгой будет усаживать изнеженный зад, будто хозяин, да ещё и Петра понукать, — гони, мол, да побыстрее! А то ещё посмеётся над простым деревенским человеком, или обзовёт так заковыристо, что не сразу обиду поймёшь… Да, было в этом всём что-то постыдное, нутром чуял Пётр. Но, помня о положении в хозяйстве, знал, что не отступится. Не в его правилах менять то, что обдумано, да и в роду все так и поступали — решительно и упрямо.

Пройдёт всё хорошо — и славно, а нет, так нет. Он готовился, что в городе никто не будет обращаться с ним, с неотёсанным по их понятиям мужиком, вежливо, даже и доброго слова не скажет. Да и пусть, лишь бы вернуться под вечер с какой-никакой монетой, да ещё и с гостинцами для дочек. С особым теплом представлял, как вручит какую-нибудь диковинную сласть младшенькой — Есюшке.

И он, обсохнув у печи после «снегового купания» и одевшись потеплее, спешно запрягал Уголька. Кровь будто заиграла по всему телу, стало даже нестерпимо жарко. Пётр старался не обращать внимания, что конь ведёт себя странно, несвойственно. Испуганно ворчит, прядет ушами, пятится, впервые не даётся встать под узду. Пётр не сразу, но успокоил его.

Он протёр выездные сани, выкатил их на снег и ещё раз придирчиво осмотрел в тусклом свете раннего утра. Хотя какие придирки: они были лучшими в Серебряных Ключах, просто загляденье! Единственное только, для городских могут показаться диковинными, разукрашенными по-крестьянски ярко, а значит — устаревшими. Теперь больше ценили все удобство, а не красоту. Ни и пусть. Он вывел и впряг коня, огляделся, будто видел в последний раз двор, постройки, укрытую снегом крышу дома, и вздохнул.

«Да что я, в самом-то деле, прощаюсь, что ли?» — подумал и, запрыгнув в сани, окликнул коня — Угольку хватало хозяйского голоса, чтобы тронуться в путь.

Уголёк шёл тяжело, но уверенно пробиваясь по глубокому снегу. Двор давно остался позади. Справа чернел лес, по другую руку извивалась беловато-синей змейкой незамерзающая даже в лютые морозы быстротечная речушка. После поворота выехал на большак, ведущий прямиком в город.

Несмотря на ранний час, тут прошло уже несколько подвод, видимо, к станции. Так что ехать по проторенному пути стало легче. Петру захотелось вдохнуть полной грудью, расслабиться, и даже запеть. Вернее, прогнать песней лихие думы. Знал, что все сомнения его — только от того, что дело извозное в новинку, а дальше будет легче.

Но лишь он затянул под нос начало старинной дедовой песни о санном пути, о звоне бубенцов и печали русской дороги, как конь заржал и встал, как вкопанный:

— Чего так испугался, Уголёк? — спросил Пётр, смахивая изморось с бороды. Крестьянин приподнялся на полусогнутых ногах, и осмотрелся. Много раз за зиму он проезжал тут, но не помнил, чтобы на подъезде к городу был перекрёсток. Диво какое! Но не в этом только странность — новый санный путь проложить — дело-то недолгое. Перекрёсток оказался напротив мрачного трёхэтажного крестового сруба, в котором никто не жил уж несколько столетий. Дурная слава ходила об этом строении из массивных чёрных брёвен: истории рассказывали самые разные, одна зловещей другой. Будто был здесь в старину, ещё во времена Петра-императора трактир, и ночёвка в нём становилась для случайных путников последним и страшным пристанищем. Кричали они всю ночь, выли, да никто им помочь не мог, а наутро пропадали бесследно. Владел трактиром то ли чародей, то ли просто злой и коварный тип, внешне как две капли воды похожий на чёрного ворона. Царские власти прознали про сию тёмную историю, хотели схватить душегуба, да тот исчез бесследно. Говорят, прямо на глазах у самого начальства и вооружённых людей обернулся птицей, и улетел. С тех пор и стоит этот мощный сруб пустым…

Пётр в бабкины прибаутки не верил, конечно, но вот откуда взялся свет в окнах?

Да, в окнах на первом этаже едва горел, помигивая, мертвенный белый огонёк. Пётр присмотрелся, над дверью прибили свежую доску с вытесанной неровной надписью: «Трактиръ «Добрый станъ» и ниже: «Для тѣхъ, кто готовъ въ путь».

«Что за глупость? — подумал он. — Что это значит? Кто удумал открыть здесь трактир, разве хоть один порядочный человек встанет здесь на постой? Чертовщина какая-то».

Пётр верил, и не верил, хотел перекреститься, но передумал, будто после этого трактир мог раскрыть дверь-пасть, заурчать, а затем высмотреть его бледно горящими глазницами-окнами, засосать в холодное нутро вместе с конём и санями. Сплюнув, Пётр встряхнул вожжами, но Уголёк не двинулся. Шевелил ушами, и, как показалось, тоже дрожал от страха. И только после уверенного хлопка по крупу двинулся с места…

Когда Ульяна проснулась и выбежала во двор, хозяина и след простыл. Вчера долго просила всех святых вразумить мужа, чтобы он отказался от задуманного. Молилась почти до зари, потому и проспала так долго. И мужа не оказалось рядом, даже место, где он лежал, на печи, было каким-то чужим, оставленным, холодным. Выбежав на снег, она голосила, упав на колени, и рвала волосы.

Небеса её не слышали — они были слишком высоко.

Придя в себя, Ульяна укуталась платком, чуть успокоилась. Вернулась в избу, оделась. Дочки не проснулись, и то хорошо, подумала она. Ульяна наклонилась и осторожно погладила белокурую прядь Есии, и, поцеловав в щёку, укрыла её одеяльцем из лоскутов.

Перекрестившись, пошла дать корма скоту.

Муж не одумался. Иного и ждать от упрямца не стоило. Остаётся молиться неустанно весь день, и верить, что её отчаянные просьбы пробьют тяжёлую пелену тёмно-сизого зимнего неба и дойдут до тех, от кто кого зависели земные пути-дороги простых смертных.

* * *

Лихоозёрск когда-то был отсталым заштатным городишком, о котором и слышать не слыхивали. Вернее сказать, и не город то был вовсе, а большое, растянутое вдоль реки до леса село с рублеными домиками, с грязью и вечными лужами на узких немощёных улочках. В старину по глухим ельникам, бескрайним болотам и озёрам прятались разбойники, говорят, что сам атаман Кудеяр грабил тут, да золото в проклятых курганах припрятывал. Недобрая молва ходила об этих местах, да и название Лихоозёрску дали, говорят, вовсе не местные, а заезжие чиновники, какие-то писчие дьяки, которые так его на картах потом и обозначили.

Лихоозёрск и поныне оставался больим селом, особенно если судить по окраинным улицам. Только в центре отстроили на городской манер дома богатые купцы, да имелся один самый крепкий и богатый особняк, славящийся увеселениями — им владел помещик Еремей Силуанович. Остальной люд был помельче и попроще, больше торговый да ремесленный. Легенды да придания о разбойниках и кладах здесь помнили, пугали сказками детей на ночь, да и только. А в остальном жизнь долгое время тянулась спокойная, однообразная, тихая. В прошлом случайный человек, не то что путник, а даже любой юродивый, калика перехожий тут был в диковинку, так что звали любого нового человека на постой, чтобы о том, как жизнь в России складывается, и что люди меж собой говорят-думают, выведать.

И было так до тех пор, пока пару десятилетий назад по этим глухим лесным местам не стали прокладывать железную дорогу. Всё переменилось, вернее, перевернулось с ног на голову, так что прошлое помяни добрым словом — и только, всё одно теперь не вернуть. Пётр Алатырев — мужик молодой, но и он помнил времена, когда о строительстве путей только судачили, верили и не верили, что мимо них такое страшное диво проложить хотят. Не знали, радоваться, или нет. Старики-то — понятно, ощетинили рваные бородёнки, застучали костяшками пальцев по столам. Один сказал, другой повторил, и понеслось: мол, прокладывают путь не шумным паровозам, а самому антихристу дорожку прямёхонько стелют. И по ней пойдут составы, как туши толстые, повезут народ русский в ад кромешный.

— Верно говорят в народе, верно! — сокрушался в те дни дед-старовер Федосей. — И правоз этот — никакой не правоз, а лжевоз, самый что ни на есть анчихристов! О нём древние пророки предрекли, сказав, что приидет он, дымом и огнём дыша, и тем сатане себя уподобляху!

Слушали Федосея, ударяя двумя перстами в свои лбы и причитая, такие же мхом поросшие деды да похожие на галок бабки-староверки. А мужики меж тем смекали, что по воле помещика да волостного начальства стройка дороги этой проклятущей без их плеч, пота да слёз и рваных жил уж никак не обойдётся. Так и вышло, немало поломало спин местных да пришлых крестьян на раскорчёвке леса и прокладке железных путей. Нет-нет, а со стариками соглашались: принесла «железка» бедствия да угнетения. Уж кто разбогател, так это местный помещик Еремей Силуанович, тот самый, что свой большой увеселительный дом в Лихоозёрске содержал. Вот он-то выжал немало доходов из своих крестьян, заключил выгодный контракт, о дальнейшей судьбе своих душ не заботясь. Даже подростков несмышлёных, и тех направлял гнуть спины на земляных работах.

Семью Петра Алатырева эта участь миновала — дед его служил старостой в Серебряных Ключах, подчинялся барскому приказчику и, сам будучи крепостным, распределял и отвечал за работу среди крестьян, был хоть на шапку одну, да повыше их деревенским статусом. Так что по их семье «железка» не прокатилась.

Пётр не любил приезжать в Лихоозёрск, тот казался ему злобливым, грязным, бездушным городишком. Чужим. И шумным. Сюда раньше он приезжал только продать что на рынке, да прикупить соли и гостинцев. Теперь он понукал Уголька, вздыхая и поминая время, когда железной дороги не было. Лучше уж жить в тиши, глуши, на отшибе, чем так. Шум железной дороги и пронзительные гудки были рёвом зверя, пугающими и чужими. Думалось даже, что когда-нибудь эти проклятые паровозы своим неумолкающим стоном разбудят всю нечисть, что спит до поры по лесам и болотам. Поднимется дед-пущевик ростом выше вековых сосен, придёт, тяжело ступая, да наведёт наконец порядок, раскидав по разные стороны Руси-матушки вагоны, словно упитанных поросят, да поломает ручищами-лапами рельсы, порвёт и загнёт их, как ивовые прутья. Вернёт былое, да снова в пуще глухой скроется…

«Эх», — выдохнул Пётр морозный воздух.

Уголёк тянул сани, уминая мощными мускулистыми ногами снег, радовался морозному утру, и будто хотел поделиться настроением с хозяином. Они пронеслись мимо двух покосившихся каменных башен. Для чего те служили, кому и когда — никто уж и не помнил. Но их не убирали. Теперь башни служили отправной точкой первой улицы в Лихоозёрске.

Дороги на окраине никто не чистил. Мелькали хаотично разбросанные вдоль неширокой полосы сонные дома с маленькими окошками, заборы — далеко не всегда ровные, а больше покосившиеся да щербатые, словно зубы стариков. Попадались утопающие в снегу и набитые каким-то хламом телеги. На окраине Пётр никого не встретил. Но вот мелькнул вдали золотом купол Предтеченского храма, и какой-то низкорослый мужик, ссутулившись, тащил огромную вязанку дров. Ещё пара одинаковых, будто близнецы, мальчишек в картузах, держа на плечах шест, несли большое деревянное ведро. Они что-то голосили, смеялись, беспечно расплескивая на ходу воду. Открылась дверь харчевни. Всего на минуту, но оттуда потянуло жареным луком так, что у Петра заурчало в животе.

Молочница, поминутно останавливаясь и задирая нос в сторону храма, сутуло кланялась и крестилась. Так и шла, а точнее ползла, с трудом тянула в горку санки с бидонами. Чем ближе к центру, тем больше встречалось бородатых краснолицых дворников, что скребли лопатами дороги, собирая снег в большие и грязные, смешанные с песком горы. Некоторые слегка кланялись Петру, отходили в сторону и пропускали, но шапок никто не снимал.

Стали встречаться ремесленные, мясные, скобяные и прочие лавки. Все они были ещё закрыты. Пётр взял вправо к обочине, остановил коня рядом со столбом, потянулся. Оглянулся — все эти редкие горожане не обращали на него внимания. Никому из них и в голову не придёт разъезжать с извозчиком в столь ранний час. И где найти желающих прокатиться?

Вот дурень, об этом Пётр и не подумал!.. По-крестьянски привык сызмальства, что любое дело, тем более серьёзное, нужно начинать спозаранку, а лучше так вообще затемно. Кто рано встаёт, тому…

«Да, но не всегда, видать», — горевал он. Вот же толоконный лоб! А вот бы теперь назад домой, к тёплой печи да жениным постным блинцам с парным молочком, да мороженой ягодой. А можно ещё и с…

Он отогнал наваждение. В животе снова предательски заурчало. Пётр только теперь вспомнил, что уехал из дома, ничем не закусив, да и с собой на дорожку Ульяна не собрала, само собой, не успела.

Развернув сани, направил полозья к развилке улиц, одна из которых вела к вокзалу. Пётр понятия не имел, когда, как часто приходят пассажирские составы. Но верил: наверняка найдётся кто-то, кого нужно подвезти до постоялого двора, или ещё куда-то.

Да с вокзала-то надо было и начинать! Ругал себя, что не понял этого сразу, зачем-то проехал вдоль весь заспанный город.

Он представлял, каким станет его первый попутчик, видя его человеком почтенным, но надменно-отстранённым и немногословным. Пётр слышал, что у торговцев вроде бы есть даже такая примета — коль первый покупатель будет приветливым да щедрым, так и день весь удачно заладится. Вот и ему бы так!

Ближе к вокзальной улице дома по обе стороны стали крепче, богаче — в основном двухэтажные, каменные. И дворы — с модными палисадниками, заснеженными фруктовыми деревьями и прочими причудами, которые, отъехав от Лихоозёрска, ни в одном селении не увидать. Было одно странное свойство: дома жались друг к другу, словно от холода. Или, кто знает, людям обеспеченным хотелось быть друг у друга на виду, поближе… Кто их причуды поймёт-разберёт? Жаль только, никому в путь-дорогу не надо.

Кое-где, но пока редко в окнах уже теплился свет, курились печные трубы.

«Кофею, наверное, пить собираются», — думал Пётр. Вкуса этого диковинного напитка он не знал, но понимал, что отведывать его могут только богатые. Представилось, как когда-нибудь, удачно заработав, позволит себе вкусить! Наверное, ничего слаще этого кофею и нету, раз все в городе над ним так трясутся.

Конь бежал, полозья приятно скользили. Дым из труб стелился низко — к снегу, пасмурной и затяжной зимней непогоде.

«Ничего! — подумал Пётр. — Вот бы заработать хоть какую деньгу, заглянуть в лавку за гостинцами, да и домой. Для первого раза немного заработать, и хватит, пожалуй. Для пробы… пока».

Удача, как подумалось ему, улыбнулась раньше, чем он подъехал к вокзалу. Расхристанный, в длиннополой шубе барин выбежал навстречу, размахивая руками. Пётр всех, кто носил такие шубы, принимал за барчуков. Большой, почти как у попа, золотой крест блестел на раскрасневшейся груди, воротник, заметил Пётр, порван. Захотелось проехать мимо. Даже если бросится этот отчаянный под ноги коню — его беда. Но вместо этого Пётр резко затормозил, Уголёк дёрнулся в сторону, едва не запрокинув сани на бок.

Человек, тяжело пыхтя и укрывая грудь, забрался в сани, не ожидая приглашения:

— Голубчик, будь мил, свези к Марьиным рядам! Трогай!

Пётр не посмел даже бросить «угу». Слегка приподнял зад с козел, когда тронулись, сам не понимая, откуда в нём проснулось угодничество. Не так уж много времени прошло со дня отмены крепостного права, Пётр — из поколения тех, кто застал его только в юности. Но угодничество сидело внутри, он хотел его преодолеть, победить, но не очень-то и получалось.

Барин же, развалив ноги в полосатых шароварах, ехал, посвистывая. Красный сапог чертил по снегу. То засыпал, громко мыча, то просыпался, пел, заходился в дурном кашле. В морозном воздухе от него тянуло тонко и противно винной бочкой. Пётр иногда оборачивался — да уж, такого красного мордатого прохиндея и уважать было не за что. Очнувшись, барин повёл мутными глазами:

— Не туда, голубчик, к Марьиным рядам направо, или города не знаешь?

— Знаю-знаю! — залепетал Пётр.

Спустя четверть часа они подъехали к торговой площади, было немноголюдно. Пётр остановил коня, выпрыгнул из саней, помог вылезти барину.

— Спасибо тебе, Ванька, выручил! — тот покачался, кряхтя, — ты, если что, приходи, завсегда выручу, — и побрёл в сторону торговых рядов.

Пётр стоял с протянутой рукой, не понимая ещё, что ему заплатили «добрым словом». Барин шёл, путаясь в полах шубы, и снова что-то то ли мычал, то ли пел. Пётр сжал выставленную ладонь в кулак, и с горечью плюнул.

Обернулся — по другую сторону площади в церкви уже били колокола, женщины стайками, кутаясь в платки и шали, спешили на службу. Пётр покачал головой, снял шапку, перекрестился, но про себя перебрал самые грязные маты, какие только знал.

— Ванька, — сказал он. — Сам ты Ванька расхристанный! Нелюдь, пропоица!

Для себя Пётр решил, что больше никогда не посадит в сани хмельного попутчика, какая бы шуба на нём ни была.

Ничего, подумал он. Рано опускать руки, и снова поехал к станции. На вокзале как раз был состав! Крестьянин помог изящной, не по погоде одетой даме погрузить саквояж, домчал её до гостиницы. Подвёз затем толстого, держащего в рукавицах счёты управленца частной суконной мануфактуры. Тот ругался, но не на него: бурчал что-то из-под густых и чёрных, как смоль, усов. Пётр невольно засмеялся, видя, как тот кутается в шубёнку, а большие очки-велосипеды покрываются инеем…

Зимний день короток, мимолётен, солнце так и не пробилось через плотные снеговые тучи, и бежало стремглав от холодов куда-то далеко, в дальние страны, где грело уже по-другому. Пётр подумал, как несправедливо всё устроено, даже в природе. Кому-то там в жарких странах — вечное лето, а им в северной России — протяжённая, почти вечная зима. Он ничего не знал о далёких странах, но был уверен, что там всегда лучше, сытнее и теплее. Жаль, туда, если ехать, ехать без остановок, всё равно скоро не доедешь… Может, когда-нибудь и попадёт в те края, кто знает.

Заработал он за день горстку меди, пересчитал, аж стыдно стало… ни на какие гостинцы, конечно же, не хватит. Пора возвращаться домой. Позвякивая скудной выручкой в ладони, подумал, что хватит её лишь на шкалик, чтобы погреться. Он не имел привычки к вину, избегал кабаков, но теперь решил — если по пути попадётся какое питейное заведение, заедет на минуту-две.

Вечерело, он ехал, уже остались позади старинные башенки на въезде в город, а Пётр так и не решился заскочить в какой-никакой кабак. То ли стыд грыз, то ли ещё что… Но уже твёрдо решил — быстренько, до захода солнца доберётся до дома, а там уж отогреется у печи, наестся с дороги остатками со вчерашнего праздничного стола.

Даже как-то повеселел, и хотел было затянуть песню, как Уголёк заржал, и встал на перекрёстке.

И снова перед ним был этот странный трактир «Добрый станъ». В сумерках едва можно было прочесть вывеску: «Для тѣхъ, кто готовъ въ путь». Пётр уже и позабыл о том, что прочёл по слогам утром эту надпись. Нечистое какое-то местечко. Смахнув с бороды изморозь, крестьянин принялся понукать Уголька, но тот и не думал трогаться. Рядом с трактиром стояла ещё одна лошадь, запряжённая в лёгкие красивые санки. Значит, посетители всё же были, и это определило решение Петра. Раз другие люди есть, на миру и не страшно зайти. Всё же шкалик сегодня он опрокинет! Да и любопытство подталкивало — кто же решился открыть трактир в этом жутком здании, неужели какой-то заезжий чудак, не знающий о дурной славе этого места?

Он подвёл Уголька почти к самому входу, погладил, укрыл тёплой попоной:

— Отдохни, постой, я скоро, — сказал коню, и тот фыркнул с какой-то брезгливостью, отвернул морду в сторону перекрёстка. Пётр тоже посмотрел туда. Там, где сходятся пробитые в снегу дороги, стояли сани. Присмотрелся — вроде бы возничим был человек в рясе. Очень уж похож на дьячка городской церкви Евтихия. Алатырев хотел было помахать тому рукой поздороваться, но человек в рясе хлестнул лошадь, и сани резво помчались в сторону Лихоозёрска.

«Странный какой-то, будто чем испуган», — подумал Пётр.

Покачал головой, и вошёл внутрь. В трактире, как сначала показалось, вроде бы никого и не было. Окна запотели, блестел самовар. Тепло, хорошо, чисто до блеска, но почему-то совсем неуютно, словно в склеп, барскую усыпальницу какую зашёл на кладбище. Стараясь не глазеть по сторонам, Пётр неловко переминал ручищами шапку.

Хозяин — невысокий и чёрный, протирал блюдце и, усмехнувшись, налил ему без разговоров стаканчик, хотя Пётр и не просил. Тот взял лёгкую посудинку в ладонь, посмотрел, как свет холодных, оттенка слоновьей кости свечей отражается в гранях. В его доме подобной посуды, конечно же, не водилось, а была бы — пить из неё не стал. Быстрым взмахом влил в себя шкалик — и сразу почувствовал тепло, будто проглотил маленький уголёк.

«Да, чуть крепче сдавишь, и треснет сосудик-то», — подумал он.

— Сколько? — спросил чёрного трактирщика. Тот растянулся в улыбке:

— Нисколько, сударь, вам, как дорогому гостю нашего «Доброго стана», за счёт заведения, — и вдруг он немного ощетинился, чуть захрипел. Но не на Петра. Кто-то подошёл сзади:

— Эх, Ванёк, — услышал Пётр за спиной.

Алатырев подумал, быть может, это обращался к нему утренний попутчик? Вдруг он и тут гуляет? Злоба обуяла его. Представил, что обернётся, увидит улыбающуюся красную, со свиными глазами морду. Если это тот барин, вот он уж съездит сейчас кулачищем по этой ухмылке, а там будь, что будет! Недаром и этот чёрный на него шипит! Пускай потом Петра отведут к исправнику, посадят за решётку, неважно. Хотелось выплеснуть горечь и досаду, что накопились за день.

Крестьянин резко обернулся. И не узнал в подтянутом, с щегольски подстриженной бородой мужике того барина.

— Я не Иван, а Пётр! — огрызнулся он.

— А я и не сказал, что ты Иван, а Ванёк, — ответил тот, и обратился к хозяину. — Налей нам!

— Я угощений не принимаю, будьте благодарны, — ответил Пётр. — И с вами тоже расплачусь, — сказал Пётр трактирщику, но тот покачал головой.

— Да ты чего насупился? — улыбнулся подтянутый мужик. — Ванёк — это так называют неопытных деревенских, вроде тебя, что в извоз подались. Кто первый раз, как ты, таких за версту же видно. Не обижайся, угостись. Я уж больно поговорить с тобой хочу.

Тепло от первого стакана уже ударило в голову.

«Да, будь, что будет! Теперь хоть с чёртом, да пить!» — махнул рукой Пётр.

Они отошли к столу, сели и выпили. Нового знакомого звали Матвей, тот говорил и говорил добродушно, а Пётр просто и по-крестьянски удивлялся всё больше, чувствуя себя рыбой, рискнувшей из тихой заводи заплыть в буйное, незнакомое, чуждое для неё море:

— Странное какое-то заведение тут открыли. Я мимо ехал, смотрю — вывеска, дай, думаю, загляну. Да мне и по долгу службы обо всём знать надо, мало ли, кто сюда ехать восхочет, — сказал он. — Ты не обижайся, что я тебя Ваньком назвал. Я ж говорю, мы так всех деревенских вроде тебя называем, кто на своих или хозяйских лошадях. Не знаете, сколько просить, готовы ехать, куда прикажут, и часто вашего брата обманывают. Ваш удел — копейка за извоз небогатых, какой-нибудь приказчик — высший ваш клиент. Никаких прав нет у вас нет, ничего вы не докажите, коль и обидят. Я тебя, братец, ещё утром приметил, и подумал: «Ну-ну, этот и к вечеру с фигой в кармане останется!» Ну и что, я прав?

Матвей же, судя по его рассказу, принадлежал к особому сословию извозчиков — «лихачам». У него были хорошие сани, и возил «с ветерком» только купцов, офицеров, кавалеров с дамами и прочих, кому было важно красиво проехаться по улочкам, для них, оказывается, это не просто поездка, а «выход в люди».

А Пётр слушал, и думал: деревенские тоже гуляли на праздниках, катались на санях, но никто так не задирал нос, пытаясь показать, насколько выше и лучше других. Городской подход Пётр принять и понять не хотел. Он и не знал теперь, соберётся ли опять, решится ли попробовать ещё раз, завтра, или в иной день заняться извозом.

Матвей же разлил на двоих и вытряс графин до последней капли. А как выпили, откланялся:

— Домой? Счастливой дороги! — сказал Пётр.

— Домой, — усмехнулся тот. — Моя ночная служба только начинается. Я сутками на пролёт могу. Доставил вот уважаемого человека в одно местечко, и мимо, говорю, случайно тут проезжал, — он посмотрел на хозяина. — И не понравилось мне тут у вас, мрачно! Мерзко! Никому не порекомендую! Да и поприветливее надо с людьми, а вы на меня чёрным вороном! Ишь ты!

Чёрный же усмехнулся:

— Наш трактир назван «Добрый стан» неспроста. Его добрый хозяин всегда желает людям только добра!

Матвей усмехнулся, поправляя шапку.

— Вот и тебе, милый «лихач», добрый совет. Поезжай-ка ты лучше прямиком домой, к жене, — вдруг добавил трактирщик, снова взявшись протирать блюдце.

— Это ещё почему, интересно знать?

— Да вот, говорят знающие люди, что волки этой зимой настолько оголодали, что страх потеряли, прямо у дорог уже стаями бродят. Напасть могут.

— Ерунда! Лес хоть и рядом… Но чтоб так близко подходили — не помню такого, — сказал Матвей, поправляя кушак. Он осматривал себя с ног до головы, будто собирался на парадный выезд. — Да и конь у меня такой, ни одному волку не угнаться. А тебе бы — типун на язык, тоже мне, «Добрый стан» назвали, кто сюда поедет-то, в ваш дохлый стан. И запашок ещё какой-то, ты чуешь, Ванёк? — он усмехнулся. — Ладно, поеду господ развозить. Я, между прочим, самого главного нашего достопочтенного барина, Еремея Силуановича, и того, знаешь, ли, случается, вожу. Частенько моими услугами пользуется, да похваливает меня, деньгой балует. А заслужить уважение такого человека — это ещё суметь надо. Он ведь у нас, почитай, весь славный город Лихоозёрск в своём большом кулаке держит! Ну да ладно, разболтался я, а в нашем деле это плохо. Заболтаешься — деньги недосчитаешься. Бывайте, в общем, господа хорошие!

Пётр что-то промямлил, а трактирщик проводил бравого Матвея внимательными и злыми чёрными глазами. Усмехнулся, а затем сказал Петру:

— Нужно говорить правду, и желать людям только добра! А всё уж остальное зависит не от нас, мил человек, только от людей. Вот и хозяин наш так думает.

— Какой хозяин? — Пётр очнулся от нетрезвой думы, и, сидя за столом, оторвал голову от ладони, но трактирщик не ответил.

Выбежал мальчик-половой, и стал спешно наводить порядок. И казался таким резвым, будто были у него не руки и ноги, а множество резвых похрустывающих лапок, как у проворного паучка.

Когда Матвей уехал, Пётр понял, что остался в трактире единственным посетителем. Стало неуютно, и он уже взялся было за шапку, когда услышал лёгкие шаги по лестнице. Его глаза округлились: человек в тёмно-бордовом заграничном облачении шёл прямо к нему, и улыбался:

— Я стоял наверху и был невольным слушателем вашего любопытного разговора, — промолвил он.

Пётр не знал, как поступить. Хотел привстать — нельзя же сидеть в присутствии этого человека, явного вельможи, который к тому же говорил с заметным акцентом. Но тот только похлопал Петра по плечу, и сам, расправив платье, сел рядом. Посмотрел так, будто видел насквозь. То ли было темно, или выпитое дурманило, или ещё неведомо почему, но Петру показалось, что у странного собеседника постоянно то появлялись, то пропадали оранжевые ободки вокруг зрачков:

— Разрешите и мне вас угостить, — сказал человек, и тут же этот низкорослый, похожий на чёрную птицу трактирщик подбежал к ним с графином. Но теперь он был благодушен и раскланивался в три погибели. — И не вздумайте отказывать, обидите! Я знаю, точнее вижу-вижу, вы не из тех, кто любит получать что-то за дармовщинку. И это весьма похвально! Я очень ценю таких людей! Уж поверьте, и давайте-давайте, без стеснений…

Они выпили и закусили слегка поблёскивающими в свете свечей капельками жира кусочками сельди.

«Совсем без костей, во рту прямо тает! И дорогая, наверное», — подумал Пётр. Он привык к простой речной рыбе, в которой костей столько, что облеваться можно.

— Видите ли, в чём дело, — произнёс странный человек и изящно поставил на стол выпитую рюмку, и зелёный камень блеснул на тонком пальце. — Я ведь тоже сразу понял, как и этот дерзкий мужчина, как только вы вошли, что никакой вы не извозчик. Не ваше это занятие. Не по вам, и не по вашему славному коню, — он аккуратно вытер рот и руки салфеткой.

«Непонятный, заковыристый какой-то… и откуда он знает про коня, вроде бы сверху, говорит, стоял, не выходил… Да кто это вообще такой?» — подумал Пётр, и помрачнел.

— Вот того ловкого гарсончика, выхолощенного молодчика, с которым вы изволили мило побеседовать, я бы к хорошему делу и на версту не подпустил. Я не этот, как он назвал… Еремей Силуанович. Мне такие «лихачи» крайне несимпатичны. Я бы даже сказал, отвратительный наглец. Ещё ведь и Ваньком назвал. Мерзко звучит, верно? И мне было бы обидно. Не про вас, не про вас сии слова… А вот вам, милый сударь, мне бы хотелось предложить службу, притом постоянную.

У Петра глаза округлились и забегали. Совсем растерялся:

— Я вообще-то из крестьян, это… из Серебряных Ключей, то есть, другим делом занимаюсь. Извоз — вынужденно, зимой только, и только от нужды…

— Я всё-всё понимаю, не извольте утруждаться излишними объяснениями. Но нанять на службу я хочу вас, Пётр, вместе с вашим бравым конём… на всю жизнь, можно сказать, навечно, — Пётр поперхнулся. — Не удивляйтесь только, да-да. И у вас будет время подумать, прежде чем мы подпишем с вами деловой договор.

— Деловой, что? Да и пишу-то, как курица…

— Неважно. А пока вот, примите задаток, — незнакомец щёлкнул пальцами, и, непонятно как появившись, кожаный мешочек отяжелил его ладонь. Внутри что-то хрустело, будто там скребся небольшой многолапый паук. Ослабив узелок, иностранец достал большую золотую монету, протянул Петру:

— Одна монета, но какая! Не жалкая медь, что дают за извоз. Да-да, это можно считать задатком, авансом, называйте, как душе вашей угодно. Это ни к чему не обязывает. Если откажетесь, решив, что не хотите поступать ко мне на службу, что же, никто вас за то не обвинит, не осудит. Что ж, не захотите трудится на дело добра, и ладно. Вернётесь, братец, к себе в свою тихую захолустную деревеньку, будете считать каждую соломинку в закромах и думать, хватит ли до выпаса… А если нет, — он подбросил в ладони кошель. — Мы подпишем контракт, и все эти деньги осчастливят вашу семью, Пётр. Ваши родные получат их буквально сразу же, я обещаю! И тут столько, что они ни в чём не будут нуждаться, ни супруга драгоценная ваша, ни дочери, ни их будущие дети, ни дети их детей… Они получат от меня это добро! Ведь творить добро — как раз то, для чего я и приехал сюда недавно… издалека.

«Откуда ему знать про дочерей? И моё имя, и вообще? Что-то совсем уж нечисто!» — но эта здравая мысль утонула в хмельном кружении. Голова почти ничего не соображала, лицо Петра раскраснелось. Но монету он всё же взял, попробовал на зуб.

— Чистейшее золото, мой дорогой, — сказал человек в иностранном костюме, и встал. — За такую монету можно сеном набить закрома всех окрестных селений. Но… вынужден вас покинуть. Если надумаете согласиться послужить мне и подписать контракт, приезжайте на своей замечательной расписной повозке и вороном коне ровно в полночь… через три дня.

— В полночь? Виданное ли дело?.. Какое же такое добро можно делать в тёмный час? И куда же мы двинемся? К тому же метели грядут, по всем приметам…

— Двинемся в путь дальний, — странный человек улыбнулся, вновь блеснули оранжевые ободки глаз. — Но в это я посвящу вас только после подписи нашего договора. Гвилум, — он громко щёлкнул пальцами, вновь блеснув большим зелёным камнем на перстне. — Дорогой Гвилум, прикажи мальчику-половому, чтобы взбил мне как следует постель. Мне пора прилечь — что-то я пока так быстро устаю…

Пётр ещё долго сидел и смотрел, как в безжизненном свете трактирных свечей поблёскивала на его ладони большая золотая монета…

Глава четвёртая

Господин в лисьей шапке

Следующим утром Пётр поехал в извоз больше из-за упрямства, хотя самому не очень-то и хотелось покидать натопленную избу и запрягать Уголька. Да и смысла не было: зачем собирать жалкие медяки, когда уже получен такой аванс в трактире? Но жена, как бывает, испортила настроение: упала в ноги, со слезами молила остаться дома. Слушать причитания, и тем более выполнять её слезливые просьбы было не в его правилах.

Да и не такого поведения он ждал от неё — ведь Пётр покрутил перед глазами Ульяны блестящей монетой, и сказал, что это только задаток перед большим делом. Таких денег, что ему предстоит заработать, в их краях никому из крестьян отроду видеть не приходилось! Но Ульяна не слушала его спокойных доводов, и ревела, причитая:

— Ой, нехорошо, Петрушенька, это дело кончится, ой нехорошо, чует моё сердце! Брось, оставь этот извоз Христа ради! И от этого предложения странного тоже откажись! Переживём, протянем как-нибудь, разве оно нам впервой? Будет зима — будет и лето, недаром говорят. Да и одного этого золотого нам хватит!

Старшая дочь крутилась радостная и веселилась, как собачонка, и всё спрашивала, как много нарядов можно купить на такой золотой? Пётр тешил старшую и говорил, что исполнит все её прихоти, лишь бы мать слушалась, да за сёстрами следила со строгостью.

Младшая же Есия его опечалила. Может быть, именно от её ясных бирюзовых глаз он и уехал в извоз, лишь бы только не видеть этого взгляда. Ни о чём она не просила, но смотрела с какой-то обречённой и нежной тоской. Она протянула руку, чтобы подержать монету, и отец с радостью дал. Но лишь девочка положила её в ладонь, как тут же вскрикнула, и золотой, поблёскивая и будто даже пульсируя, как уголёк, покатился по полу. Есия плакала:

— Что случилось, краса моя? — Пётр взял её за плечи, и вздрогнул от её неожиданных слов:

— Из печи огненной монета сия! Выплавили её на тех же кострах, где грешников на вечные муки подвешивают!

— Что ты такое говоришь, радость моя? А ну брось, глупости! Откуда такие разговоры пошли! — Пётр пытался утешить, но не получилось. Ульяна поддержала младшую, и выдержать бабский гомон он не смог.

Потому, насупившись, запряг утром Уголька, и уехал.

Он не поднимал бровей, хмурился, и потому даже не заметил, как доехал до перекрёстка. Конь проехал его мимолётом, и потому, когда Пётр огляделся, так и не понял — а была ли трактирная вывеска на старом здании? Вроде бы как и нет… Неужели ему вчерашнее только померещилось? Тогда откуда эта странная монета? Что за чертовщина кругом? Он хотел было уже развернуть коня, чтобы проверить — так есть ли треклятая вывеска, как впереди запестрела фигура. Снова какой-то нездешний, подумал Пётр, совсем уж в странном одеянии — похож на охотника времён царя гороха. Незнакомец помахал ему:

— Голубчик, милый, не торопись, мне тебя сами небеса послали! Слава Богу!

«Бога поминает, и то уж хорошо, — подумал Пётр. — А ну как я!»

И, подъехав к незнакомцу, он остановил лошадь, и трижды с молитвой перекрестился! Ничего не поменялось — незнакомец не исчез, не провалился под землю.

— Рад человеку богобоязненному, — ответил путник, улыбаясь. Пётр рассмотрел его ближе. Был путник молод, с рыжеватой бородой, в шубе и шапке с пушистым лисьим хвостом, который укрывал его шею, словно шарф. За плечами — длинный, украшенный узорами в виде танцующих зверей чехол. Должно быть, там хранилось изысканное зарубежной ручной работы ружьё, решил Пётр. Вновь в нём заиграло уважение в смеси с желанием угодить, поддакнуть. Наверняка незнакомец богат.

Но то, что тот сказал, шокировало Петра. Лицо крестьянина от услышанного стало белее снега:

— Голубчик, то, что я встретил тебя на пути, большая удача! Я с самого утра хочу поймать извозчика, а человек я приезжий, недавно только прибыл на станцию. И мне много где нужно побывать! Но ни одного, представляешь, ни одного извозчика с утра! Говорят, все напуганы! Будто бы, как мне рассказал один нищий, которому я подал, дикие звери задрали некого «лихача» Матвея. Прямо по дороге к городу! Будто бы ехал он, да так и запропал по пути. А нашли его: лучше и не видеть. А главное — не съеден! Растерзали беднягу, аж кожа сорвана. Да что это я, и тебя пугаю!.. Выручишь, братец, ой как надо! Я уж тебя отблагодарю, в обиде не останешься!

Пётр ничего не ответил. Он сидел, держась за вожжи, вспоминая вчерашний вечер, нагловатого «лихача», который угощал его и учил жизни. А ещё почему-то вспомнил, какими недобрыми глазами проводил его до двери трактирщик, похожий на чёрную птицу… Как тот что-то говорил про волков и советовать домой ехать. Как же это всё странно! Странно и нехорошо…

Человек в лисьей шапке не стал ждать приглашения, запрыгнул ловко в сани, поправил полы шубы, и, уложив на колени чехол, погладил с нежностью, будто кошку. Затем достал из-за пазухи кошелёк и протянул Петру монету:

— Честность — превыше всего. И это — пока задаток, — Алатырев повертел в руках серебряный рубль с профилем царя и датой выпуска: 1878 год. Новенькая совсем!

«Что ж это такое творится? — удивился он про себя. — И этот платит так, что я скоро сам барином заделаюсь!»

— Не удивляйся, мил человек! — сказал человек, располагаясь удобнее. — Говорю же: извозчиков нет, я рад, что чудом увидел тебя! И потому не поскуплюсь. А поедем мы, — он огляделся. — Ты ж местный, сударь? Так вези меня к старой шахте.

«Ничего себе!» — Пётр аж подпрыгнул.

В пяти верстах от города на слиянии реки с ручьём Гнилушка была старая запущенная шахта. Будто бы в том месте ещё в петровские времена пытались найти золото, да не докопались до него. Сколько раз пытались и потом, не раз, да всё тщетно. Этим местом никто давно не интересовался. И более всего потому, что ходила о нём дурная слава. Со всеми, кто заходил в полуразрушенные шахты, происходили несчастья. Потому особенно следили за детьми, чтобы и думать не смели убегать и играть там. Старики поговаривали, что на глубине шахты живёт её хранитель — огромный злой крот по имени Кродо. Хотя он и слеп, но, если попасться ему в лапы, или загрызёт, или утащит в своё подземное царство, заставив там вечно работать на него… Да и помимо нечистой силы, если даже она и была, опасность шахта представляла также и из-за возможного обрушения. А теперь этот странный богач вдруг задумал ехать прямо к этому гиблому месту!

Пётр тут же захотел вернуть серебряную монету:

— Уволь, барин, не поеду я туда!..

— Знаю-знаю, всё знаю, — он не принял, а сложил протянутые пальцы Петра в кулак. — Не надо мне рассказывать бабушкины сказки, я тоже, хотя и прибыл издалека, все их прекрасно знаю. Да тебе и не придётся меня сопровождать. Доедем до слияния рек, а там уж я, уверяю, сам пройдусь, один. К нему же прямая дорожка идёт, верно мне всё рассказали? — человек в лисьей шапке говорил размеренно, поглаживая бороду. — А затем вернусь, и мы поедем дальше. Только и всего. Впрочем, если боишься, я могу пойти и пешком, но у меня так мало времени. А деньги, наоборот, имеются, чтобы тебя благодарить.

Пётр снова вспомнил о дочерях и представил, как накупит им разного добра. Не знал, где и как ему разменять золотую монету, а вот с серебряной будет проще. К тому же — сам он к шахте не пойдёт.

Они поехали в объезд Лихоозёрска. Утро только начиналось, и Пётр подумал: всё же встретить такого путника — большая удача. Но заговорить с ним он не решался, да и человек в лисьей шапке надолго ушёл в свои думы. Но затем тот всё же произнёс:

— Ты, милый человек, должно быть, подумал обо мне, что я — ловчий. До ловства зверей охочий барин? Что ж, так и есть. Нужно мне выследить и кончить одного ярого зверя, для того и прибыл в эти глухие края. Моя чуйка охотничья подсказывает, что где-то тут он, гадина, упрятался. Затих покамест, но скоро проявится. А как проявится, так даже башни, что стоят на въезде в Лихоозёрск, и те взвоют!

— Про ведмедя какого говорите поди, барин? Так их теперь в наших местах и не сыскать. Не те времена пошли, вот раньше — да. Как чугунку эту стали строить — начала она шуметь паровозами, так тут не то что косолапого, так, зайчонку ещё поискать надобно. Забился зверь глубоко в чащу.

— Нет, мил человек, медведь мне совсем неинтересен.

Пётр слышал, что в далёких заморских странах, где лето круглый год и куда он мечтал когда-нибудь попасть, водятся разные чудные звери — мелкие и огромные, голые и лохматые, ушастые, с рогами и клыками. Да каких только нет! От одного вида их можно помереть. Неужели этот странный барчук в их места умудрился приехать искать таких чудо-зверей? Да ещё для этого к шахте ехать собрался? Кто знает, шахту православный люд за версту обходит, может быть, там что и развелось досель невиданное? Но расспрашивать более он не решился.

Чем ближе к месту, тем тяжелее становилось везти Угольку сани по непролазному снегу. Пётр уже несколько раз спрыгивал и помогал сам тянуть, барчук же, казалось, задремал. По правую сторону стоял высокий лес, и по приближению к нехорошему месту чаще встречались деревья сухие и даже гнутые до самой земли — будто бы кто-то огромный и сильный бродит тут ночами и забавляется так от скуки. И, на что ещё обратил внимание Алатырев, — ни звука в безветрии. Ни стука дятла, ни падения снега с ветвей, ни даже лёгкого древесного треска от мороза. Ничего: лес был молчалив и пустынен. Тишина эта холодила, вела к нехорошим мыслям. И только одна из них выглядела разумной: оставить тут барина, без слов развернуть сани и, не оглядываясь, ехать назад.

Наконец они спустились с небольшого взгорка. За ним сплошняком стоял лес, и только узкая тропинка вела между вековыми деревьями, которые напоминали злых молчаливых стражников.

— Вроде здесь, барин. Спите? Приехали!

Путник открыл глаза:

— Слияние реки там вроде, правее.

— Да, но эта вот дорожка, будь она неладна, она туда выведет. Странное дело — ведь тут уж несколько веков рука человека не касается, а тропка эта и не заросла мелколесьем, сором каким. Стоит чистенькая.

— А так и должно быть, — человек в лисьей шапке выпрыгнул из саней, перекинул через плечо расписной чехол, и пошёл, говоря на ходу и не оборачиваясь. — Не знаю, скоро ли управляюсь, иль нет. А ты меня всё же дождись. До самых сумерек, если что. Ну, а уж если не вернусь, тогда поезжай, как темнеть начнёт.

— Свят-свят! — перекрестился Пётр. — Да не ходил бы, барин! Дурное место, ей Богу! Народ — он лишнее говорить не будет.

— Вот и посмотрим, что там.

И он ушёл. Пётр привычно укрыл Уголька тёплой попоной, сел в сани, поднял воротник и укутался поглубже в тулуп. Слушал, как хрустит снег под ногами странного охотника, но вскоре всё стихло. Алатырев стал думать, как заживёт, когда заработает много золота и серебра.

«Можно попробовать и в город перебраться, хоромы какие-никакие, а построить, — мечтал он, стараясь не уснуть. Перед глазами рисовался образ этого дома — крепкого, рубленного, с коником и резными украшениями. Видел, как радостно бегают по двору дочери, а жена кричит на какую-то девку — у них обязательно будут слуги.

— Эх, вражьи мечты! — выругался он, и расправил плечи. — Только бы не уснуть — замёрзну тут. Вон, и на бороде уж ледяные иголки.

Уголёк стоял спокойно, выдыхая из ноздрей пар. Пётр снова вспоминал вчерашний вечер, странного, похожего на ворона трактирщика, и не менее странного постояльца в дорогом иноземном кафтане. Владелец заведения всё время поминал какого-то хозяина, щуря чёрные глазки. И перед господином этим раскланивался. Может, о нём он и говорил? Пойди догадайся… Ульяне он твёрдо сказал, что на предложение о службе непременно согласится, но только представлял, что снова перейдёт порог этого странного трактира, дрожь пробегала по спине. Тепло, спокойно, чисто, но почему же там так неуютно, и хочется бежать, не оглядываясь?

Он чихнул, утерев нос рукавом, и огляделся.

— Мать честная! — вырвалось вместе в паром.

В мертвенной этой тишине послышалось, будто глубоко под землёй кто-то молниеносно пробивает путь. Пётр привстал. Земля качнулась, Уголёк заржал и попятился, упёршись задом в сани. Огромная сухая сосна накренилась и упала с треском, перекрыв тропинку, словно шлагбаум на ямщицком тракте.

Кто-то или что-то стремительно двигалось там, в глубине, даже снег вздыбился и пошёл полосой, как будто по нему прошёлся невидимый пахарь, оставив борозду.

Пётр хотел было перекреститься, но застыл в ужасе. Из глубин раздалось, чётко и глухо:

— Кродо!

Глава пятая

Золотой землишник

— Есюшка, ну почто тебя ждать приходится! Да что ж ты у нас копуша такая-разэтакая! Догоняй, без тебя пойдём! Чай, не барыня, ждать тебя ещё! — старшая сестра Фёкла, как всегда, сердилась. Средняя Дуняша ей поддакивала.

«Вот Фёкла как расфыркалась!» — подумала Есия, но ничего не сказала. Она никогда не перечила старшим, и все замечания, ехидные смешки сносила с ангельским терпением.

С того времени, как отец решил заняться извозом, и прошёл то всего день, а жизнь девочки круто изменилась, будто разделилась на две части. Её и саму стало не узнать: Есия замкнулась, ни с кем не разговаривала. Такой же стала и их мать Ульяна, и та больше серчала, ругалась на дочерей, а затем долго молилась у икон, бормотала и плакала. Вот и этим утром, когда глава семьи умчался на санях в город, Есии не хотелось идти с сёстрами на обучение. Нет, она любила занятия, и более того, просто обожала Антона Силуановича. Он был из дворян, жил в запущенном особняке в центре Серебряных Ключей, и слыл умным, внимательным, глубоким человеком. Только вот — весьма бедным. Он сам вызвался учить крестьянских детей счёту и грамоте. Больше было и некому: барин был едва ли не единственным по-настоящему образованным на всю округу. Возить же детей в город к дьяку Евтихию в теснотах крестьянской жизни ни у кого не было ни времени, ни возможности.

Антона Силуановича в народе, конечно, уважали, но и посмеивались над ним. Благодушно так, с сожалением и любовью. Он был младшим братом помещика Еремея Силуановича, который жил в богатом доме в Лихоозёрске и по праву слыл истинным хозяином этих мест. Вот тот знал толк, как преумножить состояние, и жил по принципу: «Деньги должны приносить деньги». Вся округа ходила у него в должниках и знала, насколько опасно, если к сроку и с хорошим процентом не вернуть взятое в долг.

Младшего отпрыска старинного дворянского рода Еремей Силуанович презирал, стараясь как можно реже видеться и общаться с братом. Антону Силуановичу досталось в наследство имение в Серебряных Ключах, которым он не сумел распорядиться с умом, и потому довёл до столь нищенского, убогого положения. К тому же младший брат в своё время, не слушая наказов, уехал из этих мест в столицу, долго учился наукам, а потом вернулся. Поговаривают, вынужденно, не по своей воле. Связался, мол, там с нехорошими людьми, входил в какой-то тайный кружок, за что его и сослали обратно в родные края без права появляться в Петербурге и вообще в крупных городах. Так и осел в опостылевшем ему медвежьем краю, мечтая, что когда-нибудь лучшие люди изменят положение дел в России, и наступит время свободы, процветания и благоденствия. Для всех — и для люда простого в первую очередь. И потому вызвался он сам учить крестьянских детей, чтобы они затем, в скором новом времени, стали счастливыми людьми просвещённого общества.

Антон Силуанович был робок, застенчив и тих, но когда начинал после привычных уроков письма и счёта рассказывать о дивном мире книг, о героях и злодеях, дальних странах и путешествиях, Есия замирала, слушая. И теперь, вспомнив его умное лицо, внимательный взгляд, она быстро собралась.

— Иду, иду, сейчас! — ответила она.

— Так догоняй, сестрица! — сказала Фёкла, произнеся последнее слово с едкой иронией.

Усадьба Антона Силуановича Солнцева-Засекина была хорошо заметна со всех сторон небольшого села. И только издалека могло показаться, что это имение принадлежит знатному, обеспеченному человеку. Но, подходя ближе, становилось понятным, что лучшие деньки, может быть, и текли неспешно в этих крепких стенах, но очень давно. Во всём чувствовался недостаток рабочих рук. Три сестры шли по неметёным дорожкам мимо мраморной ограды — потемневшей, покрытой местами мёрзлым мхом, отчего казалась та неуютной, кладбищенской. Они шагали длинной аллеей, обрамлённой старыми, давно потерявшими форму липами, обогнули пустую, увитую сухими лианами беседку и поднялись по скользкой мраморной лестнице.

Над дверью висел слегка покосившийся герб рода Солнцевых-Засекиных: золотой диск, который с двух сторон поддерживали крыльями дивные птицы. Несмотря на всю бедность хозяина, у него оставался слуга, который чтил старинные правила. Девочки должны были дёрнуть за тонкий шнурок и дождаться, когда дверь отварит угрюмый Пантелей — приказчик Антона Силуановича с мохнатыми, как у старого кота, бровями, и густыми нестриженными бакенбардами. Вот и сейчас, встретив их, по обыкновению бранился, но так, что слов было не разобрать. Он носил затасканный допотопный камзол, но всем видом пытался показать свою степенность, превосходство. Девочки поклонились ему, и вошли.

В вестибюле было немногим теплее, чем на улице, и оттуда на второй этаж вела лестница. Пантелей, сходив по ней прежде к хозяину, вернулся. Сгорбившись и заложив руку за спину, молча проводил их наверх. Барин в просторном длиннополом сюртуке стоял у окна, и, отогрев ладонью небольшой кругляш на окне, смотрел на заросший, укрытый снегами парк. В комнате почти вдоль боковых стен от низа и почти до самой лепнины у потолка возвышались ряды толстых книг. Мебель стояла изысканная, старинная, но её вид портила оборванная обивка.

— Доброго утра вам, сударыни, проходите, — сказал хозяин, и взглядом приказал Пантелею удалиться. — Присядьте там, на диване, подождём остальных.

Есия медленно опустилась на краешек, и затихла. Каждый раз, попадая в эту комнату, не могла отвести глаз от картины. Неизвестный художник изобразил большого и странного крота золотого цвета. Тот лежал, распластав огромные когтистые лапы, и то ли спал, то ли был мёртв. Этого не понять, ведь животное это создатель обделил глазами. Она всматривалась в фигуру зверя, и не знала, что заставляет её вздрагивать, переживать. Словно бы это был не простой крот, а какой-то особенный! Сказочный. Только сказка эта была вовсе не доброй, какую обычно рассказывают на ночь, а таящей тревогу, опасность, и старинную неразгаданную тайну. Не раз она пыталась поговорить об этом с сёстрами, но Фёкла лишь ехидно перебивала:

— Ох, и горазда ты на выдумки, Есюшка! Всё тебе глуповство какое-то мерещится! Ну крот, самый что ни на есть простой. Странный, конечно. Но на то они и баре, чтоб было у них всё такое вот было. Не копну же сена намалёванную им на стену вешать!

Пантелей возвращался несколько раз, приводил с собой мальчишек и девчонок, и не только. Были среди учеников и люди возраста постарше, даже старик один — в деревне его звали Вихранком. Он больше слушал да посматривал, сидя в уголке, а барина просил соизволить его допустить к занятиям, так как сам хотел на старосте лет обучиться грамоте, чтобы читать вечерами Евангелие. Поговаривали, что Вихранка в барский дом подрядили местные бабы, дабы иметь там глаза и уши. Почтенный человек Антон Силуанович, да мало ли, что в голову может взбрести молодому и почему-то неженатому затворнику.

Когда все собрались, Пантелей распахнул двери соседней комнаты. Та была большой и просторной. Видимо, в далёком прошлом она предназначалась для званых ужинов и других вечерних увеселений, но теперь рядами стояли грубо сколоченные некрашеные парты, а на стене висела чёрная доска. Когда все уселись, Антон Силуанович по обыкновению прошёлся из угла в угол, сложив руки на спиной и, собравшись с мыслями, стал рассказывать. Начать занятия решил с истории, говорил о Петровских реформах и их значении для страны, о необходимости постоянных перемен, о том, к чему ведут застой, закостенелость, запущенность:

— Множество таких вот слов, начинающихся на «за», приводят к тому, что великая страна наша отстаёт, и потому надо учиться, чтобы преодолеть это. Если вы думаете, что ваш день завтрашний зависит от высоких господ, что живут в столицах, то нет. От вас он только и зависит, — свои революционные мысли он старался донести как можно более иносказательно. Чтобы никто из слушателей не вздумал доложить исправнику в город, будто он проповедует лихое вольнодумство.

Местные власти и так смотрели на него искоса, и не трогали только потому, что побаивались его старшего брата. Тот хоть и недолюбливал и посмеивался над обнищавшим родственником, но вряд ли уж хотел, чтобы тот пострадал. Да и на него тень упадёт. Хотя не раз во время их редких личных встреч и так, и эдак просил братца прекратить занятия. Больше ввиду их бессмыслия. Зачем учить тех, чьи предки из рода в род землю пахали и спину гнули, и их роды наперёд ещё сто веков в этих глухих краях этим же и будут обречены заниматься?

Антон Силуанович применял новую методику в обучении: на его занятиях каждый мог в любую минуту говорить, спрашивать, если только по делу, и это помогало усвоению предмета. Поэтому, когда закряхтел на самой дальней парте старик Вихранок, он остановил рассказ:

— Вы что-то хотели сказать, Яким Иванович?

— Да так, ваше сиятельство, — он поправил длинную бороду, которая лежала на парте. — Вот вы, значится, про Петровские времена хорошо так сказываете, а ведь при Петре-батюшке у нас как раз золото искать пытались.

— Это хорошо, говорите, — Антон Силуанович подошёл к нему. — Я думаю, что в будущем непременно будет отдельный, выделенный, так скажем, раздел в истории, посвящённый не всеобщему прошлому, а местному. Не только губерноскому, но даже уездному. Кто знает, может быть, кто-то из тех, кто сейчас сидит за партами, потом об этом расскажет на бумаге.

— Да можно было бы, особливо если нас, стариков, порасспросить. А то ведь мы уйдём все на красную горку-то, да большинство уже и на ней давно собрались, и обсказать, выходит, некому уж станет. Стало быть, при Петре-батюшке приезжал в наши края некий барин, высокого-превысокого чину, вроде бы как цельный герцог даже. Ведением этих приисков и занимался. Поговаривают, что золотишко-то он нашёл, и много-много. Токмо чёрный он был, этот герцог, от самого лукавого к нам запослан. И, прежде чем отбыл в неведомые края, то золотишко-то и заколдовал, дабы никому неповадно было на него позариться. Да ещё привратника призвал из самой что ни на есть глубинной преисподней, чтоб его охранять. Огромного злого крота. Его потом наш крепостной, что дар об Бога малевать получил, и изобразил, у вас, ваше сиятельство, по сей день и висит картина. Оттого-то народ богобоязненный к той шахте ни-ни, не ходит.

— Эх, уважаемый вы человек, хороший. Много поработали за свою жизнь, честно прожили, но вот верите в небылицы. Они ведь идут от тьмы, отсутствия знаний.

— А я так и сказал, барин, от самой что ни на есть тьмы тот крот. И звать его Кродо. Это так по-народному, то есть, выходит. Кто смел в ту шахту спускаться, да целым иметь счастье вернуться, рассказывали, что слышали из-под земли такой вот громовой гул: «Кродо»! А многие-то ведь из тех, дюже любопытных, и не возвернулись. Зажал-заел их там, горемычных, златой землишник.

Есию передёрнуло, на щеках заблестели слёзы, и Антон Силуанович заметил это:

— Что ж, лучше перейдём с вами к счёту. Есия, раздай всем палочки.

Когда окончились занятия и все разошлись, Есия задержалась. Учитель тоже заметил её рассеянность — он несколько раз задавал ей вопросы по арифметике, и смышлёная девочка не могла решить простейшие задачи. И потому решил спросить, как остались одни:

— Есия, с тобой всё в порядке?

— Я боюсь за папку, — и она рассказала обо всём, что произошло за последние несколько дней, но больше делилась страхами, догадками, предчувствиями:

— Я и за маму боюсь. Её тоже не узнать стало. Как бы не захворала…

Антон Силуанович чуть приобнял её, сказал простые слова утешения, но девочка, казалось, их не услышала.

— А правду дедушка рассказывал про этого страшного крота из подземелий? Мне сердечко подсказывает, а я его слушаю, будто бы тятя мой прямо сейчас там, у этого места, и ему грозит опасность.

— Нет-нет, не бери в голову! Всё с твоим папой будет хорошо. Я вот жил в столице, знаешь, сколько там извозчиков? Сотни! И ничего, работают, ни с кем ничего дурного не случается, поверь. И с твоим отцом будет всё хорошо…

— Но эта картина, такая странная. Почему она у вас? Она же… некрасивая. И вы не снимите её?

Антон Силуанович задумался. На миг закралась мысль рассказать девочке старинное предание их рода, которое и ему самому с самого детства не давало покоя. Не раз он мальчишкой просыпался в холодном поту, потому что видел во сне, как заходит в шахту, уходит вдаль по прорытым глубоким тоннелям, и вдруг слышит лязг огромных острых когтей и тяжёлый стон рядом: «Кродо!» Но не стал ничего говорить и без того перепуганной девчушке:

— Иди домой, всё будет хорошо! Поверь мне!

И, когда все ушли, обедневший, но знающий цену таким понятиям, как долг, честь, призвание дворянин остался один, и смотрел на картину. И златой землишник, как называла его народная молва, будто бы тоже взирал на него, не имея глаз. Ощущал его издалека своим нечистым огромным нутром…

— Подаю обед, ваше сиятельство, — отвлёк его Пантелей и произнёс звук, похожий отчего-то на мяуканье. — Капустные щи, но с ржаным хлебом для сытости. Извольте откушать.

— Иду, — сказал он, и снова устремился взгляд на картину.

Есия тем временем спускалась со ступенек, догоняя сестёр. Старые липы молчали. Близился полдень, и в мертвенной тишине девочке показалось, что откуда-то далеко, со стороны безжизненного усталого леса раздался глухой треск и вопль:

— Кродо!

Глава шестая

Фока Зверолов

Сколько раз во сне он видел эту уставленную крепкими стволами дорогу… Как идёт по ней, а тропка всё сужается и сужается, пока не выводит к чёрному зёву шахты. Даже во сне будто бы ощущал запах: из мёртвого подземелья тянуло холодом, землёй, и ещё каким-то несвежим животным запахом. Он не раз бывал на самых разных охотах, забирался в душные логова к всевозможным зверям, спускался даже в медвежью берлогу, но ни один из тяжёлых запахов не напоминал этот. И вот теперь наяву охотник стоял тут, и всё странным образом сходилось… Да-да, теперь точно понимал, что видел это всё в ночном мороке, и не раз. Даже эти завалы камней лежали именно так, как снилось когда-то.

И запах, запах был тем же! Значит, зверь, о котором ему рассказывал ещё прадед — великий охотник Протасий, был тут. Это его логово, и он — Фока Зверолов, на верном пути. Эти места называли глухими, лесными, но сам он родился в краях, которые намного глуше и непролазнее. В его роду были известные мастера, которые сопровождали на охотах даже самих царей. Из рода в род передавались предания, а также и знания. Фока умел многое — не только «читать» следы, но даже понимать голоса птиц и зверей. И не только это: ему было достаточно нарисовать в воображении место, куда нужно попасть, и сами пути-дороги без труда, лишь по наитию выводили его к нужной сторонке. Именно внутренний охотничий зов привёл его и сюда — к шахте, где он пока точно и не знал, с чем предстоит столкнуться. Но ведал иное: обитающий тут зверь — вовсе не главная цель его пути, на которую давным-давно указал великий прадед. Протасий перед смертью завещал ему найти и убить иного зверя, и говорил, что тот будет в обличии человечьем. Сделать сие будет трудно, почти недостижимо, но для этого и только для этого Фока появился на свет. И ещё тогда сказал великий охотник: весь род их, идущий от ловчих огромных ящеров и мохнатых слонов и до сей поры появился по высшему замыслу на свет только для того, чтобы остановить одного этого лютого, бесчестного зверя. Сотни охотников рождались, передавали опыт детям и внукам, и умирали, с одной только целью — чтобы их потомок совершил великое дело. А про зверя того Протасий говорил: «Он рядится в одежды богатые и благородные, но нет более падшего под звёздами!»

Фока слушал, не понимая ещё тогда, то ли Протасий бредит, выйдя из ума на старости лет, то ли говорит истину, которая вот-вот всё сдвинет с места в его юной судьбе.

«И помни, Фока: этот зверь знал о тебе ещё задолго до того, как ты родишься! Он знал о тебе всегда. И мы же не по прихоти своей когда-то вынуждены были оставить царский двор и скрыться в этой глуши: всё ради того, чтобы он не наслал своих слуг на тебя до срока, не сгубил ещё во младенчестве. Чтобы ты вырос, окреп, и прежде постиг своё предназначение!»

Старик ещё рассказал, как погубить сего лютого зверя, а также чем можно сразить его бесчисленных слуг, которых не возьмёт даже самая меткая, но обычная пуля…

И вот он пришёл сюда, чтобы всё увидеть своими глазами. А затем — и произойдёт это очень скоро, встретиться здесь с главным зверем, тем, что в обличье человечьем. Ведь тот придёт сюда, непременно придёт.

Фока Зверолов снял с плеча чехол и расстегнул, ствол блеснул серебром. Он нежно провёл по прикладу с гладко вырезанными оленями, посмотрел, как играет солнце на изумрудах. Это ружьё изготовили ещё в те времена, когда мир не знал пороха, а тайны его уже были доступны родичам Фоки. И для него, только для него хранили это оружие. Зверолов навсегда запомнил минуту, как Протасий перед смертью подозвал его к постели, и после долгих наставлений передал это ружьё, и умер. И именно тогда, как вышел дух из великого охотника, и обрёл юноша все свои невиданные дарования, научившись в один миг слышать и понимать голоса зверей птиц, и идти по наитию по неведомым дорогам.

Теперь, когда треснула земля, и борозда, вспенивая снег, двинулась в сторону шахты, он не вздрогнул, а улыбнулся, взведя курок, и направился в шахту. Расписной чехол остался лежать на камнях, и его слегка припорошил снег…

* * *

Барина, крепкого хозяина Еремея Силуановича Солнцева-Засекина внешне было трудно отличить от богатого купца или даже горожанина. Одевался он именно как северный купец: носил сапоги «бутылками», сибирку из блестящей шерстяной ткани с декоративными пуговками — размером всего с копейку. А ещё любил рубахи-косоворотки, и подпоясывался по-старому: шнуровым поясом с кистями. При виде его было и не понять сразу — то ли городской дворянин перед вами, то ли просто зажиточный деревенский хозяин.

Ранним утром он шёл по просторному коридору второго этажа своего особняка в Лихоозёрске и был хмур: готовился слушать отчёт приказчика о должниках. Дверь из детской распахнулась, и со смехом выбежала белокурая девочка лет пяти в платьице с вышивкой и отделанных кружевом панталонах. К себе она прижимала искусно сделанную куклу с круглым фарфоровым личиком:

— Доброе утро, папенька! Как спалось?

— Хорошо, радость моя! — он просиял, и, словно пташку, поднял её и поцеловал. — А ты?

— Всё хорошо, папенька! А мы, — девочка указала на куклу. — Очень ждём, когда ты к нам придёшь и запустишь паровоз по железной дороге. Чух-чух, чух-чух!

Еремей Силуанович мечтал о сыне, ему и заказал из самой столицы игрушечную железную дорогую. Но родилась дочь. Что же, и девочке паровоз, так похожий на настоящий, только маленький, пришёлся по душе.

Глядя на дочь, грубые, звериные черты лица Еремея Силуановича распрямились:

— Не сейчас, доченька, я после дел непременно зайду, и мы поиграем. А потом ты пойдёшь спатеньки!

— Хорошо, папочка! А пока я причешу мою куколку!

— Иди, иди!

И, опустив дочь, он направился к кабинету. Лицо Еремея Силуановича вернуло привычную звериную оскомину. Хмуря кустистые брови, он выслушал доклад приказчика. Тот читал его таким дрожащим голосом, словно боялся, что стоящий у окна хозяин со скрещенными на груди руками вот-вот развернётся и сшибёт его крепким ударом в ухо. Такое уже бывало не раз, хотя слуга всего лишь докладывал об убытках и должниках.

— Привели… этого?

— Да, ваше сиятельство. Ловить пришлось, силком тащить.

— Это ничего, правильно. А ну пошли!

Еремей Силуанович шёл, агрессивно стуча грубыми сапогами по полу с украшенной дорогим орнаментом паркетной плиткой. Он любил, чтобы в комнатах было много света, поэтому даже днём постоянно горели свечи. Их огонь бешено колебался от его движения. Приказчик семенил следом, прижав папку к груди одной рукой, и неловко крестясь другой. Они спустились на нижний этаж, дошли по коридору до угла. В полумраке скрипнула дверь:

— А теперь затвори-ка за собой, да поплотнее! — приказал барин.

Приказчик спустился в подвал, с большим трудом и лязгом закрыл массивную железную дверь, и слеповато осмотрелся по сторонам — после комнат со стенами, ярко расписанными золотом на белом фоне, он никак не мог привыкнуть к мраку. Наконец различил силуэты предметов пыточной камеры: посередине была раскалённая жаровня, огонь в которой раздувал угрюмый широкоплечий здоровяк с косматой бородой. Весь угол занимала дыба-ложа — большой стол с плашками-фиксаторами для рук и ног. К ней пристёгнутым лежал, извиваясь, какой-то несчастный в одном исподнем белье. Приказчик, конечно, не раз бывал здесь, и входил в число посвящённых в тайную жизнь хозяина дома, но снова приходил в ужас.

На столике были аккуратно разложены всевозможные щипцы и зажимы, предметы для прижигания раскалённым железом. На полу стояли огромные железные башмаки для сдавливания ног, рядом — коленодробилка и пресс для черепа. По стенам висели кольца с гвоздями на внутренней стороне, капканы, ручная пила с запёкшейся кровью на тупых зубьях. Он в ужасе сглотнул — не раз приказчик видел во сне, как и его за какую-нибудь провинность будут мучить здесь. О том, что в городском особняке столь уважаемого дворянина имеется камера пыток, знали только избранные. И никто, кто попадал сюда как жертва, живым уже не выходил. Потому и приказчик знал, какая судьба ждёт этого несчастного. Его причитания ничего не разбудят в барине:

— Еремей Силуанович, ваше сиятельство, прошу, не надо! Я верну, я всё обязательно верну, и с лихвой! Только отпустите! — верещал тот. И зря: с каждым новым словом лицо Солнцева-Загряжского становилось только суровее, окончательно теряя что-либо человеческое:

— Вот мой горе-братец, знаешь ведь поди ж его, Антоша который, так тот любит говорить, что будущее — за наукой, — и он жестом что-то приказал палачу. — Так, милок, и я тут тоже наукой занимаюсь. Вот, например, ложа-дыба, на которой ты сейчас возлежишь за свои немыслимые провинности… Так я за эти годы точно выяснил, что человека можно растянуть на ней аккурат на шесть с половиной вершков, — и злобно хохотнул. — А потом всё: мускулы рвутся! Нестерпимая, брат, боль, понимаю.

— Прошу вас, не надо!

— А разве тебя мои люди не просили по-человечески, по-христиански — верни Еремею Силуановичу долг! Ведь он, как человек верующий и богобоязненный, всегда идёт на выручку ближнему, ссуду даёт! Знаешь, сколько людей под Богом ходят, и за моё здоровье молятся, благодарят, что я выручил их, помог! А ты что? На сторону лукавого встал? Ну-ну, твой выбор. А за грехи надо перед Богом платить!

— Но вы — не Бог! — в отчаянии выкрикнул человек, и поперхнулся.

— Верно. Но я — его верный слуга, его орудие возмездия. Ты вот, негодяй, как много взял в долг, а добрый барин тебе поверил! И вразумлял, и ждал! А ты тянул! Вот и дотянул до того, что теперь твои жилы тянуть уж будем!

— Но у меня есть, есть добро, припрятано! Я скажу, где! Пусть ваши люди сходят и всё-всё возьмут, до гроша! Там много! Только не надо, не надо!

— Не нужны мне уж больше твои жалкие гроши. Ты перешёл порог, за которым уж нет прощения, а есть лишь справедливое возмездие Божие! — и барин широко перекрестился.

Когда палач собрался уже начать медленное изощрённое убийство, в железную дверь робко постучали. Еремей Силуанович разгневался — небольшой круг его преданных слуг, кто знал о тайной жизни хозяина, никак не мог в этот час потревожить его. За такое ослушание любой мог сам оказаться на дыбе, или примерить на шее удавку с гвоздями.

Барин подошёл к двери:

— Кто ещё? — рявкнул он по-медвежьи.

— Ваше сиятельство, никогда не посмел бы вас потревожить, но событие крайней важности. К вам пришёл весьма странный, и, как мне видится, важный господин. Он приезжий, сразу видно, не из наших краёв.

Это был один из редчайших случаев, когда слугам всё же разрешалось потревожить хозяина, если тот занят в пыточной камере. Еремей Сиуанович знал, что, коли вскроется его тайная жизнь, то от виселицы его не спасут никакие деньги. Лишь откроется, сколько человек он сгубил здесь, и всё… Ведь даже пропавшие крестьяне, которые в прошлом уходили в извоз, были тоже на его совести. Он сгубил их не за какие-то долги или огрехи. Ему нужны были жертвы, без пыток чувствовал себя разбитым, и будто его голову сжимали в прессе для черепа, а колени дробили на мелкие кусочки. А после длительной экзекуции становилось легко, хорошо, и потом мог часами играть с любимой дочкой, запуская паровоз в детской.

О любом посетителе, особенно не местном, слугам стоило тут же сообщать. Это мог быть кто угодно, но больше всего барин боялся сотрудников сыска и других представителей власти. Поэтому Еремей Силуанович не без жалости снял передник со следами запёкшийся крови, внимательно осмотрел себя, и, оставив пыточную, поднялся по лестнице. Тяжелейшую дверь он без труда распахнул и закрыл одной рукой.

Его самый преданный личный слуга был спокоен. А это значило, что внезапный посетитель, скорее всего, никакой опасности не представляет.

— Ну что там ещё стряслось? — рявкнул хозяин.

— Ваше сиятельство, к вам господин, по платью видно — иноземец. Он представился каким-то странным званием — обер-камергер, вроде бы. И сказал, что представляет некого герцога, который хочет посетить вас с визитом по одному очень важному делу. Теперь ожидает вас. Я, разумеется, не оставил его одного — с ним сейчас двое, развлекают разговорами. Не знаю, вроде бы всё чисто…

— Проверим, что за гусь. На меня посмотри, — и барин обернулся.

— Всё чисто, ни пятнышка.

— Да я ещё и не начинал. Ладно, посмотрим, кто это осмелился мне так грубо помешать… Приезжий, говоришь, с виду-то? Если какой-нибудь проходимец случайный, я вежливо провожу его. И вы все расшаркайтесь перед ним! А потом — не дайте ему далеко уйти! Ты знаешь, что делать!

* * *

Фока Зверолов был готов к тому, что в шахте ничего не видно, но надеялся на своё кошачье зрение — этот навык охотник тоже получил от прадеда Протасия. И теперь он осторожно, боясь оступиться, двигался ниже и ниже по покрытым сыпучей извёсткой ступеням и думал: кем же были старатели, пытавшиеся отыскать здесь несколько сотен лет назад золото? Насколько мог знать Фока, что в прошлом, что сейчас орудия у поисковиков драгоценного металла просты: лопата да кирка, а работа сложна до изнеможения. Здесь же, похоже, использовали какие-то невиданные не то что для прошлых веков, но и для века девятнадцатого приспособления. Удивляясь всё больше, Фока уходил в глубину, и в нос ударил едкий запах. Снова тот самый невыносимый тяжёлый дух, отголосок которого Фока Зверолов сумел уловить в далёких снах.

Ружьё держал наготове, и не зря. Лишь ступеньки окончились, и он с эхом от каждого шага двинулся по длинному круглому тоннелю, что-то большое — размером не меньше кошки, проскочило мимо сапог. Он пригляделся: крыса! Или нет? Зверь тоже замер и сидел, напоминая небольшого сгорбленного старика. Их взгляды сошлись, при этом глаза у обитателя шахты горели в полумраке двумя малахитовыми огоньками. Мгновение — и тварь бросилась, в прыжке метя зубами и когтями точно в горло.

Комнатную муху почти невозможно пришибить ладонью — улетит. А всё потому, что по-иному воспринимает время — то, что для нас лишь короткий миг, для неё растягивается намного дольше. Зная языки всех животных, насекомых и птиц, Фока Зверолов давно перенял у простых мух и этот навык. Потому во время прыжка мохнатого зверька он видел, как ощетинилась облепленная комками земли шкурка и напряглись мускулы. Охотник рассмотрел его от острых когтей лапок до кончиков тонких, как проволока, усиков, прежде чем повернул навстречу приклад ружья. Через миг безжизненное тельце отлетело и распласталось у ног охотника. Крыса это всё же, или нет — рассматривать не хотелось, важно другое?

«Что делать любой живой твари в этом диком запущенном месте? — подумал он. — То ли это существа тёмного мира, а может быть, главный привратник этого логова просто выращивает себе их на еду, словно цыплят…»

Фока брезгливо обошёл грязное обрюзглое тельце и продолжил углубляться в шахту. Становилось всё холоднее, тянуло сыростью, где-то вдалеке противно и однообразно капала вода. Охотник всё больше понимал, что зря так самонадеянно рассчитывал на зрение — впереди начиналась кромешная тьма. Нужно было заранее позаботится о каком-нибудь факеле — знаний хватило бы, чтобы сделать его из подручных предметов на входе в шахту. Он огляделся — уже поздно, кругом только земляные стены округлой, тянущейся вдаль шахты, дубовые обломки, проржавевшие изогнутые обручи, и… Фока нагнулся и поднял обломок человеческого черепа:

— Да, весьма странные дела творились здесь, — сказал он, и поразился, каким эхом разошлись его, в общем-то, негромко сказанные слова по всей шахте. Казалось, они обошли каждый уголок, и неожиданно вернулись к нему отголоском, став в десятки раз громче. Словно кто-то огромный шёл ему навстречу и проорал бешено:

— Дела творились здесь!!!

И он невольно присел — всё вокруг задрожало, сверху посыпалась земляная крошка, Фока ощутил, как песчинки падают на шею и противно, медленно скатываются за шиворот. Но охотник думал уже не об этом — впереди, в каких-то десяти-пятнадцати саженях длинные кривые когти прорубали новый ход сбоку. Огромное, жирное и будто пульсирующее тело с чавканьем прошло его насквозь. Существо прорывалось, разбрасывая комья размером с конские головы, и выдавливало из себя с кошмарным эхом, так что хотелось заткнуть уши:

— Кродо!

Фока понял, что был на волоске от гибели. Если бы его не задержала эта уродливая крысоподобная тварь, и он не склонился бы потом рассмотреть осколок человеческого черепа, то оказался бы точно в том месте, где только что прошёл этот гигантский крот. Слепой землишник и не заметил бы его, а легко перемолол огромными когтями, точно жито в зернодробилке.

Шахта, до этого напоминающая пустой склеп, вмиг ожила. Фока, как ни напрягал зрение, не мог различить, что делается впереди, но нутром ощущал там какое-то оживление. Что-то подсказало ему — отступай! Огромная масса собиралась воедино, словно кулак, и двигалась на него. Что это было? Может быть, сотни, и даже тысячи таких же крысопобных существ, как он убил только что, теперь медленно наступали на него? Если так, отбиться не было возможности.

Зверолов попятился, и уже через миг повернулся и бежал к выходу. Знал, что задержка хоть на секунду могла означать гибель. И потому мчался, видя перед собой тусклый, мелькающий свет выхода. Фока споткнулся уже на ступеньках, и, сделав сальто, приземлился на снег. Ружьё выпало у самого входа в шахту. Когда охотник обернулся, невольно отпрянул — из круглого узкого входа торчал огромный, покрытый землёй нос крота. Крот так сипло и так сильно вдыхал, что Фоку потянуло потоком воздуха, и он удержался, схватившись за кривоватый ствол сухого дерева. Зверь рычал и продолжал жадно внюхиваться. Своды шахты покачнулись. Фока упал на живот, подобрался ползком и схватил ружьё.

Эхо выстрела разрезало спящую округу. Выстрел донёсся до Петра, Уголёк вздрогнул и разжал.

— Успокойся, милый! — сказал Пётр, хотя ему самому стало настолько не по себе, что едва сдержал желание без оглядки покинуть это проклятое место. — Да что же там твориться такое? Привела же меня нелёгкая! — и он собрал все проклятия.

Пётр привстал, поднёс ладонь ко лбу и посмотрел на тропинку. Только через пару минут он заметил вдали бегущую фигуру. Не дожидаясь, крестьянин стал разворачивать сани. Фока Зверолов стремглав запрыгнул, и они помчались.

— За нами погоня, барин? — спросил Пётр, не оглядываясь.

— Да нет, — попутчик тяжело дышал. — Всё в порядке, не волнуйся. Сейчас это, тише давай, дай ружьё хоть зачехлю.

— Я слышал выстрел.

— Да, ну и что, — Пётр понял, что спутник ищет вариант, как соврать. — В общем, там у шахты был зверь какой-то странный, прятался в тени деревьев, я даже и не рассмотрел. Пальнул в него, и сразу назад.

— А я говорил вам, барин, не след ездить сюда, зря народ говорить не станет!

— Может, ты и прав. Определённо прав. А теперь поедем-ка в город! В самый центр, на площадь. В общем, к церкви давай!

Уголёк с трудом пробивался через снега, а вдали за их спиной раздавались истошные вопли:

— Кродо!

Кому бы они ни принадлежали, Пётр был уверен: так может кричать только смертельно раненое, в истошном гневе умирающее существо.

Глава седьмая

Дела минувшие

Антон Силуанович после ужина велел приказчику Пантелею не беспокоить его. Дом — и без того пустой и серый, замер. Влачащий безрадостные дни в нищете и забвении молодой барин долго стоял у окна и смотрел, как сумерки обволакивают тёмным саваном угрюмый зимний парк.

На память приходили, дразня и кусая душу, столичные дни — такие близкие, и далёкие, невозвратные теперь. Как много надежд было!

Никто не знал, что ему удалось избежать по-настоящему сурового наказания за вольнодумство только благодаря случаю. Как сейчас перед ним всплыл в памяти тот полдень, когда он должен был встретиться с друзьями, в их тесном тайной кругу собирались обсудить в очередной раз, как можно и нужно переустроить царскую Россию. Антон Силуанович не попал вовремя только благодаря тому, что мчался стремительно, понукая извозчика, и от такой спешки, налетев на придорожный валун, отлетело колесо и лопнула рессора… Извозчик кланялся в пояс и винился, что никак не может продолжить путь. Молодой барин, тогда не знавший трудностей, щедро отблагодарил лихача за старания, дав денег на ремонт. И пошёл пешком, на счастье своё — теперь-то он знал — не встретив больше попутного транспорта.

Успей же он, отправился бы на каторгу, как сотоварищи по кружку. Оказалось, в их сплочённом коллективе был всё же доносчик. Тот выдал всех, и только из-за отсутствия прямых обвинений и главным образом благодаря тому, что Антон Силуанович не явился на тайное собрание, его не арестовали, а сослали на веки вечные в глухие родные края…

Каждый вечер вспоминал друзей и думал, где же они, и каково им теперь? И как живётся иуде, предавшему их светлые помыслы и чистые свободолюбивые идеи? Наверняка теперь занимает какой-нибудь пост в Петербурге, такие, как он, только и нужны сейчас царской России…

Он всматривался в парк, и на миг показалось, будто там, среди снегов и осыпанных белой бахромой деревьев, стоит девочка. Неужели эта она, милое светлое создание с красивым именем Есия? Барин присмотрелся — нет, мираж, причудливая игра теней. Но воспоминание на миг осветило его уставшее осунувшееся лицо.

«Ради таких, как она, все беды и лишения пали на моих товарищей, и на меня, — подумал он. — Таких, как она, тысячи в России, и настанет и для них ясный день».

Антон Силуанович подошёл к полкам. Каждый вечер он коротал за книгами, но всё чаще и чаще чтение наводило только тоску. Даже самые светлые книги, особенно такие, как «Город Солнца» Кампанеллы, дразнили невозможными, немыслимыми горизонтами, своей несбыточностью. К тому же все прочёл не раз, а на то, чтобы заказать новые, совершенно не было средств. Он несколько раз пробежался глазами по корешкам, и вдруг взгляд остановился на чёрном переплёте.

«Что за книга, не помню совсем» — подумал Антон Силуанович и, пододвинув стул, встал и потянулся за ней. Пролистнув несколько страниц, удивился ещё сильнее — это была рукопись! Что-то вроде дневника, и автор — кто-то из предков! Открыв первую страницу и вчитавшись внимательнее, понял, что это записи его давнего-давнего пращура, Алексея Ильича Солнцева-Засекина, жившего ещё во времена самого царя Петра! Как же так могло случиться, что он ранее никогда не видел её, словно неприметная книжица пряталась всё это время?

Он окликнул Пантелея, и тот явился, посмотрел близоруко заспанными впалыми глазами. Выслушав барина, сказал:

— Нет, ваше сиятельство, я никогда ранее не слышал ничего об этом. Право-право, удивительная находка.

— Протопи печь и зажги мне внизу свечи, я, пожалуй, уделю внимание…

Судя по первым страницам, чтение вряд ли предстояло интересное — предок описывал, как проходили день за днём, в скуке и однообразии тянулись часы неспешного барского уединения. Приёмы редких гостей, обеды, охота… Рассказы о тех далёких временах к тому же были полны однообразных деталей — жизнь описывалась также скучно, как и, собственно, протекала. Радовало лишь то, что чтение это было новым.

Уединившись, удобно расположившись в глубоком кресле, молодой барин принялся листать страницы. И вдруг глаза его округлились, когда он дошёл до середины бытописания:

«Должно мне теперь сказать и о делах минувших, да приснопамятных. Был у нас с визитом гость странный — и одеянием, и речью, и сам собою необычен. Представился не кем-нибудь, а великим герцогом! Откуда столь высокому гостью да с таким диковинным титулом оказаться в местах наших захолустных — не ведаю, и спросить о том не решился.

Оказался я в некотором замешательстве. Чем же удивить, как развлечь столь неожиданного гостя? По этому случаю произошёл, несомненно, большой переполох в нашем тихом спокойном местечке. Предложили мы господину различные охоты и забавы, да только он великодушно отказался. Затем и выяснилось, что же привело его в наши захолустные непроезжие края. Золото. Вознамерился сей господин соорудить шахту, и нанять моих крепостных людей на такое вот немыслимое начинание. И бумагу с высочайшим царским разрешением показал, и отплатил щедро и сразу.

Тут бы радоваться впору, но впал я в некоторое уныние. И отказать нельзя, да и отправлять людей на труд сей тяжкий и неблагодарный не годилось. Откуда быть у нас золоту, коли до сей поры и малой крохи его не встречали?

Дело тихо, но пошло. Подрядились вполне с охотою многие лучшие мои люди на сию стройку, и отдали ей немало времени и сил. Управились всё же до поздних затяжных дождей и первого снежка, и тут и произошло такое, что памятно останется во все дни. Ведь, кроме того, что мне как хозяину добро дал денег сей великий господин, также щедро наградил и всех работников. Никогда такого они ещё не видывали, и вскружило головы сие подношение.

Запил, закуролесил народ, да так, что дым пошёл по дворам да дорогам! Обернулось лихое загульное празднование окончания работ на шахте кровавым похмелием, отчаянной поножовщиной по всем околоткам да закоулкам нашим. Отошёл народ наш только после того, как пришло мне усмирять его силою, вынужденно приумножив пролитую кровь. Долго ещё ходила сия чёрная буря промеж людей.

Горькую жатву пожали, как счёт произвели всех убиенных да калеченных. И что мне до награды денежной того господина, коль вышел мне великий убыток, и случился у нас на другой год большой недород по хлебам и голод. Не сразу, но одумались, отошли мои крестьяне, хоть поздно, да оторопь их взяла. Обернулось то добро герцога злом несусветным. Хотя, коли рассудить, не его руками, а своими же, будто разбудил он в душах нехороший огонь, тлевший там до поры и до сроку. Мне же в сем удивительнее всего вышло, что не мог я никак управиться со своими людьми, хотя допреж считал себя хозяином рассудительным, верным и справедливым.

По прошествии времени только разумею, что верным было бы и вовсе отказать тому великому герцогу под каким убедительным предлогом, и не допускать его до подобных начинаний в моей вотчине. Но и как отказать, коль бумага царская у него имелась.

И ещё одного уразуметь не могу, для чего сие строительство угодно было, и за что же так щедро угостил и потому разбесил народ этот господин, ведь никто из работников в той шахте золота не видывал, и итогом всему вышла пустота суть. Многое почерпнул я странного, и большей частию нелепого из рассказов моих людей, на той шахте подвизавшихся. Божатся они, что непрестанно во все дни труда сталкивались они с разнообразною чертовщиною — то звуки да стоны слышали какие, после коих непременно кто из работников пропадал безвозвратно. И смех, и вой, и скрежет слышали, и пугающие глухие звуки некоего звериного нутра.

Уехал тот великий герцог из наших мест, как и не бывал, а след дурной остался, как и шахта, ныне никому, само собой, не потребная, и потому пребывающая брошенною».

Антон Силуанович отложил рукопись на мягкий валик кресла и долго сидел, почти не моргая глядя на пульсирующий жар в печи. Пантелей — вот странность, протопил сильно, чего раньше с ним не случалось, ведь этот скряга дорожил всем, даже дровами! Было так душно, но по спине бежал противный холодок, и молодой барин ёжился, сняв пенсне и нервно потирая переносицу. Он думал о картине с золотым кротом, что висела в кабинете на верхнем этаже. Представилось, что описанный две сотни лет назад загадочный герцог стоял сейчас там, рядом с ней, в своих дорогих заграничных одеяниях, и от грозного взгляда картина ожила, и землишник сошёл с неё грузно. Вот-вот он начнёт двигаться, ломая и круша всё в узком для него пространстве, а потом слепо найдёт путь к лестнице, съедет с неё огромной тушей, ломая ступеньки и осыпая бетонную пыль, а потом ворвётся сюда…

Ещё сам до конца не понимая как, младший Солнцев-Засекин увидел пугающую связь между этой картиной и прочитанным о шахте и странном госте, что бывал здесь когда-то, в забытую давно эпоху… Вспомнил он и сегодняшние занятия, слова старика, и выходило, что молва народная имела под собой какую-то почву. И почва эта теперь будто тряслась, ходила ходуном под его старым особняком.

Антон Силуанович сжал веки, в голове кружилось. Вот он откроет глаза, а перед ним — чудовище, и его грозный хозяин.

— Уморились совсем, ваше сиятельство! — он очнулся, и увидел скучное и обвислое, как у помятого кота, лицо Пантелея. — Поднимитесь лучше наверх, там посвежее будет вам. А, если желаете, можно уже и на покой — кровать я приготовил.

— Хорошо, — не сразу ответит он, и ушёл, покачиваясь.

Рукопись осталась лежать открытой на валике старого кресла, и Пантелей, проводив взглядом барина и усмехнувшись, перевёл взгляд на неё.

* * *

Зимний день и не заметишь — вот, казалось бы, зачинаться только начал, солнышко проглядывает, а уже и на убыль пошёл.

— Милый человек, надобно бы нам в город поспеть, в церковь, к концу службы — но быть! — сказал спокойно человек в странном одеянии, когда вернулся.

«Неужто помолиться решил, или свечу поставить, требу какую заказать? — перебирал в голове Пётр, понукая коня. — Не похож на богомольца-то».

Петра так и подмывало спросить о чём-нибудь этого дивного барчука-охотника, но заговорить он больше не смел. Так и протянулся в скучном молчании под монотонный звон бубенцов их путь до самого Лихоозёрска. И, когда подъехали к церкви, услышали они ровный, звонкий перелив колоколов в неподвижном зимнем воздухе. Укутанные бабы шли гурьбой после службы, поминутно оборачиваясь и крестясь на медовые маковки, поблескивающие на закате.

— Пожалуй, на этом отпущу тебя, мил человек! — сказал охотник, и протянул ещё одну монету. — Ловко мы управились, добрый ты оказался извозчик, таких ещё поискать!

Он перемахнул через плечо чехол, убрал ладонью льдинки с рыжих усов:

— Всё же, лучше никому не сказывай про меня, куда возил, что слышал, если слышал вообще что, конечно, — он усмехнулся. — Оно так спокойнее будет… Поверь, и мне, и тебе.

И, обернувшись у церковных ворот, добавил зачем-то:

— Какой у тебя всё же славный конь! Как по сугробам идёт, словно зверь какой! Я уж думал, перевелись такие, только встарь и были. Береги его, а пуще того сам берегись! Если кто такой же с виду странноватый, вроде меня, да при деньгах появится тут и предложит что, откажись наотрез, мой тебе совет!

Пётр сглотнул, когда до него донеслась последняя фраза:

— А то не сносить тебе головы!

…В храме уже никого не осталось, было пусто и тихо. Свечи потушили, и густо пахло восковым дымом и ладаном. Последние закатные лучи опускались через высокие окна, высвечивая кружащиеся пылинки. Они отражались на золочёных окладах и преломлялись так, что лица святых казались чёрными.

— Вам ещё чего нужно? — с досадой и даже злостью сказал визгливым голосом дьяк Евтихий. — Служба окончена, поздно явились, мне закрывать надобно!

Фока снял лисью шапку, погладил её, словно живое существо. Дьяк пока не видел его лица, но вот охотник сделал от входа несколько шагов к центру, где на аналое стояла праздничная икона, и сухощавый церковный служитель икнул от страха, попятился:

— Нет, я как раз успел вовремя, Евтихий, сын Никиты, потомок Геласия. Я пришёл. Ты ждал меня?

* * *

Еремей Силуанович сжимал в своей большой, как медвежья лапа, ладони украшенную старинными вензелями плотную карточку, и удивлялся невиданному типографскому качеству:

— Сие моя визитная карточка, ваша милость! — Гвилум, окружённый внимательными, напряжёнными слугами лихоозёрского барина, сделал почтительный старомодный реверанс, при этом саркастически ухмыляясь и поблёскивая глазами из-под чёрных бровей.

«Прям как у ворона зеньки-то!» — подумал Солнцев-Засекин, негласный хозяин этих мест, повертев неловко в пальцах картонку:

— Признаться, никогда ранее таких красивых и диковинных вещиц не видывал. Так вы, сударь…

— Изволю служить в должности обер-камергера, в точности как там и отмечено…

— Признаться, мы люди простые, совсем можно сказать… В наших палестинах и не слыхивали о том, что сегодня ещё где-то состоят на службе в таком, кхм, чине.

— Я человек не государственный, а нахожусь в подчинении у господина весьма знатного рода — благородного, известного, доложу я вам. Мой господин — великий герцог, и он имеет честь сегодня оказаться проездом в ваших краях.

— Великий герцог, надо же, ну как в сказке какой! — усмехнулся недоверчиво Еремей Силуанович, и протянул обратно визитку.

— Что вы, что вы, это вам на вечное, так сказать, пользование!

— Да, но зачем?

— Даёт возможность связаться со мной. Если я буду нужен вашей милости, и захотите передать что-либо моему господину, просто соизвольте взять в руки сию визитку, потрите чуть, и в скорости, как только позволят мне обстоятельства, я непременно окажусь к вашим услугам…

«Ерунда какая-то! — подумал барин, убрал визитку в карман, и посмотрел на слуг. Те недоумевали не меньше.

«Умом тронутый какой явился? Но это даже и хорошо, я уж боялся — кого ненужного принесло в такой… неудобный час», — барин не отпускал мысль о том, что в пыточной подвальной комнате висит подвешенный должник. Если тот крикнет истошно — стены массивные, вряд ли звук пробьётся, но кто знает…

«Вот отвлёк, мерзавец! Ну ничего, окажешься у меня в руках, испытаю на тебе одну новиночку!» — подумал барин, и посмотрел в глаза Гвилума. Они были глубокими — и такими, что Еремей Силуанович испугался их! Никогда ранее такого не случалось! Этот странный гость будто всё знал о нём, и даже прочёл последнюю мысль, ехидно посмеявшись.

— Чем же я могу служить? — наконец выдавил хозяин.

— О, не извольте беспокоиться, служить готов именно я! — Гвилум снова сделал реверанс, и барин недовольно цокнул языком. Ему стал надоедать этот нелепый концерт со светскими условностями.

Гвилум поджал ладонью смолистую бороду и распрямился после поклона, насколько позволял горб, и достал из-за пазухи свёрнутую трубочкой бумагу. Протянул её барину.

Слуги вытянулись в смирном молчании, когда Еремей Силуанович развернул свиток. Они хорошо знали хозяина — если у него начинает слегка трястись плечо, верный знак близкого гнева. Если не на горбе этого чудаковатого гостя, то уж на их спинах точно выместит он потом всю злобу! Но они выдохнули, увидев, как распрямились морщины на суровом лице барина:

— Неужели? — воскликнул он. — Но как? Я же искал! Я сбился с ног в поисках! Я столько многолетних накоплений своих вложил на поиски без пользы, всё перевернул, всё! Меня уверяли, что эта бумага потеряна!

Его плечи затряслись, но теперь это значило крайнюю степень возбуждения, близкую к восторгу:

— Да что же мы тут стоим! Не извольте гневаться на моё нечаянное такое… я, смею уверить, гостеприимный хозяин, и всегда рад! Милости прошу пройти со мной, и всё обсудить, а после отобедать! — и он громко, словно лая, дал короткие распоряжения, так что слуги за миг разбежались исполнять.

— Не стоило так беспокоиться, ваша милость! — сказал Гвилум, грузно переваливаясь по лестнице вслед за хозяином. — Мне поручено обсудить с вами некоторые детали, и тут же явиться на доклад к моему господину. Искренне буду рад отобедать, но в случае приглашения нас с великим герцогом…

— Непременно, безусловно, конечно же! — Еремей Силуанович пропустил вперёд гостя и, бросив острый взгляд в разные концы длинного пустого коридора, глухо захлопнул массивную дверь своего кабинета.

Глава восьмая

Тайна старой шахты

Вечером отец вернулся, завершив благополучно работу в извозе, и конское ржание у ворот стало главной радостью для Есии после долгого дня. Она так переживала, особенно после того, как на занятиях у Антона Силуановича стали говорить о старине и шахте. Девочка была уверена, что папа оказался там, и его жизни грозит опасность. Но вот он вернулся, цел и невредим, и можно вздохнуть спокойно.

Пётр был необычайно весел, много шутил, раздавая жене и дочерям подарки. Жена Ульяна старалась улыбаться, но что-то поменялось в ней. Может быть, сказались долгие переживания, бессонница, но выглядела хозяйка дома сухой, измученной. Лицо стало бледным и натянутым, будто кто-то стёр с него все краски. Пётр же этого не замечал, радовался возгласам старших дочек, да приговаривал:

— Всё вам, всё вам, смотрите, сколько накупил всего! Сегодня подвозил… одного барина, так он так щедро расплатился серебром, что я теперь всех, милые мои, одарю, хоть трижды! Как в сказке! Это тебе, Фёклушка, ты же у меня, старшенькая моя, считай, невестушка, а ну-ка, примерь нарядец, впору ли будет? А то, у отца глаз востёр, я видел же, что прям по тебе шито-кроено!

— То золотом, то серебром платят, что ж это такое получается? — говорили негромко Ульяна, потому её никто в гомоне и не услышал. Она отошла в сторонку, где стояла младшая:

— А ты что там скукожилась вся, Есюша, а ну-ка, иди сюда! — подозвал Пётр. — Смотри, что тятька тебе привёз! Ай, какие, прям на твои белые ноженьки!

Есия примерила красные сапожки из мягкой кожи — оказались в пору:

— Ни у кого таких нет, а у тебя будут!

— Будешь ходить с красными ножками, как петушок! — посмеялась старшая.

— А ну перестань, ох, я тебе задам! — строго пресёк отец, и обратился к младшей. — А ты выйди, пройдись по двору, как они тебе будут, не холодно ли ножкам? Если холодно — то быстрей в дом! А так скоро тепло придёт, весна, раздолье, и мы уж так заживём, как никогда не живали! Уж поверьте, милые мои девчушки!

Фёкла гоготала от радости, а Дуняша, получившая в подарок мешочек сладостей, посасывала петушка на палочке, и непрестанно поддакивала старшей.

Во дворе совсем стемнело, и Есияя пошла по дорожке, ведущей к хлеву. Смотрела под ноги, и казалось, что яркие сапожки светились на фоне тусклого снега. Она не могла понять — почему же ей не радостно, как сёстрам? Девочка, как и мама, радовалась только тому, что тятька вернулся невредимым, а остальное вызывало почему-то лишь непонятную, гнетущую тревогу, которая только нарастала. И, будто подхватывая её тревожное настроение, из хлева послышался сдавленный глухой плач. Никто из животных таких звуков издавать не мог, но кому быть там, и тем более рыдать в столь поздний час?

Есия скрипнула дверью, осторожно повела глазами в темноте, и всё живое там на миг замерло, будто девочка застала врасплох своим внезапным поведением. Пройдя к стойлу, она увидела маленького косматого старичка. Удивилась — лапти на кривых ножках спутаны, смотрят носками в разные стороны, а тулупчик, подпоясанный ремнём с подковкой у круглого пузика, вывернут наизнанку. Дедушка сидел на жёрдочке, расчёсывал расписной деревянной скребницей густую смолистую гриву Уголька, орошая её слезами. Девочка заметила — у этого странного человечка было шесть пальцев, а вместо обычных ушей — мохнатые, и точно такие же, как у лошадей.

Сердце Есии дрогнуло, и вырвалось чуть слышно:

— Ой!

Дедушка кубарем перевернулся на жёрдочке, точно ловкий скоморох, и вмиг вернулся к прежнему положению:

— А, это ты, Есюшенька, а я что-то совсем уж сопли распустил на старости лет, чуйку потерял, не успел схорониться!

— Кто вы, дедушка? Я вас совсем не знаю!

— Милая моя, так я же — Вазила, конюшник! Слышала, поди, про меня?

— Вазила? Конечно! В сказках маминых было…

— Какие сказки! Я, как видишь, есть на самом деле, только ты про то никому, смотри, не сказывай! Тебе-то я готов показаться, ты девочка добрая, одна такая, у отца-то. А я, что я? По нём, по тятьке твоему, горемычному, плачу, слёз унять нет мочи. И по Угольку нашему милому — тоже. Ох, и уготовано им… И тебе, родненькая, и тебе, — конюшник посмотрел на неё, и Есии показалось, что вместо глаз у дедушки — большие, пришитые грубыми нитками пуговицы.

— И моё сердечко тоже чует беду, дедушка…

— Ох, — Вазила выдохнул пар, и в клубах заискрились снежинки. — Как бы знал хозяин, какая страшная, косматая беда на двор к нам пожаловала! Пришла вон, у воротин стоит, покачивает их костистыми лапами, зырит одним глазищем своим горящим. Я ведь, красавица ты наша, не один век прожил, и всё опять, выходит, повториться должно. И рад бы что поменять, да мал и слаб я больно. За конём да порядком по двору следить — вот и вся моя забота, а дальше не суйся, а то ведь такие силы, такие ведь грядут. Раздавят, и мокрого места от меня не останется!

— Может, я смогу уговорить тятьку…

— Эх, да что пытаться, Есюшенька, пустое всё. Навряд тебя послухает. Вскружили ему головушку так, что вскоре уготовано ему будет потерять её вовсе.

Старичок помолчал, и добавил:

— Всё опять повторяется, как встарь. Снова эта сила явилась в наш мир, и нужен ей для дел её и твой тятька, и конь такой вот масти, как наш Уголёк. Я же ведь так вот гриву на прощанье расчёсывал, другому славному коню, пару сотен лет назад тому было, при Петре-государе…

Конюшник ещё долго охал:

— Но ты не печалься пока, раньше сроку-то, девочка! Вон, и сапожки у тебя теперь есть какие славные! Ещё предстоит тебе в них путь немалый прошагать. Знаю, знаю я о тебе — дар будет. Научишься ты с нашим братом, который для других невидимый, дружбу водить. Но как же нелегко тебе эти познания дадутся! Что ж я, ною тут… Дел невпроворот! А ты иди, иди себе, а то ведь, неровен час, начнут ещё искать!

Есия вышла из хлева и зашагала к дому, а плач и стоны за спиной не умолкали. А, когда воротилась к теплу, удивилась пугающей тишине. Все же только радовались обновкам да сладостям, а теперь будто все ушли!

Мама лежала — бледная, вмиг осунувшаяся, а отец и сёстры окружили её в молчании:

— Доченька, подойти до меня, голубушка, наклонись, хочу тебя в последний раз рассмотреть, — еле слышно сказала Ульяна. — Я ведь вот-вот умру…

* * *

Молчаливыми свидетелями их напряжённой беседы были только старинные иконы. Евтихий, не смея поднять глаз на незваного гостя, кряхтел, утирал влажный красный рот длинным рукавом, переводил блуждающий трусливый взор то на одного, то на другого святого, и в каждом тёмном лике читал немой укор:

— Так что же ты, выходит, смалодушничал? Ты — сын Никиты, потомок самого Геласия? — Фока уже не в первый раз с холодной точностью перечислял длинную родословную дьяка, и каждое имя сыпалось, словно камни, от которых не укрыться:

— Да говорю же, что приехал я в нужный час, всё, как и было мне завещано… к тому распроклятому трактиру, и всё в точности и увидел — горел там огонь, горел! Зло так, пугающе, аж мурашки по коже.

— Вот и ты струсил!

— Да нет же, нет! Не в том вовсе дело было! По-другому всё оказалось. Остановился я, значит, на самом перекрёстке, а там одна лошадь уже стоит, да и ещё крестьянин подъехал на расписных таких санях. Конь у него чёрный, видный собой весь. Ну и я, и я, — Евтихий поперхнулся и начал икать, выпучив по-рачьи глаза. — Вот я и не решился войти, повернул сани, да и вернулся к себе. А как быть, если всё сложилось не так, как мне мои сродники завещали, они мне ничего не говорили, что я там не один буду…

— Да замолкни ты уж! — огрызнулся Фока.

В наступившей грузной тишине дьяк не знал, как оправдаться. Он трепетал перед гостем, сжимавшего в руке чехол — явно с оружием. Мысли блуждали судорожно, и дьяк пытался, словно тонущий, схватиться хотя бы за какой-нибудь довод:

— Ничего мне ни дед, ни отец о том не сказывали! Мне след было одному там оказаться! Свести знакомство с неким господином, войти в доверие, чтобы попасть на службу…

— Эх ты, жалкая твоя душонка! — брезгливо перебил Фока. — От предков передавалось мне, что я — Фока Зверолов, должен выследить и свести этого лютого зверя в обличии людском, а ты, ты! — он ткнул в грудь Евтихия, и тот невольно отшатнулся, задев головой лампаду, масло пролилось за шиворот. Дьяк с трудом подавил крик. — Именно тебе было уготовано стать его возничим, и суметь задержать его под любым предлогом, чтобы помочь мне одолеть его. Но вот теперь и скажи мне, такое ты отродье, недостойное славных предков, как мне быть?

— Уверяю, этот крестьянин непонятно как появился, должно быть, произошла какая-то странность! Да это он во всём и виноват, не я! Поверь мне, славный охотник!

— Брось эту мерзость, ещё сапоги мне вылежи, отродь! — Фока уже с трудом удерживался. И только взгляд на иконы немного его успокоил. — Ладно… Я, верно, знаю крестьянина, о котором ты тараторишь. Эх, зачем его только отпустил до сроку. Если бы он меня дожидался там, у ворот, как бы всё хорошо сложилось!

— Да он, поди же, из Серебряных Ключей, знаю его! Дети его тут крещены! Звать Петром, найдёшь легко! Дело-то — нехитрое!

— Нехитрое дело тебе было доверено, но почём зря! А ты в самом зачинке его провалил! — он выдохнул. — Лучше скажи мне, ты слышал что про Кродо?

— Про гигантского крота, обитателя шахты? Знамо дело! О нём отродясь говорят, байка такая местная, страшилка для детёв…

— Несколько часов назад я убил Кродо.

Евтихий сглотнул.

— И у меня больше нет ни одной заговорённой серебряной пули, чтобы разить тех, кто явился оттуда, — и он посмотрел вниз. — Как нет и времени.

Фока порылся в карманах, и извлёк горсть монет:

— Слушай, отродье, раз ты провалился, но хочешь жить, соображай-ка быстро, где я могу это всё переплавить хотя бы на одну пулю…

* * *

Еремей Силуанович любезно пододвинул Гвилуму кресло, и тот, долго и степенно отказываясь и выполняя множество других старинных условностей, всё же опустил круглый зад, положив руки на пухлые подушки.

«Точно крылья они у него, надо же!» — подумал барин, и перешёл сразу к делу:

— Говорю я, значит, что совсем уж сбился весь с ног в поисках этой бумаги, ведь без неё, как чернильные души в конторах настаивают, мне никак не оформить моего права на владение шахтой. Знаю по отголоскам только, по редким семейным рассказам, что строилась она во времена, когда мой славный предок владел этой землёй, а, стало быть, и имею я на неё полное право. А им, по новым порядкам, нет-нет, а подай же бумагу!

— Безусловно, имеете право! — прокряхтел Гвилум. — И одна из целей визита моего господина в ваши края — помочь восстановить это право!

— Вот как! Какой милостивый господин!

— О, не извольте даже сомневаться! В этот непростой век это так важно — помогать людям! Паровозы шумят, скоро самоходные повозки появятся, и время так ускорилось! Но так легко стало утерять всё простое, важное, человеческое!

— И не говорите! Я, знаете ли, человек старых убеждений, ничего хорошего во всей этой свистопляске не нахожу. Вот, казалось бы, столько всего хорошего пришло в нашу жизнь? А что видим в итоге — забвение духовности, былых устоев. Душегубство процветает!

— Именно! — Гвилум подмигнул, и барин невольно сглотнул, ему показалось, что собеседник видит его насквозь, и поэтому ехидно посмеивается.

— Мой господин — великий благотворитель, и потому совершает добрые поступки безвозмездно, и вам готов помочь.

— Прямо таки без корысти? Хотя, признаться честно, с обретением прав на эту шахту у меня будет только больше суетной волокиты, но мне хочется, чтобы всё, находящееся в моей вотчине, было оформлено по закону, на меня. Для прямой пользы.

— А вот тут вы неправды, милостивый сударь. Отнюдь дело обстоит совершенно не так. Шахта вовсе не бесполезна, иначе зачем мне отвлекать вас по пустякам? — Гвилум, вновь старчески покряхтев, полез за пазуху, и достал мешочек. Протянул его. Еремей Силуанович удивился, но подошёл и взял. Ослабив узелок, он высыпал на огромную ладонь блестящие крупинки:

— Что это? Не иначе как золото?

— Не извольте сомневаться. Уверяю вас — самое чистейшее золото, какое только может быть в природе земли. И происхождением своим оно обязано шахте, о которой вы изволили великодушно вести со мной речь. Да, и не говорите, злой век, поддельный во всём, бумажный, и чиновничий. Но с помощью бумаги, что имелась у меня, а теперь находится в вашем распоряжении, вы без труда получите в собственность шахту, а значит, и всё, что хранят её глубины.

— Но… как? Это безумие — пытаться там искать золото после стольких безуспешных попыток? Где же оно там?

— Ответ на этот вопрос, конечно же, имеется, и точный, — Гвилум блеснул глазом. — И находится он… точнее, висит на стене в запущенном имении вашего родного братца.

— Вот что? — Еремей Силуанович заходил по кабинету, словно зверь в клетке. Было трудно понять, какая сила захватила его — нервное возбуждение, или тёмное озлобление. — Уж не хотите ли вы сказать, что он встанет на моём пути, и мне придётся делиться с этим несчастным кривым отпрыском нашего рода? Он не знает цены золоту, и промотает его! Нельзя допустить, чтобы хоть крупинка достанется этому вольнодумцу! Страшно представить, что будет со всеми нами, с нашей державой, если такому выпадет шанс владеть богатством!

— Полагаете, он потратит его, — Гвилум огляделся, как будто их кто-то может услышать. — На совершение какого-либо государственного злодеяния?

— Не иначе! Он же бунтарь! И потратит добро, которое по праву принадлежит нашей семье, а значит — мне как старшему представителю рода, на организацию мятежа.

— Вы, я смотрю, человек благоразумный. Да, этого как раз и нельзя допустить. Никак нельзя, милейший Еремей Силуанович!

— Теперь я всё понял, — барин наклонился к собеседнику. — Можете не отвечать. Вы, должно быть, член какого-то тайного общества, близкого к нашему государю, и горите желанием сохранить царский трон и вековые устои Руси?

Гвилум невольно рассмеялся, потёр ладони и слегка кивнул. Было трудно понять, соглашается ли он на самом деле, но Солнцеву-Засекину этого было достаточно. Всё складывалось настолько хорошо, что трудно и представить лучше:

— Скажите же конкретнее, как мне отыскать золото в этой шахте? Как и где мне найти ответ в усадьбе моего братца, которую он так бездарно запустил?

— О, об этом вы непременно узнаете, и очень скоро, если соблаговолите встретиться с моим господином — великим герцогом!

— Непременно встречусь! — Еремей Силуанович сжал мешочек, глядя на ладонь бешеными глазами. — Приезжайте сегодня же вечером! Мой дом хлебосольный, славится гостеприимством, и как раз именно на вечер намечено увеселительное мероприятие для лучших людей нашего города. Или, если господин пожелает, я могу встретиться с ним без свидетелей…

— В этом нет нужды! О, сливки вашего прекрасного общества, это так замечательно! Мой господин как раз хотел бы взглянуть на этих милых людей! Более того, милостивый сударь, я вас попрошу — никого не обойдите вниманием, зовите всех-всех, кого только сочтёте достойными!

— Не извольте сомневаться! Люди, отвечающие за все вопросы бытования нашего славного Лихоозёрска, непременно будут к назначенному часу!

— Вот и славно! — Гвилум с трудом встал. — Как у вас всё же уютно, благостно здесь, но мне, увы, пора! — он поклонился и уже пошёл к выходу, но задержался. — Впрочем, совсем забыл! У меня будет до вас одна маленькая просьба, так скажем, не откажите в малейшей услуге. И пусть она останется в тайне между нами!

— Не извольте сомневаться! Буду рад сделать всё, что в моих силах! — и грозное лицо Еремея Силуановича исказил кривой звериный оскал.

* * *

Антон Силуанович не сразу нашёл в себе силы, чтобы подняться наверх. Шёл по лестнице, покачиваясь, словно спешил покинуть трюм в сильный шторм. И он не знал, какая неведомая сила, зачем и почему манит его туда. После чтения рукописной книги нестерпимо захотелось посмотреть на картину с изображением золотого крота. Казалось, что вот-вот — и откроется какая-то неведомая тайна, которая перечеркнёт его безрадостную жизнь на «до» и «после».

Тихая зимняя ночь окутала всё вокруг. Быть может потому, что Пантелей так сильно протопил печь, тепло поднялось вверх, и разукрашенные зимними узорами окна оттаяли. Свет луны холодно, безжизненно освещал картину. От этого золотые тона на ней стали бледно-кровавыми, пугающими. И крот — как впервые с точностью показалось — был убитым! И не крот уже это: округлое тело в свете ночной владычицы неба выглядело, как бесконечно глубокая и глухая пещера. Лапы превратились в ответвления шахты, и каждый коготь на лапах стал путями, уводящими в бесконечные подземные катакомбы.

Да что же это, как если не!..

— Это! — Антон Силуанович сделал шаг назад. — Это!

Да, перед ним был не плод воображения художника из далёкой эпохи…

— Сие карта, она хранит тайны путей шахты! — раздался спокойный голос, но в полной тишине он прозвучал, как грохот камней. Звук прошёлся по пустым комнатам, и вернулся эхом назад.

Молодой барин тысячи раз слышал этот голос — это говорил Пантелей. Но, повернул голову, Антон Силуанович вместо привычной фигуры старого приказчика увидел большого серого кота! От слуги, что служил верой и правдой столько лет, остались только рваные бакенбарды. Глаза казались знакомыми, уставшими, но теперь горели тускло-жёлтым светом, напоминая огоньки керосиновых ламп.

— Что… что с тобой? — не сразу обрёл дар речи молодой барин.

— Не волнуйтесь, и не бойтесь. Вы забыли внизу это, а такими драгоценными предметами разбрасываться не стоит! — спокойно сказал кот Пантелей — иначе и назвать его было нельзя. Он промурлыкал что-то невнятное, и протянул в лапе рукописную книгу. Антон Силуанович обратил внимание, как крепко тот сжимал её чёрными когтями. — Всему свой час, как любит повторять мой благородный господин, который наконец-то вернулся к нам, чтобы мы все могли соединиться! — и в животе кота гулко заурчало. — Вы недаром ранее никогда не встречали этой книги, в мои обязанности входило не только следить за вами, но и до времени хранить эту важную реликвию! Я — один из Вестовых Хаоса. Мне долго приходилось скрывать это от вас, живя бок о бок.

Кот подошёл ближе, заслонил собой картину, и свет луны упал на его фигуру. В другой лапе Пантелей сжимал трость. Ступал он бесшумно на мягких лапах, а вот тростью постукивал так, что на каждый удар отзывалось сердце. Мгновение — и он вновь исчез в темноте, а луна продолжила освещать изображение золотого крота.

— Обратите внимание и запомните — вот здесь! — и кот ткнул тростью в золотую точку на голове крота, а затем провёл к брюху, словно разрезал. — Здесь веками хранится то, что по праву должно принадлежать вам, мой милый сударь! Вы прошли столько тягот, честно, не испачкавшись, сумели преодолеть все испытания, и показали не раз, что знаете цену таким вещам, как достоинство, честь, отвага, решимость, верность долгу и друзьям. Не скрою, мне было поручено внимательно проследить за вами, и я без тени сомнения теперь готов доложить моему господину, что вы заслужили добро! И вы его получите!

— Пантелей! — не сразу ответил барин. Он прижался к рядам полок, и несколько книг упали на его голову. Антон Силуанович отмахнулся от них, словно это были летучие мыши. Страх, что в деревенской глуши можно пошатнуться умом, похоже, стал реальностью. — Пантелей, слышишь меня! — выкрикнул он, как будто бы их разделяла пропасть. — Если это всё только не наваждение! Я не имею желания знать, кого ты дерзнул назвать своим хозяином! Странно слышать, что ты, постоянно находясь рядом, на самом деле всё время прислуживал кому-то другому! Как ты мог? Так вот, передай тому, кто послал тебя ко мне, что я вовсе не нуждаюсь в его золоте! Мне ничего и ни от кого не нужно!

— Нет, золото принадлежит именно вам по праву наследования, — спокойно ответил кот со скучной мордой. — По праву, так сказать, рода.

— Нет, нет и нет! У меня есть старший брат!

— Сейчас как раз выясняется также, достоит ли он, — Пантелей потёр когти о мохнатую грудь, посмотрел на них сквозь свечение луны. — Думаю, вряд ли тот пройдёт испытание.

— Это золото должно принадлежать народу!

— Душенька вы моя, барин, о чём вы? Кажется, вы не здоровы? — промурлыкал тот в ответ. — Если вы не поспешите, то золотом и правда, может статься, завладеет ваш отчаянный братец. Тот ещё дуралей! А тот ой как стремится к этому! Уже сейчас, в сию минуту, извольте знать! И если он завладеет такими неслыханными сокровищами, то страшно даже представить, какая катавасия из этого последует! Уж я то знаю, мяу, толк в катавасиях! Как он распорядится таким неслыханным добром? На что употребит? Из истории уже известно, сколько морей крови пролито из-за сладкого сияния этого металла! — и он вновь обернулся к картине. — Вот и Кродо, братец мой милый, чует сердце, уже пал на этой жуткой войне.

«Нет, это снится, это бред! — у Антона Силуановича тряслись руки. Он судорожно схватил себя за щёки и ущипнул. Боли не должно быть! Невольно вскрикнул и посмотрел на ногти — на них была кровь.

— Зачем же истязать себя, совсем неразумно! — покачал головой Пантелей. — Впрочем, ваше право решать, как поступить дальше. А мне пора, милостивый сударь. Прошу меня по великой вашей милости отпустить, более я, к огромному сожалению, уже не смогу служить вам, как делал это все годы. Должен признаться, были то прекрасные годы! Что стоят нищета и забвение, нехватка всего и вся по сравнению с тем, что мне выпало наблюдать становление такой прекрасной личности, как вы! Что может быть лучше? Только долгожданная встреча с нашим великим господином герцогом! — и он вновь с возбуждением посмотрел на луну.

Помолчав, кот добавил:

— Если же вы всё-таки проявите благоразумие, то уже совсем скоро легко сможете нанять хоть тысячу таких же примерных слуг, как я! Да что там, как я! Вам будут рады находиться в услужении молодые и проворные слуги, ммм… девицы даже! Мяю!

И он, низко поклонившись, растаял в темноте, как и не бывал. Антон Силуанович упал, поджав под себя ноги и, прислонившись спиной к книгам и обливаясь холодным потом, смотрел на золотую точку, украшающую голову крота на старой семейной картине.

Глава девятая

«Я весь к вашим услугам…»

Они шли берегом протекающего извилистой змейкой вдоль Лихоозёрска незамерзающего ручья, к нему спускались вытянутые огороды. Пробиваясь по глубокому снегу, Евтихий не раз умолял изменить путь, уверяя, что в столь поздний час можно было просто пройти тёмными улочками, и никто бы им не встретился. Его чёрные длиннополые одежды не были предназначены для столь отчаянных прогулок, но охотник, казалось, и не слышал его реплик. Когда же дьякон стал ныть непрестанно, тот прервал:

— Тише ты! Даже тут могут услышать!

— Да чего там! Мы же не лихие люди какие-нибудь!

— Я одним видом своим могу вызвать вопросы! — ответил Фока.

— А нельзя было одеться как-то скромнее, неприметнее, что ли?

— Ты — дурак, а я — охотник! Лучше под ноги смотри! И так уже по твоей милости всех собак окрестных подняли!

Истошная псиная брехня действительно не смолкала. Евтихий посмотрел в сторону домов, которые виднелись отсюда тёмными неровными контурами крыш. Красноватая, будто вся в кровоподтёках луна покрывала снега бледной синевой. Он обернулся, и посмотрел на свой неровный след. Каждый шаг был отмечен: где тот проваливался и уходил в сугробы по колено. Этот же странный человек с расписным чехлом за плечом вовсе не оставлял следов, а будто плыл над бугристой пеленой.

«Как волк матёрый! — подумал Евтихий. — Хотя и тот ведь наследит!»

И тут на взгорке предстал именно он — волк! Так показалось дьякону. Ощетинившись, с грязной свалявшейся шерстью, зверь осматривал округу, длинную полоску ручья, жадно вдыхал рваными ноздрями, а затем наконец увидел их! Он стремглав рванул вниз, разбрасывая когтистыми лапами снежную пыль.

Всё закончилось также стремительно, как и началось — Фока заслонил собой Евтихия, молча вытянув ладонь. Внезапно поднялся и сипло запел ветер. Казалось, что вокруг руки охотника крутятся, собираясь в огромную сферу, ледяные кристаллики. Серая фигура, оступившись, полетела кубарем, и, оскалив красную пасть, косматый зверь рухнул у их ног:

— Кто это, или что вообще? — едва выдохнул дьяк. — В…в…волк?

— Да какой-там! Чей-то пёс злющий, сорвался с цепи, вон — ошейник на нём весь драный! — Зверолов прислушался — собаки окрест продолжали лаять. — Нужно спешить! Тварей на двух лапах я усыплять не умею!

Евтихий впервые за долгие годы молился по-настоящему, просил небеса, чтобы всё как можно скорее закончилось! Мысленно обещал — если суждено будет вернуться домой невредимым, то будет жечь свечи, кадить ладаном, читать каноны до утра, а с завтрашнего дня начнёт новую жизнь! Станет подлинным христианином, перестанет принимать и тем более требовать подаяний от прихожан. А лучше вообще — соберётся и уйдёт на вечное житьё в самый дальний лесной уголок, найдёт себе место для землянки, и проведёт остаток жизни в строгом посте и молчании. Уж там-то его точно никто больше не побеспокоит! Только бы кончилось всё хорошо, да быстрее…

— Долго ещё? — спросил Фока, глядя на полную луну.

— Аптека почти в самом центре! Где же ей ещё быть?

— Аптека. Почему, какого нечистого ещё… аптека?!

— Только два человека могут отлить пулю — это охотник Гордей, но к нему мы не доберёмся и до утра, если вообще найдём дорогу к заимке в лесу… И аптекарь Залман, инвалид войны с турками, то ли хирургом на ней он был, то ли как раз провизором, я не очень понимаю. Есть у этого господина всё нужное для дела, это я точно знаю. Только это тайна — никому!

— Залман, Залман… Да уж, всем расскажу, кого знаю! — усмехнулся Фока. — Если живы с тобой будем…

Евтихий сглотнул, и указал на покосившийся забор:

— Вот, выходим по нему, я летом от центра здесь путь к церкви срезаю, огородами!

— Ох уж, ходок выискался. Что ж, веди.

Идти вдоль забора стало легче, но скользко — там, видимо, по склону шли к ручью грязные городские стоки, и Фока несколько раз протягивал руку, когда дьякон, взбираясь, терял равновесие.

«И по льду идёт ведь ровно, сущий дьявол!» — подумал Евтихий. Он ещё раз обернулся назад — вдалеке виднелась фигура огромной собаки. Она напоминала болотную кочку, уже слегка припорошённую снегом.

Всё же Лихоозёрск был заштатным худым городишком, хотя и длинным, как змея. Ведь из такого захолустья путники поднялись к самому центру. Они миновали косогор, и вышли к задним дворам двухэтажных зданий. Дьяк зашагал в узкий проём между домами первым, но охотник дёрнул его за рукав, и заставил плотно прижаться спиной к шершавой стене:

— Что! — тот не успел вскрикнуть, ладонь зажала рот. Они посмотрели из проёма на тускло освящённую керосиновыми лампами мостовую. Мгновение — и по ней промчались сани с двумя вооружёнными ездоками:

— Никак! Ой ты, помощник исправника, а с ним — унтер-офицер! — прошептал Евтихий, когда Фока убрал ладонь. — Вот так ночка!

— Да, похоже, крупные птицы вылетели на нашу поимку! — ответил Зверолов. — Учти, схватят нас вместе, и тебе, братец, тогда несдобровать! Так где же эта проклятая аптека?

— Да вон, на углу, только перебежать и осталось!

— Если бы всё так просто! — Фока тревожно втянул воздух, его затрясло. — Ты вот что, готовься оправдываться! Врать-то ты мастак, так что, считай, настал твой заветный час! Отвяжись от них, если сможешь!

— Что? — дьяк ничего не понимал. Он закашлялся, и, выглянув к свету, увидел, что сани остановились.

— Не с места, кто там? — послышался окрик унтер-офицера. — Стрелять буду!

Евтихий осел, взмахнул руками, словно тонул в пучине, но ухватиться было не за что. Не в силах даже сделать вдох, он поднял слипшиеся от страха глаза к небу, где луна летела сквозь дым зимних облаков…

* * *

Еремей Силуанович с нетерпением потирал ладони, поминутно подходил к окну, теребил бороду. В кабинет нерешительно вошли двое слуг. Хозяин посмотрел на стенные часы с боем — маятник за стеклом в виде солнца ходил из стороны в сторону, а золотые стрелки на циферблате с римскими цифрами сообщали, что прошла всего четверть часа с того момента, как ушёл странный, похожий на толстого ворона гость.

Слуги встали у большого кашпо с заморским деревом, словно хотели спрятаться в его листве, и прижались плечами. Один из них — высокий и рябой, не отводил взгляда от мощного хозяйского стола, где на зелёном сукне лежал развёрнутый свиток, прижатый увесистым мешочком.

— Чего уставился, дурень, а ну докладывай! — барин схватил ценности, и громко зашагал к стоящему у камина сейфу. — Языков нет у вас, что ли? Ну-ну, а ведь и правда не будет, срежу враз, притом обоим!

Но слуги в панике молчали, слушая, как хозяин нервно гремит связкой ключей и лязгает тяжёлой дверцей. Понимая, что слова Еремея Силуановича с делом не расходятся, стали кое-как подбирать фразы, перебивая друг друга:

— Мы вышли за ним сразу, задним двором.

— И он исчез!

— Сразу исчез!

— Как и не бывал!

— Сразу!

— Закройте рты, дурни! — рыкнул барин, и, подойдя, ударил открытой ладонью по столу. Тот с треском прокряхтел, словно глухой старик. — Он что, песчинка, что ли, взять и раствориться?

— Мы шли, — снова начали они наперебой. — И видели, как этот господин в чёрном свернул за угол. Шёл медленно, переваливалась, мы ещё подумали, как такой толстяк вообще может… Словно мешок с сажей.

— Сам ты мешок с сажей! Ну, что дальше? — Еремей Силуанович, потирая кулаки, подошёл к ним вплотную.

— А когда мы тоже свернули за ним за угол, то, это… никого вообще не увидели, пустая улица!

— Разве что, — добавил другой.

— Что? — выкрикнул барин. Оба отпрянули к двери, прижались к ней. Отступать было некуда.

— Ворон разве что только сидел на пожарной каланче, на самом верху, и орал диким голосом. Чёрный весь, аж угольный…

— Сами вы вороны, ишь! — барин ударил высокого слугу по щеке, а меньший получил коленом в пах. — Так бы и прокаркали сразу, что проворонили его!

— Барин, смилуйтесь! — сказал высокорослый, согнувшись в три погибели. — Сколько раз вы посылали вы нас по таким делам, и ни разу вашего доверия мы не потеряли! Всегда старались, как могли! Не хуже собак выслеживали. А тут — промашка вышла. Ей-богу, чертовщина какая-то!

— Да, без неё тут не обошлось! — добавил низкий, держась за глаз. — Я, когда этого ворона увидел, у меня аж нутро всё сжалось.

— Ещё и не так сожмётся! А ну, кыш с глаз моих! Хотя стойте, ироды! — Еремей Силуанович выдохнул. — Так, оба, бегом до исправника! Чтоб быстрее мухи летели! Передайте ему от меня поклон и приглашение как можно срочнее проследовать до меня. Что стоите?!

Слуги, прижавшись друг к другу и не оборачиваясь, ретировались, открыв дверь спинами. Барин вновь стал расхаживать из угла в угол, слово зверь в клетке, и когда часы пробили полдень, ему доложили, что его благородие — начальник уездного управления полиции господин Голенищев изъявили желание прибыть.

«Ещё бы он не изъявил, — подумал хозяин, спускаясь по лестнице встречать. — Никто другой в этом дрянном заштатном городишке так не обласкан и не прикормлен мной, как эта служивая шавка!»

Радушно встретив начальника городской полиции, Еремей Силуанович пригласил его в кабинет, и, предложив то же кресло, где совсем недавно восседал Гвилум, налил коньяка:

— Благодарствую, с морозца как своевременно, как уместно, и, — он не находил больше слов, отдувался, поглаживая пышные, как у гусара, усы и мохнатые бакенбарды.

«Да ты, голубчик, уже с утра не раз причастился в своём участке святых тайн!» — усмехнулся про себя барин, и сказал:

— Извольте угоститься, испить, как говорится, господин исправник, наилучший коньячок, из самой, как её, Франции-Хранции.

— Да уж, господа французы знают толк в коньяках и винах…

— Я оторвал вас от дел, любезный Николай Киприянович, имея до вас самую что ни на есть срочную и нижайшую просьбу.

— Не иначе, не иначе, я так и решил, — исправник крякнул, опрокинув рюмку, и закусил, морщась, ломтиком лимона.

«Как хорошо принял на грудь, аж медальки звякнули!» — подумал хозяин, улыбаясь. Он хотел казаться радушным, но все его мысли читались на лице. Благо, что начальник полиции вовсе не обладал грамотой такого чтения:

— До меня дошли сведения, дорогой Николай Киприянович, что в наш славный город железной дорогой прибыл опаснейший законопреступник, его необходимо разыскать, изловить и по возможности сразу же доставить ко мне!

— Вот как? Откуда же сие ведомо, и почему, извольте полюбопытствовать, к вам, ведь преступники — они сугубо по нашему профилю проходят…

Еремей Силуанович сделал вид, что не услышал:

— Изловить его будет не так легко, есть сообщение, что он весьма изворотлив, плутоват, обладает высокими навыками к скрытности, — барин вспоминал всё то, что на прощание рассказал ему похожий на ворона господин. — Но, с другой стороны, — хозяин вновь наполнил рюмку, и начальник уездной полиции не преминул выпить. — Имеет сей лихоимец яркие приметы: сказывают мои доверенные люди, что одет необычно, вроде как охотник времён давно минувших… Такого ни с кем не спутаешь.

— Любопытно, любопытно, — исправник поглаживал усы. — В чём же он повинен?

— Будем считать, — Еремей Силуанович задумался, находя, как ответить. — Что сей бандит имеет намерение обокрасть меня.

— Только намерение…

Еремей Силуанович взял со стола ключи и, открыв сейф, извлёк пачку ассигнаций. То ли от выпитого, то ли при виде денег щёки главного стража порядка заалели.

— Уверяю, что речь идёт о деле государственной важности. Понимая значение этого, могу ли надеяться на удовлетворение моей просьбы, а также на то, что останется она сугубо между нами?

— Что ж, в таком случае — не извольте сомневаться! — ответил Голенищев, и встал.

— Кстати, для вашей дражайшей супруги имею презент — прекрасную шубку чёрного соболиного меха, какой не сыскать во всей нашей губернии! — и он пожал руку гостю. — Буду рад видеть вас с Марией Филипповной сегодня вечером в гостях. Пригласительный адрес, верно, уже доставлен вам…

— Непременно будем! — и Голенищев откланялся.

— Да, непременно… и буду рад, если прибудете уже с какими-нибудь добрыми новостями.

«Поднимай своих ищеек, пьянчуга!» — подумал Еремей Силуанович, провожая гостя.

— Папа, ты обещал поиграть со мной в паровозик, я давно жду! Мне уже скоро спать! — из детской выбежала, шурша атласным платьицем, дочка.

— Иду, иду, моя куколка! Я не забыл, Аришечка!

И Еремей Силуанович устало вздохнул. Что за день — вот опять всё никак не получается отдохнуть, спустить в пыточную камеру и хоть немного набраться хорошего настроения…

* * *

Ещё в детстве с ним случались такие моменты — вроде бы находишься здесь и сейчас, а на миг выпадаешь. Тебе и говорят что-то, а не слышишь, не понимаешь. Вот и теперь слова будто пролетели мимо:

— Так это вы-с, отец диакон? И как вы здесь, почему не спится, как всем порядочным гражданам?

Евтихий с трудом собрал мысли, будто вытолкнул себя из холодной пучины. Перед ним стояли полицейские, но путник в лисьей шапке исчез! В ушах пронеслась его последняя фраза: «Как умеешь, но отвертись от них!» Легко сказать, если сердце в пятки ушло, а испуг, видимо, читался на лице, и потому смущал стражей закона:

— Ваше благородие, господин, — он запинался. — Да вот, значит, давеча было уговорено, и я…

Евтихий, конечно, умел врать и изворачиваться, но теперь этот дар, которым он пользовался не раз, почему-то оставил его. И, не находя ничего другого, решил сказать, как есть:

— Иду в сторону господина аптекаря Залмана, нездоровиться мне, знобит.

— А что, говорите, давеча было уговорено?

— Не понимаю, — Евтихий запутался.

— Это заметно, ваше преподобие.

— Что?

— А то, что нездоровиться. Это ж какими околотками вы пробирались до аптеки? — продолжал интересоваться унтер-офицер. Он смотрел на полы одежды дьяка, покрытые белыми пылинками снега с примёршими льдинками.

— Заходил к прихожанину одному, и имел там неосторожность провалиться в сугроб.

— Что ж, бывает… ничего, а точнее, никого странного по пути не встретили-с? — спросил помощник исправника.

— Нет, а что, должен был?

— Да как сказать. Если увидите кого в чудном облачении, вроде как охотника, сошедшего с картинки, извольте немедленно сообщить.

— Какого такого охотника?

— Это только видимость, а на деле речь об очень опасном преступнике, каких свет не видывал! Директива имеется!

Они постояли молча.

— Так что же, идите, ваше преподобие, мы вас не держим-с.

— Куда?

— Вы же направлялись до аптеки…

И они втроём посмотрели в сторону заведения. На пороге сидел мохнатый рыжий пёс:

— Ишь какой, ничего себе! Неужто этот Залман себе такого красавца завёл? — сказал унтер-офицер.

— Зачем это, он же не охотник?

— Да кто ж его поймёт-с. Поди ж хорошую деньгу на своих мазях и порошках заколачивает, да на сале со скипидаром, что там у него продаётся-то ещё-с… вот и бесится…

— Ну да, с жиру.

Помощник исправника неумело посвистел, затем присел, подобрав полы шинели из синего сукна, и поманил пса. Но тот смотрел умными глазами, высунув длинный язык:

— Вот это зверь! Смотри, язык какой! Будто дразнится! Мне бы такого! — не успел договорить унтер-офицер, как послышался крик с дальнего конца улицы:

— Горим, горим! Пожар! На помощь!

— Быстро! — рявкнул старший полицейский, и с подозрением посмотрел сначала на Евтихия, а потом на пса. — Явно рук дело этого пришлого бандита!

Когда сани умчались, дьяк поднял глаза на противоположную сторону улицы. В тени аптечного навеса стоял Фока, скрестив руки на груди:

— И долго мне тебя ждать? — и он, зайдя за угол, достал спрятанный чехол с ружьём, а затем постучал в дверь. — Надеюсь, это, ммм… событие хоть ненадолго отвлечёт ищеек, — Зверолов втянул ноздрями запах дыма.

Однако никто не спешил открывать:

— А вдруг этого Залмана и нет вовсе?

— Он всегда на месте, постоянно, служба обязывает. Одно только может быть…

— Что? — Фока злился, и стучал сильнее.

— Опий.

— Какой ещё такой опий?

— Есть такое лекарство, дюже полезное. Но, правды дела говоря, употребив оное, можно забыться так, что даже пожар не разбудит, — и Евтихий прислушался к шуму голосов вдали.

В большом окне показался свет переносной лампы, дверь скрипнула и открылась. В нос ударил терпкий аптекарский запах — каких-то масел, валерианы и карболки.

— Кто здесь? — послышался тихий голос. Через миг на улицу выглянул аптекарь — точнее, показалась только одна лысая голова, блеснула оправа круглых очков. — Отец диакон, вы? И кто это, простите, с вами?

Фока протолкнул Евтихия в темноту аптеки, и, бегло оглянувшись по сторонам, закрыл дверь изнутри:

— Вот что, уважаемый господин аптекарь! Погасите пока вашу чудную лампаду! И если кто будет стучаться сейчас, и потом, после нашего ухода, не вздумайте открывать и говорить что-либо! Претворитесь кем угодно, пусть даже мёртвым! — Фока посмотрел серьёзно. — Вы же не хотите стать им на самом деле?

— Надо же, — спокойно ответил Залман. — Я до последней минуты, изволите знать, наивно полагал, что нахожусь здесь в роли хозяина. Но, извольте знать, я — инвалид войны! Видел много крови, и поэтому не терплю насилия. И смерть тоже видел не раз. Так что если вы пришли меня погубить или ограбить, поскорее приступайте к сему действу без лишних глаголов, — и он с особым вниманием посмотрел на диакона. Видимо, не мог понять, что же тот делает тут?

— Мы не хотим вас убивать, нам срочно нужна помощь! — сказал Фока, глядя через стекло большого окна, как по улице промчалась повозка с огромной бочкой воды. Возница вцепился в вожжи, а паренёк в лёгкой одежде, что сидел сзади, кричал о пожаре и, дёргая веревку, бил в небольшой колокол.

— Я так понимаю, что этот шум тоже неспроста? — поинтересовался аптекарь. Он зевнул, протирая очки, словно ничто на свете неспособно его удивить. Зверолову показалось, что Залман — горбун, но, приглядевшись, понял — нет, тот выглядит косым и сутулым из-за сильного ранения в плечо:

— Простите, что потревожили, — Евтихий не находил себе места, и решил сказать хоть что-то.

— Хм… Господа, господа, гости вы мои ночные, — аптекарь скривил улыбку. — Даже самый распоследний чернорабочий имеет хоть малые часы отдыха, а порой и праздники, а мне, несчастному аптекарю Залману, приходиться вечно обходиться без оных. Так чем же я могу вам служить?

Зверолов осмотрелся — они стояли в большом зале приёмной, который разделялся прилавком. За ним виднелся массивный стол с весами и набором гирек, стопкой фармацевтических книг, счётами. Едва можно было различить в потёмках силуэты бюро и шкафов с множеством выдвижных ящиков:

— Так что же вам будет угодно? — Залман, как ни в чём не бывало, повязал тёмный передник, одел нарукавники, словно принимал самых обычных посетителей. Даже Фока поразился его спокойствию и какой-то надменности. — Имеются гофманские капли, копайский бальзам, пилюли, пластыри, настои. Нигде за добрые три-четыре сотни вёрст вы не найдёте такого богатого выбора! Также есть мыло, помада, курительные свечи, кофей. Не желаете ли лучший кофей, с плантаций Нового света, такой пивают только в столицах, — и он посмотрел сквозь стёкла очков с иронией.

— Мне необходимо срочно отлить пулю… из серебра! — перебил Фока и достал из-за пазухи пригоршню монет. — Нужно переплавить вот из этого! А за работу плачу золотом.

— Вот как, прелюбопытно! Какая древность, — аптекарь нащупал на столе лупу и, подойдя к окну, с вниманием и даже уважением рассмотрел, провёл несколько раз шершавым пальцем по чёрному аверсу. — Какая старина! Да это же кощунство — пускать такие монеты на столь сомнительное дело! К тому же, извольте спросить, какого волкодлака или иного оборотня вы собираетесь сразить столь странной пулей?

— У нас нет времени на подобные разговоры, — Зверелов смотрел серьёзно. — Вы поможете?

— Как могу — я же аптекарь! Боюсь вас расстроить, но вы пришли не по адресу. Сиропы, порошки, мази, бальзамы…

Фока схватил Залмана за передник, и сорвал лямку с косого плеча:

— Только давайте обойдёмся без грубостей! — аптекарь убрал руки Зверолова, причём сильным и уверенным движением. Посмотрел на Евтихия:

— Я знал, что вам, господин дьякон, нельзя доверять не малейших секретов, тем более таких!

Залман никогда бы и не открыл этому хитроватому и трусливому служителю культа то, что в подвале его аптеки хранится небольшой арсенал оружия, а также имеется и своя пулелитейная мастерская. Это вскрылось случайно. Аптека служила не только источником дохода, но и домом для Залмана. Сам он, хотя и был крещёным, в душе никакой веры не придерживался. Тем более война ясно показала ему, что бог, создавший мир во имя любви — нелепая и даже кощунственная выдумка. Но когда от лихорадки умер его ученик — пригретый и обласканный им трудолюбивый мальчик-сирота, то он вынужден был допустить служителя церкви для отпевания. И вот в ту ночь, когда Евтихий — в то время служивший церковным причётчиком, читал над покойным Псалтырь, из подвала послыгались странные звуки. Оставив скучное занятие — всё равно покойный ничего не слышит и никуда не денется, он спустился вниз… и так открылась тайна Залмана. Застал аптекаря, склонившего лысую голову над пулелейкой с множеством гнёзд. Евтихий тогда обещал никому не рассказывать, но разве теперь, при встрече с этим настойчивым и опасным человеком в лисьей шапке, у него оставался выбор?

Залман отошёл ненадолго, и вернулся со скляночкой. Накапав в ложечку и приняв несколько капель, сказал:

— Раз вам ведомы мои секреты, из-за которых я, видимо, не сегодня-завтра окажусь в темнице, а того хуже — на виселице, не угодно ли вам будет просто получить от меня любой, притом отличнейший боезаряд? Имеются в наличии сферические пули к ударным и кремниевым ружьям, пули Нейсслера, бельгийские пули Петерса, нарезные пули Минье, а также патроны для револьверов систем Адамса, Лефоше…

— Нет, всё не то! — перебил Фока.

— Простите, но как вообще можно удумать такое — пользоваться сильвер-патронами? Оставьте глупости! Ну что же, обойдёмся?

— Нет, — ещё раз, уже с агрессией ответил Фока. Аптекарь уже понял, что человек, одетый столь странно, давно потерял рассудок. Он только не знал, как лучше поступить — невзначай подойти к бюро, достать револьвер, и снести голову этому настойчивому гостю вместе с его чудесной шапкой, то ли выполнить его просьбу? Последнее выглядело разумнее. К чему дальнейшие разбирательства, которые не сулят ничего хорошего? Тем более, раз у странного господина имеются такие чудесные серебряные монеты, кто знает, может, он и на самом деле готов расплатиться золотыми?

— Что ж, не будем терять времени, идёмте, господа! — сказал Залман, и нажал на кнопку. Мгновение — и стёкла большого окна на входе закрылись плотными шторами. — Так и быть, я выполню все ваши просьбы. В том числе и насчёт того, что никому не открою аптеку ни сегодня, ни завтра. А там, кто знает, может быть, и никогда. Теперь можно!

Залман вновь зажёг лампу, и, прежде чем вести гостей в подвал, принял ещё несколько капель из скляночки. Евтихий в свете огонька успел прочесть на этикетке: «Laudatum opium».

Глава десятая

Круг сужается

Только в глазах Есии прочитал Пётр испуг, отчаянное сострадание к матери, ибо старшие дочки смотрели на лежащую Ульяну в каком-то пустом, бесчувственном исступлении. Теперь он и сам будто отрезвел, и дошло до ума и сердца понимание — как же сильно переживала за него жена, и, видимо, в этом долгом, натянутом ожидании и страхе так быстро надорвалось её и без того шаткое здоровье.

Фёкла, недолго постояв у изголовья матери, отошла к печи, где утайкой продолжила любоваться новым нарядом. Дуняша, даже не всхлипнув, поднялась грузно, вразвалку, и села у окна. Глядя пустыми глазами на морозные узоры, достала новый леденец из кулька и засопела, причмокивая.

Отец смотрел, как Есия, не в силах удержать рыданий, гладила маму по седым волосам, повторяя что-то хорошее, тёплое, хотя и бессвязное:

— Матушка, родимая, что с тобой? Давай я тебе малинки запарю с водичкой, или мёду дам, самого лучшего, из лесу который… Как же мне тебе помочь-то?

Ульяна пыталась шевелить губами, но ответить не могла. Её голубые глаза сделались почти прозрачными, и она смотрела на потолок, и будто видела не его, а какие-то сумрачные картины. Пугаясь их, надолго опускала веки, и только по дрожанию слезинок на ресницах можно было понять, что она ещё жива.

Подавленный и злой, Пётр натянул шубу и, не застегнувшись, выбежал на двор. Тьма сгустилась, стояла звенящая, пугающая тишина, и только ведущую к хлебу дорожку хорошо освещала луна. Что же — снова нужно запрягать Уголька и мчатся в город — на селе помочь в такой беде некому. Были, конечно, старушки-знахарки, да будет ли толк от их травок и заговоров? Тут, видать, что-то посильнее нужно. Верно, если поспешить, то можно быстро домчаться до аптеки. Попросить мощное снадобье. Сегодня он не раз проезжал мимо и обращал внимание на довольно броский фасад, украшенный диковинными белыми буквами. Даже зайти туда хотелось, чтобы просто взглянуть, что да как в этой аптеке. Не думал, что повод — такой внезапный и нехороший, появится так быстро.

«Там такие порошки да мази — мёртвого с ног поднимут!» — тешил он себя.

Мысль Петра оборвалась, когда подошёл к сеннику:

— Экое безобразие! — выругался он, увидев, что какой-то баловник не только разворошил всё сено, но и разметал его по двору, перемешав со снегом. Надо бы срочно убрать, иначе схватит его морозцем, и всё… но только времени нет, надо спешить. Случись такое совсем недавно, за голову бы схватился от отчаяния, а тут — только разозлился пуще прежнего. Корм — уже не такая головная боль, ведь он вроде бы уже и не бедствует:

— Никак дух какой дворовой расшалился, а? — выкрикнул он и присвистнул, осмотревшись, не побежит ли кто прятаться.

Но всё было тихо. Какая же зараза пожаловала, из своих, сельских, на такое никто не способен… А кроме Есии из дома никто не выходил, но разве на неё подумаешь? Да и силёнок у девчушки не хватит.

— Лихо орудовал чёрт! — Пётр сплюнул. Он пошёл в хлев и не увидел, как за воротину ухватились две мохнатые лапки, а затем поднялась косматая мордочка с лошадиными ушами, на миг блеснули глаза-пуговки:

— Эх, — вздохнул Вазила. — Ишо и не так хочется побезобразничать-то…

Уголёк в стойле вёл себя неспокойно, высоко задирал голову, клацал по укрытому соломой полу подковой.

— Ты что такой тревожный? — удивился хозяин. В таких случаях Пётр и думать не смел запрягать коня. Нужно отложить любую намеченную поездку, успокоить, нашептать что-то тихое, спокойное на ухо коню, погладить, и только потом… но теперь было не до этого. Уголёк чувствовал настроение хозяина, отводил назад хвост, дёргал рывками уши, расширяя ноздри и всё больше беспокоясь.

— Уголёк, надо, надо! — Пётр коснулся напряжённой шеи, — понимаешь: лихо к нам в дом постучалось. Надо нам с тобой поспешить.

Когда они выехали, конь пошёл бойко. Выехав на главную сельскую улицу, по обе стороны которой стояли уютно спящие, укрытые шапками снега избушки, Пётр сначала и не заметил, что кто-то бредёт по краю в направлении города. Только после того, как Уголёк послушно остановился, крестьянин спросил:

— Да что там ещё такое?

— Наверное, сам бог послал мне тебя! — услышал он голос, показавшийся знакомым. Никак не мог понять в потёмках, кто же это мог быть в столь поздний час?

Человек же этот сначала забросил в сани увесистый, обитый по бокам медью чемодан, а затем неловко, кубарем запрыгнул сам. Пётр угадал, кто это:

— Барин, Антон Силуанович, вы ли?

— Да, это я, дорогой друг! — обращение показалось Петру нелепым, но что ответить — он не знал.

«Круговерть какая-то — целыми днями и ночами общаться с этими господами!» — подумал он, глядя, как молодой барин поправил рукой в тонкой перчатке цилиндр:

— Уши то не боитесь отморозить, барин? А то ведь запросто можно!

— Ничего, дорогой друг, мне бы только до станции добраться, в город очень надо бы попасть. А там, — он вздохнул и с грустью осмотрелся, будто прощался с этим милым, но так надоевшим его захолустьем. — А там — пропади ж всё пропадом!

Уголёк вновь поволок сани, и полозья заскрипели по бледно-голубому в лунном свете зимнику.

— Так, вроде бы, не положено вам уезжать отсель, барин…

— Будь что будет. Теперь мне уже всё равно, что положено, а что — нет… А ты, голубчик, уж куда так поздно?

— Да беда у меня.

— А я — не помешал ли? А то ведь сойду, раз так! И пешком мило себе доберусь.

— Сидите уж, барин. Мне и самому до города поспешать нужно.

— Ох, барин, барин… как не хочу я этого слышать! — Антон Силуанович снял перчатку, достал надушенный платок и аккуратно высморкался. — Вот увидите, мой друг, скоро все в этом мире будут на равных!

Пётр усмехнулся, подумав, когда же наступят такие деньки, и, крякнув, закрыл варежкой одну ноздрю, зычно сморкнув другой:

— Ишь ты, такой мороз, что звёзды пляшут! Вы это чего?

Пётр посмотрел на попутчика, а тот, сняв головной убор, накрылся попоной и стал похож на мешок:

— А, ну грейтесь, раз так…

И тут впереди показался пляшущий огонёк, и скоро мимо на лихой скорости промчались сани с двумя людьми в форме.

— Никак, полиция, мой друг? — когда те остались позади, молодой барин откинул попону, и вновь водрузил на голову цилиндр.

Пётр усмехнулся, не зная, что и сказать…

Проезжая мимо перекрёстка, сердце у крестьянина забилось чаще, а барин посмотрел на почернелый высокий сруб с интересом:

— Совсем всё брошено, запущено… странно, что мой братец не прибрал сие строение к рукам своим загребущим.

— Да нет тут просто никакой корысти, слава больно дурная, — Петру хотелось уйти от мыслей о жене, а ещё больше — поделиться хоть с кем-то о пережитом за последнее время. Он не мог держать всё это в себе, но, посмотрев на трактир, перед глазами предстал грозный господин в богатом заграничном одеянии, а за его спиной — тёмный лик человека-ворона. Пётр был уверен, что видит их в морозной дымке над холодной облупившейся трубой. Господин строго погрозил ему пальцем, на котором блеснул малахитовый камень. Крестьянин поморщился, зажмурив глаза. А когда открыл, не увидел уже ничего, кроме тёмно-синего, усыпанного звёздами небосвода.

— Мы едем? — спросил Антон Силуанович, и они тронулись с перекрёстка.

Барин молчал. Ему тоже нестерпимо хотелось поделиться, рассказать о том, что произошло этим вечером в старой усадьбе, но разве этот милый, но простоватый крестьянин поймёт его? Скорее всего, не осудит, ведь в народе сильны верования во всякую чушь и околесицу про нечисть и покойников…

«Мне бы кто рассказал — я бы принял такой рассказ за безумие!» — думал он. Хотелось спать, но стоило сомкнуть веки, как вспыхивали в мыслях кошачьи глаза, а в висках стучало, будто кто-то шёл с тростью по глухому одинокому дому.

Впереди показались силуэты башен, и уже на подъезде к Лихоозёрску чувствовался приторно-сладкий запах:

— Совсем мне что-то тревожно, — поёжился Антон Силуанович.

— Горит что-то такое, — Пётр принюхался. — Как будто солод подожгли… — и он приподнялся на облучке, пытаясь увидеть зарево над городом, но не увидел.

— Так, голубчик, добрось меня до первой же метёной улочки, а там дальше я уж как-нибудь сам…

— Конечно же сами, барин, а мне поспешать надо!

Когда остановились, Антон Силуанович сошёл и удивился, что крестьянин только вздохнул и отвернулся, увидев протянутую монету:

— Да, не перевелись ещё настоящие честные, добрые люди, для которых деньги — не всё! — с радостью вслух отметил он, глядя, как сани скрылись за городским мостом через ручей.

Что ж — и вот он снова один… Молодой барин решительно не знал, как поступить дальше. Куда и зачем он отправился в путь, и что поджидает его в будущем? Светлое, тёмное, хорошее, или злое? Одно понимал точно — нужно как можно скорее покинуть эти места!

— Всё тут проклято! — сказал он вновь, выдыхая морозный воздух. — Всё пропахло какой-то мерзкой дьявольщиной!

Он твёрдо ощущал, что город — такой тихий, спокойный, уютный вроде бы, спит спокойно последние минуты, а потом его поджидает что-то. Предположить, что именно, и не пытался, но грызущее предчувствие опасности не покидало.

Образованный человек, Антон Силуанович не мог допустить факта существования нечистой силы… но и не доверять своим глазам, чувствам и разуму — чистым, всегда трезвым и внимательным, он тоже не мог… К тому же при беседе с этим страшным котом-оборотнем речь шла о золоте.

О золоте!

Когда он услышал пространные, вальяжные речи существа, говорившего голосом его слуги Пантелея, что-то ведь задрожало, тронулось в его душе! Да, да, себе нельзя врать! Не получится! Какая-то — и притом немалая часть его естества — стала ёрзать, скулить, покусывать совесть, манить поехать к этой загадочной старой шахте. Да, он уже будто и видел её перед собой — чёрную и высокую, как холм, а точнее, как гигантский муравейник, и представлял вход, из которого дуют ледяные сквозняки. А вернее, и не дуют даже, а наоборот, тянут внутрь, словно дыхание призрака, заманивают к себе.

Но как же хотелось попасть туда, и войти! Найти и увидеть в этой холодной тьме золотые огоньки! Оно непременно должно излучать свет даже там, на самой глубине! И, мысленно представляя картину-карту со стены в библиотеке, Антон Силуанович уверен был, что поймёт, как нужно пройти, чтобы до него добраться! Это несложно, но и трудно одновременно. Там есть несколько мест, где можно сбиться так, чтоб заблудишься навсегда, и уже никогда не сумеешь найти выхода. Но ему-то удастся избежать всех таящихся на пути ловушек. Он был единственным в мире — по крайней мере, из плотских людей, кто понял секреты этой шахты.

И что же? Не идти к ней? Забыть? Заглушить все порывы? Да, потому что должен возобладать здравый смысл! Это опасно! Это очень опасно! Пантелей что-то упоминал про охранника, говорил опечаленно, что тот, вероятнее всего, погиб… Выходит, что все эти существа-оборотни, коль они реально существуют, имеют между собой некую тайную мысленную связь…

Антон Силуанович на миг отвлёкся от дум. Он шёл, глядя под ноги, и погрузился в себя:

— Совсем растерялись, ваше сиятельство? — спросил его фонарщик — городской служащий в ветхом пальтишке и белом переднике. Он подошёл к столбу, поднялся по переносной лесенке, чтобы приподнять шарообразный фонарь подлить горючей жидкости. — Судя по вашему саквояжу, вы хотели бы попасть на вокзал? Так идите прямо, по этой улице, — и он усмехнулся. — Само же собой, что фонари ночью горят только здесь.

Антон Силуанович, хотя и прожил в вынужденной ссылке уже несколько лет, сидел почти безвылазно у себя, и потому почти не знал Лихоозёрска. Может быть, стеснялся чего-то, не хотел встреч, косых взглядов. Да, не хотел встреч — и, в первую очередь, со старшим братом, а также с кем-либо из его грязного окружения. Этот кот, кстати, упоминал братца. Что и тот очень уж хочет дорваться до золота. Ну что же, пусть попробует!..

И эта мысль прозвучала в голове как-то странно. Он вновь остановился, решил — а, может быть, вот именно теперь решается его судьба, и можно упустить единственный выпавший за всю жизнь шанс? Изменить себя, и всё вокруг? Пойти к шахте, чтобы потом направить многомиллионные средства на преображение России, сделать всё то, что только грезилось когда-то в столице ему и его соратникам? Сделать это хотя бы ради памяти, чести и славы друзей, которые погибли, и тех, кто мучается сейчас на каторгах? А ведь с помощью денег, скорее всего, в погрязшей взяточной России можно кого угодно спасти и достать хоть с края света!..

«Нет, нет, и нет!» — останавливал бешеный ход мыслей Антон Силуанович. Он не так силён, как хотел бы быть, и именно это понимание теперь вместе со свежим ночным воздухом приводило его мысли в порядок. Молодой барин шёл аллеей зажжённых фонарей, которые светили в ночи, напоминая большие и тёплые яблоки. И представлялось, как окажется он в уютном тёплом вагоне, сядет на обитое красным бархатом сидение, расположится у окна. Тронется состав, исчезнет навсегда ненавистный Лихоозёрск, который хотел бы забыть, и останется здесь нераскрытая для него тайна старинной, полной золота шахты… а он забудет обо всём и будет смотреть на смутное движение лесов в окне, на то, как синеют дымно в ночи перелески, проносятся редкие, невзрачные станции…

Может, ему удастся уснуть, и, когда он откроет глаза, уже рассветёт. Пройдёт день, другой в пути, не раз нужно будет пересесть, чтобы в конечном счёте оказаться… где? Если бы только знать. В каком-нибудь тихом и спокойном месте, где вообще не знают зим, и его — Антона Силуановича, тоже никто не знает. Пожалуй, это самое важное. Там ему суждено будет раствориться, наверное, выправить новые документы, назваться другим именем, и во всём стать другим.

И вот он — ночной зимний перрон. Из тёмных сумерек, разрезая огнями пространство, подошёл и с лязгом остановился дилижанс, и молодой барин невольно залюбовался им. Не знал, как поступить дальше…

Из вагона первого класса сошла дама, ей подали тёмно-вишнёвого цвета саквояж. Укутав руки в муфту из лисьей шерсти, она посмотрела на растерянного и уставшего молодого господина в цилиндре:

— Не будете ли так любезны помочь мне, милейший Антон Силуанович?

* * *

Начальник полиции Николай Голенищев покинул самый роскошный особняк Лихоозёрска в прекрасном настроении. Причинами тому, возможно, служили столь радушно предложенные рюмочки лучшего французского коньяка, а может быть — что вернее всего, и пачка ассигнаций, что теперь так удачно нашла себе место в его кармане. Снова возвращаться в участок так не хотелось, и исправник решил отпустить поджидавшую его полицейскую подводу, немного пройтись пешком. Тянуло перекинуться с кем-нибудь парой-тройкой ничего не значащих фраз, и Голенищев, широко улыбаясь, поприветствовал Лавра Семёновича Каргапольского — тучного, степенного винозаводчика. Он был известен по всей округе как довольно крепкий хозяйственник. Только продукция его, при всём уважении, не шла ни в какое сравнение с винами из погреба Еремея Силуановича, считал исправник, который знал в этом вопросе толк.

О предстоящей вечером встрече у богатого барина они и повели разговор:

— Да, разумеется, непременно буду! — сказал пузатый винозаводчик, достав карманные золотые часы. Он вовсе не спешил, но лишний раз продемонстрировать роскошь и блеск — это было в его духе.

Голенищев, раскрасневшись ещё сильнее от морозца, решил задеть самую больную для этого толстяка тему:

— А не переживаете ли, уважаемый Лавр Семёнович, что наш дорогой господин Дубровин вновь начнёт высказываться — по своему обыкновению, и тем самым испортит вам всё настроение…

Видный купец, владелец текстильной мануфактуры «Дубровин и наследники» тоже пользовался уважением далеко за пределами этих мест, он был известен не только по всему северу, но и на Волге. Причиной тому — его изрядный капитал, а также авторитет среди купцов-староверов. Он крепко держался староверских убеждений, и одной из их составляющих была трезвость. Не принимал многое из общественного устройства, но винокурение — с особой яростью. Его излюбленной, и потому крылатой фразой была: «Я не вижу разницы между винозаводчиками и палачами». Такие слова, конечно же, приводили в замешательство, а подчас — в нервное исступление господина Каргапольского.

Человек обыкновенно флегматичный и во всём сдержанный, после едких высказываний Дубровина он вступал в спор, порой теряя самообладание, чем приводил в восторг хозяина самого гостеприимного в Лихоозёрске особняка. Еремей Силуанович частенько шутил, что жаркие споры о народной трезвости и судьбах винного производства придают вечерам в его доме особый шарм.

— Вы уж не примените, в случае новых нападок, меня сегодня поддержать, — Лавр Семёнович раздувал щёки, шумно дышал, улавливая при этом терпкие запахи от исправника. — Вы же в этих вопросах, насколько я смею понимать, человек рассудительный и благоразумный.

— Непременно! И ещё, Лавр Семёнович, имею к вам прошение по службе. Если заприметите в нашем городке молодого человека, одеянием и повадками странного и выдающегося, непременно сообщите мне лично!

«Прогулка — прогулкой, а службу исполняю исправно», — подумал о себе Голенищев.

Проходя мимо спящего, укутанного в инее городского сада, он увидел большую чёрную тушку на ветке разлапистого старого дуба. То ли кот, то ли птица — сразу не разберёшь… Нет, вроде бы ворон, но какой же огромный! Птица тоже внимательно и, казалось, с ехидной злобой следила за фигурой в полицейской форме, а когда Николай Киприянович остановился и поднял голову, прокричала так, что волосы встали дыбом:

— Гарь! Гарь! Гарь!

Голенищев, ругаясь, стал искать хоть какую-нибудь палку, а ещё лучше — мёрзлый булыжник, чтобы запустить в противную птицу, но, когда распрямился, увидел перед собой невысокую, но почти идеально круглую тень:

— Рад предложить услуги! Вы, милостивый государь, видимо, что-то потеряли? — исправник снова посмотрел на ветку, но ворона там уже не было. На ветке по-прежнему висела большая снеговая шапка.

«Странно, как такой жирной заразе взлететь, да без раскачки? А снег вовсе не потревожен… Да и этот тип — из-под земли вырос, что ли?» — думал он.

— Чем могу служить? — спросил, изучающе глядя на незнакомца.

— Право, окажите маленькую услугу! Я только прибыл дилижансом в ваш чудесный городок, но не могу понять, где же здесь можно остановиться?

— Гостиница в той стороне! — и Голенищев указал направление, и ещё больше удивился: у этого странного «гостя» не было с собой багажа! Кто так путешествует?

А тот, похоже, прекрасно умел читать мысли:

— Мой слуга догонит, он ещё на станции, — сказал низкий человек с чёрной бородой. — Я просто решил прежде немного прогуляться и осмотреть, скажем так, достопримечательности. Как тут у вас мило! Лихоозёрск. Нет, я определённо не замечаю за городом ничего лихого. Разве что…

Исправник посмотрел с удивлением:

— Проживает в ваших краях весьма сомнительный молодой человек — некто Антон Силуанович Солнцев-Засекин. Может быть, знаете о таком?

Начальник полиции кивнул, не перебивая.

— Знаете ли, задолжал мне сей наглый юноша приличную сумму, и, видимо, совершенно не намерен возвращать. Он обратился ко мне за весьма приличной ссудой ещё в Петербурге, до своей ссылки сюда, и обещал возвернуть сразу же, как будет возможность. Но что-то у него, или у его друзей, видимо, пошло не так. В общем, уехал сей молодой барин, а про долги свои и думать позабыл! Вот я и решил, несмотря на занятость мою по торговым делам, оставить столицу и самому лично приехать в ваш город, чтобы найти этого юношу и самому, знаете ли, именно самому посмотреть в его забывшие стыд глаза. Ой, что же вы так поменялись в лице? Не иначе, не только я, но и вы стали жертвой его сладких увещеваний?

Антон Силуанович терпел нужду, но никогда не обращался за помощью. Откуда же появлялись в их скудном доме дрова, продукты и многое другое, как-то и не задумывался. Его слуга Пантелей, служивший столько лет верой и правдой, порядочно вошёл в долги. Умея просить и убеждать, он занял довольно приличную сумму даже у самого городского исправника. Теперь Николай Киприянович прикидывал, сколько денег за всё время передавал в долг молодому барину, и сумма получалась приличной. Делал так не по доброте душевной — хотя и знал, что между братьями Солнцевыми-Засекиными давняя неприязнь, хитрый исправник полагал, что поддержка терпящего пока нужду молодого барина может быть полезна в будущем. Мало ли, как сложатся карты, а в картах он как раз знал толк!

Теперь выходило, что этот жалкий пройдоха набрал долгов по всей империи — так что людям вот, приходится оставлять все дела, и ехать. Неприятная история получалась. Как бы этот вопрос не дошёл до высшего начальства… Что же делать?

— В этом городе я уполномочен следить за порядком, — отчеканил наконец Николай Киприянович. — Лихоозёрск вверен мне, а это значит, что по любому вопросу такой достойный гражданин, как вы, можете обратиться лично ко мне, начальнику полиции, и получить полную защиту, вспомошествие во всех делах. Значит так, этого лихохвоста я обещаю, что задержу и доставлю в участок! Да, да, именно так и нужно поступать с подобными тёмными личностями! — тараторил он, глядя, как человек в чёрном машет головой и даже руками — будто крыльями:

— О, может быть, всё же не стоит так жёстко, но, впрочем, как вам будет угодно. Не смею вмешиваться в дела правопорядка! Я обязательно зайду в участок к вам, но позже, когда отдохну с дороги и высплюсь. Например, завтра. Могу ли рассчитывать, что этот Антон Силуанович к этому времени будет уже… доставлен?

— Всенепременно!

— Какой вы замечательный человек! В столице я знаком со многими видными работниками департамента полиции, непременно при встрече сообщу — даже самому действительному тайному советнику скажу, что служит в таком-то уездном городке, ммм, в Лихоозёрске исполнительный и усердный слуга государев, как Николай Киприянович Голенищев!

Исправник вытянулся по струнке, широко улыбнулся. По причине некоторой узости ума он даже и не подумал, а откуда бы человеку, недавно прибывшему железной дорогой из самой столицы, знать его имя?

— Рад служить! — отчеканил он.

— Впрочем, не только это весьма малоприятная история привела меня в ваши морозные северные края! Есть и иная — светлая, красивая, можно сказать, романтическая страница в моей скромной жизни, что побудила всё же на время оставить дела и прибыть. Ох, есть одна тонкая, красивая ниточка сердечная, по вине которой я и сорвался, улетел из сырого, промозглого зимнего Петербурга сюда…

Слушать о «делах романтических» у Голенищева не было ни малейшего желания, к тому же нужно было идти в контору и отдавать распоряжения относительно одетого в старомодные тряпки не то преступника, не по вообще — не пойми кого…

«Что за жизнь пошла — и без того неприятностей хоть отбавляй! — думал он. — Одна только эта недавняя гибель извозчика, которого волки на дороге разорвали, чего только стоит».

— Имею я обыкновение отдыхать на южных курортах нашей страны, мне ещё в своё время доктор Гюльденштедт советовал Горячую гору в Пятигорске. Славный парень был этот Иоганн Гюльденштедт, обладал выдающимися нравственными качествами, скажу я вам! Он с таким воодушевлением лечил больных во время эпидемии, что заразился сам, и преставился столь рано, молодым совсем… А ведь я предупреждал его! Ой, простите, о чём я? Ах, да! Побывал я там, значит, минувшим летом, поправил немного пошатнувшееся здоровье на местных целебных водах…

Николай Киприянович ни о каком Гюльденштедте не слыхивал, да и догадаться не мог, что речь шла об эпидемии 1781 года, когда не то что его самого, но и деда его не было на свете. А вот о Горячей горе, конечно же, знал. Сам там не бывал, но прошлым летом отправлял туда дражайшую супругу, чтобы та подлечила желудок, а заодно — дала и ему некоторую свободу отдохнуть, провести времечко в весёлой компании юных девиц.

— Вот там-то и сошлись чудесным образом наши пути с одной прекрасной дамой — Марией Филипповной! — и при этих словах всё зашлось, загорелось внутри у Голенищева. — Вы не представляете, что это за милое, хрупкое, светлое и непорочное существо! Мы провели с ней на водах драгоценные, так памятные мне теперь часы… Это были душеполезные, трогательные беседы, и не только, знаете ли, беседы, но… Мария Филипповна не таила душевной боли, а выплёскивала мне, как только могла, всё о теснотах и невыносимости её беспросветного бытия, говорила про мужа — чёрствого сухаря, блудника и взяточника, — и человек в чёрном скорчил гримасу.

Голенищеву так захотелось ударить этого мерзкого заезжего уродца, а ещё лучше — отвести в участок и отлупить так, что от него останется одна жижа. Он едва сумел выдавить:

— Не имею чести знать, о ком идёт речь. И прошу по возможности уволить меня от ненужных подробностей всей этой вашей «романтической истории».

— Ой, что же это я, простите великодушно, заболтался! Страшный любитель, знаете, поговорить с хорошим человеком, и от этого невинного недостатка порой бываю так докучив! Так, значит, вы говорите, что в той стороне располагается гостиница? Нижайше благодарю за подсказку!

Николай Киприянович, не попрощавшись, развернулся на каблуках и зашагал нервно.

— Каков мерзавец! — повторял он, тяжело дыша.

Его, конечно, надо как-то изловчиться и наказать. Но, раз он давал ссуды этому жалкому отпрыску — выходит, весьма обеспечен, и с такой столичной штучкой бороться в лоб нельзя, их с подковыркой, ловко переламывать надо, умно и по закону.

«Шубу, значит, из лучшего соболя ей вечером подарят! Этому «милому, светлому, непорочному существу»! Дрянь! — стучало в голове. — Ну, что ж, будет ей шубейка! И за младшим Солнцевым-Засекиным надо людей послать! Но уж не сейчас, нет. Отдам распоряжение, чтобы ночью его, голубка, с постели тёпленького взяли, и за решётку! Пусть в участке доспит, если сможет! А уж утром я с него завтра спрошу три шкуры! Ой, как я со всех-то спрошу! Уж по-своему, без этих церемоний!»

Хмель улетучился, а вместе с ним — и прекрасное расположение духа. Когда Голенищев не вошёл, а ворвался разъярённым зверем к себе, все подчинённые рассыпались по углам. Николай Киприянович выкрикивал распоряжения, сбивая предметы на своём молниеносном шагу.

А тем временем винозаводчик Каргапольский почти донёс тучное тело до своего знаменитого предприятия и хотел войти, как перед дверью появилась чёрная фигура. Собираясь пройти мимо с надменным лицом, услышал:

— Не имею чести быть представленным вам, любезный Лавр Семёнович, но не могу удержаться от лестных, и притом самых правдивых слов! Пробовал не раз вашу замечательную рябиновую настойку — прелесть как хороша! Очень важно налить её в рюмочку прозрачного хрусталя — малюсенькую такую, звенящую, — и он показал рукой в чёрной перчатке, как это сделать. — Чуть пригубишь, мгновение, и будто раскусил алую ягодку с большой и сочной грозди! Такую, знаете ли, ягодку, морозом прихваченную, и потому уже отнюдь не горькую, а свежую, с лёгкой кислинкой. Прелесть, восторг!

— Премного благодарен вам за похвалу, — винозаводчик оставался невозмутим, но всё же улыбнулся.

— Да что там, это не только моё скромное мнение, я прибыл из самого Петербурга, где, смею заверить, ценят ваши водки, настойки и вина в самых лучших домах!

Лавр Семёнович при упоминании столицы с уважением посмотрел на незнакомца — человек по всем статьям приличный, хотя и странноватый. Исправник что-то говорил о появлении необычного человека, но ведь речь — он помнил точно, шла о молодом…

— Я как раз прибыл дилижансом в ваш замечательный городок, в том числе и целью найти знакомство и, если будет ваша милость, то и дружбу. Имею дерзновение обсудить с вами, Лавр Семёнович, сделку…

— Что же, тогда идёмте ко мне! — и винозаводчик пропустил гостя первым.

* * *

— Согласитесь, ведь всё-таки неплохой человек наш аптекарь! — сказал Евтихий, когда Залман, получив щедрую оплату за труд, проводил их чёрным ходом на задний двор. Он даже не попрощался. Фока не знал, что за капли принимал этот спокойный, во всём невозмутимый господин, но заметил, как сильно сжались его зрачки, когда тот приступил к плавке серебра. К концу же долгой и кропотливой работы разум Залмана совсем помутился, тот постоянно дёргал кончик носа, говорил что-то о войне и турках, о том, что обо всём знал заранее…

Впрочем, всё это было уже неважно. У Зверолова теперь есть столь необходимая серебряная пуля, а значит, и единственный шанс на точный выстрел. Не хватало только одного, и при этом самого важного: заговора. Его могла прочитать над пулей только ведующая женщина, но где же её отыскать? Оставалось только спросить у этого дуралея в рясе:

— Скажи мне, коли знаешь хоть какой малый толк в местных преданиях, ведь про крота ты слышал! А про бабу Ягу, например, ничего не говорят в народе?

— Про кого?

— Ты не ослышался!

— Мне точно всё это не снится, а?

Фока дёрнул его за рукав, и прижал к себе лицом:

— Ладно, ладно, хватит на сегодня грубостей! — дьяк закашлялся. — Ясное дело, обо всём тут местные сказки имеются, знамо, давно живём. Только не про бабу Ягу, которая в обычных сказках бывает, на метле, с костяной ногой, старая, и вообще. У нас детям рассказывают, что далеко за селом Серебряные Ключи, коль идти непролазным лесом, болотами в полунощные глухие края, то живёт там на полянке… она. И зовут её не баба Яга, а по-другому как-то.

— Вспоминай, это важно!

— Вот уж никогда бы не подумал!

— У нас нет времени!

— Да где там вспомнить-то, я ж не маленький давно!

— Считай, что сейчас от этого зависит твоя жизнь!

Евтихий вздохнул:

— Кажется, Апа-травница её в народе кличут. Да, точно, Апа! Идти к ней надо на полночь.

— На полночь, — задумчиво повторил Фока. То есть, на север всё время. Есть имя и направление, ему этого достаточно, чтобы взять след и довериться чутью. Но вопрос в другом — успеет ли? Пахло гарью, а значит, это рук дел спутников этого зверя в обличии человеческом, а что он тут натворит — только предполагать можно! Главное, впрочем, чтобы тот оставался здесь, когда Зверолов вернётся из чащи.

— Идём!

— Куда? — вздрогнул Евтихий. — Умоляю тебя, хватит, отпусти меня уже!

— Выведи меня в сторону этого села, и тогда я тебе, так уж и быть, тоже заплачу золотом! На век хватит!

Странно, но впервые при упоминании золота ничто не шелохнулось в душе Евтихия, хотя до сегодняшнего дня был он падким на подношения прихожан, а порой и тряс с них сверх меры за выполнение церковных треб, особенно когда дело касалось свадеб да похорон. Вновь им овладело нестерпимое желание попасть домой, затвориться, и молиться, в слезах просить прощения от небес. Раз есть некие бесовские силы, способные творить такие нечеловеческие дела, заниматься оборотничеством, глушить мёртвым сном собак, то уж, вернее всего, и высший закон — не выдумка! А ведь с него, носящего рясу и крест, спрос будет особый…

— Нет, отпусти ты меня, мил человек, очень прошу! Не надо мне от тебя ничего!

— Тогда просто помоги мне, Евтихий, сын Никиты, потомок самого Геласия! И тогда род твой, предки в час оный, может, и не так строго тебя осудят за трусость! Не так, как ты того пока заслуживаешь! Победи же в себе страх! Ну же, идём?

И дьякон, утерев нос, сказал:

— Думаю, пройдём себе тихо! Вот в тот лаз, а дальше покажу!

— Тихо! — Фока замер. Там, по другую сторону аптеки на главной улице, остановились сани.

— Хозяин, открой! Открой, ну же! — послышались гулкие удары.

— Всё, уходим! — и Зверолов, схватив спутника, повёл в темноту. — И главное — ничего не бойся! Мы теперь с тобой вместе!

Фока не спешил открыть важную тайну — Евтихий приходился ему близким сродником, можно сказать, братом. Поэтому именно вместе они и должны были, как начертано предками, обхитрить и одолеть зло. Он и сам многого не знал. В том числе и того, что братец его окажется таким вот нерасторопным дураком.

— Есть над чем поработать, — прошептал он.

— А, что?

— Давай тихо, Евтиха! Везде ищейки, и круг сужается!..

Глава одиннадцатая

Шорохи покинутого особняка

В Лихоозёрске загорелось что-то серьёзное, крупное — точно не сарай и даже не жилой дом. На пути Петра мельтешили люди, доносись крики. Кто-то выбежал в одних кальсонах, не понимая, что происходит.

— Отвыкли что ли уже? — подумал крестьянин. В деревне пожары всегда были если не обыденным, то частым явлением, особенно в осеннюю пору, когда молотили рожь и затопляли в овинах. Пожары случались сплошь и рядом, старухи уверяли, что причина их в том, что не смогли умаслить, отблагодарить гуменника — вредного духа, лохматого чёрного обитателя овина. Но всё же в Серебряных Ключах при пожаре народ вёл себя сплочённо, трезво, здесь же как будто все ошалели, и потому бежали в разные стороны в чумном припадке. И даже кидались под копыта Угольку:

— Да, рехнулся городской народец! — Пётр осмотрелся на ходу. Но общая тревога, смута сумели коснуться и его тёмными лапами, поманили за собой. Захотелось свернуть с мостовой в проулок, куда устремился неровный людской поток, и хоть одним глазком посмотреть, что же всё-таки могло столь сильно полыхнуть? Так уж устроен человек — пожар обладает неподвластной и притягательной силой…

Поборов этот нездоровый порыв, Пётр слегка подстегнул Уголька и направил сани к аптеке. Спрыгнув, подбежал к большому окну, которое почему-то оказалось изнутри плотно зашторенным. И он принялся стучать — сначала деликатно, осторожно, но потом всё сильнее. Никто не отзывался, и крестьянин громыхал уже, не стесняясь, нанося удары кулаком в дверь, поминутно дёргая готовую оторваться ручку и выкрикивая призывы открыть. Глухие стоны двери отдавались отчаянной болью в груди.

Что же, так никто и не отзовётся, но почему же? И как теперь быть?

Хотелось уже заорать от бессилия. Там, в родном доме, уже, наверное, едва дышала Ульяна… А, может быть, остекленели усталые глаза её, и Есюшенька заглядывает в них со страхом, по детской наивности не понимая, что случилось… Не то, что золотую монету — всё хозяйство своё Пётр сейчас готов был пустить по миру, только бы ему открыли, дали какое-никакое снадобье, помогли…

А Залман слышал эти удары:

— Как хорошо палят! Вот только наши, нет? — прислушивался он, сидя ошалело на полу. Закрывая глаза, он видел в плывущей, растягивающейся картине движение бесконечных войск. Нет, всё же это они — проклятые турки. Но русская артиллерия заняла выгодную позицию, встречая неприятеля залпами.

— Нет, наши! — повторял аптекарь.

Он подошёл к окну и чуть приоткрыл занавеску, стараясь, чтобы его не заметили враги. Турки облепили, словно мухи, все окрестные высоты, и тоже уверенно подтягивали артиллерию. Ружейный огонь с их стороны был так силён, что не было ни одного уголка в позиции русских войск, где можно было укрыться. Залман отпрянул назад:

— Сейчас нет времени, господин бригадный хирург! — он обернулся, и увидел обер-офицера Корфа, который едва стоял, покачиваясь и держась за прилавок, отделявший приёмную комнату от рецептурной. Его нос был сбит в сторону и кровоточил. Приглядевшись, Залман увидел в потёмках, что вся рецептурная почему-то занята койками, и бегают врачи — измазанные кровью и пятнами гипса.

Аптекарь, шатаясь, двинулся в их сторону, прошёлся между рядов и понял, что помогать некому. Все, как один, мертвы! Солдаты застыли с красной пеной на губах и удивлёнными выражениями на лицах:

— Некого спасать, ваше благородие! — Залман распрямился и, посмотрев на обер-офицера, отшатнулся — у того теперь была вырезана челюсть, но, не чувствуя боли, тот как-то мог и продолжал говорить:

— Турки вошли в город!

Залман прошёл насквозь фигуру Корфа, и помутневший разум отчаянно пытался пробить пелену, справиться с наваждением: не может такого быть, ведь Корф погиб тогда, во время штурма. И он, Залман, тогда не смог его спасти. И челюсть да — вырезали…

Вновь чуть приподняв штору, он увидел горящие сады у моря:

— Как прекрасно же всё-таки они горят! Празднично! Жаль лишь, что праздник совсем не наш, как и победа, — сказал обер-офицер, встав рядом и сжав ладони за спиной.

Аптекарь наблюдал сквозь щель возбуждёнными, с ярко-красными, пульсирующими жилками глазами, как какой-то человек в зимней шубе разворачивает сани. Или нет, пушку?

— Мерзкий турецкий лазутчик, предатель! — сказал Корф. — Нужно устранить его, пока он не успел ничего передать врагу!

— Мой револьвер! — прокряхтел аптекарь. — Это не составит труда!..

* * *

Пётр, устав биться впустую, осел, прижавшись спиной к двери. Ему на миг показалось, что в аптеке всё же есть какое-то движение, да и эта плотная занавеска колыхалась несколько раз… но почему-же никто так и не открыл?

Кулаки ныли, и крестьянин от бессилия сжал их. Куда теперь идти? Он слышал о том, что в городе недавно умер единственный врач, и ему на смену должны были прислать другого. Но у кого узнать?

Уголёк всё больше беспокоился, словно подавал сигналы о надвигающейся опасности. Откуда та могла исходить? Пётр поднялся и развернул сани. Конь сразу же пошёл, он едва успел запрыгнуть на ходу, и они помчались в обратном направлении.

— Мне тоже это всё шибко не нравится, парень! — сказал Пётр, по привычке общаясь с конём. Он всегда был уверен, что тот прекрасно понимает его, просто не может ответить. — Поехали, нечего нам делать в этом аду кромешном…

Пётр вновь пронёсся мимо людской толчеи. Кто-то попытался запрыгнуть к нему на ходу, но крестьянин хлестнул по рукам:

— Вот тебе, ишь, чего удумал, зараза!

Алатырев чуть сбавил ход только после того, как беснующийся в потёмках Лихоозёрск остался позади. В размышлениях, к какой из сельских старух-знахарок лучше обратиться, доехал до перекрёстка. Зимние сумерки окутали бескрайнюю округу, чуть поблёскивала в низине речка, и хотя было тихо, безветренно, холодок забрался под шубу и прошёлся мурашками по спине. Пётр ёжился, глядя на трактир. Как такое могло быть — в заведении вновь, как и прошлой ночью, горел свет! Только теперь рядом не было ни одной подводы, и следов от саней — тоже.

Сам не понимая почему, он свернул и решил зайти.

Дверь скрипнула, и он вновь стоял в натопленном просторном зале. Горели бледные толстые свечи, и раздавался протяжный гул — должно быть, из трубы.

— А, это вы, милостивый господин извозчик! — сказал чёрный трактирщик. Он вновь стоял за стойкой и протирал блестящее блюдце, только выглядел осунувшимся, уставшим. — Всегда рады! Но только великий герцог сказал, что ждёт вас завтра, на третью ночь. Я буду рад вас угостить, но…

— Нет-нет, Гвилум, всё в порядке, можешь не волноваться! — послышался низкий голос, а затем и мерные шаги по лестнице.

«Гвилум — что за имя такое странное? Иностранцы они всё-таки», — подумал Пётр, сжимая шапку и переминаясь с ноги на ногу в дверях.

— Это очень даже хорошо, что вы заехали на наш огонёк, и как раз вовремя! — продолжал говорить человек в богатом иноземном одеянии. — У меня есть к вам просьба, но прежде — не желаете ли отужинать со мной?

— Покорнейше благодарю, ваше сиятельство, — Пётр поклонился и не знал, правильно ли он обратился. — Да не могу задержаться — жена у меня…

— Больна? Что же, не стоит так за неё беспокоиться. Уверяю, ей прямо сейчас стало лучше.

— Но откуда вам знать…

— И она станет совсем здорова после того, как вы вернётесь домой. Если, конечно…

«Если, конечно, вернусь!» — прозвучало в голове крестьянина, и он сделал шаг назад.

— Если великодушно согласитесь задержаться на сегодняшний вечер с нами. Вернее, послужить нам возницей. У вас ведь такой замечательный конь! Да и мне хотелось бы проехаться, подышать ночным чудесным воздухом, ведь меня изволили пригласить в лучший дом города.

— А вы уверены…

— Да, уверен, что с вашей дражайшей супругой всё в порядке. К тому же надеяться, кроме как на меня и моё слово, больше не на что. Аптекарь, кхм.

— Залман. Господин Залман, — добавил Гвилум и вздохнул, продолжая тереть блюдце.

— Да, спасибо. Аптекаря следует простить, он сейчас душой не в этом мире, а на своей далёкой и страшной, к тому же так бездарно проигранной войне. Как же там было сложно с медицинским обеспечением… Ему не суждено пережить всё это — Залман из тех, кто так и не смог вернуться с войны. И ночами, такими долгими и лунными, к нему приходят тени прошлого.

— Да ещё это больное его пристрастие к дурману, — добавил Гвилум. — «Laudatum opium» не такие уж безопасные капельки, знаете ли, как некоторые думают. Ох, что за времечко настало…

Пётр вообще не мог понять разговора.

— Так что вам остаётся полностью довериться мне, моему слову, а оно, знаете ли, весит дороже золота, — сказал господин. — Всё же… что стоять, присаживайтесь и разделите со мной трапезу. В том славном доме, куда мы поедем, наверянка готовят ужин, но я издревле привык бывать на приёмах, не испытывая чувства голода.

Гвилум двигался шатко — казалось, он вот-вот упадёт от усталости, но, стараясь показать проворство и исполнительность, спешно подавал на стол тарелки с закусками. Пётр дождался, когда присядет господин, и затем опустился на стул, угоднически кланяясь. И только положил шапку на колени, как услышал странные звуки — будто кто-то спускается на костылях по лестнице, притом костылей этих несколько пар! К удивлению, такие звуки издавал мальчик-половой. Он семенил вниз стремительно, а затем ловко кувыркнулся через голову и, встав на ноги и распрямившись, замер в почтительной позе перед столом, держа перед собой руку с белым рушником:

— Остался один вопрос — он имеет отношение к вашим саням, — сказал господин Петру, даже и не глядя на мальчика. — Да, прекрасные узоры, милые, светлые… Но они нам, как бы это вернее сказать… не очень подходят, — и наполнил рюмки. — Угощайтесь!

Выпив, герцог заправил за ворот салфетку и стал резать на мелкие кусочки холодную телятину. Пётр не сводил глаз с его блестящего изумрудом перстня:

— Если нет возражений, то Гвидо, — господин чуть кивнул в сторону полового, — немного над ними поработает. Самую малость, скажем так, усовершенствует.

Пётр не понимал значения этих слов, но кивал.

— Он придаст им свойства, так нужные нам в эту ночь, и в последующем времени. Наша повозка станет самой замечательной по эстетике и проходимости. А вы закусывайте, ешьте, голубчик, что же.

Мальчик, низко поклонившись, проворно убежал на улицу. Послышалось ржание — Уголька что-то испугало, Пётр поспешно и суетно привстал на согнутых в коленях ногах, уронив шапку на пол. Гвилум, который всё подносил новые закуски, положил ему тяжёлую, похожую на крыло руку на плечо:

— Не стоит так волноваться, всё в порядке! Извольте кушать, а то времени не так и много. Вот хорошо, вот так, умница! — он понял, что крестьянин не умеет пользоваться вилкой, и потому сам взял столовый предмет, наколол кусочек маринованного ананаса и поднёс ко рту гостя. — Сладенько! Это такой чудный заморский фрукт!

— Мне пора сменить платье. Гвилум, всё ли готово? — герцог утёр уголок рта и поднялся.

— Конечно, всё готово, господин!

— Что же… ты ведь тоже поедешь со мной, мой верный Вестовой Хаоса?

— Не могу утаить, что сильно устал, — трактирщик поклонился. — Сегодня весь день провёл в городке, нужно было обсудить так много вопросов с местным народцем. Знаете ли, прекрасные, добрые, отзывчивые люди собрались! Со всеми, кто обещал быть на званом ужине, я встретился, милорд. Только я не знаю, успеют ли они теперь попасть туда, или дела суетные отвлекут их… Что же касается моей скромной персоны… находясь рядом с вами, я готов бесконечно черпать новые силы. Если вам только угодно, я с радостью отправлюсь с вами, и буду служить.

— Вот и замечательно, Гвилум, собирайся.

— Непременно, господин.

— Просим извинить, но мы ненадолго отлучимся, — герцог застучал каблуками в сторону лестницы, трактирщик последовал за ним. — Подождите здесь, не выходите без нас.

— Да, не стоит торопить события, это часто завершается печально, — добавил Гвилум.

Пётр сначала долго сидел, не зная, куда деть руки. На столе осталось так много разных блюд, которых он никогда в жизни не видел, но даже не тянуло притронуться. Он чуть повёл носом, и показалось, что от еды тянет смрадом, да и сами стены напоминали большой склеп. Ужас накрывал его плавными, стремительными волнами, и, если бы не последние настораживающие слова этого чёрного услужника господина, то Пётр рванул бы к дверям и, не оглядываясь, умчался бы к себе…

И тут вновь послышалось тревожное ржание Уголька, и Алатырев тихонько встал, медленно подошёл к окну. Отогрев ладонью кругляшок на стекле, посмотрел на улицу, и тут же отпрянул назад.

Уголёк стоял головой к перекрёстку, и над перевёрнутыми на бок санями орудовал… огромный паук! Он быстро перебирал множеством хрустящих, покрытых рыжевато-чёрным ворсом лапок, блуждал усиками по полозьям, стучал, подбивал, и от этого мельтешения в глазах зарябило. Едва сумев удержать рвоту, Пётр отпрянул. А когда нашёл в себе силы посмотреть вновь, то паука уже не было. Как и расписных крестьянских выездных саней Петра, доставшихся в наследство от деда.

Вместо них стояла вытянутая, похожая на лакированный гроб повозка, и она блестела, как чёрный изумруд, в холодных лучах ночного светила. Сзади неё располагался причудливый круг с винтом — Пётр не мог понять, зачем он нужен. Взглянув на Уголька, впервые будто и не узнал его — таким большим, мускулистым, и при этом холодным и злым выглядел конь на фоне бледной сферы луны.

— Что ж, мы готовы в путь! — Алатырев, услышав шаги по лестнице, распрямился и отпрянул от окна. Господин стоял в нарядном чёрно-бордовом одеянии, с белым жабо и в шляпе с пером. Также изысканно, но намного скромнее, и в одних только чёрных тонах был одет и его вороноподобный спутник.

— Вам, сударь, очень понравится управлять этой замечательной повозкой, — сказал Гвилум. Пётр боялся смотреть на него. — Так понравится, что вы обязательно согласитесь быть её возницей хоть на веки вечные!

* * *

Когда помощник исправника — а звали его Егор Иванович Рукосуев, и унтер-офицер Василий Устинович Сорока подъехали к месту пожара, уже в проулке и вокруг набилась изрядная толпа зевак:

— Всем немедленно разойтись! — Сорока выхватил полицейскую шашку, напоминающую длинную рыбу и за это прозванную в народе «селёдкой». Никто поначалу на него не отреагировал. Унтер-офицер и сам, глядя на огонь, произнёс завороженно:

— Эх ты, как лихо-то полыхает, собака!

Винокуренный завод горел ярко-синим пламенем, и плясавшие огоньки были точь-в-точь такие, как если поднести спичку к кружке со спиртом. А запах гари дышал нестерпимой сладостью — видимо, огонь перекинулся на хранилище солода. Поставленный на каменный фундамент завод представлял собой высокую постройку с каменной трубой. Жар уже доставал до неё:

— Я не прощу этого грязного выродка-раскольника! — кричал какой-то красномордый толстяк в распахнутой длинной шубе, надетой поверх ночной сорочки. — Он ответит! Непременно, мерзавец! Сегодня же! Нет, сейчас!

В этом помутневшем разумом господине в скошенной на большое оттопыренное ухо бобровой шапке было трудно угадать Лавра Семёновича. На владельца винокурни в общем безумии никто сначала не обращал внимания. Но, когда подъехала пожарная команда, он получил наравне со всеми сильный тычок по зубам от унтер-офицера. Сорока бил ногами, работал локтями, подняв над головой шашку.

Когда путь был расчищен от бестолковой толпы, в ход пошли насосы, рукава, выдвижные лестницы:

— Как же это произошло? — к помощнику исправника подошёл брандмейстер — старший среди пожарных, и Егор Рукосуев посмотрел, как блеснуло неутихающее пламя, отражаясь в его большой золочёной каске.

Рукосуев не успел ответить — с сухим треском рухнула и провалилась, искрясь, крыша, толпа хоть немного пришла в себя, и отпрянула. Унтер-офицер Сорока окончательно вошёл в раж, и бил уже всех, кто попадался ему под руку. Это немного, но помогало навести порядок.

— Пойдёмте же немедля, иначе убежит, его непременно скроют в лесах его подельники-староверы, концов потом не сыщешь! — толстяк упал на колени и сжал руку Егора Ивановича. С трудом тот сумел узнать владельца горящего здания. — Это всё он, он устроил — проклятый Дубровин!

Рукосуев попытался отстраниться, но Каргапольский, влача по грязному, словно подкопчённому снегу полы длинной шубы, подполз ближе:

— Это Дубровин поджёг моё детище! Это он меня разорил! Господин полицейский, уверяю вас, что я был предупреждён об этом злом намерении ещё днём! Но я никак не мог поверить, что такое злодеяние может иметь место в наши дни! Я не придал значения, а выходит, мне всё верно сказали! Ай-ай, как же я мог так — и не поверить! — Каргапольский закачал головой, а потом упал на локти и принялся растирать снег по пунцовым щекам.

— Бредит! — Егор Рукосуев обернулся к брандмейстеру, но тот уже давно был в гуще, отдавал приказы, и не видел эту драму.

Помощник исправника посмотрел на владельца винокурни, точнее сказать, на разорившегося делягу, и не испытал к нему ничего, кроме презрения. Он и раньше относился к нему брезгливо, впрочем, как и ко всем богатым. В тайне, конечно, явно такого отношения не выразишь в его-то служебном положении. Но Рукосуев верил, что когда-нибудь удача улыбнётся, и его жизнь кардинально изменится. Часто видел странный сон — будто он стоит посреди какого-то тёмного помещения, а прямо перед ним горит, переливается, поблёскивает огромный золотой крот. Просыпаясь, он не мог понять, что всё это значит, но настроение после сна всегда было приподнятым, немного тревожным, и радостным одновременно. Вот и сейчас, посмотрев на огонь, он почему-то вспомнил, вернее, увидел в языках пламени водянистые, пляшущие контуры этого причудливого крота.

Опустив глаза на Каргопольского, Егор Рукосуев не выдержал и сплюнул — сочный плевок повис белой пенкой на искристом богатом мехе. Винозаводчик уже не слышал и не видел ничего вокруг себя. Подняв измазанное угольным снегом лицо, он прокричал:

— Я — почётный гражданин этого города! Я! А полиция не может защитить нас, честных людей, значит, мы должны постоять за себя! Должны! И я! — стоя на четвереньках, как собака, он блеснул нездоровыми глазами. — Я сам, без вас, ищеек, получу быстрое, а главное, справедливое возмездие! Видит бог, всё сам!

— Перекинуться вроде никуда не может! — унтер-офицер, убрав шашку и поправляя шинель, подошёл к Рукосуеву. — А вон, сморите, подтягиваются и наши. Что-то прям не спешат.

— Давай, поехали, а то у нас особое задание! — ответил помощник исправника, глядя на заворачивающие к ним из проулка две полицейские подводы, а затем ещё раз презрительного окинув дёргающегося в припадке винозаводчика. — А то сейчас, не дай бог, сам Николай Киприянович прибудет, а он с нас спросит!

— Ага, скажет ещё, что вы тут забыли! Приказа ошиваться не было!

Они вновь запрыгнули в сани и тронулись в путь по хорошо уезженному скрипучему снегу.

— Я об этом барине из села никогда и не думал, живёт там себе на отшибе, да и пусть, — сказал унтер-офицер, когда они ехали уже окраиной. — Что ж нас-то Киприяныч решил на такое дело послать, народу что ли нет другого?

— Видать, особая птица! Это же брат самого Еремея Силуановича! Вот и решило начальство, что брать с постели и доставлять такого господина в участок должны стражи порядка не ниже нашего с тобой звания.

— Я бы лучше поспал.

— И не говори… лучше! Ладно, чай, быстро управимся. Даже и хорошо, что нас направили на такое дело — непыльное же.

— Правда твоя! А то бы всё равно с этим пожаром суматохи никак не избежали.

— Одного в толк не возьму — зачем ночью-то брать нам этого? Как будто за страшным преступником едем.

— Кто его знает. Может, чтоб пересуд поменьше было. Ещё кто знает, если бы днём его повезли, народ его отбить бы попытался.

— Дела! Правда, этой ночью народу на улицах ночью больше, чем днём.

— Это точно. А вообще, говорят, уважают его сильно там, к народу шибко близок. Детей грамоте учит, да к тому же беден, а это, в народе-то, почитается за добродетель нынче.

На подъезде к Серебряным Ключам они разминулись с крестьянскими санями:

— Этого-то чудака куда ещё несёт в такую темень? — сказал унтер-офицер. — Может, тормознём его?

— Да ну его, некогда! — ответил Рукосуев, начиная ёжиться. — В городе вроде тепло, а чуть выедешь — холодрыга аж пробирает до косточек.

— Да, в городе вон, и у пожара погреться можно, — засмеялся Сорока, поглаживая покрытые сосульками усы.

— Он, этот крестьянин, один был, в санях-то?

— Да я что-то и не глянул, темно же. Один вроде.

— Вроде показалось, был с ним кто-то, вроде как лежит… в санях-то. Хотя!.. шут с ним, — и он, прикрываясь от ветра, раскурил папиросу.

Миновав центр спящего села, они остановились возле ворот старого запущенного особняка.

— Вроде тихо.

— Даже как-то… подозрительно тихо.

— Спит, наверное, этот.

— Да, что ему делать-то ещё? Все порядочные люди в такой час отдыхают.

— Он, по всему выходит, совсем непорядочный.

— Нам-то какое дело.

Оба переглянулись. Какая-то непонятная сила удерживала их, будто предупреждала, что не стоит идти. Мрачное обшарпанное здание освещала луна, и тяжёлые тени деревьев напоминали кривых чудовищ.

— Ох, неладно себя что-то чувствую. И луна эта, — произнёс Рукосуев.

— Может, и не пойдём? — нерешительно добавил унтер-офицер, сам понимания нелепость этого предложения.

Выпрыгнув из саней и сделав несколько шагов по скрипучему снегу, они остановились:

— Что это, или послышалось?

— Да нет, и мне показалось… Шорохи будто какие-то странные…

— Смотри, вон! — помощник исправника указал на окно.

На миг показался длинный силуэт — такой мог принадлежать кому угодно, но только не человеку! Контуры напоминали огромного кота, и это непонятное вытянутое существо наблюдало за ними!

— Идём! — сказал Рукосуев.

Они миновали мраморную ограду — потрескавшуюся, сильно облупившуюся, с тёмными островками мёрзлого лишайника. Выездные ворота давно не открывались, их густо перевили, будто змеи, сухие лианы.

— Надо было фонарь хоть захватить! — опомнился унтер-офицер, когда полицейские проходили мимо беседки, приглядываясь, словно в этот поздний час там мог притаиться кто-то.

— Ишь ты, какая, её туды, скользкая лестница! Хоть бы следили! — выругался старший, и посмотрел на покосившийся герб в виде золотого диска. — Тоже мне, баре какие!

— У него хоть приказчик какой захудалый имеется?

— Да был раньше, даже видел его пару раз у нас в участке, приходил к самому Николаю Киприяновичу.

— Вот дела!

Унтер-офицер дёрнул шнурок, и от, издав глухой звук, будто порвавшаяся басовая струна, оторвался.

— Вот тебя ещё! — выругался Сорока, и кинул верёвку за спину. Обернулся, и тут же прижался спиной к двери.

— Мать честная! Ничего себе!

Верёвка, извиваясь, словно змея, уползла к теням лип.

Рукосуев тоже обернулся, но ничего не увидел:

— Верёвка того, ползает!

— Ты не пил случайно? — помощник исправника принюхался.

— Да нет же, как есть говорю!

— Будет, шалишь!

Они могли бы ещё долго обмениваться словами, стоя в нерешительности, но массивная дверь с протяжным скрипом отворилась сама, и показалась прихожая с белой лестницей, ведущей на второй этаж. А там, наверху, что-то заелозило, и с мягким хлопком ударилось о пол.

Помощник исправника отряхнул снег с сапог, и сделал шаг первым.

* * *

Стоянка дилижанса в Лихоозёрске всегда недолгая. Вот и Антон Силуанович не успел толком прийти в себя, как паровоз, выпустив пар под колёса, медленно набирая скорость, потянул состав дальше.

Они остались с незнакомкой на перроне возле занесённой снегом скамейки, и смотрели друг на друга. Молодой барин — с удивлением, а рыжая девушка — загадочно улыбаясь:

— Только не удивляйтесь, что я знаю вас, и обратилась по имени. Вы ведь когда-то сделали с друзьями в лучшем столичном салоне фотоснимок, верно?

Конечно же, верно, он помнил об этом. Это было так недавно, но теперь казалось далёким прошлым. С их стороны такой поступок стал неслыханной юношеской дерзостью — запечатлеть вместе весь их свободолюбивый кружок! Никогда бы не мог подумать, что про эту фотокарточку кто-нибудь узнает, и, тем более, что она окажется в посторонних руках! А если дойдёт до сотрудников отделения политического сыска, то тогда…

Девушка, всё также улыбаясь, достала из лисьей муфты тонкую ладонь и протянула фотографию:

— Но ведь это же вы?

Антон Силуанович принял карточку дрожащей рукой, и прошлое обдуло его, словно тёплый воздух далёких времён. Вот они стоят — десять отчаянных, верных слову и дружбе молодых господ. Все, как один, в модных, подчёркивающих талии сюртуках, с галстуками, зашпиленными булавками по последней петербургской моде. И будто послышался запах одеколона, которым так любил пышно надушиться его товарищ по кружку — беспоместный дворянин Александр Вигель:

— Я хорошо знала Сашу, он так много мне о вас рассказывал, — сказала девушка, будто видя насквозь, о ком тот сейчас вспоминает.

— Да, — нерешительно протянул обратно снимок молодой барин, всё ещё не доверяя незнакомке. — Пропал Сашка, как и все остальные…

— Мне известно, что он, хотя и терпит большую нужду и лишения, но жив. Судьба оказалась к нему более благосклонна, чем к, — и она указала ноготком на несколько лиц. — А ври их уже нет в это мире…

— Не понимаю, зачем вы здесь? Уж не хотите ли сказать, что прибыли в эту глушь…

— Именно так — чтобы встретиться с вами, и постараться помочь. Меня зовут, только не удивляйтесь, Алисафья.

Антон Силуанович посмотрел на два саквояжа — её и свой, не зная, как поступить дальше.

— Впрочем, буду честна до конца — я здесь не только и не столько затем, чтобы помочь именно вам. Есть ещё один отчаянный молодой человек, который никого не привык слушать и ведёт себя безответственно и своенравно. Поэтому ему прямо сейчас грозит опасность, — она помолчала. — Он нуждается в нашей с вами помощи.

— Так давайте поможем ему!

— Друзья говорили мне о вашем благородстве, я не сомневалась.

— Только ночь же. Куда же мы с вами отправимся?

— В шахту.

— Куда, простите? — Антон Силуанович нагнулся за саквояжами, но опустил ручки. — Я не ослышался?

— Нет. Снег сейчас такой глубокий, времени нет, и вряд ли кто-то нам сможет помочь. Поэтому надо поспешить!

* * *

— А всё-таки сбегай к саням и принеси фонарь! — скомандовал помощник исправника, — чуйка меня никогда не подводит — дело тут явно нечисто!

Унтер-офицер замер в дверях, положив ладонь на рукоятку шашки.

— Есть! — не сразу ответил он, радуясь возможности хоть ненадолго отлучиться из этого странного особняка.

«Пока дойду, может, он уже и этого барчука приведёт, да и уедем!» — подумал Сорока.

Оставшись один, Егор Рукосуев прошёл в комнату на первом этаже. Потрогал печь — она была ещё горячей. Затем, сняв перчатку, провёл ладонью по креслу — да, чуть примято, и тоже вроде бы тепло. Да, здесь кто-то был совсем недавно. Происходящее напоминало ему сцену из книжек. Помощник исправника любил на досуге полистать незамысловатые, но щекотливые романы о приключениях английского милорда Георга, или отечественные «Рассказы судебного следователя» Шкляревского о похождениях сыщика Путилина. И мечтал, когда уйдёт на покой, сам начнёт сочинять что-то подобное, за основу для главного героя возьмёт себя.

— Да, странность, странность, — пробубнил он, и вновь сверху донеслись постукивания и шорохи. Там точно кто-то был, но Рукосуев решил не спешить и дождаться помощника.

А в это время унтер-офицер, не находя опоры, сошёл по наледи ступенек, но всё же оступился на последних и полетел головой в сугроб. Выругался, поднявшись и отряхнув полы шинели, и вдруг увидел под кроной липы едва пляшущий огонёк — будто кто-то зачем-то оставили там зажжённую, мерцающую холодным голубоватым оттенком свечу:

— Это ещё что за бесовское свечение? — Сорока выругался, и стал неуверенно подходить ближе. Огонёк при этом манил и отступал, звал идти в глубину спящего зимнего сада, куда не доставал свет луны. Он не мог понять, какая неведомая сила заворожила его, и на ходу машинально уцепился за ветку липы, как тонущий в бурлящем потоке хватается за проплывающий мимо куст. Снег полетел за шиворот, и на миг отрезвил полицейского. Помотав головой, словно сбрасывая затяжной липкий сон, Сорока оробел, поняв, что за короткий миг оказался в самой гуще тёмного сада, а перед ним — длинный, высотой выше аршина снеговой вал!

Унтер-офицер подошёл и потрогал снег на нём — он был твёрдым, с крепкой наледью. Как будто кто-то или что-то прошло там, глубоко под землёй, и оставило такой след, но было это уже давно, не сегодня и даже не вчера. В темноте было почти не разобрать, но Сорока понял — если это подземный ров, то направлен он в сторону усадьбы:

— Вот чудеса! Если там есть ход, или лаз, стало быть, этот барчук по нему и утёк себе, почуяв неладное! — сказал вслух, нервно поглаживая усы. Ему по-прежнему казалось, что кто-то незаметный всё время недобро наблюдает за ним.

Отвернувшись, он вновь увидел сквозь голые ветви блуждающий огонёк. Попятившись от вала, словно тот представлял опасность, Василий Сорока пошёл, а затем и вовсе побежал в сторону свечения.

Он пришёл в себя только после того, как понял, что стоит возле ограды, а огонь, который виделся всё время — этого всего лишь переносной керосиновый фонарь, который висел прицепленным на санях и чуть покачивался от лёгкого ночного ветерка. Поэтому-то и создавалось ощущение, словно огонёк загадочно блуждает:

— Ночью спать надо, вот и не будет всякая ерунда мерещиться! — подумал он, про себя также решив, что странный ров тоже имеет какое-то объяснение, должно быть, самое простое, которое можно легко выяснить при свете дня.

Сняв фонарь, он осторожно смахнув облепившие со всех сторон стекло мокрые снежинки, и широко зашагал по аллее к особняку.

— А, это ты, Василий Устиныч! Тебя только знаешь зачем посылать! Не к ночи поминать! — выругался без особой злобы Рукосуев, когда они столкнулись и отпрянули друг от друга у лестницы. — Тебя доброй четверти часа не было, ты за фонарём куда, в город что ли бегал?

Понимая, что ответа не будет, добавил:

— Ладно, идём наверх! Внизу я всё осмотрел — тихо, пусто, но, знаешь ли, всё не так просто! Смылся этот барчук, притом недавно. Почуял неладное, что ли, а может, кто предупредил? Хотя кому, да и знать никто не мог…

— Может, тогда наверх и не надо? Ну, коли никого нет тут, — со слабой надеждой спросил унтер-офицер. Заметно было, как его нервно потрясывает. — Ежели бы кто был, так давно бы сам спустился!

— Нужно всё проверить! — помощник исправника расстегнул кобуру и достал револьвер. — Да ты никак боишься, что ли? Может, тебя пора в дворники разжаловать, будешь мести себе перед участком, и в ус не дуть?

Сглотнув, Василий Сорока последовал за старшим. Они медленно, стараясь ступать так, чтобы даже не скрипнули сапоги, поднялись до пролёта. Унтер-офицер поднял выше фонарь, высветив ряды фамильных портретов в почерневших золочёных рамах. Предки рода Солнцевых-Засекиных смотрели на полицейских холодно, со злой, не сулящей ничего хорошего иронией.

«Идёте? Ну идите, что же!» — прочёл он на лицах дворян.

Осмотрев несколько комнат, они наконец подошли к двери библиотеки. Рукосуев приложил мушку револьвера к губам и кивнул. Унтер-офицер, с трудом сглотнув, навалился плечом.

— Не с места! — выкрикнул помощник исправника, выбежав на середину большой и пустой комнаты. Его зычный, привыкший раздавать команды голос прошёлся по пустым комнатам, отозвался гулом в трубе. Звук возвращался, но эхо как-то странно искажало его, и «не с места», повторяясь и утихая, звучало с мрачной издёвкой.

Окончательно убедившись, что в особняке никого нет, Рукосуев убрал револьвер, и только повёл глазами, как зрачки его стали увеличиваться! Луна светила на картину!

На картину с тем самым огромным кротом!

Он не мог поверить, что сон стал реальностью! Сколько раз этот крот грезился ему, заставлял просыпаться посреди ночи, а потом ворочаться и не находить себе места до утра. Но Егор Иванович и подумать не мог, что обрывки ночных видений могут найти продолжение в реальности!

Унтер-офицер, кажется, сказал что-то и даже подёргал осторожно за рукав, но Рукосуев не отреагировал:

— Надо же, вот это да! Какая же красота! Как ты прекрасен! — повторял и повторял он, в восхищении глядя на картину.

— Что-то уж совсем перестало мне нравиться здесь! Ты слышал? Нет, ты слышал?! — Сороку что-то беспокоило, но помощник исправника так глубоко ушёл в странные грёзы, что уже ничего не понимал. — Надо уходить!

— Да, конечно, — не сразу ответил он. — Вот только эту картину с собой заберём! — и, подойдя к стене, Рукосуев прикинул, как лучше снять. И только он дотронулся до рамы, как та блеснула, картина словно ожила, крот налился ярко-кровавыми красками, и особняк качнуло как при землетрясении.

— Что ж такое-то! — унтер-офицер схватился за шашку. — Нет уж, ты как хочешь, а я тотчас же убираюсь, и ноги моей тут никогда больше не будет! Хоть увольняйте!

Но Рукосуев всё также смотрел завороженно. Поднявшись на цыпочки, он аккуратно снял картину и уже смотрел на неё, держа на вытянутых руках.

Дрожание проснувшейся земли перешло в мерный, неумолкающий гул, послышались странные звуки, напоминающие глухой писк и царапание множества когтей. Как будто тысячи грызунов нахлынули из-под земли, неслись по подземному тоннелю и теперь лезли, наполняя множеством серых тушек подвал особняка, и поднимались, наседая, в тесноте всё выше и выше.

Унтер-офицер выхватил шашку и не успел выглянуть из дверей библиотеки, как десятки крупных, похожих на крыс тварей окружили его, кусали за сапоги, висли и раскачивались, вцепившись зубами за полы шинели. Он закричал и, размахивая шашкой, с чавканьем разрезал попадавшиеся под взмах длинной «селёдки» лезвие серые тушки. Но это не помогало — крысоподобных становилось всё больше и больше. Казалось, что они уже полностью наполнили собой весь первый и этаж, и стремились наверх по головам друг друга.

— Да что же это! Мать честная! Да помоги же, Егор Иванович! Что стоишь? — унтер-офицер бился в одиночку. Твари, наседая всё сильнее, быстро окружили его, словно густой пчелиный рой, и уже запрыгивали на плечи. Когда острые зубки вонзились в шею, и за ворот брызнули потоки крови, Сорока от нестерпимой боли выронил шашку, она звякнула о пол и блеснула в свете луны. Скоро её скрыла серая мельтешащая гуща. Попытавшись сбросить с себя грызунов, унтер-офицер, не в силах устоять, в помутнении упал на колени, и уже через миг утонул, истошно крича, в облепившей его массе.

Рукосуев наблюдал это со странным чувством восторга. Он почему-то был уверен, что эти зверьки не тронут его, но когда, растерзав унтер-офицера, они стали с писком подбираться к нему, подниматься на задних лапках и принюхиваться, обнажая кровавые пасти, помощник исправника, на миг отложив картину, стал судорожно искать, как выставить двойные рамы. Оглядываясь, он понял, что времени нет, и серые тушки, оставив бьющееся в конвульсиях тело Сороки, устремились на него.

В окне горел похожий на огромный сыр круг луны. Рукосуев, сделав шаг назад, ударил точно по этому кругу, стекло разлетелось со звоном, и осколки разрезали ему губу, нос, располосовали бровь, так что кровь струйкой полилась и залепила левый глаз.

Вновь схватив и прижав к груди картину, Рукосуев, уже не оглядываясь, спрыгнул и полетел, чувствуя, как потоки холодного воздуха обдувают лицо. Миг, и сапоги приземлились в сугроб. Скинув с себя уцепившихся зубками за рукава, словно злые собачонки, тварей, с трудом вылез и побежал к выходу. Обернувшись у ворот и взглянув лишь на миг, он ожидал увидеть поток серых тел, льющийся из разбитого окна вниз. Но увидел лишь отдалённо похожий на огромного кота вытянутый тусклый силуэт.

Тишина до боли пугала. Положив аккуратно в сани картину и прикрыв её попоной, помощник исправника зачерпнул охапку снега и поднёс к лицу. Сильно обожгло, но свежо, приятно, и он с безумным восхищением посмотрел, как примялся в ладонях снег, запечатлев контуры его лица, словно посмертная маска. И она была вся в красных пятнах.

Уже через миг сани мчались по селу, а из окон замершего среди косматых неухоженных лип старинного особняка кто-то провожал его холодным и пустым взглядом.

Глава двенадцатая

Мой Мефистофель

Купец Авиналий Нилович Дубровин имел происхождение из рода староверов, относящихся к беспоповскому согласию. Со времён церковного раскола его предки не приняли богопротивных реформ патриарха Никона и полагали, что благодать из-за попрания древних отеческих канонов покинула православную церковь. Они считали, что больше нет, и никогда не будет священников, которым можно было бы доверять на пути к спасению, и все службы, требы и таинства совершали только внутри семьи. Дубровин как глава рода выступал духовным отцом для всех домочадцев, а также многочисленных слуг, которые по строгому отбору поступали к нему на службу только из старообрядческой среды.

Каждый вечер семья и прислуга собирались в домовой церкви, для которой выделили самую большую, светлую и щедро уставленную иконами и прочей богослужебной утварью комнату. Строгое правило никто не мог нарушить, при этом все торжественно облачались в особенную, служащую только для таких молитвенных часов одежду. Вот и теперь в домовой церкви горели свечи, на почерневших от времени ликах икон старинного письма поблескивали огоньки лампад, создавая строгий молитвенный уют. Авиналий Нилович, степенно обходя по кругу, чадил кадильницей в виде золотого купола-луковицы и тянул молитву. Её звуки плавно отражались от стен просторного помещения, возвращались эхом и создавали ощущение, будто голос главы семьи в унисон подхватывают невидимые певчие.

При всей строгости отношения к вере мысли Дубровина блуждали далеко от тем высоких, и думал купец, как отправится он в дом к Еремею Силуановичу. В этом было, конечно, нарушение дедовских канонов — не только в том, чтобы после очищающей душу молитвы ехать куда-то, но и вообще посещать собрание богоотступников. Но грех вполне простительный, ведь речь шла о торговых делах. Глава предприятия «Дубровин и наследники» был накрепко завязан по многим направлениям с Солнцевым-Засекиным, истинным хозяином этих мест, и потому обидеть, отказаться от приглашения в гости не мог.

Приглашение это доставили в красивый двухэтажный каменный особняк Дубровина после полудня; перед этим у Авиналия Ниловича произошла странная встреча на улице. Сейчас, чуть помахивая кадилом и заунывно протягивая псалмопение, он вновь вспоминал слова толстого, неуклюжего, похожего на чёрную птицу иногороднего господина:

— Ваше стремление к чистоте, старому благочестию, а главное — к тверёзости ума и сердца достойны всяческой похвалы! — лепетал этот тип, потирая пухлые ручонки. — Но вот господина Каргапольского, как видится мне, вы уже порядком довели до белого каления своей проповедью! Ей-ей, ну нельзя же в наше время так бескомпромиссно и грубо обижать столь славного винозаводчика! Надо бы помягче всё ж…

— Он никакой не винозаводчик, а самый истинный палач! — повторил тогда Дубровин свою излюбленную фразу. — Вы вот поезжайте в любую, самую ближайшую деревню, а лучше посетите их окрест с десяток-другой! Хорошо, если хоть в одной из оных вы встретите калеченного войной с турками, или услышите про убиенного на ней. А выбитых из колеи, раздавленных или вовсе погибших от пьянства отыщите с лихвой в каждой!

— Всё верно! — ответил тогда этот горбатый. — И сравнение Лавра Семёновича с палачом, вернее всего, подходит как нельзя кстати! Но всё дело в том, что сегодня вечером он намеревается, уж простите меня за откровенность, убить вас!

— Что? Что вы, позвольте, сказали?

— Так-так!

— Этот жалкий красномордый толстяк, который и сам имеет обыкновение прикладываться к бутылке, и намеревается убить… меня? Вы с ума сошли! Да он и при виде крысы в своих винных погребах испугается так, что побежит портки сушить! И будет визжать, словно деревенская девка!

Да, так он сегодня ответил этому незнакомцу…

— Убить, кхм.

— Что, батюшка, кого убить? — обратилась жена, вернув его из воспоминаний о встрече с Гвилумом. Она относилась к вере с преданным послушанием, и вслушивалась в каждое произносимое слово. Дубровин понял, что мысли его случайно вылились наружу. Посмотрел на её строгий сарафан и опущенную голову, укрытую серым повойником.

Ничего не ответив, купец повернулся к образам и низко поклонился. Это и спасло его — пуля, разбив стекло, пролетела в вершке от его плеча и с треском разорвала нижний край массивного оклада иконы.

Домочадцы упали на колени, но никто не проронил и звука. В среде старообрядцев принято ждать конца света в любую минуту, и, как понял Дубровин, все они приняли этот миг как знамение свыше. Но сам вмиг похолодел, осознав, что слова этого странного господина, видимо, имели под собой основание. Он косо посмотрел в сторону окна. Осколки устелили пол, и в них играл, поблёскивая, лунный свет.

Испугать Авиналия Ниловича было трудно, многое он прошёл и увидел в прошлом. Да и дед тоже воспитывал его в том духе, что вся жизнь дана только ради достойной подготовки к смерти. И можно хоть целый век радеть о спасении, но если в последний, самый важный момент стушеваться, и даже просто испытать страх — погибнешь душой для горнего света и жизни вечной.

Дубровин, по-прежнему держа на цепи чадящее кадило, вышел на балкон.

На этот аккуратный, украшенный лепными цветочными гирляндами балкон снизу вверх смотрел злыми заплывшими глазами извалянный в снегу Лавр Каргапольский. Винозаводчик стоял не один — по правое и левое плечи от него замерли, крепко ухватившись за ружья, шестеро человек. То ли он собрал и вооружил своих работников, то ли обзавёлся наёмниками, Дубровин не знал.

Купец-старовер стоял и с презрением молчал, а над его суровым лицом поднимались, и тут же улетали подхваченные ветром клубы сладкого ладана.

* * *

В кабинете у исправника висел большой портрет государя, и, оставшись один, Николай Киприянович выбил пробку из круглой оплетённой коньячной бутылки, и принял большой глоток прямо из горлышка. Отдышавшись, недобро улыбнулся и сказал, щурясь:

— Ну, что же, всемилостивейший государь! Может, ваша светлая милость подскажет мне, преданному слуге, как лучше наказать драгоценную Марию Филииповну, а? Как сподручнее выбить душу из этой распутной дряни? — и он вновь откинул голову назад, присосавшись к бутылке, и две тонкие, похожие на ручейки ржавой воды струйки полились по подбородку за шиворот.

Промычав что-то невнятное и закрыв глаза, Голенищев потерял счёт времени. Прекрасно понимания настроение начальства и видя, каким он зашёл в участок, никто из подчинённых не смел побеспокоить исправника, и, видимо, по той же причине они не допускали посетителей, если таковые и были. Николай Киприянович за годы службы, а прошёл он долгий путь в разных городах и званиях, прежде чем его за пьянство и другие тёмные стороны сослали в Лихоозёрск, привык доверять чутью, вернее, своему внутреннему голосу.

Он даже имя ему дал — Мой Мефистофель.

Чтобы услышать его, Голенищев успокаивался и просто отпускал мысли, словно поводья, давая возможность этому голосу спокойно говорить с ним. И тот уже не раз безошибочно подсказывал решения. Вот и сейчас, злой, подавленный, но при этом холодный и, в отличие от него, совершенно трезвый голос внутреннего Мефистофеля нашёптывал варианты, как наказать благоверную. Которая, как оказалось, вовсе не благая и совсем уж неверная, и это несмотря на то, что жила в сытости и достатке. А ведь ему говорили, предупреждали, что нельзя брать в жёны эту красавицу из развращённой мещанской семейки. А он не слушал…

«Заставь её встать на колени и вылизывать твои сапоги!»

«Отхлещи мерзавку плетью по грязным щекам, кои она подставляла для ласк и поцелуев во время отпуска, тобой так оплошно и безрассудно оплаченного!»

«Вывези в лес и там медленно, с извращениями прикончи!»

У голоса был сухой, канцелярский звук, словно принадлежал какому-нибудь коллежскому регистратору в дырявой шинельке. И тот со спокойствием и однообразием метронома выдавал всё новые и новые, каждый раз более изощрённые, и потому так близкие и понятные взбудораженному мутному разуму варианты.

Когда Николай Киприянович, так ничего не выбрав из многообразия предложенного садизма, немного пришёл в себя, он встал и подошёл, покачиваясь, к высокому окну. Уже начинало темнеть, краски сгущались и делались водянистыми, расплываясь перед глазами в мутную опостылевшую картину. Позёмка кружилась над пустынной мостовой. Исправник скучно смотрел на полустёртую вывеску мастерской портного, на вывешенный у булочной деревянный крендель, на выкрашенное охрой здание, где располагалась палата уездного суда. Он надолго и сильно сжал веки, а когда разжал вновь, всё сложилось в его голове.

Нужно попасть домой, и решить там всё безжалостно и без лишних слов, которые никому не нужны. Затем поехать к Солнцеву-Засекину, провести там время до полуночи или даже задержаться ещё… Затем опять вернуться в участок, к тому времени из Серебряных Ключей должны доставить этого, задолжавшего… Да, о нём, кстати, стоит обмолвиться с Еремеем Силуановичем. Тот, может, и будет только рад, что его младшего братца наконец посадят за решётку, и он перестанет мелькать ненужной тенью где-то рядом. Но это непременно стоит обсудить с глазу на глаз.

Убийство жены стояло в этой цепочке как самое обыденное и не требующее долгого внимание действие…

«Значит так, ещё раз», — думал Голенищев. Он вернётся домой только под утро, чтобы лишний раз убедиться, что жена мертва, и никто по этому случаю пока не поднял тревоги. Вроде бы и некому, прислугу на вечер они отпускали, она приходила только после восьми часов утра. После Голенищев найдёт, как лучше объявить о внезапной кончине Марии Филипповны. На него же никто и подумать не посмеет — как можно наводить тень на самого городского исправника, так любящего и ценящего супругу! Он же души в ней не чаял, на руках носил, курортами обеспечивал! Так будут говорить в обществе. К тому же есть масса свидетелей, где и чем он был занят весь день и ночь. Столько достойных людей это подтвердят! Хотя никакие показания, конечно же, и не потребуются, ведь он возьмёт разбирательство под личный контроль.

«А может, и не надо убийства? Как-то можно подстроить под несчастный случай», — подумал он, а Мой Мефистофель уже подбрасывал, словно дрова в печь, кучу вариантов, один лучше другого — «Отравилась непонятными сладостями из татарской лавчонки», «Упала с лестницы и повредила шею», «Перебрала со снотворными», а ещё лучше — «Уснула навсегда от дрянных капель «Laudatum opium» из аптеки Залмана».

Когда в зимних сумерках угрюмый Голенищев вышел из участка, сказав при этом оставшимся на дежурстве подчинённым, что непременно вернётся, то на миг остановился. Вдохнув морозного воздуха, который, впрочем, не остудил, а только прибавил огня в груди, он решил добавить ещё один маленький, но подходящий по случаю пунктик в план. Тем более что времени оставалось предостаточно.

Местом этим был дом терпимости, единственное заведение подобного рода в Лихоозёрске, негласно предоставляющее особые приятные услуги. Содержался тот под покровительством Николая Киприяновича и официально именовался «Прядильным домом», о чём сообщала большая вывеска на фасаде. Но все служительницы этого весёлого дома никогда не брали в руки пряжи и, возможно, даже не знали, как она выглядит. Находилось сие «интимное учреждение» в значительном отдалении от присутственных мест в Мещанском переулке, и Николай Киприянович по обыкновению решил пройтись до него пешком, хотя путь составлял около двух вёрст. Он и прежде поступал только так, понимая нравы заштатного городишки. Зато знал точно: ни один извозчик-проныра не сможет сказать, что хоть раз подвозил самого исправника до светло-зелёного здания.

Через половину часа исправника в прихожей встречала одетая в тёмное, опушённое мехом платье хозяйка заведения. Она предпочитала, чтобы к ней обращались Софи Жосефовна, хотя в картотеке, что хранилась в кабинете у Голенищева, та проходила как Софья Герасимовна Дудик. Толстый слой пудры не мог скрыть её возраста, и, когда хозяйка борделя говорила грубым прокуренным голосом, её дряхлые щёки подрагивали, словно желе, а жирно накрашенные губы напоминали пляшущих аквариумных рыбок.

Вот и теперь она что-то лепетала и удивилась, что Николай Киприянович, который прошагал по ковру с белой дорожкой, тяжело постукивая сапогами, даже не поздоровался. Обыкновенно он был весел, и непременно узнавал, обычно походя и лишь для порядка, соблюдаются ли все относящиеся к здоровью женщин правила, закрыт ли допуск сюда для любых посторонних, непроверенных лиц. Почти каждый посетитель «Прядильного дома» имел семью, хоть и небольшой, но капиталец, и был заинтересован в том, чтобы оставаться инкогнито. Так или иначе, но даже в маленьком заштатном Лихоозёрске главам семей удавалось соблюдать круговую поруку и не выносить сор из большого содружества людей, любящих иногда потешить себя «сладким».

Все «жрицы любви» из «Прядильного дома» догадывались, что именно Николай Киприянович, а не облезлая Софи Жосефовна с её утыканной павлиньими перьями шляпой, — их настоящий хозяин и покровитель.

— Так, Джофранка у себя? — грубо сказал Голенищев.

— Конечно, конечно, проходите! Она, как всегда, ждёт вас!

Прежде чем открыть дверь, ведущую в просторную, разукрашенную в тёмно-розовых тонах и хорошо освещённую залу с фортепиано у камина, Голенищев остановился, как вкопанный.

На входе его встречало чучело огромного ворона, держащего в клюве поднос с визитками. Сам не понимая зачем, он взял одну из карточек и прочёл:

«Его свѣтлѣйшества господина великаго герцога оберъ-камергеръ Гвилумъ, Вестовой Хаоса».

— Что за чёрт! — помотав головой, Голенищев словно услышал карканье: «Пряжа! Пряжа! Да какая тут пряжа!»

Он посмотрел снова. Витиеватые, пляшущие завитушки букв сложились в клубок, а затем растянулись, как тонкая нить:

«Весьма аппетитная особа Таисъ не отказываетъ ни одному щедрому мужчинѣ».

Голенищев подумал, что ерунда мерещится о усталости и сильного раздражения. А это чёрное, с тёмно-синеватым отливом в перьях чучело, конечно же, стояло здесь и раньше, Голенищев вспомнил об этом, просто он не придавал значения. Но теперь ворон смотрел на него мёртвым и блестящим, как редкостный чёрный изумруд, глазом, и будто пронизывал насквозь иглами. Ворон читал все его сегодняшние мысли, а главное, знал о том, к чему он готовился!

— Что за! — опять выругался исправник. По спине невольно пробежала дрожь. Он будто вновь вернулся в полдень, стоял на улице и наблюдал перед собой мерзкого приезжего из столицы, который, изощряясь в витиеватом словесном блуде, во всех красках со смакованием и урчанием в огромном животе откровенничал, как наслаждался утехами с его женой на южном курорте. — Сейчас же убрать отсюда эту мерзость!

— Но! — хозяйка борделя семенила на каблуках следом, едва не падая. Держалась на почтительном расстоянии, словно опасалась, что Голенищев ударит наотмашь. — Хотя что я такое говорю, Николай Киприянович! Конечно-конечно! Не извольте волноваться, это совсем ни к чему! Сегодня же заменим чучело на иное, какое только будет угодно — на волка, медведя, или кого поменьше — бобра, лисицу, непременно подберём!.. Будут ли у вас какие-то пожелания, на что заменить?

«На чучело твоей дражайшей супруги! — тут же отозвался Мой Мефистофель в голове исправника. — А что, как никогда к месту сему будет она благопотребна, пусть хоть веки вечные стоит, да встречает посетителей с визитками на подносе!»

Голенищев так поразился простоте, изяществу и глубине подсказки внутреннего голоса, что икнул. Идея вовсе не показалась ему безумием, он в один момент просчитал всё с такой точностью, будто наконец-то сложились все карты, как в пасьянсе! Исправник перебрал в памяти имена знакомых мастеров-чучельников из других уездов, кто примет и исполнит заказ, но при этом и не задаст лишних вопросов. Обществу же сообщит сначала о пропаже супруги, и, конечно же, организует поиски. Позже сам запустит слушок — пусть и постыдный и неприятный для него, но вынужденно-необходимый в этом случае о том, что супруга сбежала с каким-то нечаянно появившимся развратником то ли на юг, а то ли и вовсе за рубеж. Слыть рогоносцем малоприятно, но выглядеть такое объяснение будет как бесславная истина, и поиски быстро прекратятся. А вот правду, правду будет знать и отмечать про себя только он, каждый раз проходя мимо высушенной супруги к девочкам по этому коврику с белой дорожкой.

— Так, ворона убрать немедля! Ничего вместо него покамест не ставить! Я пришлю ему на замену, заказав отличнейшую восковую куклу! — сказал он, прикидывая, сможет ли мастер-чучельник хорошенько «подмять» лицо жены, чтоб то стало неузнаваемым.

— Надо же, восковую фигуру, что вы говорите, какой восторг! — Софи Жосефовна взмахнула руками в атласных перчатках, и поднесла передние пальцы к подбородку. — Восковая фигура — это то, чего нам так не хватает! Разве можно сравнить такое тонкое, изящное искусство с этой чёрствой дикостью в виде замученных, убитых нечастных зверей! Восковые фигуры! О да, я слышала, что в самом Париже у мадам Монтанари…

Голенищев вовсе не слушал этот лепет, а прошёл в залу, где полулежали на диванчиках-оттоманках девицы в ажурных чулках и шёлковых прозрачных накидках. Они тут же повыскакивали с мест, и, держа длинные мундштуки с дамскими папиросами, окружили его, жеманясь и мурлыча. Исправник на ходу шлёпнул сразу двух по ягодицам — всё же последняя подсказка Моего Мефистофеля враз подняла ему настроение, и он присвистнул, сказав что-то вычурное и пошлое, как и полагалось по случаю:

— Так, летите, летите, голубки, не до вас мне ныне! — пропел он и вскочил на лестницу, провожаемый радостными смешками и воздушными поцелуями.

Достав расчёску и приведя в порядок пышные усы, он постучал в хорошо знакомую ему дверь на втором этаже:

— Джофранка, ты у себя? А ну встречай своего ночного коршуна!

* * *

Татарин, содержатель лавки «Бухарские сладости» Ильнар Санаев к предстоящему торговому дню всегда готовился заблаговременно и основательно, как правило, с вечера. Вот и теперь, мурлыча неразборчиво под нос татарскую народную песенку, он раскладывал по коробкам, а затем и по полочкам только приготовленный и ещё горячий чак-чак, пахлаву, бухарское калеве. Наклонившись над кадками, доставал совочком чернослив, курагу, изюм, урюк, и аккуратно наполнял вазочки. Затем направился к витрине выставить лучший товар, и, когда подошёл, увидел, как мимо промчались крестьянские сани.

Ильнар прислушался, потрепав узкую и длинную, как у Соловья-разбойника, бородёнку, и остолбенел. Ему послышалось, или нет? Кто-то кричал о пожаре?

— Пожар? Пожар! Как можно пожар! — громко сказал он, и в чём был — в одной расписной тюбетейке и распашном халате из полосатого шёлка, выбежал на улицу.

Он был главой большой семьи, считался самым почтенным, уважаемым в роду местных татар, переселившихся в Лихоозёрск. Всего их жило здесь около двадцати семей. Санаев не понаслышке знал, какую беду приносит пожар — огонь выжег дотла его родное село Каракуль, после чего им долго приходилось скитаться, познав нужду и скорбь.

Вот и теперь он готов был бежать как есть, без верхней одежды, лишь бы помочь остановить пламя и не дать ему перекинуться на другие строения. Но, по-стариковски поджав колени и оглядевшись, не увидел никого на улице, и уже собирался кинуться вдогонку за крестьянскими расписными санями, как увидел, что дверь находящейся на противоположной стороне аптеки распахнулась, и на пороге, пошатываясь, показался её владелец.

Этот молчаливый человек всегда вызывал высокое доверие у Ильнара, тем более, аптекарь не раз приходил на помощь, даже выходил его малолетнего внука, и при этом не взял ничего ни за свои услуги, ни за снадобья, настаивая на тёплых добрососедских отношениях. Татарин в ответ снабжал его чаем и сахаром — от остального Залман откалазлся, признавшись, что со времён войны даже видеть не может любые восточные сладости.

Вот и сейчас Санаев засеменил от витрины в сторону аптеки, но вдруг недоверчиво остановился посередине мостовой:

— Салям! Абый Залман, не знаете, что могло случиться? Что с вами?

Аптекарь, вытерев ладонь о передник, на котором поблёскивала серебряная крошка, обвёл округу мутными глазами и кажется, вовсе и не увидел соседа.

— Что горит? — спросил снова Ильнар.

— Сады, горят сады на побережье! Турки взяли город!

— Что, абый Залман? Что вы такое говорите?

Санаев в силу преклонного возраста видел плохо, поэтому, когда аптекарь вытянул вперёд правую руку, он подумал, что тот хочет ему что-то вручить. Кажется, это что-то такое небольшое, чёрное. Наверное, какое-нибудь снадобье:

— Нет, что вы, дорогой абый Залман, ничего уже не нужно! Моему мальчику хорошо! Он смеётся, хорошо высыпается, и благодарит Аллаха и вас за помощь!

Треснул выстрел, и пуля прошила насквозь тщедушное тело татарина и разбила витрину. Вазочки полетели со звоном, изюм, крашеные орешки и урюк с черносливом разлетелись у входа, словно праздничное конфетти.

Владелец «Бухарских сладостей» упал на бок, тюбетейка слетела и покатилась, увлекаемая порывом ветра. Последнее, что он видел, это косой след от разворота саней крестьянина из села Серебряные Ключи Петра Алатырева.

— Как же так, абый Залман! — едва успел произнести татарин, и кровь хлынула изо рта и потекла, впитываясь в примятый снег на мостовой.

Залман обернулся — облокотившись, в проёме аптеки стоял прозрачный силуэт:

— Очень хорошо стреляете, господин бригадный хирург! — говорил спокойным низким голосом облачённый в мундир обер-офицер Корф. Он осматривался, водил головой с полностью вырезанной нижней челюстью. — Это лишь первый. Но враги овладели городом, они повсюду! Нужно прорываться!

Залман поднёс к обескровленному и спокойному, сильно осунувшемуся лицу пахнущий порохом ствол револьвера. Посмотрел на тюбетейку, видя вместо неё красную турецкую феску с чёрной кисточкой. Переступив и слегка пнув распластанное тело в полосатом халате, он сказал:

— Не сомневайтесь, господин Корф! Я сделаю всё, зависящее от меня!

Глава тринадцатая

Король пик

— Ну, что же, идём! — повторил Фока Евтихию. — Ничего не бойся!

Когда Зверолов, преодолев время и пространство с помощью полученного от предка — великого охотника Протасия — дара, отправился на поиски чёрного герцога, он взял с собой заговорённую серебряную пулю. Согласно древним правилам, больше и не полагалось, и он имел шанс лишь на один точный выстрел. Фока предчувствовал, что встреча с тёмным лордом состоится в заброшенной шахте, тот непременно должен навестить свои владения, прежде чем отправиться в долгий, усеянный злом и распрями путь, который герцог и его слуги цинично именовали дорогой добра. Но, прежде чем сойтись с ним там, в шахте, нужно было заранее проверить это гиблое место. И, как убедился охотник, там поджидала засада — огромный стражник-крот. Спасаясь, убил Кродо, но единственной отпущенной ему в дорогу пули больше не было.

Положение теперь выглядело почти безвыходным, а дело, ради которого он родился — проваленным. Последняя надежда — отыскать в этих пустынных, заметённых снегом краях подлинную ведунью, способную вдохнуть в серебряную пулю ту особенную силу, что разит пришельцев из мира теней. Евтихий уверял, что сказание о ней есть, и это давало пусть призрачный, но всё же единственный шанс исполнить долг. Он готов был идти и рисковать, и остановить герцога даже ценой своей жизни.

Фока не терял надежды, потому что половина дела готова — отлитая Залманом серебряная пуля приятно покалывала острой стороной грудь. Но годилась она пока что разве убрать обычного, плотского врага с пути.

Пригнувшись, они на цыпочках перебегали от тени к тени заснеженных бревенчатых построек, телег, редких фруктовых деревьев на задних дворах Лихоозёрска, поминутно замирая и оглядываясь. Запах гари становился всё ближе и тошнотворнее, ветер доносил обрывки криков, конского топота, а затем в тишине где-то совсем неподалёку раздался выстрел:

— Что ж это такое делается-то?! — присвистнул Евтихий.

— Нет, только не это! — произнёс Фока, когда они проделали уже значительный путь, и перед ними оказался высокий каменный забор. Обойти его было невозможно, разве что попробовать перебраться. Но вдвоём это проделать никак не получилось бы — тщедушный дьякон не способен на такие трюки. К тому же неизвестно, что ждало их за оградой.

В подтверждение этому Евтихий прошептал:

— Мы у особняка самого Солнцева-Засекина! Это ого-го кто! Лучше и не знать, что за человек! Вот так город держит, — и он сжал ладонь. — Лезть к нему — всё равно что в логово к зверю, собак охранных, слуг натасканных — просто уйма, и все — сущие головорезы! — и чиркнул ногтем по шее.

Стараясь быть незаметными, они пошли вдоль забора, который неминуемо выводил их к освещённой улице. Фока выглянул первым, но не успел отпрянуть, как раздался окрик:

— А ну стоять! Стоять! Это ещё там кто? — из-за угла выскочил, тяжело дыша, толстяк в распахнутой шубе, на красной шее пульсировала вена. Он сжимал револьвер в трясущейся руке, и тут же Фоку и Евтихия взяла в полукольцо целая группа вооружённых ружьями угрюмых бородачей. — Кто такие? Уж не дубровинские ли? Куда это спешите? Его предупредить, а?

— Да это же я — диакон! — Евтихий закрыл собой Фоку, и тот, отходя от растерянности, поразился смелому шагу. — Да вы ступайте себе, куда шли, а у нас своя дорога!

— Надо же, вы, отец диакон, постойте, — крякнул удивлённо винозаводчик. — А кто это там ещё?

— Неважно!

— Да уж точно, неважно! Но имейте в виду, предупредите полицию, что видели нас, я не посмотрю на вашу, как её там, святость! — Каргапольский хотел что-то добавить, но захлебнулся от одышки.

— Условимся, что и не встречались! — как можно спокойнее ответил дьякон, и теперь он потянул за рукав Зверолова, а тот послушно последовал за ним на другую сторону улицы. Вооружённые люди молча расступились и стояли, поблескивая стволами ружей.

— Вот бы знать, что такое заваривается у нас? — сказал Евтихий, когда они уже отошли на некоторое расстояние, а Лавр Семёнович повёл куда-то за собой людей. — Господи, нету уж сил удивляться!

А Фока тем временем обернулся, и в свете луны тревожно посмотрел на громадину особняка Еремея Силуановича. С этого места строение поражало массивностью, напоминая гору, и поражало строгостью, симметрией, а главное — тайной злой силой, которой словно напитались и дышали стены этого самого величественного и роскошного здания в Лихоозёрске. Зверолов думал, что ему неведом страх, но впервые что-то ёкнуло в душе. А всё потому, что его дар предчувствия натянулся, как готовая порваться струна, и Фока явственно увидел, как вокруг его груди пляшут, бегают по кругу и завиваются в причудливые спирали звёздочки, проникают в него и возвращаются назад. Но, закрыв глаза и попытавшись заглянуть в будущее, не сумел понять, что всё это значит? Будто холодные и неприступные стены особняка с белыми мраморными колоннами, которые венчали головы львов, захлопывали все пути, и он только чувствовал нарастающую опасность. А ещё, что стало самым дурным знаком, его стремительно оставляли силы, поднималась температура, а по спине тонкими иголками бежал озноб.

«Почему мне нужно опасаться этого дома? Что он таит для меня? — задавался вопросами, и, как ни старался, не мог получить ответа. Это и вызывало приливы паники, ведь раньше предчувствие только помогало ему, а теперь словно перешло на сторону врага.

— Ну, идём же! — снова дёрнул его за рукав Евтихий, словно они и вправду уже поменялись ролями.

Дьякон пошёл впереди и, глядя на обледенелые чёрные полы его подрясника, как тот спешит увести его к тени от зданий, Фока подумал — если успеет, обязательно раскроет тайну Евтихию, скажет о том, что они происходят из одного рода, а значит, приходятся друг другу братьями.

«Да, обязательно надо будет всё сказать, эх, только бы хватило времени! Как же оно ускоряется, а я — только отстаю! — охотник посмотрел на сутулую спину, и тут дар предвидения послал образ. Его чудному братцу ничто не грозило впереди, причём ни сейчас, ни в будущем. Он будет нужен для какого-то важного дела, время которому настанет позже, когда Зверолов будет уже далеко от этих мест. Для какого же? Закрыв глаза, увидел обросшую грибами и лишайником лесную землянку, сырую и убогую, но что это значило, понять так и не смог. Он шёл, и видел перед собой фронтон особняка, и огромное верхнее окно напоминало пасть-воронку, которая будила ветра, тянула, пытаясь засосать его вместе с морозным воздухом.

— Значит так, туда — это к вокзалу! — сказал Евтихий, и указал на спящую аллею, где горели ряды круглых фонарей. Вдоль дорожки шёл молодой человек во фраке и цилиндре с обитым медью по бокам саквояжем. О чём-то спросил стоящего на раскладной лесенке фонарщика, тот указал рукой, а Фока застонал от перегрева.

Нестерпимо хотелось сбросить всю одежду, кинуть Евтихию чехол с ружьём, а заодно и лисью шапку, и голышом нырнуть и изваляться в большом сугробе, который намели дворники. Он уже представлял, как ему станет легче, а к ночному небу поднимутся клубы пара. Кровь, казалось, уже закипала, и мысль стучала в висках — этот молодой человек в цилиндре точно имеет прямое отношение к его миссии, но какое? Опять чутьё стало выдавать подлые, такие неуместные сейчас шутки, словно оно окончательно сбилось и ушло в лихой сумасшедший пляс.

— Кто же ты такой, кем будешь на моём пути — другом, или врагом? — прохрипел Фока, и Евтихий, услышав его, сбавил ход. Обернувшись, он увидел, как сильно от него отстал попутчик, и вернулся, шурша полами одежды.

— Что стоим! Вон! Вон конец наш! — едва удержал он крик, видя, как по мостовой мчится полицейская подвода. Прятаться было поздно, и Евтихий в отчаянии закрыл собой Зверолова.

Сани мчались на приличной скорости, и один из полицейских бросил на них взгляд. Вот сейчас, думал Евтихий, он крикнет, отдав приказ остановиться. И всё… Но тот проводил их тревожным взглядом — видимо, мысли были далеко. Вероятно, полицейский думал о пожаре, к которому спешил, а когда в его голове всплыло, что именно такого, как один из этих прохожих — в старомодном охотничьем облачении — следует задержать, было уже поздно.

«Надоело всё, хватит с меня на эту ночь!» — подумал, вероятнее всего, этот полицейский, и Фока сумел уловить обрывок этой мысли:

— Ничего, и на этот раз повезло, — еле слышно промычал он.

— Больше такой удачи не жди! — резко ответил дьякон. — Ведь попадёмся же!

Он посмотрел на Фоку, и удивился — тот будто пульсировал, то исчезая, про появляясь вновь, словно горящий фитилёк на ветру.

Зверолов сделал шаг, но колено подкосилось, и он упал на снег, а расписной чехол съехал вниз. Евтихий подставил плечо, и, подхватив охотника, повёл его, словно раненого.

Понимая, что далеко так не уйдут, Евтихий бегло осмотрелся. Они кое-как дотянули до парадного, освящённого двумя фонарями входа в трактирчик «Щи да каша», у которого стояло несколько запряжённых саней. Долго не раздумывая, дьякон подвёл и помог Фоке перекинуть ноги в одни из них, а сам, скинув попону с дремлющей лошади, прыгнул на облучок. Он не успел тронуться, как двери распахнулись, в нос ударил запах жареного лука и кислой капусты, а на порог выбежал разъярённый ямщик с огурцом во рту. Выплюнув его под ноги лошади, крикнул:

— Это чего такое ты, поповская душа, удумал-то? Красть! Да я тебя, стерва! — но, поскользнувшись, упал, и сани проехали рядом, едва не раздавив ему пальцы.

— Иееех! — Евтихий гнал, и они быстро покинули центр Лихоозёрска, сани заносило на поворотах так, что те мчались порой на одном, похожем на длинную лыжню полозе, едва не опрокидываясь. Скоро замелькали спящие, с тёмными окнами домики окраины, а впереди показалась тёмная снежная голубизна полей.

— Потерпи немного, братец, ты потерпи! Прорвёмся, не думай ни о чём! — выкрывал дьяк, и клубы пара шли изо рта, а на жидкой бородёнке повисли длинные сосульки. Он и не думал, почему это вдруг обратился к Фоке так — ведь какие-то часы назад дрожал перед ним и молился поскорее избавиться. А теперь они были в связке, как самые родные на всём белом свете люди. Дьякон при этом и понимал, что уже разрушил свою прежнюю жизнь, и возврата к прошлому нет. Увести вот так сани с лошадью ему, человеку духовного звания, неслыханное для их мест преступление! Что же теперь будет?..

«А ничего! Хорошо будет! Наконец-то! — думал он, с радостью отмечая, что зовут его Евтихий, и он — сын Никитины, потомок самого Геласия! Эту фразу не раз слышал с самого детства, но никогда не понимал, что же она значит. А теперь вот понял сполна. И был рад этому!

Он обернулся. Фока Зверолов трясся, полулежа и смотрел, не моргая, на бескрайнее зимнее небо, полное звёзд. Над ними пролетали кометы, взрывались белые ледяные искры и, кажется, звучала неведомая глубокая песня.

— Гони, гони давай, братец Евтиха! — выдавил наконец, пьянея от тряски. — До лесной сторонки меня домчи, милый, а там уж я изваляюсь в чистом снежочке, и буду, как новый! К Апе-травнице пойду, и обя-обя-обязательно разыщу её! — он облизнул сухие потрескавшиеся губы. — Только бы успеть!

* * *

— Эй, Дубровин, харя раскольничья! Ты зачем мой завод подпалил, а? — стоя на балконе, слушал срывающийся на визг голос Авиналий Нилович. Он всё ещё не мог поверить и угадать в человеке с револьвером, что пришёл к нему под окна с группой вооружённых бородатых мужиков, старого знакомого Каргапольского. Решительность, злоба, отчаяние, — ведь это всё мимо этого глуповатого толстяка-винозаводчика.

Раньше, когда между ними на светских вечерах возникали споры о том, как вести дело и что допустимо, а что нет, в ответ на острые, бьющие точно посылы Дубровина винозаводчик, как и положено трусу, искал защиты у общества и, в частности, у Еремея Силуановича и Голенищева. Теперь, сжимая на золочёной цепи потухшее от порывов ветра кадило, купец-старовер не мог поверить, что именно этот человек буравит его злыми глазками снизу.

Лавр Семёнович был измят, словно провёл пару часов, валясь по всем грязным городским сугробам, с прилипшим ко лбу прошлогодним серым листом. Дубровин видел, как напряжены вены на красной толстой шее и понимал, что Каргапольский, словно взбесившийся пёс, сейчас по-настоящему опасен. И поэтому старался быть как можно надменнее и спокойнее, будто ему и не стреляли в окно, а так, хулигански бросили небольшой камешек:

— Я всё в толк не возьму, Лавр Семёнович, что такое вы изволили устроить? И неужто за одни только мои убеждения, которые я никогда не скрывал и готов защищать хоть под вашими дулами, вы вознамерились свести меня на тот свет?

— Изволите издеваться? Да за моё детище, за дело моей жизни я готов глотку вырвать кому угодно! Во-о-о-он, как несёт, гарь! Только не смей теперь вертеться и говорить, будто не знаешь, грязный раскольник, что это там горит! Это не винзавод, а жизнь моя подожжена! Я только одного не пойму — за что? Ну решил — и живи себе трезво, одной рукой крестись, второй барыш считай! Я здесь причём?

— Окстись, безумец! И в помыслах не было вредить твоему бесовскому винокурию!

Губы Каргапольского затряслись, и перед глазами невольно всплыл день минувший. Вот сидит в его кабинете приличного вида господин в чёрном одеянии, так похожий на ворона, что невольно хочется пощупать — а не захрустят ли перья под одеждой? Предложив выгодную сделку по поставкам вин и настоек в Петербург, за рюмкой знаменитой рябиновой настойки этот гость в чёрном недвусмысленно дал понять, что некто Дубровин имеет намерение поджечь винзавод:

— Я, знаете ли, совершенно случайно был свидетелем разговора, отдыхая сегодня в трактирчике «Щи да каша», наверняка знаете о таком в вашем городке, — говорил он, чуть откинувшись в кресле. — Меня туда занесло совершенно случайно и большей частью по незнанию города, но я сразу понял, что местечко так себе, если не сказать, вовсе дрянное, годное разве что для ямщиков и прочего такого низкого люда. Вот меня и поразило, думаю, а что это такой с виду благополучный купец делает в сим заведении? Да ещё сидит за одним столом с весьма сомнительными личностями? Вот по обрывкам разговора и ясно мне стало, что не отобедать пожаловал туда этот купчишка, а поискать и нанять лихих исполнителей для тёмного дела! Нет, я всё понимаю, говорят, что он поборник трезвости, этот Дубровин, — и человек в чёрном пригубил, чуть морщась, настойки. — Трезвость — дело чести, но не поджигать же ради убеждений такое чудесное предприятие. Ваше здоровье!

Вспомнив этот разговор почти слово в слово, Каргапольский закричал от перенапряжения, подняв руку с пистолетом к тёмному небу. Он видел перед глазами горящий завод, и вспоминал, как много сил вложил в его создание, как сам в те далёкие годы, когда был моложе, чуть ли не дневал и ночевал с простыми работягами на стройке. Как радовался первым деньгам, и каждый заработанный рубль вкладывал опять в дело. А теперь он выл, словно не завод, а его ребёнка зверски убили прямо на его глазах. Лавр Семёнович в этом истошном отчаянии сам не заметил, как сделал три выстрела в воздух. Руку ожгло, словно множество тонких иголок вонзились в ладонь, и он машинально бросил револьвер в снег, горячий ствол зашипел и будто раздосадовано чихнул от грубого и неумелого обращения.

Но за этими выстрелами неожиданно последовали другие — гулкие, свистящие, а главное — размеренные, словно каждому из них предшествовал зоркий прицел. Каргапольский поднял глаза на балкон, но Дубровина там уже не оказалось, а когда оглянулся на спутников, невольно отшатнулся, напряг зад и сел тучно на сугроб, словно в кресло, прикрывая лицо. Трое из его спутников попадали друг на друга, и уже замерли на снегу с удивлёнными бледными лицами.

На фоне пустынной улицы повис силуэт человека, и тень в свете луны была втрое длиннее и потому наводила ужас. Этот незнакомец держал револьвер в правой руке, а левую положил на курок. Мгновение — и последовали ещё два выстрела, и оставшиеся спутники Каргапольского, так и не успев ничего понять и предпринять, свалились замертво. Ружья, из которых так и не был произведён даже один выстрел, валялись, словно ненужные палки.

Каргапольский засунув в рот кулак, потрогал штаны — они были мокрыми. Он посмотрел на воткнутый стволом в снег револьвер, но побоялся даже подумать, чтобы подобрать его. Упав на четвереньки, винозаводчик по-собачьи пополз и, вжавшись спиной в дверь, стал бить, дёргать за ручку, истошно призывая открыть:

— Господин Дубровин, ради всего святого! Вы же — верующий человек! Не дайте сгубить меня! Ав, ав, ав, ав, — он задыхался, как собака на поводке. — Авиналий Нил, нил, нил, ав, ав…

Прижавшись спиной к двери, Лавр Семёнович видел, как человек, спокойно переступив убитых, хладнокровно перезаряжал револьвер, и гильзы падали на примятый снег:

— Го… господи, го… господин Залман, это го… вы, аптекарь, не на… надо! — винозаводчик, широко расставив ноги в мокрых полосатых штанах, не смог договорить — ствол револьвера оказался уже у него во рту.

* * *

Когда Николай Киприянович вошёл в будуар, в нос ударил знакомый запах ароматических свечей — он угадал корицу, анис, ещё что-то. Неброский, приглушённый и потому такой интимный свет ложился на малиновые занавески, которые плотно закрывали всё, что происходило здесь, от посторонних глаз.

Джофранка — в платье с открытыми плечами и корсетом, темнокожая, с прядями роскошных пепельно-чёрных волос, с большой, придающей особый шарм родинкой над губой сидела, положив ногу на ногу, на краешке мягкого атласного пуфа. Голенищев залюбовался ею, особенно ножками, которым так шли ажурные чулки, что хотелось привстать на колено, снять и отбросить лакированную, поблескивающую туфельку, прижаться щекой и поцеловать коленку.

Но задумчивая, выглядевшая сейчас необычайно строгой и потому неприступной гетера даже не посмотрела на Голенищева, а лишь чуть повела бровью и скривила гримасу, учуяв тяжёлый перегар. Она сидела у низкого туалетного столика с зеркалом, раскладывая карты. Чадили, сильно коптя, две свечи необычной витиеватой формы и чёрного цвета, а их огоньки отражались в зеркале, будто это были два недобрых, загадочных глаза, заглядывающих в будуар из неведомого потустороннего мира.

— А я к тебе, — не выдержав молчания, и уже с меньшим огнём и решительностью произнёс Голенищев. К Джофранке он испытывал смешанные чувства. Но именно чувства, что было для него вообще несвойственно. Стоило только посмотреть на неё — и тут же пробивала дрожь, и ничего подобного никогда старый служака не переживал на своём веку. В отличие от своих товарок по «Прядильному дому», которые сплошь звались Жозефинами, Аннетами, Брижитами, Ивоннами и ещё десятком-других вычурных придуманных прозвищ на французский манер, но имея при этом в картотеке у Николая Киприяновича вполне обыденные, а порой даже грубовато-крестьянские имена, Джофранку так звали на самом деле. Она носила редкое и красивое цыганское имя, которое получила от матери — потомственной гадалки и колдуньи.

На то, что она угодила в «Прядильный дом», была воля судьбы. Несколько лет назад, когда пылкую, расцарапавшую и даже оставившую синяки на растерянных лицах полицейских девушку привели в участок, Голенищев, только взглянув на неё, испытал странный прилив сил, и потому взял на личный контроль её дело. Выяснилось, что эта залётная цыганка вздумала промышлять на вокзале Лихоозёрска, используя дар очарования и внушения. Она без труда вводила в состояние некоего помешательства богатых пассажиров, и те приходили в себя лишь спустя несколько часов, испытывая подавленность, растерянность, сильное головокружение и испуг. И, конечно же, они не находили при себе часов, кошельков, драгоценностей.

Николаю Киприяновичу оставалось только росчерком пера решить её судьбу в этом ясном деле — потому как доказательств, свидетелей и потерпевших нашлось преизрядное количество. Но они с цыганкой тогда посмотрели в глаза друг другу. Её были чёрные, страстные, злые, ни о чём не просящие, и потому надменно-независимые. Голенищев усмехнулся и решил, что обязательно укротит, и, как он любил говорить, «откушает» от сладкого пирога этой строгой дамы. Тогда он не спеша, с толком и расстановкой, а главное — с большой оглядкой занимался организацией в городе «Прядильного дома», и, не дав никакого хода вокзальной истории, определил Джофранку на содержание в это новое заведение.

На первое время он приставил к ней слежку, опасаясь, что та обчистит заведение и сбежит, но Джофранка дала понять, что напрасно Голенищев ей не доверяет. Во-первых, она сделала так, что приставленные тайно смотреть за ней девушки быстро помешались и ничего толком не смогли рассказать Николаю Киприяновичу и молили его отменить поручение о слежке, пока они вовсе не сошли с ума! Одна даже уверяла, что заглядывала в замочную скважину к Джофранке и видела, как та голая танцует и смеётся с волосатым рыжим козлом! Другая сказала, что её начало сильно и неудержимо лихорадить. Всё остановилось только после того, как она честно созналась обо всём цыганке, и та прогнала её с глаз долой.

Потом Голенищев быстро понял, что Джофранка может приносить пользу. По самым щепетильным вопросам он стал обращаться к ней, и быстро убедился, что толку от неё намного больше, чем от исполнительной, но такой недалёкой и к тому же меркантильной Софи Жосефовны. Джофранка помогала решить многие проблемы, давала ему точные советы и, похоже, на самом деле умела если не предвидеть будущее, то хотя бы различать ямы и сети на пути. Однажды она строго настояла, чтобы он не брал в течение месяца никаких подношений. Позже Голенищев выяснил через близких ему людей, что за ним был установлен негласный контроль из самого губернского центра, любая промашка могла обойтись ему дорого, но старый служака не только в итоге вышел сухим, но и получил новую должность.

Стоит ли говорить, что после этого он стал оберегать Джофранку, как личный талисман. Никто из посетителей «Прядильного дома», кроме него, уже не имел к ней доступа. Цыганка жила не просто на полном, а на усиленном пенсионе, при этом не обременяя себя ничем. Но в общении с Голенищевым она по-прежнему могла позволить колкости, грубости, вплоть до того, что выставляла его без слов из своего будуара, словно была полноценной и независимой хозяйкой всего этого «благородного» заведения.

Вот и сейчас Голенищев не знал, что ждать от неё, и потому стоял, переминаясь с ноги на ногу, глядя, как на блестящую лаком ореховую столешницу ложатся карты:

— Ты сейчас, наверное, очень занята, Джофранка? Я тебе не помешал? Только скажи — и я сразу же уйду! — трудно было поверить, что эти тихие, заискивающие фразы произносит именно он.

Джофранка, всё также сидя и чуть помахивая ножкой, меняла карты в раскладе и молчала. После долгой тишины она наконец произнесла:

— Что-то происходит, не могу только понять… Кто же он — этот таинственный, великий король пик, тёмный лорд, что соблаговолил явиться в наш скучный, пропадающий мир…

— Ты о чём, прости?

— Он пришёл, и уже где-то рядом, вот здесь! — она указала на карты. — Но с какой целью? Зачем пришёл?

— Нет, ты не понимаешь, это я — Николай, я пришёл к тебе, Джофранка! Какой ещё такой тёмный лорд, о чём ты?

— Будет так нестерпимо жаль, если он проследует мимо, и не призовёт меня! — ответила она, но не Голенищеву, она по-прежнему размышляла сама с собой. — Рядом с ним дама треф, это, видимо, моя прабабушка. Да, — цыганка положила длинные, блестящие тёмно-синие ногти на обе карты, осторожно, даже с каким-то почтением погладила их. — Вижу, что они были знакомы в далёком прошлом. Её он призвал тогда, и она помогала, отдала ему жизнь. Верно, это было в эпоху царя Петра, когда чёрный герцог приходил в последний раз…

Голенищев покряхтел, настроение совсем упало. Не раз он видел, как его подопечная, если её с большой натяжкой можно было назвать так, говорила вещи запутанные, напоминающие бред. И вот теперь — так не к месту, когда ему нужно было расслабиться перед важным делом, снять напряжение, Джофранка погрузилась в этот свой сумрачный мир.

За окном поднялся ветер, и тут цыганка впервые подняла глаза на исправника. От этого взгляда захотелось укрыться, бежать, прятаться! И огоньки от свечей, отражённые в зеркале, ещё сильнее напомнили чьи-то злые, недовольные очи, что буравили его, как бы говоря: «Это кто ещё посмел тут находиться?!» Осторожно взяв колоду, Джофранка принялась раскладывать карты ниже короля пик. Казалось, они искрились и оживали в её ладонях. Увидев расклад, цыганка изумилась, и чуть провела языком по ярко-красным губам. Это действие возбудило Голенищева, и он уже хотел подойти сзади и обхватить её плечи, когда услышал:

— Восемь пик — измена!

Он тут же отстранился. Перед ним возник ненавистный образ жены, и Голенищев опять представлял, как та подставляет под поцелуи щёки этому чёрному горбатому уродцу, и всё время говорит непристойности про него — мужа и благодетеля. Значит, окончательно и всё — правда! И он сжал кулаки, выругавшись.

— Семёрка крестей — известие из казённого дома! — продолжала тем временем молодая гадалка.

Ну, и тут всё в точку! Когда он лихо провернёт все ночные дела и вернётся под утро в полицейский участок, ему скажут, что младший Солнцев-Засекин доставлен, и что этот загадочный, непонятно откуда свалившийся на их головы тип в допотопных охотничьих одеяниях тоже изловлен и, как следовало по приказу, доставлен прямиком в распоряжение к Еремею Силуановичу. И тут верно, милая цыганка! Ты никогда не ошибаешься, и карты твои не врут!

— Да, и вот, вот, — не сразу добавила она, постучав ногтём по столешнице. — Шесть треф при пиках — смерть! И ещё шесть бубен с девяткой пик перед королём — снова она, смерть! — и Джофранка озадаченно посмотрела на Голенищева, покачав головой.

Что же с ней теперь делать, думал он… Это, видно, про его намерение покончить с женой, организовав всё ловко, с отводом подозрений. Получалось, что теперь у него появился ненужный свидетель, который будет всё знать! Неужели, как ни прискорбно это осознавать, но этой ночью придётся избавиться и от неё? Как жаль! Такая славная цыганочка, и вот… Может, всё-таки не стоит, ведь она никому ничего не скажет… Да и кто ей поверит? Что она приведёт в доказательство — жалкий расклад своих потёртых прабабкиных карт?

«Нет, что ты! Что ты! Нужно будет всенепременно положительно порешить и этот вопрос! — отчеканил спокойно, как всегда, по чиновничьи сухо голос в его сознании. — И не смей прятаться за подобными глупыми доводами! Сколько их таких цыганок — новую найдёшь, да ещё и получше, не такую ядовитую, бесноватую! Ты и сам не хуже понимаешь всю степень нависшей опасности!»

— Смерть, Николай! — произнесла та спокойно. — Карты говорят — смерть!

И он, побледнев и окончательно приняв решение сегодня же задушить и как-нибудь избавиться от тела Джофранки, попятился к двери. Когда оказался в коридоре, то дверь молниеносно, с треском захлопнулась, словно кто-то закрыл её изнутри.

«Да нет же, дурень! Куда ты собрался? Надо порешить с ней прямо здесь и сейчас! — чуть ли не кричал в голове Мой Мефистофель. — Зачем возвращаться, это долго, к тому же она может удрать! Она по всему имеет такое намерение! Вернись и сделай то, что должен!»

Голенищев положил ладонь на ручку двери, и тут же одёрнул — его пробили сотни мелких уколов. Он попытался навалиться плечом, ударил, но всё напрасно.

Джофранка, сложив аккуратные ладони с длинными ногтями под подбородком, не моргая смотрела в зеркало, но не видела своего отражения. По другую сторону ярко горели тёмными, с оранжевыми ободками вокруг зрачков глаза. Она улыбалась, и провела осторожно по синей глади зеркала, и под её рукой проявлялись, словно возникали на картине, печальные, благородные, но при этом такие холодные черты великого герцога.

* * *

На подъезде к перекрёстку Евтихий привстал на облучке — его сани разминулись с чёрным, похожим на вытянутый гроб экипажем. Управлял им крестьянин, которого дьякон без труда узнал — это был тот самый житель Серебряных Ключей, что случайно оказался тут прошлой ночью и так неудачно опередил его. Огромный чёрный конь мчался стремительно, и в лицо ударила похожая на осколки стекла снежная пыль. Фока, который до этого полулежал, приподнялся на локте и побледнел, глядя на крутящийся пропеллер позади повозки.

Он понял, как ему повезло, и не повезло при этом! В этом экипаже мог ехать только тот, ради кого Зверолов преодолел немыслимые пространства! Но, если бы сейчас чёрный конь остановил бег, и герцог сошёл, то без труда убил бы Евтихия и Фоку. Но экипаж стремительно удалялся, и вскоре стал маленькой точкой на освещённом луной горизонте.

— Я сойду здесь! — Фока, не сразу придя в себя, посмотрел на тёмный сруб трактира, за которым виднелась мутная в ночи полоска глухого леса. — Пойду отсюда напрямую, чувствую, что это путь к Апе-травнице, ведунье! Я следую на полночь!

— Эх, да чтоб оно всё провалилось! — не успел договорить Евтихий, как к перекрёстку со стороны села подъехали и остановились сани. Из них проворно выпрыгнул помощник исправника Егор Рукосуев с револьвером. Бросив беглый злой взгляд на дьякона, а затем на Фоку, который лишь попытался выползти из саней, крикнул:

— Батюшки свет! Да мне сегодня везёт! — и уже через миг он, ловко скрутив за спиной, вязал руки охотнику. Евтихий обречённо наблюдал это, подняв руки.

— Не знаю, что ты, поповская душа, делаешь здесь, и чьи это у тебя сани! — сказал Рукосуев, грубо закинув к себе в сани Фоку, словно мешок. — Но утром мы с тобой обязательно разберёмся! Отправляйся немедленно домой, и не смей покидать свои убогие стены! В случае чего, тут же объявим в розыск, и тогда уж несдобровать!

Сани помощника исправника лихо тронулись в сторону города, попона сползла, и охотник лежал, не моргая глядя на картину с изображением крота. Черты золотого землишника наливались, пульсировали, и тут же блекли в свете луны.

Глава четырнадцатая

«Что ты за птица?»

Вязание спицами давно стало главной отдушиной для жены начальника полиции Лихоозёрска Марии Филипповны. Настроение от этого нудного, однообразного занятия вовсе не поднималось, зато мысли постепенно успокаивались, приходили в порядок, и, глядя на неспешное движение пальцев, она напевала под уютное потрескивание дров в камине. Женщина уже привыкла проводить долгие зимние вечера в одиночестве. Знала, что супруг может прийти глубокой ночью, или даже под утро, а то и вовсе не явиться, — такая уж у него была, как он любил говорить, сложная и ответственная «государева служба». Что-то она знала наверняка, о многом догадывалась по запахам женских духов, что зачастую шли терпкими волнами от Голенищева после «долгой неусыпной службы», но никогда мудрая, от всего уставшая супруга не задавала лишних вопросов.

Поэтому, когда в прихожей раздались привычные тяжёлые удары сапог, она даже не сменила позы. Лишь чуть напряглась, а пальцы сбились с привычного хода при накидке петель. Приготовилась выслушать упрёки — ведь она ещё не собралась, а им сегодня нужно быть в гостях у Еремея Силуановича. Знала, что успеет собраться, достаточно облачиться в вечернее платье, а на лицо, помимо лёгкого макияжа, не забыть нацепить и привычную пустую улыбку. Если только могла, то осталась бы дома за привычным вязанием, но разве с тех пор, как вышла замуж, она что-то решала?

— Николаша, это ты? — спросила она, и услышала лишь молчание. Суровое, непривычное, продолжительное. — Я уже собираюсь, и почти готова…

Удары сапог нарастали, становились ближе и ближе, и вот в дверях выросла фигура. Не могла понять, почему, но Марию Филипповну охватил тягучий страх, и она вжалась в кресло. Что-то переменилось в лице мужа — оно потемнело, как у покойника, шикарные усы обвисли и стали вытянутыми, словно у рака, а в глазах горел чужой, холодящий сердце огонь.

— Ты! — произнёс он протяжно, и покачнулся, едва устояв на ногах.

— Коленька, ну что же это такое? Ты смотри — выпил лишнего? Как же мы пойдём с тобой, ты же на ногах не!..

Она не договорила: муж стремительно двинулся на неё и, едва не упав, сомкнул пальцы на шее. Смотрел, как выкатились, полные ужаса глаза, и чуть ослабил хватку, чтобы прикрыть её кричащий рот.

Вырвавшись, жена отпрянула и упала на колени у камина, прижав к груди вязание:

— Что… что с тобой? — едва прокряхтела она, пытаясь бессильно схватить губами воздух. Казалось, что муж, который повалился на кресло, по-прежнему сжимает руки на тонкой шее, которая пульсировала и горела, как угли в камине.

— Как ты могла, дрянь, изменить мне, да ещё с таким горбатым чёрным уродцем! — закричал он, бегло осматривая комнату. Похоже, искал любой подходящий предмет, чтобы продолжить расправу.

— О… о чём ты говоришь?

— Я оплатил тебе отпуск на море не для того, чтобы ты там резвилась и наставляла рога мне. Мне — городскому исправнику! Позор! И мы его сейчас смоем!

Перед глазами Марии Филипповны в одно мгновение пронеслись картины минувшего лета, славного отпуска, когда она действительно была так рада хотя бы на время оставить опостылевший ей Лихоозёрск с его пылью, духотой, выцветшими уличными вывесками и мрачными, до тошноты знакомыми лицами прохожих. Но, уезжая одна в такой прекрасный вояж, она и не думала изменять мужу — не так воспитали её строгие пуританские родители. Даже строго и наотрез отказала на все ухаживания поправлявшему здоровье молодому красавцу-улану, и тем более, никакого чёрного горбуна она и в мыслях подпустить к себе не могла! Но, выкрикивая истошно честные отрицания, она тем самым всё больше злила и без того потерявшего рассудок мужа. А, когда тот двинулся в её сторону, она обомлела, увидев за его спиной тень — тёмно-красную, пульсирующую в неярком свете камина. И она напомнила картины с полотен художников, дерзнувших изобразить самого Мефистофеля…

Николай Киприянович сначала шёл прямо на неё, а затем сделал шаг в сторону и грузно наклонился. Кочерга, что стояла у камина, чуть лязгнула по кафелю, прежде чем оказалась зажатой в его руке. Но этого короткого мига хватило, чтобы испуганная женщина вскочила и стремглав бросилась из комнаты.

Они были вдвоём в просторном двухэтажном доме. Слуг хозяйка давно отпустила… Оказавшись в узком коридоре, Мария Филипповна бросилась вверх по лестнице, но поскользнулась на ступеньке и расшибла губу. Муж дышал за спиной, и ухватил её за ногу. Отчаянно выкрикнув, она ударила его по лицу, и тот отпрянул, сжав в ручище вырванную домашнюю туфлю. И при этом упустил кочергу, которая со звоном покатилась по ступенькам.

— Ну, я тебя! — он решил спуститься и поднять чугунное орудие. Мария Филипповна успела подняться и запереться в комнате наверху. Сама не понимая, откуда у неё нашлось столько сил, сдвинула тяжёлый диван с закруглёнными подлокотниками к двери, и, только успела это сделать, последовал удар. Потом ещё и ещё. Женщина навалилась на спинку дивана, но сил в её хрупком теле едва хватало, чтобы выдержать злой и стремительный натиск.

— Никуда ты, дрянь, не денешься! Я до тебя доберусь! Позор!

Что же это — хмельное помутнение? Или дьявольское? Она верила и не верила, что это — не сон, что происходит это здесь и сейчас, с ней. На миг обернувшись к окну, увидела полную луну. Сумеет ли выбить двойные рамы и выпрыгнуть? Да, она неминуемо сломает ноги, но там наверняка будет хоть кто-то из прохожих, это станет спасением!

Муж тем временем, как ей показалось, начал уставать, и каждый его новый удар плечом становился всё слабее. Прижав к груди вязание, словно защитный оберег, Мария Филипповна сделала несколько шагов к окну.

— С горбуном! С этим чёртовым горбуном! — выл в коридоре человек, с которым она прожила столько лет. Нет, это был кто-то иной в его обличии. Другой, стоя незримо за его спиной, управлял им в эту минуту. Холодный, злой и расчётливый.

И этот кто-то не перед чем не остановится…

С потолка посыпалась штукатурка, дверные петли застонали, и диван тут же сдвинулся с лязгающим скрипом, и пошёл в сторону. В узком проёме сначала показались красные, разъярённые глаза, а за ней протиснулась покрытая чёрным углём кочерга.

* * *

Еремей Силуанович стучал ногами, шумно спускаясь с лестницы и хватаясь за перила так, что готов был их вырвать:

— Как это, никого ещё нет? — со злостью переспросил слугу, неустанно дежурившего у входа. — Такого не может быть! Где Дубровин, разве ещё не прибыл? — Солнцев-Засекин не мог поверить, что строгий купец-старовер может изменить своим привычкам: он всегда непременно приезжал чуть раньше прочих, чтобы уединиться с хозяином хотя бы на четверть часа и с глазу на глаз обсудить текущие торговые дела. — С чего бы это вдруг? Не приболел ли? Да разве такие здоровяки болеют?

Слуга, чуть попятившись, виновато развёл руками, словно задержка высоких гостей могла быть по его вине.

В коридор вбежал высокий помощник — один из тех, что в первой половине дня так ротозейски упустил странного господина в чёрном облачении.

— Тебе-то чего ещё, болван? — взревел барин, но когда тот что-то прошептал на ухо, развёл кустистые брови, и морщины на лице распрямились. — Когда? Только что? Ждут? Иду!

Развернувшись на каблуках, прорычал:

— Если кто прибудет, задержи пока там, у столика с закусками! — велел дежурящему у входа слуге. — Далее никого не пускать ни под каким предлогом. Дубровин ли прибудет, спросит, и ему вели ожидать! Ишь ты! — он пригрозил кулаком, но с особой улыбкой, лихо, и слуга хотя и сжался, но знал, что удара не последует — хозяину, видимо, донесли хорошую новость.

— Поймали, поймали голубка! Что ж за птица-то такая, что за птица? — чуть подпрыгивал и напевал Еремей Силуанович. На бегу накинув шубу, вышел на задний двор особняка. Собаки непрестанно лаяли в дальних вольерах. На пороге ожидал молчаливый громила-палач, правда, без привычного кожаного фартука. Он принял от полицейского чина — кажется, помощника исправника, Еремей Силуанович не рассмотрел в потёмках, связанное, безуспешно пытающееся выбиться тело, и вопросительно посмотрел на хозяина бычьими глазами:

— Что зыркаешь? Ты знаешь, куда его! Давай! — и он протянул руку человеку в шинели. Только теперь увидел, как сильно у того рассечено лицо и кровь, хотя и запеклась, всё же алела в ранах у самых глаз. — Сопротивлялся этот паршивец? Ну, ничего. Как вас, кажется, Егор…

— Егор Иванович! — отрапортовал тот. Барину показалось, что полицейский что-то спешно прикрыл попоной в санях. И это что-то по форме было квадратным, даже тёплым, оно словно пульсировало, чуть выбиваясь яркими огоньками. Хотел поинтересоваться, но времени на то не было.

— Вот что я скажу вам, дорогой Егор Иванович, — он положил тяжёлую руку на плечо помощнику исправника и дальше говорил на ухо. — С уважаемым Николаем Киприяновичем мы, само собой, про это дело покумекали.

— Да, да, в курсе-с, ваше благородие. Потому-с доставил преступника лично вам, как того и велело начальство.

— Вот и молодец. Но раз удалось справиться, и не без… — он опять посмотрел на покалеченное лицо. — В общем, не теперь — сегодня у меня будут гости, а завтра загляните мне так… в районе полудня, и получите от меня, голубчик, за все труды персональную премию.

— Не стоит-с беспокоиться! Всегда рад исполнить долг!

— Это хорошо. Но премия — дело такое, знаете ли, ещё никому ни разу не помешавшее.

— Точнее-с не скажешь! — улыбнулся Рукосуев.

— И это всё — сугубо между нами! Как и то, что были тут, доставили мне этого… очень уж попрошу вас, Егор Иванович, не распространяться даже среди сослуживцев.

— Не извольте-с беспокоиться! — отдав честь, помощник исправника развернул сани и уехал. Еремей Силуанович проводил его взглядом, и ему теперь отчётливо стало ясно — под попоной было что-то необычное.

Но что же этого такое могло быть?..

Когда лихоозёрский барин вошёл в своё любимое, дорогое сердцу место в подвале, гигант-палач уже закрепил на дыбе руки молодого, разодетого в старомодные охотничьи одежды человека. Лисья шапка упала и лежала на сыром каменном полу, напоминая маленького зверька. Здоровяк тем временем неспешно разложил щипцы, зажимы, длинные иголки и другие предметы, имевшие широкое применение в эпоху инквизиции. Свою работу он знал хорошо, приказывать не было никакой нужды, и, неспешно завязав кожаный фартук, бородатый палач напряг толстую шею и принялся раздувать горн.

Еремей Силуанович скрестил пальцы и с хрустом вытянул вперёд ручищи. Фока только очнулся, и, с трудом подняв голову с всклокоченными, липкими рыжеватыми волосами, помутневшим взором осмотрел полутёмную пыточную.

— Вот теперь мы и разузнаем, что это за птица прилетела в наши края! — крякнул Солнцев-Засекин, приняв от помощника большие щипцы с закруглёнными губками.

* * *

«Ничего себе, повозочка, будто не Уголёк, а сами бесы в неё впряглись, тудыть её!» — подумал Пётр, когда отъехали от перекрёстка у трактира. Навстречу им попались сани. Кажется, в них сидел городской дьякон, с которым они виделись издалека минувшей ночью, и ещё кто-то. Крестьянин даже не успел рассмотреть. Он лишь слегка понукнул коня, но тот пошёл так резво, что большой чёрный экипаж — а именно так теперь следовало называть его столь быстро и умело переоборудованные сани, даже не помчался, а поплыл над дорогой.

«Ну и правда летим!» — Пётр захотел перекреститься, но только эта мысль пришла, словно кто-то положил ему на плечо тяжёлую, похожую на воронье крыло руку, и недовольно зацокал языком. Алатырев оглянулся, но увидел за собой лишь лакированную стенку. Снежинки летели под сильным напором воздуха, секли ему лицо, но, попадая на экипаж, тут же таяли, исчезали, не становясь даже капельками. Возница невольно выпрямился, боясь даже дотронуться спиной. А когда стал смотреть на мельтешение конских ног и хвоста, то не узнал Уголька. Тот сделался шире, больше, мощнее, а главное — стал злым. Конь больше не слушался его, и Пётр понимал это!

На подъезде к Лихоозёрску Пётр попробовал натянуть вожжи, и экипаж остановился. Пётр спрыгнул, и подошёл к дверце. Нерешительно постучал, и открылось маленькое окошко, откуда высунулся длинный, как клюв, нос Гвилума:

— Дружочек, ну что же ты оставил службу? Негоже так тратить время великого герцога! Прощаем лишь на первый раз! Полезай и правь себе смирно. Чудесный конь сам знает, где ему положено будет остановиться.

Пётр, пожав плечами, вернулся. Экипаж промчался по окраине города так стремительно, что жалкие домишки, телеги и снежные сугробы мельтешили перед глазами, слившись в одну сплошную и стремительную полоску. Что-то подобное он испытывал, когда решил позабавить дочерей, на Масленицу от души разогнал, раскрутил сельские качели. Тогда у него всё помутилось в голове от свистопляски. И теперь такое же нестерпимое желание возникло — слезть, отдышаться, и уж никогда больше подобного головокружения не знать. Но его дело простое — исполняй да слушайся. Пока не расплатятся сполна. К тому же вылечить супругу как-то волшебно обещали, а на кого теперь надеяться, кроме как на этого вельможного господина?

Экипаж миновал залитые беспросветной мглой окраины и остановился у богатого купеческого дома. Пётр уже окончательно понял — хотя он и сжимает крепко вожжи, теперь от него ничего не зависит. Оставалось только смотреть и удивляться.

Он не мог поверить увиденному — на дорожке к особняку лежали, раскидав руки и ноги, убитые люди, валялись ружья, а у входа распластался толстяк. Голова прижалась к измазанной кровью двери, а глаза остекленели, безжизненно глядя на проплывающую по небу, временами прячущуюся в рваных зимних ночных облаках луну. Дверь экипажа открылась, и по метёной дорожке спокойно и безучастно двинулся он — тот, кого свита именовала чёрным герцогом. Его походка была размеренной, господин безучастно переступил тела, а когда встал у самого входа, дверь начала потихоньку скрипеть, отодвигая грузное тело убитого винозаводчика. Пётр и думать не смел о том, чтобы слезть и посмотреть ближе, но всё прекрасно видел и слышал со своего места.

На пороге показался Дубровин с кадилом в руке, за ним выбежало несколько слуг, одетых в старомодную крестьянскую одежду. Купец, смерив тревожным взглядом страшную картину расправы, всё же не потерял самообладания, и, что-то скомандовав своим, остался один на пороге, прикрыв дверь.

А чёрный герцог ступал всё также спокойно, под его большой шляпой с роскошным пером не было видно лица. Высокие ботфорты отстукивали шаги, пока он не остановился, ещё раз холодно и отстранённо осмотрев побоище.

И — наконец поднял глаза.

Дубровин невольно вытянулся, глядя, как горят оранжевые ободки вокруг зрачков:

— Господин… Дубровин? Авиналий Нилович?

Тот сглотнул и насупился, словно косматый сыч.

— Знаю о вас, преимущественно хорошее, хотя в каждом человеке, насколько мне известно, всегда борются два начала — тёмное и светлое, — продолжил этот странный тёмный гость. — Помню, приходил я в эти края в совсем уж стародавние времена, когда жил один светлый князь, воин, он говорил — кто с мечом к нам придёт… — он взглянул на обмякшее тело Каргапольского, от которого на морозе исходил сладковатый тошнотворный запах. — Впрочем, не об этом речь. Я сделал остановку здесь, Авиналий Нилович, чтобы предупредить вас о грядущей опасности. Мне известно, что добрые дела ваши превосходят по значимости злые. В ваших руках кадило, а не оружие. Будь по-другому, мне пришлось бы просто развернуться и уехать. Но раз так, — чёрный герцог сделал многозначительную паузу. — Если хотите жить, немедленно собирайтесь со всеми домочадцами. Ничего не берите с собой, слышите, ничего! И отправляйтесь далеко, куда-нибудь в глухие керженские леса к вашим собратьям-староверам. Вижу, что вас непременно приютят, и дадут кров. Там и проживёте остаток дней хотя и без роскоши, даже скажу, весьма и весьма бедно, но — по слову моему, не познаете иных невзгод. А иначе, ну что же… я не стану говорить, что иначе.

И, не собираясь слушать ответа, взмахнул кадилом и развернулся. Пройдя половину пути по дорожке, остановился, и чуть повернул едва различимый в тени от шляпы профиль, добавил:

— Да, и когда молитесь, думайте о высоких словах, что дерзаете произносить, а не о чём-то ещё. Ведь, когда слова ваши, обращённые к небу, пусты и сказаны без тепла, они не доходят, и оседают на землю, подобно мокрому снегу. И тогда их подбирают те, кто питается молитвами, сказанными без сердца.

И он уехал, а Дубровин так и продолжил стоять, сжимая в руке золотую цепь кадила.

Следующую остановку экипаж сделал, промчавшись по центральной улице и оставив далеко позади все присутственные места Лихоозёрска. Вновь всё стремительно пронеслось перед глазами Петра — какие-то люди, повозки — кажется, полицейские, пожарные. Крестьянин подумал, что за время, которое они потратили на путь, не успела бы и кошка перебежать через мостовую.

Они свернули в проулок, и возничий, напрягая зрение, с трудом прочитал вывеску: «Прядильный дом». Что могло понадобиться в таком заведении этому странному господину, да ещё ночью, можно было только гадать. Ещё более удивительным выглядело то, что в заведении этом, несмотря на столь поздний час, горел яркий свет на всех этажах. Неужели прядут и днём, и ночью?

Софи Жосефовна с набелённым лицом и яркими жирными губами только взялась за чучело ворона у входа, собираясь его убрать. Но птица зашевелилась, расправила крылья и моргнула.

— Какой ужас! — она оцепенела, и не успела прийти в себя — входная дверь открылась сама собой навстречу незнакомцу. Её, конечно, удивил его странный вид и одеяние, но чего только не бывает? В их заведении не раз проходили тайные вечера-маскарады, когда посетители наряжались так, что их действительно не мог никто узнать. Таков уж маленький город, его нравы. Решила, что ночной посетитель как раз из тех, кто хотел бы позабавиться, но остаться инкогнито.

Она вновь посмотрела на птицу, но та больше не шевелилась. Обернувшись к гостю, кинулась на встречу:

— Добрый вечер! Добр, — не успела договорить она. Когда чёрный герцог всего на миг остановил на ней пристальный, с оранжевым отблеском взгляд, Софи Жозефовна замерла в нелепой позе на бегу с открытым ртом. Лицо сделалось натянутым, блестящим, восковым. Когда же путник миновал залу, то и все, кто находился там — обитательницы «Прядильного дома» и несколько посетителей, также замерли в удивлении, а глаза их остекленели.

Поднявшись на второй этаж, чёрный герцог на миг замер у двери, и она резко открылась, словно от порыва ветра. Когда вошёл, свечи на туалетном столике вздрогнули и с шипением потухли, пустив пахнущий тяжёлой осенней прелью дым. Цыганка, что сидела, неподвижно уставив взор в зеркальную синеву, бросила стремительный взгляд чёрных, как виноград, глаз, на него. И тут же упала ниц:

— Великий господин, неужели вы почли возможным прийти за мной?

— Встань, Джофранка, ведь ты — Вестовая Хаоса!

Она не сразу распрямилась, и подняла подбородок, их глаза сошлись. Красивое лицо цыганки налилось краской.

— Пришло время, — произнёс он. — Время, какое же оно стало неуправляемое в веке этом! Собирался выждать ещё одну ночь, но, как видно, колесо закрутилось быстрее, и даже я теперь не успеваю за ним, — чёрный герцог усмехнулся. — Ты последуешь за мной?

— Это такая большая честь! — и она перевела взор на карты. — Моя прабабушка…

— О да, та была славной, и отдала жизнь за меня. А ты готова?

Джофранка нерешительно кивнула.

— Да, этого может и не потребоваться. Но ты должна знать, что все, кто составляют мою покорную свиту, переходят грань, возврата к прошлому за которой уже нет.

— Мой господин, у меня нет, и не могло быть никакого прошлого. Всё моё прошлое — это только подготовка к встрече с вами, чтобы быть рядом! И то, что вы пришли, и стоите передо мной, заставляет моё сердце сжиматься и петь от радости! Я не смогла бы жить, если сегодня не ушла с вами!

Чёрный герцог осмотрел комнату, и увидел, что в углу у шкафчика к высокому потолку прикреплена толстая верёвка с петлёй:

— Я скала себе, что если мой господин не удостоит меня высокой милости быть рядом с ним, значит, я недостойная дочь моего рода.

— Нет, милая, ты достойная дочь. Кстати, кто был здесь до меня? — он сделал вздох и поморщился. — Тянет скверной.

Джофранка сжалась:

— Весь мой путь был, как движение лодочки по воде. И один тёмный человек долгое время довлел надо мной… он и определил меня сюда, в этот грязный «Прядильный дом».

— Всё знаю, — и он чуть усмехнулся. — «Прядильный дом». Пряжа очень даже прекрасна, как и любое рукоделие. Особенно ценю тонкое дело — вязание спицами. Думаю, тот, кто был здесь до меня, прямо сейчас познал сердцем всю тонкость этого тихого женского искусства.

И он подал холодную ладонь Джофранке, та с поклоном приняла и, выйдя следом, спустилась по лестнице. Когда проходили залу, та налилась необычайно ярким малиновым светом, и цыганка тому только обрадовалась. Смеясь, закружилась в танце. Она останавливалась у каждого, кто застыл в позе, и брызгала в лицо ядовитым громким смехом. На миг задержалась у выхода, где стояла, замерев на одной ноге, распорядительница «Прядильного дома». И, когда Джофранка подмигнула, из открытого красного рта Софи Жозефоны полезли, падая с глухим стуком о пол, шипя и извиваясь, разноцветные змеи. Они лились, подобно воде из фонтана, и тоже присоединялись к её танцу. Казалось, они негромко пели, раздувая капюшоны, и ползли к ногам чёрного герцога, склоняясь перед ним в почтении. Тот вытянул губы и щёлкнул пальцем. На миг блеснул малахитовый перстень — и чучело ворона повернуло голову, став Гвилумом. Он накинул сзади на плечи Джофранке соболиную шубу:

— Ох, спасибо, мессир! Засиделся я в экипаже. Холодно, скучно! Спасибо, что призвали! А вам тепло, милая? — и он положил голову с длинным клювом ей на плечо. Джофранка потрепала его за перья.

— Гвилум, а ну-ка обернись в обличье смертных, пока рано! — скомандовал чёрный герцог, глядя, как цыганка любуется искорками, блестящими на гладком роскошном меху. — Прямо сейчас мы должны отправиться в гости, и там, поговаривают, готовились преподнести одной даме вот эту шубу. Уверен, что состояться сему событию будет не суждено. Эта дама сейчас очень занята, впрочем, как и её супруг… Так зачем же пропадать столь прекрасному соболю, тем более, он так идёт тебе, милая трефовая дама пикового туза!

* * *

Только после того, как завершил порученное тайное дело, Рукосуев начал приходить в себя и понимать, что в городе творится чёрт знает что. Он ехал по центральной улице и остановился, увидев лежащее посреди мостовой тело убитого владельца «Бухарских сладостей». Над ним склонились и выли женщины, а рядом толпились разгневанные мужчины в традиционных татарских одеждах. Когда помощник исправника спрыгнул и подошёл к ним, из бессвязного лепета так ничего и не понял.

— Хорошо, хорошо-с, что вы этого не оставите так! Но как это произошло хоть? Кто это сделал-с, как было, вы видели?

Ответов он так и не получил. Понял только, что разгневанные татары были готовы тотчас совершить самосуд, но над кем — было совершенно неясно.

— Так, всем немедленно-с разойтись по домам! И не выходить до утра! Приказ! Я еду в участок! В участок. Разберёмся! — и он отстранил от себя женщин, что давили и висли на руках. — Вы меня слышите-с вообще?

Посмотрел на суровые лица мужчин, и понял, что нет.

Удивило его другое — как такое могло быть? Убийство — неслыханное событие для Лихоозёрска! Судя по телу, которое уже начало коченеть на морозе, оно произошло не только что. Почему же нет никого из полиции? Неужели все, как болваны, столпились где-нибудь там, на пожаре?

Сил удивляться не было — Рукосуев в лихорадке этой ночи даже не успел осознать, что произошло с ним и унтер-офицером Сорокой в том проклятом особняке? Что это были за неведомые миру твари, что накинулись на них? А тут ещё — мало пожар, так и кровопролитие.

— М да-с, — выдохнул он морозный воздух, проезжая на пути к участку мимо дома купца Дубровина. Тут его взору предстало уже не просто убийство, а самое настоящее кровавое побоище! Тела уже чуть замело, лужицы крови застыли так, что блестели льдом в свете луны. И — тишина, никого.

Он понукнул коня и промчался мимо, даже не думая останавливаться. Понимал, что эту вакханалию устроил кто-то, и этот кто-то — не один, а скорее всего, целая шайка орудует, здесь, в городе. Рукосуев вжал голову в плечи.

В участке его встретил растерянный дежурный, но Егор Иванович пробежал мимо — прямо в кабинет начальника. Но вместо Голенищева ему на встречу вышел крупный седовласый городской голова. Бледный, он кричал трясущимися толстыми губами:

— Что ж такое происходит? Это же чёрт знает что! Город перевёрнут с ног на голову, а начальника полиции нигде нет! Где, где, спрашивается, застрял Николай Киприянович?

К городскому голове в Лихоозёрске было двоякое отношение — он занимал выборную должность, высоко именовал себя «доверенным лицом горожан», но и шага не мог ступить, не посоветовавшись с Еремеем Силуановичем. Он всегда носил на груди большой овальный должностной знак, украшенный по краям завитками. На него в эту минуту с тупым лицом и засмотрелся Рукосуев, сам обдумывая каламбур — наверное, полетит голова городского головы? Как и другие, впрочем, после этой бурной ночки:

— Может быть, он… дома? Час-то поздний, — сказал помощник исправника.

— Ох, ох, что же такое делается! — городской голова присел на стул, посмотрел на портрет государя. — Не иначе как это конец… А я, знаете ли, ехал в гости к Еремею Силуановичу, хотел спокойно и душевно провести вечер, а тут!

Рукосуев его уже не слушал. Он выбежал к саням, и пугающая мысль овладела им — а вдруг в этой свистопляске какой-нибудь пройдоха вздумал и украл… Нет, от сердца отлегло, когда чуть откинул попону, и крот на картине подмигнул ему золотым свечением:

— Ничего, ещё одно дельце, и хватит нам морозиться! — обратился он к картине, как к живому существу. — Приеду домой, повешу на самое видное место! Только вот узнаем, куда это начальство запропастилось.

Когда он подъехал к дому Николая Киприяновича, ночь плотно сгустилась над городом. Ветер гнал низкие тучи. Помощник исправника долго и бесполезно стучал в двери и окна, шумел. Наконец он перешёл мостовую и встал на противоположной стороне. Присмотрелся — вроде бы чуть шелохнулась занавеска? Точно! И вот она отдёрнулась, и в широком окне показалась женская фигура.

— Мария Филипповна! Ау! — крикнул Рукосуев, сложив руки. — Откройте!

Но та замерла — бледная, высокая, с повисшими, как коромысло, плечами.

— Ау, Мария Филипповна! Дома ли Николай Киприяновииич? — крикнул снова он, понимая, что через двойные рамы услышать невозможно.

Луна вновь вышла на своё царственное место, и в её свете помощник исправника увидел, что в руках жены начальника лихоозёрской полиции сияет что-то. Поблескивает со странным тёмным отливом.

Мария Филипповна озирала выпученными глазами улицу. Она ничего не видела и не понимала, прижимая к груди растрёпанное, как борода, вязание. С длинной и тонкой иглы на исцарапанное запястье капала кровь.

Глава пятнадцатая

Гнев пущевика

Древние ели, шумя и поскрипывая даже от слабого ветерка, провожали путников, держа на могучих лапах снеговые шапки. В таком густом лесу почти всегда темно даже в короткие зимние дни, а ночи здесь — страшны и непроглядны. Ни один благоразумный человек не захочет оказаться в такой глухой северной чаще один-одинёшнек. Не знаешь, чего больше бояться — голодных, готовых до конца преследовать усталую жертву зверей, или существ бесплотных, пугающих своим уханьем и злыми огоньками глаз. Среди бескрайнего мира ночных раскидистых елей волей-неволей поймёшь, что нечисть — вовсе не придумки суеверных старух.

Если бы не свет идеально круглой, как чайное блюдце, луны, Антон Силуанович и рыжая девушка, с которой он при странных обстоятельствах несколько часов назад познакомился на станции Лихоозёрска, они вряд ли смогли бы видеть друг друга. И это — несмотря на то, что ступали рядом, плечом к плечу. Давным-давно осталась в стороне железная дорога — они сначала шли по обледеневшим скользким шпалам. Молодой барин нёс в каждой руке по увесистому саквояжу — свой и её, и те оставляли длинные чёрточки на чистой, нетронутой снеговой целине. Пробиваться становилось всё сложнее, но Антон Силуанович боялся хоть намёком показать, как ему трудно.

Поначалу он был уверен, что Алисафья — а именно так представилась эта загадочная, похожая на лисичку девушка, не сможет и шагу сделать по глубокому снежному ковру. Но та будто плыла над ним, как невесомая, даже не оставляя следов.

— Какие древние ели, будто богатыри в белых шубах стоят! — сказала она, и Антон Силуанович понял: та хочет его подбодрить. Где-то в стороне раздался протяжный вой.

«Паровоз гудит, да нет… какой может быть паровоз! — тревожно подумалось ему. — Нет, зверь!»

Должно быть, это волк-вожак поднялся на высокий заснеженный камень и, задрав белёсую морду, возносил отчаянную, тоскливую песню, в которой одновременно слышались голод, отчаяние и злость.

«Что же мне делать? В вдруг — и вправду волки! Я же не сумею нас защитить! — думал он, стараясь унять предательскую дрожь в коленях. — А она ведь тоже слышит! Почему же так равнодушна? Ведь хрупкая совсем с виду. Откуда берётся её бесстрашие?»

И Антон Силуанович ловил себя на мысли, в которой пока не хотел признаться: ему почему-то становилось спокойно и хорошо, лишь только посмотрит на эту таинственную спутницу. Словно именно она могла защитить их обоих от любой опасности.

— Мы правильно идём? — решил всё же нарушить тишину.

— Правильно-правильно, — быстро ответила она, и посмотрела на небо. В этот миг огромная тёмно-пунцовая туча полностью заслонила луну. Алисафья достала ладонь из пушистой рыжей муфты, и тут же озарила путь на добрых три-четыре десятка шагов вперёд.

«Ничего себе, неужели научились делать столь мощные фонари? — подумал барин, выдохнув пар. — Но где ж он, этот фонарь? Поверить не могу! Свет же словно выливается… прямо из её ладони!»

— Алисафья, — всё же сказал он. — Сегодня со мной случилось так много всего… странного.

— Я это знаю, Антон Силуанович.

— Мне… я, — тот не находил слов. — Наверное, мне остаётся только довериться вам. Вы же на стороне добра?

— А вы полагаете, что в мире идёт противоборство добра со злом, как в сказках? — спросил она, поводя лучом из ладони, на миг высветив огромного косматого филина на еловой ветке. Птица с тяжёлым и злым уханьем вспорхнула, и снежная охапка шлёпнулась у их ног.

— Не могу ничего понять. Но, если мне всё это только не снится, сегодня я понял, что в нашем мире помимо нас, людей простых, существуют особенные. Оборотни. Так, наверное, правильнее будет назвать? Вы ведь — тоже? Об… об… из этих существ?

И он вспомнил своего слугу Пантелея, который этим вечером предстал перед ним в облике кота и наговорил такого, что и в самых обычных, спокойных условиях ничего не поймёшь. А после того разговора сердце только и делало, что билось всё сильнее и быстрее, будто ускорялось за молниеносными и непонятными событиями.

— Антон Силуанович, вы тоже не относитесь к людям, как вы смели выразиться, простым, иначе бы не попали в такую передрягу и не шли бы сейчас со мной по ночному опасному лесу навстречу неизвестности. И я обязана предупредить вас, что впереди на каждом шагу вас поджидает смерть! Ну, и меня тоже, — она улыбнулась, словно произнесла шутку.

— Мне кажется, что я сошёл у ума, хотя это уже, наверное, очевидно…

— Нет, вы как раз из тех немногих, кто имеет самый светлый и чистый рассудок, и потому только…

Она не успела договорить — яркий луч высветил стремительный бег матёрого волка. Тот промелькнул среди тёмного частокола стволов. Молодому барину показалось, что он отчётливо услышал тяжёлое дыхание зверя.

— Замрите! — скомандовала девушка, и, подогнув ноги, приняла позу, которую можно назвать боевой. Саквояжи безвольно выпали из рук Антона Силуановича, и он машинально нагнулся, чтобы ухватиться за ручки, когда над его спиной пронеслось, обдав ветром, что-то огромное.

Подняв глаза, он понял, что волк метился сзади! Провидение точно существовало! По крайней мере, некие высшие силы так чудесно спасли его.

Волк, промахнувшись мимо жертвы, сделал машинально, по ходу бега несколько рывков вперёд, и развернулся на мощных лапах, оставив за собой глубокие следы на снегу. Он был огромным, и при этом — совершенно седым! Рычал, бросая голодный и, казалось, раздосадованный взгляд горящих красных глаз.

Антон Силуанович невольно закрылся ладонями, думая, что зверь тотчас бросится на него снова — теперь уже в прямую гибельную лобовую атаку. Вот сейчас он повалит его мощным ударом лап в грудь, и, прижав сверху, через мгновение вырвет глотку, забрызгав девственные снега кровью. Но, подняв веки, молодой барин увидел, как седой лютый волк с рычанием отступает. Свет, излучаемый ладошкой Алисафьи, из ярко-жёлтого стал тёмно-розовым, и теперь не бил прямыми лучами, а образовывал полусферу. Чем ближе это пульсирующее сияние приближалась к зверю, тем громче тот ревел, вздрагивал, и пятился к спасительному частоколу елей.

Наконец зверь вовсе скрылся в сумерках, и, издав протяжный вой, стал неслышим.

— Ух, всё, похоже, можем идти дальше, этот больше не сунется, — девушка помогла подняться, и Антон Силуанович был не в силах спрятать смущение, а также и страх.

Он отряхнул снег.

— А вы совсем уж бледны!

— Простите, мне раньше просто как-то не приходилось сталкиваться… ни с чем подобным…

— Это самое малое, если не сказать — безобидное, что мы можем повстречать здесь. Это именно «что» — обычный старый волк, а не волкодлак, оборотень, это не тёмная сущность в зверином обличье, нет.

Вновь взявшись за ручки саквояжей, он прислушался, не зная, что же делать дальше.

— Стоять нельзя! Нам нужно спешить! Мы должны добраться до шахты раньше других, — добавила девушка, высвечивая ладошкой округу. И тут же убрала руку обратно в муфту.

«Раньше других? — не понял Антон Силуанович. — Она что-то недоговаривает!»

Раздался тяжёлый хруст — где-то рядом повались огромное дерево, а затем другое, третье. Раздались удары по земле, похожие на равномерный, усиливающийся бой гигантского барабана. Кто-то наступал на них: так мог идти, ломая и круша всё на своём пути, только самый настоящий великан!

— Мы должны быть там первыми! — повторила она, вздрогнув. — Если теперь сможем…

Впервые на спокойном, красивом лице Алисафьи молодой барин прочитал испуг. А хруст сухой древесины и тяжёлые удары гигантских ног приближались…

* * *

Лишь на короткий миг, когда аптекарь Залман, не дрогнув и бровью, перестрелял всех сопровождавших винозаводчика Каргапольского вооружённых бородачей, а заодно и хладнокровно лишив жизни самого Лавра Семёновича, воткнув ствол револьвера глубоко в рот и нажав курок, — лишь после этого сознание его, окуренное опийными парами, ненадолго прояснилось. В тягучей мути, похожей на сон, или наваждение, он видел тела убитых турецких янычар, а тучный Лавр Семёнович представал упитанным представителем высшей османской знати. Но, зажмурив глаза, картины начали кружиться, тускнеть, сменять друг друга, и вместо турок, осаждённого на войне города он почему-то видел примятый снег, знакомую улицу Лихоозёрска, испачканные кровью русские тулупы, сбитые с голов шапки.

Убрав револьвер за спину, Залман упал на колени и долго смотрел на свои трясущиеся руки. Они терпко пахли порохом, и будили его, словно аптекарь нюхал нашатырь.

— В трудные для отечества нашего времена так нелегко решиться на смелость, принять в одиночку бой, и дать отпор превосходящему в силе противнику! Браво, господин Залман, вы доказали, что вы не только прекрасный бригадный хирург, но и славный воин его императорского величества!

Ладони аптекаря судорожно сжались в кулаки. Он вновь посмотрел на Каргапольского — да, теперь в его глазах это опять был какой-то жирный эфенди — представитель турецкой знати. Так ему и надо! Но кто говорил?

Медленно повернув голову, он увидел, что рядом с разбросанными телами мёртвых янычар стоит, а вернее, чуть парит над окроплённым кровью снегом призрак из прошлого: обер-офицер Корф. Тот говорил и говорил, но лицо с полностью вырезанной нижней челюстью и сбитым набок носом не шевелилось, а глаза были мутны, как у трупа птицы.

— Однако вы дрожите! Так недолго и замёрзнуть, а мороз крепчает. Наша ночь только начинается! Что же, облачитесь в одеяния поверженного врага! Уверяю, это не мародёрство, а ваш долг! Нам предстоит долгий путь!

Залман приподнял обмякшую грузную тушу Каргапольского, и легко сдёрнул запачканную окровавленную шубу. Некогда роскошный мех свалялся, словно шкура затравленного в берлоге медведя.

— Турецкие шубы прекрасны, басурмане знают в них толк, хотя на их родине и нет таких холодов, как у нас, — продолжать спокойно говорить Корф. — Какой, однако, великолепный мех! Вы разве не находите мои слова справедливыми, господин Залман?

Тот кивнул и шатко поднялся на ноги. Шуба словно надавила ему на плечи и показалась тяжёлой, как доспехи древнего воина.

Обер-офицер на миг сделался прозрачным, затем вновь обрёл резкость, и, осмотрев округу, прислушался к отдалённому шуму, голосам:

— Убить, убить его! Вот прям на его цепи и вздёрнуть! Заслужил! Да, да, как собаку, прямо на цепи!

Корф высунул похожий на червя длинный язык, и тот повис на вырезанном месте. И в таком страшном виде он мог говорить:

— Однако грядёт такое, что нам пора оставить сие место. Лихоозёрск… сегодня этот город, как никогда, оправдает своё название. Да! — он втянул, и снова вывалил язык. — Да, потому что днесь в гостях хозяин и владыка всех слуг добра и справедливости! Честь и слава ему!

«Почему Лихоозёрск? — вновь в мутном сознании Залмана промелькнула тусклая, но трезвящая и пугающая догадка. — Какой Лихоозёрск? Идёт война, турки взяли город! Я — на войне. Я — бригадный хирург. Я… Или это было в моём прошлом? В моём проклятом страшном прошлом? И Корф давно мёртв. Это же я вырезал ему тогда челюсть, вот этими самыми руками, я».

Вновь поплыли перед глазами картины, и он увидел аптекарские весы, склянки, а ещё — какого-то чудака в старомодной охотничьей одежде, да-да, он требует отлить ему пулю из серебра. Для чего вдруг из серебра? И дьяк местый с ним…

Покачав головой, Залман потерял связь мыслей, словно обер-офицер Корф сумел вмешаться, разорвать тонкую связь нитей прошлого и настоящего, вновь погрузив аптекаря в тяжёлые сумерки прошлого.

— Залман, мой славный бригадный хирург Залман! — фразы Корфа звучали протяжённо, словно мерные удары набата. — Не стоит сегодня терзать себя, не мучайтесь лишними, такими ненужными вопросами! Оставьте, оставьте, оставьте их немедленно, сейчас же! Стойте смирно! Так! Смирно! — продолжая висеть в воздухе, он разжал руки, которые сцепил за спиной, двинулся, и на груди холодно мигнула в свете луны медаль. Белые атласные перчатки впитали алые капли. — Пришло время и вам, как избранному и достойному, встретиться с господином герцогом! И хотя я знаю, что он движется прямо сюда, к нам, и уже скоро озарит сие место своим величайшим присутствием, мы с вами будем нужны ему отнюдь не тут.

— Но где же?

— В старой шахте.

— В шахте?

— Именно так! Вы не ослышались. О, как же вам идёт эта прекрасная шуба! Вы правильно подумали — как доспехи! В сим облачении против вас не будет шансов у холода, зверя и врагов!

* * *

Городской голова — а его звали Мокей Данилович Скворников — после долгого, утомительного и бесполезного ожидания понял, что следует уже покинуть полицейскую управу. Лихоозёрск — городок небольшой, и этот Рукосуев давно уже должен был разыскать пьянчугу Голенищева, доложить ему ситуацию, сказать, что сам голова ожидает его разъяснений. Но тот не явился, и, похоже, ожидания напрасны.

«В саму столицу напишу! Самому напишу! Найду на него управу! Видимо, подлец этот так надрался, что заперся у себя дома и дрыхнет в непробудном хмельном дурмане, когда случился такой пожар! — возмущался он про себя, стоя у зеркала и поправляя большой знак городского головы на шее. Массивная цепь поблёскивала. — Кончились его денёчки! В столице узнают, там разберутся! Может, и кого толкового на замену направят!»

Мысль, что именно он — Мокей Данилович, поспособствует решению важного кадрового вопроса, подняла настроение. Впрочем, этот вопрос всё же стоит прежде обсудить с Еремеем Силуановичем, без него здесь никак не обойтись!

Вспомнив про самого богатого и влиятельного человека их мест, городской голова решил, что наиболее разумным будет сейчас же отправиться в особняк Солнцева-Засекина. Его хитрое сердце подсказывало, что грядёт что-то неизвестное, возможно даже, страшное, и нет ничего вернее, чем укрыться сейчас за высокими надёжными стенами. У Еремея Силуановича много людей, которые по готовности решать проблемы, действовать, и, в конце концов, защищать тех, кто им платит, во сто крат превосходят всю здешнюю горе-полицию.

Он ещё раз посмотрелся в зеркало, ухмыльнулся, и тут же в ужасе отпрянул — за его спиной в бледно-синем отражении мелькнул клюв чёрной птицы! Обернувшись, Скворников увидел только стол, разбросанные бумаги, потрет государя на стене, и выдохнул.

А ведь и почти забыл в этой суете, что сегодня, когда возвращался с обеда, у входа в городскую управу он встретил странного господина, представившегося гостем их мест. И был сей господин тучен, низок ростом, и потому точь-в-точь напоминал ворона:

— Мокей Данилович, не имею чести быть представленным вам, но наслышан о ваших доблестных делах! — сказал тот, низко раскланиваясь. В ином случае Скворников бы ответил, что сегодня у него не приёмный день, он спешит — нашёл бы подходящие слова, чтобы избавиться от надоедливого незнакомца, но тот сыпал и сыпал лестью, до которой городской голова был так падок.

— Я прибыл из столицы, и, знаете ли, служу в ведомстве… Вы же в своё время участвовали в комиссии, выступавшей с ходатайством о проведении железной дороги именно через Лихоозёрск! Я был ответственен за положительное решение сего вопроса! Да-да! И скажу в довесок, что именно благодаря вам, да-да, вам удалось изменить судьбу этого заштатного городка, сделать его таким благообразным! Многое, многое делается именно вами! Да хотя бы появление сего нового здания городской управы, банка, лазарета, а ещё стройка мостовой!

Мокей Данилович поправил закруглённые к верху усы, провёл по торчащей острым клинышком бороде, и усмехнулся:

— А сколько ещё предстоит сделать! Один ваш проект осушения болот чего только стоит!

Скворников недоверчиво насупился — а вот это уже странность! Да, у него была такая задумка — развитию территорий действительно мешала заболоченность. Но ведь он об этом только думал, даже в беседах с Еремеем Силуановичем об этом ещё ни разу не обмолвился — а тут раз, и какой-то приезжий господин выдаёт его мысли за известное дело!

— Не знаю, как вам даже ответить…

— А и не надо, не отвечайте! Я не хотел вас отвлекать от важных дел, да мне и самому нужно идти! Проездом, проездом в ваших замечательных краях, и так многое ещё предстоит сделать! Только, — и низкий человек в чёрном повёл похожим на клюв носом. — Хотел дать вам совет! Прямые дороги — не всегда самые верные! Иной раз, знаете, поспешишь — людей насмешишь. А то и разгневаешь до безумия! Вот если аккуратно так проследовать, окраиной, тихонько, то и хорошо. А по прямой, — и он зацокал языком.

— Простите, совсем не понял вас.

— И не нужно. Лучше помните мой совет. Он поможет спасти вам жизнь! И я даю его только потому, что за вами есть не только тёмные делишки, лучше меня знаете, кое-какое мздоимство, но и светлое тоже. Ведь подумать только — повесите язык прямо на плечо, и некому станет тут осушать болота.

— Это что же — угроза?

— Ни-ни, любезный Мокей Данилович, как можно! Ни-ни! Впрочем, вынужден откланяться!

…Скворников был уверен, что именно этот неприятный тип, который намекал, будто знал, что городской голова построил себе дом, обзавёлся многим добром путём не совсем честным, именно он промелькнул сейчас в зеркале!

«Что за жуть мерещится! Нет! Нужно немедленно ехать!» — и пошёл уверенным широким шагом к выходу, ударив дверью полицейской управы.

У парадного хода его ждали богато убранные сани. Возница чуть прикорнул, но, увидев, с какой злой решительностью городской голова разместился сзади, нервно поправляя полы шубы, тут же приободрился.

— Трогай! Давай немедля к Еремею Силуановичу!

— Ваше высокоблагородие, только ай момент! — нерешительно спросил возница.

— Чего ещё? Выкладывай быстрее!

— Я бы это, советовал нам, вернее, вам для безопасности проехать Марииными рядами, а затем там проулочком можно. И так выедем мы к…

— С чего вдруг такой крюк? Какая ещё безопасность? Что ты несёшь? Напился, что ли, тоже?

«Я-то — нет!» — хотел сказать тот, но смолчал.

Человек, что правил лошадью, в любом месте, пожалуй, первый, до которого доносятся слухи и новости. От пробегавшего мимо ошалелого мальчишки, который обычно разносил газеты, а во хмелю растерял их все, он узнал, что после пожара на винокуренном заводе небольшая группа зевак как-то сама собой переросла в большую толпу. И кто-то бросил идею, словно спичку в порох, что склады с хмельным товаром не тронуты огнём, и можно под шумок на фоне общей суеты и неразберихи немного и поживиться. Возница прикинул, что с той поры, как он допросил мальчишку, прошло уже не менее часа, значит, и народец там уже весьма напился лучшими коньяками и винами. Теперь высыпал на улицы, словно бисер, в районе пожарища, и настроен поди весьма лихо:

— Надобно бы нам объехать пожарище-то, ваше высокоблагородие. Подальше от него удержаться! Стороночкой так, мимоходочкой!

— Этого ещё не хватало, чтобы я — городской голова, и чего-то там сторонился! Кособениться не в моих правилах! Да я вообще последний, можно сказать, кто ещё готов и берусь тут за порядком следить! В отличие от других! А кто знает, может, завтра за всё за это сам царь нас спросит!

Возница вздохнул, чуть натянул вожжи.

— А спросит, так отвечу, где лично вот я, Скворников Мокей Данилович, городской голова, был в то время, когда некоторые! — он бросил презрительный взгляд на парадный вход полицейской управы. — В общем, поезжай, как тебе велено! Да мало того, ещё и непременно остановку у пожарища сделаем! Всё сам лишний раз посмотрю, проверю, как пожарные управились! Лишним не будет!

«Да, проверю, чтобы подробнее Еремею Силуановичу изложить, если тот пока ещё не в курсе», — уже про себя подумал он.

— Эхе-хе, воля ваша, только я преду…

— Ты забылся уж совсем, Прохор! Завтра же велю тебя сменить!

«До завтра вам ещё дожить нужно!» — хотел, но, конечно же, не сказал возничий городского головы, и сани помчались по мостовой, и скоро миновали перекрёсток, на котором ещё можно было повернуть к Марииным рядам, а затем проехать без приключений спокойными тихими проулочками до особняка…

* * *

Антон Силуанович не успел ничего понять — девушка ухватила его, и вместе они полетели в сугроб. Алисафья укрыла, прижала его сверху, и удары массивных ног прогремели там, где ночные путники шли всего мгновение назад. Шаги сопровождались уханьем, протяжным стоном, похожим на плач древесным скрежетом. Огромная ель, словно издав предсмертный крик, со свистом повалилась рядом с ними, и осыпала снежной пылью, будто накрыв серебряной волной.

Шаги и уханье удалялись, сопровождаясь громыханием новых поваленных деревьев.

— Что, что же это такое? — едва выдохнул Антон Силуанович.

— А вот на этот раз не что, а кто! — не сразу ответила она. Их заснеженные лица оказались рядом, и он почувствовал тонкий аромат — нет, это были не духи, но запах был свежим, тонким, приятным, манящим. Несмотря на происходящее, молодому барину стало хорошо, тепло и радостно в этой тесноте. Ему даже не хотелось, чтобы они поднимались — вот бы побыть к ней так близко ещё хоть сколько-нибудь!

— Не что, а кто! — вновь повторила Алисафья, и приподнялась, нащупывая муфту. Сбила с неё снег. — Это был сам пущевик! Старший из всех здешних лесных братьев, очень злой! Попасться ему на пути — верная гибель! Хорошо, что он нас не увидел! Иначе — конец!

— А точно не увидел?

— Нет, иначе не ушёл бы. Видит плохо — голова у него выше любого дерева, весь лес ему только по плечо! Просто, — она встала и протянула ему руку. Антон Силуанович покраснел, ведь так поступить должен был он. — Просто дряхлый совсем, до отупения. А так пущевик способен убить одним взглядом, и ему без разницы, кто перед ним. Деток даже не пожалеет.

— Старший из лесных братьев? То есть как это? Что за братья такие?

— В каждом лесу живут свои хозяева, они как семья. Обычный леший занимает площадь около семи квадратных вёрст, другой участок уже не его, так и делят братья по соседству, друг другу не мешают. Леший, встретив у себя на участке человека, может пошутить, запутать, редко когда на большее зло способен, если человек сам не бедокурит. Даже и на сделку со смекалистым человеком порой идти готов, главное — суметь с ним договориться, умилостивить, уважение оказать. А детки у них — лесовички, так те даже и добро могут людям сделать, помогут из леса выйти иной раз. А вот неповоротливый пущевик — он главный, и способен только на зло.

— Но почему так?

— Он ненавидит людей, думая, что по их воле загнан в самую непролазную чащу. А тут у вас ещё и железная дорога, шум, совсем разгневался неповоротливый старик. Кого угодно встретить боялась, но самого пущевика — это нам большая преграда. Лишь бы назад не поворотился, — и Алисафья вновь с тревогой прислушалась к удаляющемуся шуму.

Когда они, осторожно пригибаясь и оглядываясь, выползли из сугроба на прежнее место, оба саквояжа превратились в лепёшки. Девушка вздохнула:

— Вот прошёлся, старый дуболом! Предупреждали меня, не бери ничего лишнего, нет, не послушала… Зря. И все мои снадобья, все, — порылась в ошмётках, доставая битые склянки и обёртки.

Антон Силуанович тоже, сам не зная зачем, стал рыться у своего саквояжа в рваных кальсонах, сорочках, и выхватил из этого месива тетрадь. Она сильно примялась, но осталась целой.

— Что это? — спросила Алисафья. Она провела чуть пульсирующей светом ладонью над кожаной обложкой, закрыв глаза, и будто одним этим движением сумела прочитать всё от первой до последней страницы.

— Там рассказывается о…

— Не надо! Вижу, вижу, — она утёрла носик. — Всё опять повторяется этой ночью, всё опять, только ещё страшнее… Так, берите её с собой, спрячьте за пазуху! Не могу понять, зачем, но голос мне подсказывает — нужно!

«Она может слышать какие-то голоса?» — удивился он, и послушался совета.

— Дальше идём молча! — строго приказала она. — В лесу много нечистой силы, которая не страшна зимой, спит. Каждую осень на Ерофеев день, в октябре, вся нечисть беснуется до первых петухов, а потом проваливается сквозь землю и появляется только весной, когда та оттает, — Алисафья помолчала. Антон Силуанович вновь про себя отметил, как же та прекрасна. И поймал себя на мысли, что она всё больше, больше, неудержимее начинает ему нравиться.

— Но пущевик своим появлением разбудил многих! Сейчас начнут восставать, как мёртвые из могил! Так что надо спешить!

«С вами я готов идти куда угодно!» — так и хотелось ответить ему, но понимал, что фраза эта прозвучит совсем уж неуместно.

Они шли проторенной дорогой — пущевик, наломав елей, проложил широкий путь. Молодой барин вспомнил детство — а ведь когда-то давно гулял по здешним местам, и видел такие широкие тропы. И подумать не мог, кто их на самом деле оставляет за собой! Кто знает, может быть и в те туманные далёкие годы их пути с пущевиком сходились также близко, но провидение сберегло его тогда.

Он посмотрел на Алисафью, и в задумчивом лице, казавшимся совершенно белым в свете вырвавшейся из-за туч луны, сумел прочитать подтверждение своих мыслей.

То, что Алисафья оказалась права, стало понятным уже через пару сотен шагов. Она приказала замереть и выждать. У сухого, поваленного старшим лесным братом дерева копошились, словно муравьи, какие-то чёрные точки-существа. Присмотревшись, Антон Силуанович увидел, что они перекусывают остренькими зубами ветви и относят, зажав в охапки, куда-то, а затем вновь спешно возвращаются. И так бегают друг за дружкой длинной цепочкой, протоптав в снегу глубокие ровные дорожки.

Пройдя ещё дальше, девушка, вынув из муфты и приложив палец к губам, указала левее. Там уже горел огромный костёр:

— Это младшие лесовички суетятся, греют злых разбуженных дедов! — и точно, у пылающего яркими огоньками пламени сидели на корточках поросшие волокнистым мохом и похожие на огромные древесные колоды существа, тянули к огню утыканные голыми ветками лапы, и долго, протяжно стонали:

— Ох, студнооо нам! Ох, студнооо!

— Им, похоже, совсем плохо!

— Тише! Если нас услышат, сбросят под землю! А то и кожу сорвут прямо по живому, чтобы на барабаны натянуть и стучать всю зиму! Там, там, — она пригляделась, — сразу трое лесных братьев сидят. Если попадёмся, они на нас злобу за старшего своего и сорвут. Им теперь долго не до сна будет!

Сумев обогнуть и оставить далеко в стороне кострище, которое трудами сотен лесовичков всё больше прибавляло огня и трещало так, что слышалось издали, лесные путники выбрались на опушку.

Алисафья выдохнула с облегчением, осматривая округу:

— Видите, вон там?

— Что? Синеет вроде бы.

— Это слияние рек. А на этом слиянии как раз и шахта.

— Значит, осталось только спуститься?

Она убрала за пышный лисий воротник муфту и сложила ладошки, будто в молитве:

— Будем верить, что нам повезёт! Фока! Ах ты, мой Фока! Лишь бы успел!

— Что? — услышав это мужское имя, да ещё с приставкой «мой», молодой барин опечалился. Он вспомнил, что девушка проделывает с ним столь долгий и опасный путь ради кого-то. Да, она говорила ещё там, на станции, точно! И этот кто-то дорог ей больше всех на свете. Значит, её ведёт подлинная любовь.

Ради чего же нужен он, Антон Силуанович, всё ещё оставалось неясным. Но впервые он ощутил себя винтиком в машине судьбы, где ему предстояло сделать что-то важное. Сделать, но при этом остаться чужим, посторонним для всего мира. Да, впрочем, совсем и нестрашно, что для всего мира. Страшно выйти — если будет вообще уготовано этому случиться, выйти из этой истории чужим этой прекрасной девушке. Увидеть её долгожданную встречу с любимым Фокой. И потом, став свидетелем чужого счастья, расстаться с ней навсегда…

Он печально вздохнул. Но тут девушка осторожно взяла его за подбородок, направила лицо к себе, и посмотрела в глаза.

Какие это были глаза! Он напрочь забыл обо всём, что печалило его мгновение назад, и улыбнулся:

— Вы ведь совсем не боитесь спуститься туда, Антон Силуанович?

— С вами, вовсе нет, поверьте! — и, не сумев сдержать порыва, поцеловал её ладонь. Такую ледяную!

— Вот видите, — она засмеялась. — Не обожгли холодом губы? Стоило мне только убрать муфточку…. Что же, спускаемся! Будьте тут особенно осторожны!

И, чтобы опередить на этот раз, Антон Силуанович, проверив за пазухой, не выпала ли тетрадь, первым подал ей руку.

Они спускались с пригорка, и снег осыпался вниз, словно песок с кручи. Впереди неясно мелькал огонёк:

— Это же ведь шахта, но что там горит? — спросил он.

— Да, не должно. Я сама не знаю. Давайте не будем больше говорить! Идите на цыпочках.

Подкравшись совсем близко, они раздвинули еловые лапы.

Антон Силуанович невольно сглотнул, посмотрел на Алисафью, а затем вновь на вход в шахту.

Он понял, что это за огонёк.

У зияющего тёмного входа в шахту в чёрном, с блестящим отливом фраке стоял его бывший слуга Пантелей. В человеческом обличье, но из-за приглаженных, обильно смазанных постным маслом бакенбард его лицо напоминало сытую кошачью морду.

Пантелей стоял, словно швейцар перед входом в дорогие апартаменты. По направлению от него в снегу тянулась куда-то далеко длинной змейкой красная ковровая дорожка. Старый слуга замер и стоял, не шелохнувшись, как в карауле, а в его похожей на мохнатую лапу руке горела, тускло мерцая огоньком, большая керосиновая лампа.

Глава шестнадцатая

Лихоозёрск в огне

Со святочных гуляний, которые в народе называют ещё «пёстрой неделей», центр Лихоозёрска не помнил такого столпотворения. И только с первого взгляда можно предположить и, конечно же, ошибиться, что шум, пьяный гомон, потасовки этой ночи связаны с каким-то праздничным гулянием. Нет, это движение было лихим, тёмным, наполненным злобой и отчаянием. В неразберихе разворотили несколько аккуратно собранных городскими дворниками сугробов, и грязный снег разлетелся мерзлыми комьями. Словно камни, их поднимали и бросали друг в друга и тот, кому попали в голову, лежал, раскинув руки и ноги. Слышалась перебранка, свист, тонущие в пучине криков отчаянные призывы о помощи.

Винзавод давно догорел, и являл собой страшный зияющий остов. На фоне других зданий он напоминал чёрный, выгнивший до основания зуб. У всех, кто шёл на территорию к складам, и возвращался с одной-двумя, а то и несколькими, засунутыми за ворот или кушак бутылками, лица чернели от сажи. Они словно тускнели, получая тёмную метку. Неразбериха и жадность привели к тому, что много добра из произведённого на заводе Лавра Каргапольского побили, осколки блестели на снегу, и нередко — уже с каплями крови. Видимо, кто-то накалывался, а то и падал лицом прямо на них в сутолоке и копошении.

Мимо проехал извозчик, и толпа тут же высыпала на мостовую, ухватив коня под уздцы:

— А, да это Микола! Это ж кум! Свой! — раздался голос, и возница, погладив рукавицей бороду, облегчённо выдохнул пар — он не знал, чего ждать. — Грузи ему! Давай-давай, ему можно!

Тут же в сани натаскали бутылок, а потом со свистом проводили. Другие извозчики, особым чутьём «унюхав» ситуацию, тоже подъезжали к обгоревшему зданию, и почти всех доверху нагружали и отпускали. Но случались и драки — когда кому-то из возниц припоминали обиды, грехи. Уже несколько саней стояли скособоченными к разворошённым сугробам, лошади нервно ржали и шевелили нервно ушами, а их хозяева лежали побитые без сознания среди пепла, конского помёта и острого стекла.

Головы вмиг одурели от выпитого. Народ глотал жадно, задирая к небу бутылки донышками. Пили с какой-то отчаянной остервенелостью, взахлёб, у большинства коньячные тёмные струйки текли по горлу за ворот. Отдуваясь, говорили лихоозёрские мужики: «Вот не думал, что когда такого пойла вкушу! Поделом грабанули Лаврушку Каргапольского!»

И одуревшие головы эти нет-нет, а понимали — ни одной полицейской собаки в округе! Будто попрятались по околоткам и со страхом теперь выглядывают из щёлок… Те, кто так думал, были близки к истине: Николай Голенищев лежал убитым в собственном доме, а на него, держа окровавленную иглу, в полуобмороке, не отрываясь, смотрела жена. Егор Рукосуев не стал дожидаться, когда ему отроют, плюнул и уехал к себе. Основательно, не спеша вбил укрепления в стену, и, повесив картину с изображением крота, не мог оторвать глаз. Услышав же отдалённые шум и крики, он плотно закрыл ставни, припёр к входной двери комод, и, проверив патроны в барабане револьвера, вновь уселся в кресло и стал любоваться. Крот сиял, пульсировал, наливаясь то золотыми, то кроваво-красными оттенками. Крот призывал его выжидать, и начинать действовать только после того, как рассветёт и всё уляжется…

Не мудрено, что лишённые руководства низшие чины полиции растерялись. Среди них нашлось несколько смелых, молодых, отчаянных ребят, попытавшихся в самом начале помешать толпе. Один теперь лежал с пробитой ледышкой головой и неотрывно смотрел стеклянными глазами, как плавает по небу и кутается в тучи луна; у другого, совсем ещё «зелёного» просто отобрали револьвер и саблю, третьему надавали тумаков. После этого остальные решили с кипящей толпой не связываться.

И вот когда народная вакханалия достигла, пожалуй, самой высшей точки, к погорелой разграбленной винокурне подкатили богатые сани. Прохор сглотнул — ему так хотелось что есть сил понукнуть коня и промчаться мимо, но городской голова приказал остановиться. Тут же их окружила толпа, Прохор получил крепко по челюсти, его разом выволокли и забили ногами.

— Вы что творите, черти! Немедленно прекратить безобразие! Вы должны слушать меня! Властью, доверенной мне обществом, приказываю остановиться! — Мокей Данилович поднялся в полный рост. Он был высок, тучен, и тем напоминал медведя. Но испугать, и тем более пробудить от общего помешательства никого не мог. Более того, возвысившись над оголтелой площадью, словно выйдя взять слово на бунтовском скопище, он тут же привлёк общее внимание.

— О вашем безобразии будет всенепременно доложено! — возопил он, подняв к небу палец. Блеснул перстень, на который, словно комары на огонёк, стали стекаться пьяные со всех углов, образуя давку вокруг саней. — Ведь до самого государя-батюшки о сём будет доложено, на всю Россию-матушку ославитесь, охальники! Так что разойдитесь немедленно! Иначе — кому каторга, а кому — зачинщикам в первую руку, и повешение за сие грозит!

— Кончилась твоя власть, поганый Мокейка! Что, гад, хорошую себе хоромину построил, а? Наши отцы, братья косточки свои положили на эту поганую железку, за которую ты, иуда, ратовал! Ну что, построили, радёшенек теперь, сыт? Далась она нам! Иные горбились, а вы наживались! Ну что на такое народу скажешь, собака? Вон морду какую на нашем поту нажрал! А ну иди сюда! — послышались голоса, им вторили другие:

— Кого он там говорит повесит, это нас, что ли?

— Нас!

— Иуда!

— Ишь, голова! Головотяпская душонка! Нелюдь!

— Убить, убить его! Вот прям на его цепи и вздёрнуть! Заслужил! Да, да, как собаку, на цепи!

— Я б его в проруби утопил, чтоб медалища энтова его поганая на дно стянула!

Толпа гомонила, предлагая всё новые виды расправы, одну изощрённее другой, но кто-то, видимо, решил, что первое предложение — повесить, самое верное и быстро исполнимое, потому стянул Мокея Даниловича с саней и поволок к ближайшему фонарному столбу. Городской голова налился краской, бородка клинышком растрепалась и напоминала использованную малярную кисть. Он пытался что-то ответить, но только хрипел, а, получив в брюхо, быстро сник.

В толкотне, ударах локтями, ругани и гомоне никто не заметил, как над головами разгневанных жителей Лихоозёрска пролетела, на миг закрыв луну, огромная, блестящая чёрным лаком повозка. Возница Пётр верил, глядя на происходящее сверху, и не верил глазам! Он боялся сорваться и полететь вниз, упасть и быть смятым сотнями ног, что с хрустом переминают стекло и пепельный снег.

Когда Мокея Даниловича задрали вверх, чтобы повесить, он семенил во все стороны ногами, цеплялся, пытаясь найти опору, но его били по рукам. Городской голова засопел и прижался пунцовой щекой к холодному столбу:

— До-до-до царя дойдёт! — выкрикнул он в последний раз и посмотрел на круглую луну, будто та могла в один миг сообщить государю о случившемся, а тот по небу пришлёт регулярные войска, чтобы подавить пьяный мятеж. Он из последних сил хватал губами воздух, голова мутнела. Только в таком позорном, неприглядном состоянии городской голова понял, насколько же он тяжёл, ведь всё его тучное тело держалось сейчас только на шее… Вот сейчас его чуть перевернут, и цепь вдавится уже в глотку!

Но толпа, что обхватила его плотным кольцом, вдруг оставила и подалась колышущимся потоком в другую сторону. Словно в один миг переключила внимание на что-то, потеряв к нечастному голове всякий интерес. Взмолившись, тот из последних сил поднял руку, и судорожно нащупал пальцами место, где цепь закрепили у тускло горящего фонаря. Стиснув до остервенения зубы, Мокей Данилович только с третьей попытки смог расшевелить её. И, уже отчаявшись, обмяк, опустив руки вниз, как самоубийца. Через миг почувствовал толчок, удар, хруст.

Очнулся не сразу, ещё не понимая, что сломал руку в локте. Снег, площадь, чёрный винзавод плыли в глазах и мутились, он не сдержался и опорожнил желудок.

Подняв испачканный рвотой рот и быстро бегающие маленькие глазки, он увидел в небе большого ворона. Тот на миг накрыл тенью от крыла толпу, поднял клюв к луне, и улетел также быстро, как и появился…

«Прямые дороги — не всегда самые верные! — раздалось в голове Мокея Даниловича карканье. — Иной раз, знаете, поспешишь — людей насмешишь. А то и разгневаешь до безумия».

— Это чего татарва там скучковалась?

— Басурмане ещё и требовать изволили? Чего бельмекают? Их кого-то там забили? Что? Мы? Лавочника их? Ильнарку Санаева, что ли? И правильно сделали!

— Да мы их всех сейчас к чертям забьём!

— Давно пора! Нечего им тут!

— Бей гадов!

Мокей Данилович встал, прошёлся, покачиваясь, мимо своих покорёженных саней. Возница Прохор лежал то ли убитый, то ли без сознания. Городскому голове было всё равно. Нужно было убираться, пока о нём на время забыли. Воздух стал нестерпимо сухим, наполненным гарью, дымом, спиртовыми парами перед началом самого главного побоища этой звенящей ночи.

* * *

Еремей Силуанович лишь слегка надавил на железные, обмотанные верёвками ручки кусачек с круглыми губками, и палец Фоки шлёпнулся на грязный пол, чуть шевельнулся, покрутился, как толстый червь, и замер, утонув в лужице вытекшей крови. Зверолов выгнул спину и зашёлся в отчаянном крике, верзила-палач вставил ему в рот засаленный кляп.

— Не шуми так, братец, люди же услышат, ещё что плохое про нас подумают! — спокойно протянул лихоозёрский барин. — Разве стоит так орать? Больно? Тебе разве больно?

Он выдернул кляп:

— Мы ещё с тобой поквитаемся, гадина, увидишь — прямо сего… покви…

Еремей Силуанович вставил кляп обратно, усмехнулся, повернувшись к громадному помощнику. Тот смотрел безучастно, словно был сторожевым псом:

— Слышь, Кирюшка, значит, всё-таки ему больно, я так почему-то и подумал! Подождём-ка ещё минутку-другую, и продолжим, пальчиков-то у сорванца ряженого вон как много!

Подвешенный Фока побледнел и обмяк, а затем снова напрягался, и серебряная пуля кольнула острым концом грудь. Его не стали обыскивать, так что в этой кажущейся безвыходной ситуации было хоть что-то хорошее. Его ружьё стояло прислонённым к стене. Еремей Силуанович подошёл к нему, взял, грубо расстегнул и бросил на пол рядом с окровавленным пальцем украшенный дорогими разноцветными камушками и вышивкой чехол. Ствол блеснул в свете раскалённого горна, на котором уже налился докрасна и пульсировал железный брусок:

— Невиданное дело, какая старина, а красота! И если наша птичка не запоёт и не признается, откуда она прилетела, что хочет, и особливо — что ведает про старую шахту, мы сначала прижжём ей грудку, а затем уж! — он направил ствол на Зверолова. — Бах, бах! Из её же ружьишка и прикончим!

Палач уже приготовился разорвать одежды на груди Фоки, чтобы приступить к самой жестокой пытке. Зверолов задрожал — вот сейчас верзила неминуемо нащупает пулю! Хотя и не удалось разыскать Апу-травницу, но оставалась пусть призрачная, маленькая надежда!

В этот миг в железную дверь робко постучали. Потом ещё — уже решительнее.

— Да что ещё там такое! — злая улыбочка на лице Еремея Силуановича перешла в свирепый гнев, и барин пошёл открывать.

Ему что-то шепнули, и он вернулся:

— Вот как времечко за весёлым дельцем летит — и не угонишься за ним! — сказал он, и присвистнул. — Значит так, я пойду встречать, прибыли наконец самые главные, долгожданные гости! А ты, Кирюшка, оставайся здесь и следи! Глаз с него не спускай! — Еремей Силуанович подошёл вплотную к Фоке, всмотрелся в обескровленное лицо и похлопал по щеке. — Хотя куда он, милок, с дыбы нашей спрыгнет, а? Таких случаев история не знает!

Палач в ответ загоготал.

— Только смотри у меня! Чтоб не помер! Вон кровища как сочится! — он указал на красную ладонь. — Прижги ему, помоги, как говорится, облегчить страдания. А то, неровен час, загнётся ещё раньше сроку. А он нам ещё нужен, — вновь посмотрел в глаза Фоки, но не прочёл в них страха, а только ненависть. — Паршивец ведь нам пока ещё ничего не сказал! Но ведь скажет! Ей-богу, скажет! А нет! — и барин ударил Фоку по щеке наотмашь. — Сам же и вырву язык негодяю!

Еремей Силуанович поднялся из пыточной, тяжело стуча по ступеням, у камина осмотрел себя в зеркале и выругался — этот мерзавец и молчун перепачкал кровью всю сорочку! Даже на рукаве капли запеклись! Спешно забежав к себе в опочивальню, полностью сменил платье, одев то, что было на нём в полдень, когда приходил Гвилум. Широко улыбаясь, пошёл встречать гостей.

Он не знал, что такое могло случиться — стрелки на часах у парадного входа показывали уже одиннадцать, а никого из местных чиновников, купцов и других верных ему людей всё ещё не было! Даже пронырливый, всегда готовый оказаться под рукой Голенищев так и не прибыл! Дубровин впервые изменил своим привычкам! Запропастился городской голова, а тот всегда готов дышать в ухо и докучать своим неудержимым желанием во всём посоветоваться.

Из прибывших его больше других насторожила дама. С виду тёмненькая, уж очень похожая на цыганку, но в шубе… именно такую сегодня барин хотел подарить жене начальника полиции… Откуда точно такой же второй взяться, чёрный соболь — материал редкостный… Еремей Силуанович гордился своей сермяжной русопятостью, и в иной ситуации ни под каким видом не потерпел бы, чтобы даже татарин, а не то что цыганка переступила порог его славного дома!

К тому же вела себя эта дама вовсе не скованно: излишне свободно, можно даже сказать, распущенно, словно чувствовала себя королевой вечера. Она вышла вперёд, и из-под шубы показалась ножка в кружевном чулке. Обняла Еремея Силуановича за мощную шею, провела чёрным длинным ногтем по щеке, томно закусила алую губку и что-то неразборчиво шепнула на ухо. Затем громко засмеялась, чуть брызнув ему в лицо слюной. Тот ощетинился, как пёс, но смолчал, хотя так и хотелось подобрать резкое словцо, чтобы её осадить.

Похожий на ворона человек, что приезжал в особняк и заливался слащавыми эпитетами, казалось, успел с полудня постареть. Во всяком случае, выглядел он осунувшимся, измождённым, и угольно-чёрные волосы, бакенбарды и борода казались чуть белёсыми то ли от снега, то ли от седины. Он, учтиво поклонившись и усмехнувшись, принял за руку девицу, галантно отвёл её в сторону, и на середину вышел господин в шляпе с пером.

Поразил лихоозёрского барина вовсе не странный наряд, а тяжёлые, изучающие, нестерпимо давящие глаза с оранжевыми ободками. Как глаза могут быть… такими? Может быть, так проявилась какая-то болезнь?

— Вы что там, двери не закрыли! — прокричал слугам барин, и те метнулись проверять, хотя оставить открытым парадный вход они и в страшном сне не могли допустить.

«Почему же тогда так холодом несёт? Будто от него!» — вновь посмотрев на гостя, по спине невольно пробежали мурашки. Еремей Силуанович не мог припомнить, чтобы подобное хоть раз испытывал раньше. Гнев — сколько угодно, но только не страх. Не раз он охотился в своих владениях, в том числе и на зверей крупных и опасных. Выходил с ружьём один на один на медведя, и даже мускул не дрогнул тогда на его лице.

— Позвольте представить вам моих спутников, — прокряхтел Гвилум. — Великий герцог, хозяин и повелитель стихий, времени, господин добра и справедливости! — отчеканил он. — И наша обворожительная, прекрасная спутница — жрица судьбы Джофранка!

Еремей Силуанович протянул руку, но та осталась пустой:

— Простите, у вас столь необычные и высокие титулы, но я так и не услышал вашего имени…

— Вы можете обращаться к господину просто — великий герцог! — вспорхнул руками, будто крыльями, Гвилум. И добавил. — Если произнести вслух имя мессира, то можно, кхм, сойти с ума.

— Сойти с ума? — удивился барин.

— Да, знаете ли, такие случаи в истории человечества уже не раз случались. Император Юстин Второй, король Франции Карл, прозванный впоследствии Безумным, Эрих Четырнадцатый Шведский, император Австрии Фердинанд, король Пруссии Фридрих Вильгельм, и даже… даже великий государь Иван Васильевич, когда имел честь получить представление об имени господина великого герцога… Впрочем, я всё же веду к тому, что в столь чудесный вечер нам ни к чему конфуз в виде вашего внезапного умалишения! — засмеялся человек-ворон, но было видно, что он и не собирался шутить.

— Надеюсь, мы весело проведём время! Нет-нет, не надо! — ответила высоким голосом Джофранка, когда один из слуг предложил принять у неё шубу. — Простите даме маленький каприз — остаться на этот вечер в мехах. Тем более…

— Тем более, — впервые подал голос чёрный герцог. — Нам очень скоро нужно отправиться с вами на… прогулку.

— В столь поздний час? — удивился барин.

— Смею заверить, вы будете сиять от счастья, когда узнаете, в какое не столь отдалённое место мессир имеет желание совершить с вами, как выражаются французы, вояж, — сказал Гвилум.

— Уверен, вы не откажитесь, любезный Еремей Силуанович, — добавил герцог.

Барин снова внимательно прислушался к голосу, и по спине прошёл всё тот же неведомый ранее тонкий колючий холодок. Так мог говорить только тот, кто… как его там представили? Хозяин и повелитель времени и всех стихий?.. Если оставить в стороне всю нелепость фразы, если бы на свете и был кто-то, наделённый подобным титулом, он должен обладать таким тембром — будто рядом наседает, обретая всё большую силу, шквалистый ветер. И всё больше, нестерпимее тянет стужей…

— Как же приятно оказаться в обществе таких прекрасных, умных, умеющих красиво говорить кавалеров! Я не ошибусь, если предположу, что мы сегодня — единственные гости на этом душевном вечере? — Джофранка улыбнулась, и Еремей Силуанович, посмотрев на неё, подумал: какая роскошная, и по всему видно — грязная блудница! Такая достойна самого изощрённого наказания! Вот бы запереться с ней в его любимом потайном месте, запретить всем под любым предлогом стучаться в тяжёлую дверь, и пустить в ход дыбу, гвозди, прутья, раскалённое железо, совместив всё это с фантазиями иного толка…

И она будто прочитала его мысли. В чёрных глазах цыганки прозвучало: «Да, готовься, старый медведь, сегодня мы с тобой и славненько повеселимся!»

— Боюсь высказать тревожное предположение, — ответил на слова Джофранки Гвилум. — Но нам, по всей видимости, не стоит томиться в ожидании прочих гостей. Весь свет общества, любезно приглашённый вами на вечер, занят самыми разными… внезапными вопросами.

— Вот как, — промычал Еремей Силуанович, — но, раз так, прошу вас пройти в гостиную комнату и отужинать! Нам ведь есть что обсудить? — и он посмотрел на герцога и вытянул, приглашая, руку вперёд. Тот снял роскошную шляпу, обнажив то ли прекрасно завитые волосы, то ли старомодный парик, и проследовал первым.

Уютная светлая зала освещалась жирандолями — фигурными подсвечниками с рожками для нескольких свечей. У накрытого стола стоял вытянутый старый слуга. Герцог медленно прошёл, стуча тростью по паркетному полу, и первым сел в центре. По правую руку разместился хозяин, а Джофранка и Гвилум сомкнули их по разные стороны.

— Не серчайте на мои скромные, простые русские угощения — пироги, цыплята, дичь, караси в сметане, говядина с черносливом, икра, — перечислял хозяин, наполняя бокалы вином. — Всё наисвежайшее, лучшее, родное, а вот вино — французское, из моих самых дорогих и сокровенных запасов. Берегу только для самых высоких гостей, как вы!

— Сегодня особый день, и многие, смею заверить, решили отведать коньяков и вин, — добавил Гвилум.

Еремей Силуанович усмехнулся, кивнув, хотя и не понял сказанного.

— Мадера, бургундское красное, есть согревающие и увеселяющие, — продолжал хозяин.

Однако главный гость ни к чему не прикоснулся, и, поглаживая шляпу на коленях, будто кошку, сказал:

— Впрочем, мы прибыли к вам, любезный Еремей Силуанович, чтобы обсудить один важный вопрос.

— Я весь во внимании.

— Он связан… со старой шахтой. Видите ли, в чём дело. Очень, очень давно я не бывал в этих краях. Я имею прямое отношение к ней.

— Мессир хочет сказать, что выступает истинным владельцем, заказчиком возведения этой шахты, — сказал Гвилум. — Хотя это покажется и странным по прошествии такого времени. Добрых две сотни лет…

«Так, совсем не тот оборот дела! — нахмурился Солнцев-Засекин, и, чокнувшись с девушкой, чуть пригубил и резко поставил на стол бокал. Несколько капель упали на салфетку и растеклись, по цвету напоминая кровь.

— Не стоит так гневаться на правду! — покачал головой Гвилум. — Тем более…

— Видимо, любезный Еремей Силуанович, считающий себя хозяином этих мест, неправильно понял тебя, Гвилум. Поэтому позволь, дальше говорить буду я! — и Гвилум виновато опустил кустистые чёрные брови. Через миг он бросил себе на тарелку румяного цыплёнка:

— Простите меня, мессир! Это я от усталости! Больше не пророню и слова, — и Еремей Силуанович округлил глаза, увидев, как вороноподобный, наколов на вилку маленькую зажаренную тушку, проглотил её целиком, икнув и смачно утерев рот.

— Сегодня особенная ночь, когда, возможно, решится, кто же станет обладать несметными сокровищами, — продолжил герцог, и посмотрел на Джофранку. — Наша прекрасная спутница, как никто другой в этом мире, знает, как много зависит от его величества случая. Порой даже нелепого стечения обстоятельств. Мир так устроен, что нередко в нём всё, абсолютно всё в итоге получает тот, кто, казалось бы, меньше всего достоин этого. Не подумайте только, конечно же, я сейчас говорю не о вас, — и он слегка пригубил вина.

— Благодаря вашему помощнику, господину ммм… оберг-камергеру, если я правильно запомнил, я получил бумагу, подтверждающую моё наследственное право на владение шахтой, — Еремей Силуанович нервно резал кусок телятины.

— По букве закона людского вы сможете оформить право на что угодно, и считать своим — тоже что угодно, — ответил герцог. — Впрочем, нужно учесть хотя бы и то, у вас есть родной брат.

Еремей Силуанович скривил лицо, сильно поджал губы, и, помолчав, ответил:

— Не извольте сомневаться, Антоша не будет обижен… Я щедро поделюсь с ним.

— Не сомневаюсь в вашем благородстве, — ответил герцог, хотя в голосе слышалось обратное. — Но вот только настроен ли он сам оставить вас хоть с чем-то? Гвилум, ты можешь сказать…

— Благодарю, мессир, благодарю за любезно возвращённое вами право говорить мне вновь, — откашлялся тот. — Ваш брат в сию минуту стоит и смотрит на вход в шахту.

— Что! — Еремей Силуанович вскочил, маринованные рыжики подпрыгнули и раскатились скользкими блестящими кружочками по столу. Гвилум открыл рот, шумно втянул воздух, и они полетели ему в рот.

— Сдаётся мне, что в кипящей округе найдутся и другие охотники до сокровищ. Немного, но они есть, — прожёвывая, добавил Гвилум. — Рыжик — всё же первый из грибов, царь среди них! Вы не находите, Еремей Силуанович?

Но тот уже вскочил, опрокинув стул. Старый слуга попытался его поднять, но получил резкий толчок от хозяина, и улетел в угол. Ударился головой, и остался лежать без сознания с открытыми, без зрачков, глазами.

— Я понимаю ваше смятение, — добавил, равнодушно наблюдая жестокую картину герцог. — Труднее всего достичь цели всегда тому, кто больше других прикладывает силы, стремясь к ней.

Подойдя к окну, Еремей Силуанович сжал огромные ладони за спиной и замер. Отсюда открывался прекрасный вид. Мелькали огоньки, бегали люди, и, похоже, они били, толкали друг друга. Из особняка невозможно было что-то услышать, но лихоозёрский барин понял — там, за высокими каменными стенами, твориться что-то неописуемое…

— Мне сегодня так нетерпелось познакомиться с лучшими людьми вашего городка, — печально добавил черцог. — Очень хотелось мне поверить, что по прошествии двух столетий что-то изменилось. Больше стало добра, света, милосердия в сердцах. Увы, мне пришлось испытать глубокое разочарование. В очередной раз…

Еремей Силуанович резко обернулся:

— Стоит и смотрит, значит? И это после всего, что я для него сделал! Обокрасть меня решил? Себе всё залапать! Щелкопёр, иуда, изменник! Мы должны немедленно, сейчас же ехать в шахту! По такому снегу будет нелегко доехать, но я прикажу запрячь самых лучших…

— В этом нет никакой необходимости, у нас есть прекрасный экипаж, но только у нас, и особенно — у вас, возникли некоторые трудности, — сказал Гвилум, и барин с недоумением посмотрел на него. — Дело в том, что вы так и не смогли выполнить моей пусть маленькой, но нижайшей просьбы — задержать молодого человека в старомодном охотничьем облачении. А теперь он не просто может, а наверняка помешает всем нашим планам осуществиться.

Еремей Силуанович усмехнулся:

— А вот тут вы неправы! Этот молодой человек… находится сейчас в моём доме!

— Вы в этом уверены?

— Полностью.

— Тогда позвольте нам хотя бы… взглянуть на него, — добавил герцог.

Хозяин замялся.

— Не волнуйтесь! Сегодня же ночью мы навсегда покинем Лихоозёрск, и обещаем, что ни одна живая душа не узнает вашей самой сокровенной тайны, — медленно произнёс герцог, поглаживая перо на шляпе. — Понимаю, у всех есть свои маленькие секреты. Вот и у вас. Сто двенадцать душ записаны в вашей книге, не так ли?

Барин побледнел…

«Откуда он может знать про… пыточную камеру? А также о ровном числе тех, кто не ушёл из неё на своих ногах? — взволновался он. Ведь никто, даже палач Кирюшка, не знал точного количества замученных, а «Книга мёртвых» в кожаном переплёте, как он называл её, хранилась в сейфе, и Еремей Силуанович никогда не доставал оную, чтобы перечитать или внести новое имя, не убедившись прежде, что дверь кабинета надёжно закрыта изнутри…

— Так мы можем лицезреть, что Фока Зверолов у вас? — Гвилум внимательно посмотрел на Солнцева-Засекина. — А то ведь полночь приближается. После полуночи мы, увы, не сможем больше оставаться в вашем распоряжении — нас ждут далеко отсюда.

— Что ж, что ж, — ещё недолго колебался Еремей Силуанович. — Раз на кону стоит золото, много золота, тогда… тогда идёмте за мной! И… дама может пока побыть здесь!

— Я слишком долго томилась в ожидании, чтобы быть рядом с моим господином! — жёстко ответила Джофранка. — И теперь не согласна расстаться с ним даже на миг! Если вы думаете, что я упаду в обморок от увиденного, не беспокойтесь: меня трудно чем-то удивить!

И они спустились в подвал. Отодвигая плечом тяжёлую дверь, Еремей Силуанович произнёс громко:

— Кирюшка, ну что там? Живой этот гадина, сказал что? Я не один!

Ответа не последовало…

Когда она вошли, в тесноте пыточной уже остывал кусок железа на потухшем горне. Палач лежал посередине душного помещения, широко раскинув руки и ноги. В открытых мёртвых глазах застыли ужас и удивление. Железные обручи, на которых закрепили Фоку, чуть покачивались, будто пленник освободился от них за миг до пришествия гостей…

Еремей Силуанович бросил взгляд в угол — расписного чехла с ружьём там не было.

Он боялся обернуться, зная, что сейчас в его спину вопрошающе смотрят строгие, с оранжевыми ободками глаза.

* * *

Авиналий Нилович приказал срочно запрячь тройку коней в грузовые сани. Слова незнакомца в шляпе, что ему нужно немедленно покинуть Лихоозёрск, он принял всерьёз. Но последовать его совету — ничего не брать с собой, и провести остаток дней в глухих керженских лесах с братьями-староверами, унижаться и просить крова, не имея гроша за душой, Дубровин не мог. Ещё никогда он не протягивал руки! Тем более, собрать всё самое драгоценное — разве это потребует много времени?

«Там и проживёте остаток дней хотя и без роскоши, даже скажу, весьма и весьма бедно, но — по слову моему, не познаете иных невзгод. А иначе, ну что же… я не стану говорить, что иначе», — вновь прозвучали слова в его голове, но купец отмахнулся от них.

Поднялся к родным — в домовой церкви из-за простреленного окна царил жуткий холод, и он приказал жене упаковать все древние семейные иконы, а затем собрать всё самое нужное из одежды. Слугам дал задание позаботиться о провианте — чтобы хватило как минимум на неделю пути.

Супруга же, казалось, и не слышала его, а неотрывно смотрела на тёмный лик Спасителя:

— Что встала! Исполнять немедленно!

— Бежим, бежим, отец! Только теперь, сейчас же! — ответила она холодным голосом. — Сие кончина света! Не время заботиться о нажитом! Голос мне был: погубит нас всех оно, если не оставим, как путы земные! Ведь сказано: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие! И ещё сказано: не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут…

— Это ты верно вспомнила: не забудь книги старинные: рукописное «Учительное Евангелие», «Часослов», «Меч духовный», «Николино житие» тоже! Подорожные книги какие есть, все захвати, цена им высоченная!

Она в ответ только опустила голову, сомкнув руки на груди.

Авиналий Нилович быстрым шагом направился к себе в кабинет, открыл сейф, достал несколько ларцов. В двух хранились драгоценные камни, перстни, бусы, золотые украшения, а в самом маленьком, украшенном жемчугами саркофаге — подлинная «тайная записка» протопопа Аввакума, написанная рукой самого замученного богоотступниками святого! Дубровин заполучил её от «бегунов» — скитающихся староверов, которым всегда давал кров в своём доме. Обещал им передать реликвию единоверцам. Этот дырявый кусочек потемневшей бересты хранил великое завещание Аввакума, и Дубровин уже более десяти лет берёг его, никому не показывая. Теперь же вовсе не изумруды и деньги, которые он тоже заберёт с собой, а этот документ сделает его первым среди старообрядцев везде, куда бы он при прибыл! За то, что сохранил и уберёг считавшуюся утерянной записку Аввакума его и возвеличат, и одарят так, что он легко вернёт, а то и улучшит своё положение.

Он невольно залюбовался саркофагом и представлял будущее — как въедет на тройке в лесной керженский скит, и его примут там почти как самого Спасителя… В этот момент в дверь робко постучали.

Угрюмый бородатый слуга, не смея войти, косноязычно объяснил, что грузовые сани давно запряжены, но выехать на них нет, и не будет никакой возможности.

— Это почему же? — рассвирепел Авиналий Нилович.

— Выгляньте в окошко, — робко ответил тот.

Дубровин поставил ларец на стол, и отодвинул плотную штору. На заднем дворе взволнованно ржали запряжённые кони: их со всех сторон обступила толпа, дёргая за удила.

— Самое верное — запереться бы нам, и выждать…

— Что это за безобразие? — выкрикнул купец.

— Сие народная буря. Неудержимая во хмелю, — тихо ответил слуга. — По отголоскам понял я, что винокурня подверглась разграблению, и…

«А иначе, ну что же… я не стану говорить, что иначе», — вновь роковым эхом прозвучали в голове слова незнакомца.

Авиналий Нилович спрятал в сейф ларцы, убрал туда поглубже и саркофаг, плотно завернув особым прочным материалом — ему не страшны ни вода, ни огонь. Сейчас он спустится к разбушевавшимся пьяницам, попробует разобраться с ними миролюбиво, а лучше всего — предложить откуп. Пусть даже придётся отдать всё на разграбление, лишь бы позволили уехать. Тогда он вернётся в кабинет, заберёт с собой только один саркофаг с запиской Аввакума. И этого будет достаточно, чтобы не пропасть в нищете и забвении.

«Всю жизнь посвятил борьбе с хмелем, и вот он, змеюга, в кольцо теперь меня взял! — думал он, стуча каблуками сапог по лестнице. Вспомнил лицо убитого Каргапольского. Даже такое — размозжённое и окровавленное, оно было ему ненавистно. — Не будь проклятой винокурни, не случилось бы сие!»

Он готовил слова — самые радушные, чтобы хоть немного сбавить пыл народного гнева, но этот пыл уже рвался ему навстречу. Шёл, наступая языками пламени…

Никто не собирался дожидаться, когда зажиточный купец выйдет и попробует сказать речь. Особняк облили с четырёх сторон и подожгли. Он занимался языками, как и многие другие строения, принадлежащие зажиточным людям в городе.

Слуги, крича в дыму, метались по первому этажу. Один из них, разбив стекло, выпрыгнул в окно. Авиналий Нилович успел заметить, как снаружи его «приняли» и, повалив в снег, забили ногами.

Из-за выбитого окна первый этаж быстро запылал — огонь получил необходимый ему свежий воздух, и сила его теперь только нарастала. Купец попятился к лестнице, но она была в огне. Перекрестившись, он всё равно рванулся вперёд, крича от получаемых ожогов и сбивая огонь с бороды и одежды.

Чёрный от копоти, Дубровин ворвался на второй этаж в домовую церковь. По-прежнему горели свечи, хотя их огоньки светили маленькими тусклыми точками в густом кадящем дыму.

Все иконы были на месте — супруга не прикоснулась к ним, да и вообще, похоже, всё это время молилась, не думая ни о каких сборах. Все домашние сплотились вокруг неё, жались. Никто не обернулся на хозяина.

По щеке Аваналия Ниловича покатилась слеза. Он вспомнил себя — того самого себя, что какие-то мгновения назад стоял в кабинете, пересчитывал жемчуга, перстни и прочую земную грязь, любовался саркофагом и представлял, как его примут с поклоном братья-староверы.

Он ненавидел себя, и сквозь слёзы и копоть так хотел, но не мог увидеть тёмный лик Спасителя на древней иконе:

— Вспомним же слова апостола Павла: «Предам тело мое, во еже сжещи е!» — холодным голосом произнесла супруга. — Не убоимся же очистительной силы огня сего Божьего! Много наших братьев по вере сами сожгли себя, и мы не убоимся огня! Зверь пришлось в сей мир! Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое! Число его шестьсот шестьдесят шесть! Он ныне здесь!

Огонь объял их со всех сторон…

Чёрные лапы дыма вознеслись над Лихоозёрском. Ветер нёс пламя, неся жуткий народный крик:

— Время теперь поквитаться и с самим Еремейкой поганым! Кончились его денёчки! Придадим его геенне огненной!

* * *

Лесной дед-зыбочник никак не мог отогнать сон. Глаза, на которых вместо ресниц блестели малахитом тонкие еловые хвоинки, непослушно слипались. Он забрался на привычное место — высокую ветку, и принялся было раскачиваться и теребить ножками, почёсывая мшистое зелёное брюшко. Тут же на волосатые плечики ухнулся белый сыпучий ворох, и дедок, недовольно пробурчав, отряхнулся, будто воробей, чихнул и замер.

Таков уж удел этого маленького, незлобного лесного духа — сидеть, бубнить, да раскачиваться на ветке. Но ведь зыбочник всегда отходил от долгого сна только к весне, когда по косогорам бежали мутные ручьи, а на деревья залезал он уже к тому сроку, когда солнце растопит снеговые шапки. В дуплистой, испещрённой короедами головке никак не складывалось понимание, что же произошло, и какая неведомая сила вытолкнула его из земли, где рядом с ним спали, завернувшись в клубки и поджав носики к лапкам, лесные ёжики.

Зевнув, зыбочник хотел было снова раскачаться на ветке — иного занятия для себя он просто и не знал, но увидел, как, утопая по колено, по глубокому снегу пробирается человек в длинной шубе. Знаний и навыков у простейшего существа не хватало, но тот всё же сумел различить, что за спиной путника едва движется синеватая тень. И она наводила неведомый страх! Вздрогнув и насупившись, лесной дедок спрыгнул, оставив за собой в сугробе маленькую чёрную воронку.

Залман не чувствовал холода. Он вообще ничего не ощущал и плохо понимал, где находится. Громадные ели виделись мутными силуэтами, а снега напоминали сплошной глубокий ковёр.

— Осталось не так много, потерпите, господин бригадный хирург! — послышался знакомый голос позади. — И помните: пока не исполните долг, вам ничто не угрожает!

Впереди показался огонь, а также и плавное покачивание вокруг него. Потянуло запахом дыма и мокрого мха. Залман двинулся дальше, и уже вскоре предстал перед большим собранием. Огромные лесные братья тянули лапы-коряги к большому костру, и покачивались, будто в такт неслышимой в завывании ветра музыки. Вторили друг другу:

— Ох, студнооо! Ох, студнооо нам!

Зыбочник вынырнул, разгребая лапками снег, словно пловец, и робко подёргал одного из братьев за кривую голую ветку. Тот не сразу обернулся, а затем посмотрел горящими огоньками из дупел в сторону приближающейся тёмной фигуры:

— Это ещё что такое!

— Безобразие! Безобразие! — вторил другой лесной брат, произнося «о» долго и округло.

Залман остановился. Обернулся — и не увидел за спиной обер-офицера Корфа! Неужели он оставил его?

Братья начали кряхтеть, скрипеть и подниматься от огня. Враскачку, будто ожившие дряблые мертвецы, они зашатались в сторону аптекаря:

— Обидчик, обидчик! — вновь протягивая звучное «о», возопили разгневанные лесные хозяева. Зыбочник, поминутно ныряя в снег, прятался за их мощными спинами.

Залман расстегнул шубу, нащупал за спиной револьвер.

— Господин Корф! Господин Корф! Почему вы оставили меня? — произнёс он несколько раз, но не получил ответа.

Рука подрагивала, но всё же слушалась его. Прицелившись, Залман выстрелил в ближайшего к нему лесного брата, который переваливал древесное тело по сугробам ближе к нему, чем остальные.

— Эко! — тот чуть отступил, покачался, но удержался, и, покряхтев, продолжил ступать, оставляя за собой глубокую борозду. Аптекарь вновь нажал на курок, барабан сделал новый оборот. И всё повторилось.

— Господин Корф! Они! Господин! — взволнованно вскрикнул Залман. Он хотел уже бросить револьвер в снег и услышать, как зашипит раскалённое дуло, упасть на колени и ждать своей участи, когда перед братьями возник, паря в воздухе, его бесплотный спутник:

— Вернуться к огню, дубоголовые! — приказал он.

— Кто это? Кто это говорит? Ничего не вижу! Никого не вижу! — говорил самый крупный из братьев, буравя темноту яркими огоньками глаз.

— С тобой, лесной пень, говорит обер-офицер Корф, командующий войсками вечных солдат! Этот человек должен без преград пройти сей лес до шахты! Не вынуждай меня призвать моё войско!

— И не подумаем! И не подумаем! Мы тут вольны! Вольны тут! — окали лесные духи. — Прочь с нашей дороги, окаянный охальник!

Корф взмахнул рукой в белой перчатке, и Залман увидел, как в этом движении мелькнула ярко-бирюзовая вспышка.

— Равняйсь, смирнооо! — раздался горн, и тут же послышались удары первого барабана. Сначала били одинарно, затем зазвучала дробь триолями, и её сменили звучные дроби с отскоком.

Из тьмы леса полились струйки пара, и белёсый туман кружил и рвался, когда в сторону туповато сбившихся братьев выдвинулись гвардейские широкоплечие великаны-барабанщики в расшитых золотых галуном мундирах. На груди блестели колодки с наградами за бои, помигивали в ночи яркие пуговицы с рельефным изображением номера полка в венке. Один из барабанщиков поднял над высоким кивером костлявую руку с палочкой, и та сделала несколько оборотов в воздухе. Залман пригляделся к лицам. А лиц не было!.. Блестящие, словно начищенные воском черепа…

Барабанщики взяли в кольцо лесных братьев, зыбочник едва успел нырнуть в снег, и тонкий маленький бугорок промелькнул между ботфорт. Охая и постанывая, похожие на огромные колоды лесные духи всё плотнее жались друг к другу, выли, пока круг не сошёлся у костра. Лешие трещали в огне, подняв в искрах лапы-ветки, и вопили:

— О-лееес наш! О-лессс наш! О-леее, о-лее!

Огонь из ярко-жёлтого окрасился багряным светом, в нём закружилась, то увеличиваясь, то становясь размером с кольцо сфера, и костёр тут же погас, поднявшись в небо удушливым облаком, наполненным духом горелой прели и мха.

Барабанщики дали завершающую громкую дробь, обернулись к Корфу, сомкнули каблуки по стойке смирно и, отдав честь, стали медленно таять, обращаясь в тонкие паровые струйки.

— Вот и всё, господин бригадный хирург! — спокойно сказал обер-лейтенант. Он стоял, сомкнув руки за спиной и чуть повернув искажённое, без челюсти лицо. — Разве стоит нам, его императорского величества вечным гвардейцам, бояться каких-то лесных пней? Я могу призвать всех воинов отечества нашего, что полегли с честью в боях. Если в этом будет боевая необходимость… Прочем, что же вы встали! Мы ведь почти у цели!

И Залман вновь продолжил тяжёлый путь по сугробам, оставляя глубокие следы. Зыбочник выбрался из снега, запрыгнул на ветку. Долго скулил, фыркал и ёжился, а потом бросил полный ненависти и глухого отчаяния взгляд в спину удаляющегося путника.

Покачавшись, маленький лесной дедушка замер и заплакал, глядя на истлевшее костровище.

— Родные, родные мои, и-ееех!…

Слезинки лились и застывали капельками смолистой живицы на вздрагивающих морщинистых щеках…

Глава семнадцатая

Игроки в сборе

Обычно, когда к Угольку подходили незнакомцы, конь волновался, скрипел зубами и вздрагивал головой. Экипаж стоял у высоких кованых ворот усадьбы Солнцева-Засекина. Поначалу Пётр скучал, посвистывая, кутаясь в тулуп и грея руки. Шум и ругань доносились издали нечёткими отголосками, но вот они стали постепенно приближаться, и вскоре толпа двинула людским прессом, наседая на могучий каменный забор.

Двое отделились и подошли к коню, хотели его тронуть, но тут же одёрнули руки, словно тот был раскалён, как чёрный металл.

— Экая невидаль! — один утёр влажный рот, покосился, отступив.

— Что хотели? — как можно спокойнее произнёс Пётр. Когда экипаж пролетал над городом, крестьянин видел всё! Народ являл собой злой разворошённый муравейник, но с той разницей, что эти малые существа копошатся, чтобы собрать, вернуть прежний облик и покой потревоженному дому; эти же, наоборот, били друг друга, тащили, жги, рубили, обращая в прах всё, что не могут унести.

Прислушавшись к себе, Пётр не ощутил страха — будто бы и он в эту ночь навсегда изменился. Стал одним из тех, кто сейчас ведёт какие-то умные разговоры там, за забором, где высокие красивые окна полны уютного света. Крестьянин ещё не до конца, но понимал, что теперь он — один из свиты чёрного герцога, а значит, ему ничто не может угрожать.

Закрыв глаза, Алатырев сумел увидеть себя со стороны, точнее, сверху. Вот застыла у края мостовой огромным чёрным гробом повозка, и вокруг неё очерчена и пылает тёмно-синяя огненная сфера. Подняв веки, он увидел это сияние наяву — мертвенная синева пульсировала на гриве и шкуре коня, на экипаже, а ещё — на его рукавах!

Он снял шапку — она тоже налилась этим блеском!

— Так что хотели? — вновь повторил Пётр, ещё спокойнее и равнодушнее. Самому показалось, что произнёс фразу с некоторым высокомерием.

— Да это же никак Петруха из деревни? Петро, ты чего это удумал, ишь как высоко залез-поднялся! — раздались голоса. — Что, продался Еремейке и его шайке? Его поди ждёшь, услужничек?

— Разойдись, честной народец, я-ка его щас! — один пьяный с остатками коньяка на донышке обошёл экипаж со стороны забора, и попытался с разбегу запрыгнуть к Петру. Но только он коснулся ступеньки экипажа, как его, закрутив, отбросило и размазало по кирпичной кладке.

Все охнули — от лихача осталось только тёмное пятно, и оно стекало алыми жидкими разводами. Ворота заскрипели, открылись внутрь. Первым вышел чёрный герцог, шляпа скрывала глаза. Он встал, чуть выставив вперёд трость. Толпа замерла, разинув щербатые рты.

Герцог же долго молчал, лишь ветер теребил, будто легонько играл с пушистым, блестящим изумрудными огоньками пером. Следом показались Гвилум и Джофранка, встав в почтении за его широкими плечами:

— Как видишь, мои слова подтверждаются — ничего в них не изменилось за две сотни лет, мой верный Вестовой Хаоса…

— Боюсь, мессир, и никогда не изменится. Во время вашего последнего славного визита тоже был разгром, но, позволю себе заметить, не столь основательный. Что же нам ожидать от их потомков в будущие эпохи? — ответил Гвилум.

Толпа боязливо, недоверчиво изучала незнакомцев в странных одеждах, боясь пошевелиться. Доносились лишь шмыганья и робкие покашливания.

— Хочется верить, что пройдут годы, и в сердцах станет хоть на толику больше добра, веры, милосердия…

— Не смею перебивать вас, о великий, но точно так вы говорили…

— Скажи-ка мне, любезный слуга Гвилум, что такое ты делал на протяжении минувшего дня сего в этом городке, что он теперь перевёрнут с ног на голову?

— Ровным счётом ничего, уверяю вас, мой господин! Я говорил людям только то, что они хотят услышать! Более того, всеми силами хотел предупредить, дать верный совет… Каждый сегодня стоял на перепутье, имея от Судьбы право на выбор! Всё, что произошло, сделано руками людскими, не моими — они чисты.

— То есть, зло, как и раньше, идёт не извне, а всегда рождается в сердцах людских?

— Да, там, там, всё в сердцах! Зарождается, выходит наружу, множится, передаётся. И уже не остановить! Как чума, холера, сибирская язва!

— Сибирская язва, — повторил герцог. — Впрочем, мы заговорились и томим это собрание.

Он обернулся. За воротами в окружении нескольких десятков вооружённых людей стоял, со злостью наблюдая осаду, Еремей Силуанович.

— Позвольте мне разобраться с возникшим… недоразумением! — прокряхтел барин. — В два счёта, точнее, в два выстрела здесь не останется ни души! Повезёт только тем, кто успеет унести свои трусливые ноги! А ну!

Охранники взвели курки и навели дула на людей. Толпа ожила, закопошилась, и отступила.

— Не стоит! — герцог примирительно поднял ладонь. — Мне кажется, что на сегодня здесь достаточно крови. Впрочем, об этом стоит спросить… у них. Как считаете, достаточно ли?

И, помолчав, он всмотрелся в лица похожими на два кольца оранжевыми огоньками глаз. И у тех, на ком хоть на миг задержался пронзительный взгляд, начинались судороги и неудержимая икота.

— Возможно, меня не услышали? Повторю вопрос — довольно ли на сегодня крови, или вы желаете ещё?

В ответ прозвучали звуки, напоминающие мычание коров. И тут же серая масса начала разбредаться, таять. Сердитые охранники не успели опустить стволы, когда защищать особняк стало уже не от кого.

— Так что же, мы едем в шахту за… моим золотом? — барин подошёл ближе к герцогу. Он даже и не вспомнил, что забыл уложить и сказать тёплые слова доченьке Арише — впервые в жизни забыл об этом.

— За… вашим золотом? — переспросил Гвилум, и закашлялся в кулак. — Ну, разумеется! Только не рвитесь уж так, даму, даму пропустим первой! Джофранка, прошу вас! — и он подал руку.

Когда все разместились, и дверь захлопнулась сама собой, Пётр представил, как дома лежит, из последних сил хватаясь за таящую ниточку жизни, Ульяна, а Есюшенька плачет и поглаживает её седые пряди:

— Скоро, милые мои, скоро! Всё кончится! И всё будет хорошо! — он сглотнул, и экипаж, промчавшись по опустевшей измызганной мостовой, плавно поднялся в воздух, покружился над крышами в дымном небе, и устремился к лесу.

Всё замерло, лишь ветер нёс измятые страницы разбросанных мальчиком-разносчиком газет…

* * *

Время близилось к полуночи, и небо всё больше наливалось пунцовыми красками. Антону Силуановичу казалось, что оно стало намного ближе, и наседало, давило громадными холодными ладонями.

Слуга Пантелей всё также стоял вдали у входа в шахту, замерев, будто статуя, и позёмка замела его разношенные башмаки. Странно, снег наметало и на красную ковровую дорожку, но, лишь касаясь её, крупинки исчезали.

— Мне нужно кое-что рассказать вам про это… весьма нехорошее место, — Алисафья убрала ладонь, и еловые ветви сомкнулись. Они притаились вдвоём в местечке, которое можно назвать укрытием — с возвышенности удобно было наблюдать округу во все стороны, а их самих никто не мог заметить.

Никто — из простых смертных…

— В этом нет нужды, я читал подробно об этой шахте, — и молодой барин коснулся груди, где надёжно укрыл рукопись. — Мой предок всё довольно подробно изложил, и я помню каждое слово!

— Ваш предок не мог знать того, что эта шахта — земной Престол… Вернее, только один из Престолов, место силы чёрного герцога. Он прибудет сюда, чтобы совершить важное таинство, которое называют Игрой. После этого он станет практически неуязвим.

— Игрой? Вы сказали — Игрой?

— Да, она совершается один раз в двести лет. Её цель — проверка людей, их качеств. В ней участвуют, как бы это правильнее сказать, совершенный игрок со стороны Света, и со стороны Тьмы. И я сегодня здесь, с вами, потому что ведаю о точном времени и месте Игры, — она помолчала. — И мне остаётся уповать на то, что герцог не знает, что и я… тоже здесь. Это вне правил.

— Я так понимаю, что тот, о ком вы говорите, видит насквозь очень и очень многое, если не сказать… почти всё. Не только то, что было, но и чему только предстоит случиться.

— Да, и он в курсе, что по его следу сквозь поток Времени идёт Охотник. Фока Зверолов. И на чьей стороне окажется чаша весов, продолжит ли герцог путь, или уйдёт навсегда в эту ночь, неизвестно никому. Мы здесь затем, чтобы остановить его… Но всё решает Судьба. И очень велики шансы, что Она окажется сегодня не на его стороне. Если только, конечно…

— Что? — Антон Силуанович смотрел пристально, по-прежнему сжимая ладонь у груди.

— Если только герцог не успел найти и взять в свою свиту жрицу Судьбы, — Алисафья прикусила губу. — Но у него это вряд ли получилось, да и где разыскать её тут, в этом заштатном городке…

У молодого барина кружилась голова, и трудно было уложить в ней все эти сбивчивые, похожие на чрезмерно замысловатую сказку откровения.

— Алисафья, хочу спросить про эту… Игру. Кто же будет в ней участвовать?

— Вы, — она выдохнула пар. — Разумеется, вы, Антон Силуанович, иначе я бы не вела вас через все эти опасности.

— Что же будет на кону?

— Вам это известно — золото, много золота. И, разумеется, ваша жизнь! Скоро чёрный герцог прибудет сюда в сопровождении свиты. Я чувствую их всех!.. Один из них переходный, на грани — ещё человек, но уже и не совсем. Это я о вознице. А другой — вполне себе человек смертный, как и вы. И это — ваш противник в Игре. Вы знаете, о ком я.

— Увы, даже не смею предположить…

— Это ваш старший брат, Еремей Силуанович Солнцев-Засекин.

— Брат?!

— И только один из вас сможет после полуночи покинуть шахту живым. И богатым. Если бы вы знали, как я боюсь за вас! Глубины полны опасностей, там обитает гигантский крот по имени Кродо. Привратник, хранитель золота чёрного герцога! Настоящее исчадие преисподней!

Алисафья вздохнула, и ей на плечо в этот миг легла ладонь. Опустив на неё глаза, девушка едва удержала рвущийся крик — это была чья-то беспалая грязная рука! На месте указательного пальца чернела обугленная бляшка со спекшейся кровью.

— В этом ты не права! Кродо мёртв! Я облегчил положение, — едва слышно произнёс Фока. Его бледное лицо осунулось, будто он постарел за этот бесконечно долгий день. — Кродо уже вне Игры.

— Фока! Милый мой Фока! — с трудом удержала возглас Алисафья, бросившись ему на шею. Он прижал рыжую девушку, осторожно похлопав по вздрагивающему плечу обезображенной ладонью.

«Ну вот, они и встретились! — подумал молодой барин. — Рад за них, конечно… Именно так и должны ликовать чистые, добрые и смелые сердца!»

Глядя, как Алисафья крепче прижимается к Зверолову, он закусил губу:

«Судьба? Значит, Она всё-таки существует не только в высокой поэзии? Но какая же Она всё-таки злая! Почему нам суждено было встретиться с этой прекрасной девушкой только сегодня? Почему мне было дано полюбить её вот так — внезапно, до полной потери рассудка? Полюбить Алисафью так обречённо, ведь сердце её занято большой и настоящей любовью, а значит — занято навсегда. А я… готов был отдать ради неё всё, даже жизнь! И всё равно — отдам… Что бы ни представляла собой эта жестокая Игра, я одержу победу — и не за ради какого-то золота, а во имя её, Алисафьи! Ведь счастье, будущее её и этого странного охотника, судя по всему, зависит этой ночью только от меня. Мы должны победить, или погибнем все вместе».

И он вспомнил, как после тяжеловесной поступи громящего и пробуждающего всё на своём пути пущевика они оказались с девушкой в сугробе, лицом к лицу… Снежинки мерцали и таяли на её длинных ресницах, локоны рыжих волос щекотали его лоб… Алые губы — вот они. И будто вновь уловил аромат, точно они купались в разнотравье лесной опушки. Всё это произошло так недавно, а казалось — в иной, утраченной, потерянной жизни! Как же ему нестерпимо хотелось вновь оказаться там, снова лицом к лицу с ней! И поцеловать! Пусть это безумие, которому потом не удалось бы найти объяснения, но всё же память об этом поцелуе так бы помогла ему там, в шахте! Но, не суждено. Увы… И всё же будет памятна до последнего вздоха эта теснота, близость её…

— Что они сделали с тобой, мой Фока! — плакала она. — Кто издевался над тобой, милый брат! Скажи, кто! Я прочитаю такое заклятие, что мерзавец будет разлагаться, как мертвец, при жизни! И будет молить о смерти, а та не придёт, пока он сам не превратится в лужу гнили!

«Есть ли Судьба? Вот бы посмотреть в глаза Её и спросить — почему же всё так неуклюже-то? — стучали мысли, а потом собрались в кучу, словно пчелиный рой, и рухнули. — Брат? Она, кажется, произнесла — «милый брат»?

Вновь взглянув на них, Антон Силуанович ударил себя по лбу. Как же он сам не догадался? Оба жгуче-рыжие, и одеты так похоже!

«Значит, он её брат! Брат!» — и улыбнулся, ликуя.

— Вы находите наше положение весёлым? — сказал Фока, чуть отстранив плачущую сестру. — Боюсь, что нет, и особенно — ваше. Убить Кродо — лишь маленькое, незначительное облегчение в Игре, которого я сумел добиться для вас. И притом такой ценой!

Он посмотрел на Алисафью, и провёл кончиками пальцев левой руки по щеке. Правую же спрятал за спину, но девушка ухватила её, поднесла к губам и расцеловала.

— Алисафья, зачем ты здесь? Как ты могла нарушить все уговоры, ослушаться? Ты же знаешь, чего тебе это будет стоить! Отныне ты — изгой, и никогда, слышишь, никогда уже не сможешь вернуться домой! Ты останешься здесь, состаришься и умрёшь, как все простые смертные! Тебя ждут горе, болезни, печали и страсти земные. Зачем?

— Я сбежала вслед за тобой, потому что знала, как буду тебе нужна, мой оголтелый Фока! Знала, что из-за своей горячей головы ты обязательно оступишься, наделаешь ошибок! Тебе не справиться одному, без меня! И ведь оказалась права! Не спорь! Я смогу помочь тебе!

— В чём же?

— Остановить страшного герцога!

— Да, я сделаю это! Это — мой долг!

— Но та пуля, что была дана тебе, ещё с тобой? — спросила Алисафья, и посмотрела так укоризненно, будто знала ответ.

— Та, нет… Она сразила Кродо. Но есть другая.

Алисафья провела ладонью у груди Зверолова, мелькнул розовый огонёк:

— Здесь?

— Да?

— Но это — всего лишь мёртвое серебро.

— Я знаю. Прости, но… не успел. Я взял след ведуньи, даже навеки запомнил её имя — Апа-травница. Но…

— Ты же знаешь, — она хлюпнула носиком, утёрла слезинки, заправила за остренькие, как у лисички, ушки непослушные рыжие волосы. — Ведь я же могу! А ещё ведь спрашивает, зачем я мчалась за ним сквозь Время! Да потому что знала: останешься совсем беспомощным!

Фока нащупал пулю, протянул её на ладони.

Антон Силуанович смотрел, не в силах оторвать глаз, как девушка сжала пальцы Фоки, положив свои ладони на его. Они встали на колени лицом друг к другу, глаза сошлись, не моргая. Поднялся ветер, шевеля лапы елей, пошёл снег, но плавно, словно сверху повесили колышущийся белый саван.

Алисафья сосредоточилась, и произнесла сначала тихо, а потом её голос всё больше креп, кружился, подхватываемый ветром:

— Всеми тайными ходами да мерами, то пудами, то вершками, то могилами, то крепилами, всеми годниками и негодниками, да моими посильниками, пусть слово моё да сотворится! — звучало в ночи всё громче и громче. Их ладони стали невидны в вибрирующем полукружии, и оно переливалось яркими магическими красками. Над их макушками из лазурной вспышки вылетел белый голубь, а за ним вдогонку поднялся алый сокол. Они взметнули к чёрному небу, парили, обернувшись стремительными светлячками.

— Старец — охотник Протасий, предок наш славный, встань из веков, приди, очертя снега и льды, препоясанным пред нами предстань! Пусть на поясе твоём сила явится, все узлы развяжутся! — и тут же из рокота тьмы над их плечами предстал и повис в ярком свечении громадный косматый старик в медвежьей шкуре. Белый голубь опустился на правое, а сокол алый — на правое плечо.

Окутанный искрами старик, по слову Алисафьи, снял тяжёлый пояс, и стал ослаблять на нём узлы. Из каждого падала на их ладони серебряная капля.

— Да по слову моему грянется, красно солнышко да ясно небушко силушкой сойдутся, ветер-баюн покачает, туман нареет, да огневица ополощет! — на этих словах Алисафьи Протасий начал таять, грозно подняв ладони, и птицы опустились на них. Лицо Антона Силуановича обдали брызги, а тут же иссушило, обожгло ветром. — В этой пуле стремительной и верной, бессмертие твоё, герцог чёрный, кончается! Становись, пуля, крепче всякого камня, тяжелей ядра чугунного! Летай быстро, как ветер во поле чистом! Да сгинет ворог окаянный от её свиста да звона, да пробьёт она его латы заговорённые, поразит его утробу нечистую! Попади она в хребет или чресла, в длань иль десницу, в чело или выю, задень жерла иль перси его окаянные — да сгинуть ему навеки, не явиться уж больше в чертоги земные во веки нескончаемые!

На этих словах всё стихло, исчезло. Алисафья разжала ладони, в руках Зверолова по-прежнему лежала пуля, но теперь она поблескивала малиновыми огоньками. Фока поднялся, расчехлил ружьё, и, как только зарядил, оружие налилось таким же бьющимся, переливающимся светом.

— Смотрите! — Антон Силуанович раздвинул пушистые ветви.

Все трое замерли, глядя, как по красной дорожке ступает чёрный герцог.

Зверолов вскочил, задышал нервно:

— Что ждать! Сейчас всё и закончится! Не будет никакой проклятой Игры! — Фока вздёрнул ружьё, но в этот момент Гвилум заслонил тучным телом своего хозяина. Джофранка и старший Солнцев-Засекин прошли следом, и уже не осталось и маленькой щёлки, чтобы попасть в герцога.

Пантелей ожил, словно очнулся после долгого сна, и почтительно склонил голову.

— Если бы всё было так просто, мой милый брат. Если бы, — вздохнула Алисафья, вновь опустившись на колени. Заклинание вытянуло у неё все силы.

— Вы… вы должны идти к ним, Антон Силуанович! — чуть слышно добавила она.

Тот молча кивнул.

— Ничего, как только все войдут, я тоже проберусь в эту проклятую шахту! — Фока прищурился, опустив ствол. — Я всё равно оборву эту Игру! Оборву! На самом интересном месте!

* * *

Когда герцог посмотрел на Пантелея, того затрясло от радости:

— О, как долго я ждал встречи с вами, хозяин и повелитель стихий, времени, господин добра и справедливости!

«Да это ж Антошкин служка! Он-то как здесь? — усмехнулся стоящий позади Еремей Силуанович.

Впрочем, ему было бы не до смеха, если бы он мог знать, что Фока Зверолов, над которым он изощрённо издевался в пыточной, прямо сейчас поймал на мушку его спину. А теперь стоит и с трудом удерживает страстное желание отомстить, нажав на курок.

Но усмешка стёрлась, когда герцог потеребил Пантелея за ухом, и тот промурлыкал, точно самый настоящий кот:

— Здравствуй, здравствуй, мой верный Вестовой Хаоса! Я вижу, ты сегодня уже оборачивался, негодник! Становился самим собой, да? А я не тебе разрешал!

— Служба, служба заставила, — Пантелей потёрся щекой о ладонь.

— Ничего, скоро я разрешу тебе, и всем остальным стать самими собой!

— Да, да, мой господин! Сразу же после Игры, но!

— Что не так, мой милый слуга?

Пантелей опустил глаза:

— Я должен сообщить вам печальную новость. Верный Кродо, неусыпный сторож сокровищ ваших… подло убит. Было мало времени, но мне удалось сделать всё, что было в моих силах, во имя его памяти.

— Вот как, — герцог, казалось, не сильно удивился услышанному. — Впрочем, это не отменяет Игры.

И он обернулся. По ковровой дорожке брёл к ним, покачиваясь, аптекарь Залман. Упал, затем вновь поднялся и пополз уже на четвереньках, глядя вперёд пустыми стеклянными глазами.

— Приветствую вас, доблестный обер-офицер Корф! Вы, как всегда, точны и пунктуальны! — произнёс герцог.

Джофранка чуть отступила, и аптекарь прополз мимо, задев ноги Гвилума, а затем упал у Пантелея. Завернувшись в шубу и подрагивая, словно усталая, озябшая собака у входа в дом, аптекарь засопел. Изо рта выплыл, расползался паром, и принял черты большого синеватого пузыря нечёткий силуэт. Проявились контуры мундира, блеснула медаль, и Корф выплыл и предстал перед свитой, отдав честь.

— Приветливую вас, барон! Рад, что вы сочли возможным прибыть! — произнёс герцог, и коснулся пера на шляпе. Корф счёл это за высочайшую милость.

— Благодарю, для меня стало большой радостью принять ваше приглашение стать арбитром в Игре! Признаюсь, прибыть, и к тому же не опоздать, было нелегко — но мои доблестные воины, как по одну, так и по иную сторону жизни, — он повернул лицо без челюсти к свернувшемуся калачиком Залману. — Всегда готовы прийти на помощь! Моё перемещение в мире вещественном весьма затруднительно, но всё же возможно.

— А этот бедолага весьма утомился в пути, — добродушно сказал герцог.

— Да, мне пришлось гнать моего бригадного хирурга через ночь, будто кавалерийского скакуна. Он — единственный, кто мог вытащить меня из закоулков собственной памяти, чтобы стать моим проводником к вам. Залман справился с трудной задачей. Теперь позвольте отдать его в руки Судьбы, ведь больше в нём нет никакой надобности. — Корф говорил и вправду так, словно речь шла о загнанном коне.

— Сей весьма неприглядного вида господин аптекарь употребил опийные капли, что и помогло барону Корфу полностью завладеть его сознанием, — пояснил Гвилум, хотя герцог и без него всё знал.

— Не стоит винить моего бригадного хирурга за пагубное пристрастие, поверьте, ему на войне пришлось пережить многое. Мои слова можно воспринять неоднозначно, но поверьте: многим из тех, кто остался на поле боя и перешёл в моё вечное воинство, намного легче и спокойнее, чем ему…

— Мы и не виним, — ответил Гвилум. — Думаю, у господина Залмана ещё останется право на выбор. Его судьба ведь не предопределена, верно ли я утверждаю, милая Джофранка?

Цыганка, не отрываясь, смотрела на Корфа. Тот светился, пульсировал, то обретая полностью проявленные черты, то становясь полупрозрачным. И, хотя у него не было челюсти, Джофранка любовалась и восхищалась им. Очарованная, при упоминании своего имени отозвалась не сразу:

— Конечно, у него останется выбор, он есть всегда и у каждого. Судьба не лишит его возможности последней развилки. В сущности, его не в чем винить, хотя и пролил сегодня столько крови… Но, не имей он пагубного пристрастия к опию! — добавил Гвилум.

— Я бы не попал бы к вам, — заключил Корф. — Он распахнул двери двух миров!

Герцог провёл ладонью у лица обер-офицера, и зияющая кровавым мясом нижняя часть стала мяться, будто красная глина, и вот утраченные черты полностью вернулось. Выпрямился и сбитый нос.

— Не могу удержаться от восторга! Какое благородство во всём! — воскликнула Джофранка, скрестив пальцы с длинными чёрными ногтями у груди. — Прекрасный, прекрасный офицер, вы могли бы стать героем моих снов! Как же мне жаль, что вы… что вы давно погибли!

— Рад бы исправить этот нелепый казус, но увы, прекрасная Джофранка, — и Корф учтиво коснулся головного убора. — Для меня большая честь быть сегодня рядом с вами! Поверьте, не я один, но и все мои доблестные солдаты ждут не дождутся момента, чтобы выразить своё восхищение вам, о жрица Судьбы!

Все улыбнулись, кроме Солнцева-Засекина. Тот замер в недоумении, не веря своим глазам.

«Это ещё что за фокусы! — не мог понять он. — Ладно, этот служка Антошкин мурлычет, точно мартовский кот, но откуда выплыл этот тип в старомодном мундире? И вообще, что происходит?»

Но удивляться дальше не хватило времени.

— А вот и второй участник сегодняшней Игры! — торжественно воскликнул Гвилум.

Все обернулись, глядя, как по ковровой дорожке уверенно шагает Антон Силуанович. Чуть поправив цилиндр, который чудом не потерялся в лесной свистопляске, молодой барин кивнул, но поздоровался только со своим бывшим слугой:

— Что ж, рад снова видеть тебя, Пантелей! Расстались мы с тобой так недавно, а кажется, уже минула целая вечность!

Тот выпрямился, но посмотрел холодно:

— Я тоже рад, что вы готовы приступить к самой важной части долгого испытания.

— Мне известно многое хорошее о вас, Антон Силуанович, — произнёс герцог, понимая, что не дождётся никаких учтивостей в свой адрес.

Старший Солнцев-Засекин скрипел зубами и сжал кулаки, будто уже был готов растереть младшего братца до мелких крупинок.

— Раз вы здесь, значит, даёте любезное согласие участвовать в Игре? — спросил герцог.

— Разве у меня есть выбор?

— О, мы это как раз обсуждали до вашего прибытия, — вставил фразу Гвилум. — Выбор есть у всех и всегда, в каждое мгновение жизни…

— Выбора нет только по ту сторону черты, где наступает вечность, — добавил Корф.

— Да, — подтвердила Джофранка.

— Что же, тогда пропустим даму вперёд, и пройдёмте к Престолу! — Гвилум торжественно поднял руки. Еремей Силуанович округлил глаза — нет, то были не руки, а крылья ворона!

Первой по ступенькам в шахту спустилась цыганка, её поддерживал за руку чёрный герцог. Следом прошёл Гвилум, положив крыло на плечо молодого барина. Пантелей, с почтением пропустив Корфа и Еремея Силуановича, который сделался задумчивым и даже оробевшим, внимательно осмотрел округу, и глаза ненадолго стали въедливыми, с узкими продолговатыми зрачками и янтарным кошачьим огоньком.

Вскоре и он скрылся за остальными. В тот же миг Фока Зверолов стремительно покинул укрытие на возвышенности, и бросился вниз по склону, оставляя два длинных глубоких следа от скользящих сапог. Он уже обдумал новый план, и тот казался хотя и сложным, но вполне осуществимым. Нужно пройти следом, оставшись незамеченным, и, найдя удобную позицию, поразить точным выстрелом герцога. Фока знал, что ему не выйти из шахты живым. Но эту мысль охотник принимал спокойно — всё, что нужно, это исполнить Долг, который дан свыше и заповедован предками.

Да, он убьёт герцога исподтишка, из засады, но это — всего лишь один из допустимых способов охоты, Фока не нарушит никаких установок своего славного рода. Все средства хороши, лишь бы услышать предсмертный вздох поверженного зверя. И цена при этом не имеет значения.

Зверолов выскочил на красную дорожку и побежал, та закачалась под ногами, словно поднялась высокая волна. Его то подбрасывало, то опускало, и охотник не останавливался, крепче сжимая сияющее ружьё.

Самым сложным, он знал, будет выстрелить, нажав на курок средним пальцем. Как это отразится на точности, и предположить не мог. То, что его лишили самого важного для стрелка пальца, было злым ударом Судьбы. Платой за убийство Кродо — грубейшее, недопустимое вмешательство в правила Игры.

«Полночь, полночь! — застучало в его голове. — Неужели всё?!»

Перед глазами на миг вспыхнули песочные часы, и последние крупинки упали в нижнюю чашу.

— Только не это, нет! — воскликнул он.

Массивная железная заслонка с острыми зубьями, треща и сбрасывая каменные крошки, стала медленно опускаться сверху, закрывая вход в шахту.

Вот она уже прикрыла вход наполовину!

Нужно сделать решительный бросок… Может, удастся проскочить! Если не успеть — зубья сомкнуться на его спине! И Зверолов сделал выпад, и, будто пловец, кинулся в пучину. Представил, как полетит вниз по покрытым извёсткой ступенькам. Сможет ли подняться, или свернёт шею?!

Но Фока… не успел. Удар о заслонку пришёлся точно в лоб, в глазах поплыло, наполнилось мутью. Зверолов упал без чувств рядом со спящим Залманом. Вход затворился плотно и, точно зверь, заслонка издала последний глухой рык.

Старый филин, что наблюдал всё это с высокой ветви, поднялся в ночное небо и описал в полёте круг над шахтой. Только с такой высоты можно было увидеть, что она очертаниями напоминает огромного распластанного крота, как на картине. Теперь — впервые за две сотни лет, в том месте, где должны быть слепые глаза, вспыхнули два золотистых огня…

Шахта ожила.

Филин ухнул, и устремился в ночь, расправив крылья над бесконечным морем качающихся елей. Вскоре он снизил полёт, цепкие когти нащупали волокнистый мох на плече пущевика. Разгневанный старший лесной брат замер, повернул дуплистую голову, кора на массивной шее скрипнула и осыпалась трухой. Он в отупении убрёл далеко в непролазную темень, но теперь развернул могучее туловище. Поднимая растоптанными лапами волны снега и вырывая на пути с корнем вековые деревья, он направился к старой шахте.

Глава восемнадцатая

Парад мертвецов

Если Фока Зверолов смог бы попасть в шахту, то не узнал её. Никакой известковой пыли на ступенях, впрочем, как и плесени, грязи, тяжёлого дыхания сырости и тлена. Нет, она уже не казалась тёмной обителью ветхости и запустения: у спуска появились гладкие резные перила, холодный сколький материал напоминал слоновью кость. По обе стороны на шершавых каменных стенах, чуть подрагивая от сквозняков, пульсировали и щёлкали искрами факелы. Они тускло освещали спуск в дышащую тревожным, совсем неуютным теплом глубину. Антон Силуанович, спускаясь всё ниже, уловил неприятный тонкий запах — кисло-сладкий и тошнотворный, будто внизу забродило хранилище с прелыми яблоками.

Когда герцог и его свита в сопровождении плывущего над ступенями барона Корфа, а также идущих отдельно друг от друга участников Игры спустились, начался слабо освещённый тоннель. Именно здесь Фока столкнулся сначала с крысопободными существами, а потом едва унёс ноги от надвигающегося крота…

Гулкий тоннель вывел их к свету, и Антон Силуанович невольно зажмурился, прикрывая глаза. Не сразу привык, и, осмотревшись, понял, что стоит уже один на невысоком пьедестале в просторном помещении. По другую сторону на таком же пьедестале возвышался и его брат. Но как же их смогли развести, ведь шли же рядом? Будто каменный пол под ними умел двигаться и направлять.

Но вовсе не брат привлёк внимание — тот с не меньшим удивлением уставился на середину зала. Там в свете огней, льющихся с необычайно высокой, и потому незримой высоты, в цветах и причудливо завитых еловых венках возлежал гигантский крот!

В тишине слышалось, как неподалёку равномерно капает вода, попискивают летучие мыши, доносится заунывный вой сквозняков в бесчисленных тоннелях, а главное — откуда-то звучала траурная музыка. Словно невидимый большой оркестр слаженно играл в самой глубине старой шахты, а сюда доносились лишь обрывки погребальной мелодии.

— Простите верного слугу, мессир, если не учёл что-то, не прогневайтесь, узрев недостатки. У меня было так мало времени, чтобы подготовиться, — монотонно и грустно заговорил Пантелей. — Но, поверьте, я постарался сделать всё, что было в моих силах, в память о нашем славном Кродо!

— Ты с честью выполнил всё, что от тебя требовалось, — не сразу раздался ответ герцога. Трудно было понять, откуда он говорил — каждая сторона необъятного зала отражала и направляла его властный голос.

Налетел порыв, и свистящий ветер подхватил и унёс цилиндр. Поводив ладонью по растрёпанным волосам, Антон Силуанович поднял глаза — сверху вспыхнули огни и тут же осыпались множеством искр. Бушующее пламя высветило просторный мраморный балкон, напоминающий соборную кафедру в готическом храме. К нему не вели арка или лестница, однако чёрный герцог и барон Корф стояли там, словно смогли подняться по воздуху.

Когда сияние высветило их бледные лица, музыка стала громче, и траурные, плавно стелящиеся ноты сменились бодрыми, высокими, обрывистыми. Сверху упал новый луч, озарив в большом ярком круге Гвилума. Фрак переливался в брызгах искр:

— Наше почтение собравшимся! То, чего мы так долго и томительно ждали целых два столетия, наконец-то начнётся! Впрочем, может быть, для многих эти две сотни лет промчались, как два дня, кто знает, кто знает! Но две песчинки в часах Вечности всё же упали! — Гвилум произносил размеренно, торжественно. — И вот, наконец-то, Игра — самое умопомрачительное, захватывающее зрелище, главное событие, которое откроет новую страницу в истории подлунного мира — начнётся здесь и сейчас! Мы приступаем!

Прозвучали фанфары, осыпались новые мириады разноцветных блёсток. Молодой барин, поёжившись, не мог понять, к кому обращается чёрный крикун? Такое ощущение, что слова его адресованы сотням, если не тысячам зрителей, но ведь тех, кто спустился в шахту, можно пересчитать на пальцах одной руки…

Гвилум же, выдержав паузу, продолжал церемонию:

— Эту Игру мы, вне всяких сомнений, посвятим памяти Кродо — славного привратника, неусыпного стражника Престола, положившего на алтарь самое ценное — жизнь! Во имя великого герцога! Наши извечные недруги не дремлют! Коварные, лживые, изворотливые, они расставили на нашем пути к Престолу тысячи сетей и капканов! Но их злым планам не суждено было свершиться! Да, не суждено! Ибо Игра — начинается!

После нового всплеска фанфар ещё один круг света упал на Джофранку — та стояла недалеко от постамента с утонувшей в разноцветных бутонах тушей крота. Антон Силуанович не мог понять, что же переменилось в ней?.. Единственное — и это казалось совершенно ясным, чёрная соболиная шуба стала частью её! Прекрасный мех, переливаясь в огнях, подчёркивал талию, и каждое движение цыганки было изящным, упругим, словно у ловкой таёжной хищницы. Она с поклоном повернулась к балкону.

Младший Солнцев-Засекин тоже посмотрел туда. Чёрный герцог и так выглядел немолодым, но теперь предстал пожилым и усталым средневековым рыцарем, облачённым в потускневшие от времени тяжёлые доспехи. Медного цвета нагрудник украшал старинный герб. Преобразился и Корф — на нём теперь был не офицерский, а фельдмаршальский расшитый парадный мундир, и треуголка с пушистым оперением. Антон Силуанович подумал — если загадочному охотнику всё же удалось пробраться сюда, вряд ли его пуля сможет точно попасть на таком расстоянии.

Он осмотрелся в ожидании выстрела, но его не последовало. Значит, Зверолова здесь нет, или тот выжидает удобного момента…

— Господин Корф, с вашего высокого позволения, разрешите объявить начало великого Парада, который по традиции всегда предшествует Игре! — воскликнул Гвилум, и когда на балконе одобрительно взмахнула рука в атласной перчатке, прозвучал горн. — Уверен, что нет пера, способного описать величественную и трогательную картину, что предстоит лицезреть нам прямо сейчас! Итак, гости пребывают! Встречаем их!

Горн повторился, и его сменил рык зверя. Затем протрубил слон, хотя по мощи и глубине звука скорее это подавал боевой клич его древний мохнатый предок. Послышались вздохи и уханья, и первыми из тьмы вышли горбатые неандертальцы, вооружённые дубинами и огромными гладкими костями. Пройдя вокруг мёртвого крота, лохматые люди-обезьяны обступили Джофранку. Один из самых древних воинов земли — должно быть, старший из племени, положил к ногам цыганки могучую дубину, и, неловко попятившись, упал перед нею. Остальные молчали, опустив доходящие ниже колен мохнатые ручищи с длинными скрюченными пальцами. Старший не сразу поднялся, промычал что-то на древнем наречии, остальные оскалили в улыбке щербатые обезьяньи рты. Джофранка протянула ладонь, и неандерталец, подняв орудие и вновь склонив покрытую всклокоченной шерстью голову, коснулся толстыми губами перстня на её безымянном пальце.

Их сменили воины в шкурах, лица которых хоть немного напоминали человеческие, хотя и были с вытянутыми грубыми челюстями. Мускулистые руки сжимали каменные топорики. Они также обошли кругом мёртвого Кродо, задев его длинные упругие усы, и поклонились Джофранке.

Парад продолжали всё новые и новые участники — воины всех эпох и континентов земного шара. Мелькнули индейцы великих равнин в бизоньих шкурах и разноцветных перьях. Оставив перед мёртвым зверем подношения, отчеканила шаг фаланга древнегреческих гоплитов; после персов, обретая и меняя черты на ходу, вышли из небытия римские легионеры. Прошли монгольские лёгкие лучники с выбритыми макушками и раздвоенными чёлками, ударили в бубны шаманы племени самоедов, затем прогремели доспехами конкистадоры, прокричали грозные приветствия мускулистые викинги с заплетенными в косички длинными бородами.

Джофранка благосклонно улыбалась, каждый раз подавая руку для поцелуя командирам мёртвых воинов. Вот склонили перед ней головы с туго стянутыми клубками волос японские самураи, промелькнули в воздухе и вернулись в ладони бумеранги австралийских бушменов в церемониальных раскрасках и накидках из шкур кенгуру…

Вырастая из огня небытия, скелеты обретали плоть, и Антон Силуанович не мог поверить — герои сказаний и книг, что с замиранием сердца читал он в библиотеке своего запустелого особняка, явственно представали теперь его испуганному и восхищённому взору! Прошли князья Олег и Святослав, за ними бесчисленные гетманы, воеводы, а затем и начальники русской императорской армии в почтении снимали головные уборы перед жрицей Судьбы! Та опять благосклонно подавала ладонь для поцелуя, с одинаковым почётом приветствуя Атиллу и Саладина, Александра Македонского и Чингисхана, Тамерлана и Ганнибала Барка. Маленький Наполеон в белых панталонах и чёрных ботфортах бросил из-под треуголки цепкий взгляд на балкон, и ему ответил герцог. Удостоился взмаха руки и следовавший рядом спокойный, усталый Кутузов. Чуть поправив чёрную повязку на незрячем глазу, он также поцеловал руку Джофранке.

— Эпохи, события, люди! — продолжал Гвилум свою пафосную речь. — Бесчисленные обороты колеса Времени! Сколько родилось на земле славных сынов её, бросивших вызов самой фортуне, и победивших! И вот сегодня всем тем, кто давно стал частью всемирной истории, обратившись в пыль и прах, дано драгоценное мгновение — участвовать в Параде, и коснуться губами ладони самой жрицы Судьбы!

Антон Силуанович заметил, что никто из прибывших на Игру не исчезал, воздав почести мёртвому Кроту, а затем Джофранке. Узкоглазые и скуластые, чёрные, с огромными толстыми губами, усатые и бородатые блики тысяч физиономий сновали теперь мириадами огоньков, заняв собой всё пространство сводов огромного помещения.

— Итак, все гости прибыли! По давней традиции мы должны спросить у хозяина и повелителя стихий, времени, господин добра и справедливости! Великий герцог, можем ли мы начать Игру? — спросил Гвилум, и когда тот кивнул, с тем же вопросом он обратился к Корфу, а затем — к Джофранке.

Та с восхищением устремила взгляд на балкон, и поклонилась.

— Что ж, тогда я представлю участников Игры! — продолжил чеканить Гвилум. — Родные братья, плоть от плоти достопочтенных родителей, казалось бы, и должны быть людьми одного корня! Но на всей земле среди живущих в сей бурный девятнадцатый век не нашлось никого, более противоположных друг другу, чем они! Потому и выбор самой Судьбы пал на них! Итак, представляем первого игрока. И это — Еремей Силуанович Солнцев-Засекин!

Фанфары, искры, свет, внимание тысяч похожих на мерцающие звёзды лиц сошлись теперь на плотной коренастой фигуре старшего брата. Тот сжал гигантские руки, словно готовился к кулачному бою, повёл плечами, разминая шею.

— Многое, многое можно было бы поведать об этом поистине выдающемся человеке, но к чему слова — ведь всё намного точнее, честнее, притом во всех гранях покажет сегодня Игра! Итак, Еремей Силуанович, как и принято, по праву старшинства первым спрошу у вас: вы не отказываетесь участвовать в Игре? Ещё не поздно пойти на попятную!

— Я — и на попятную?! Никогда такого не бывало! Разумеется, я согласен! — ответил тот, и удивился, каким громом раздался его голос. Кажется, даже стены содрогнулись. Он добавил тише:

— Хотя и плохо понимаю происходящее, и отказываюсь верить глазам своим! Тем более, я пока так и не увидел здесь моего золота!

— О, не стоит так отчаянно спешить с раскрытием главной интриги этой ночи! — ответил Гвилум, и повернул круглое тело ко второму участнику. — Что же скажете вы, Антон Силуанович?

— И я готов участвовать, — его голос прозвучал намного тише, но великое множество зрителей, явившихся из мира теней, внимали каждому слову. — Но мне нет никакого дела до золота! Если вопрос только в нём, так пусть всё оно до последней пылинки достанется ему! — и он указал пальцем на противоположный пьедестал. — Но, могу ли я прежде обратиться?

— К кому? Дерзнёте что-то сказать самому великому герцогу? — спросил Гвилум.

— Нет, я хочу говорить к брату!

— Что ж, попробуйте! Это не нарушает правил!

— Еремей, услышь меня! — и младший, распахнув грудь, достал из-за пазухи книгу в кожаном переплёте. — Кому ты поверил? Тому, кто приходит раз в двести лет, чтобы посеять зло, разворошить донный ил в душах людских? Вот здесь наш с тобой предок всё подробно изложил про этого бесславного чёрного герцога! Не восторгов достоит он, а всеобщего осуждения! — и устремил полный ненависти взгляд на балкон, а потом и на лики пришедших из тьмы веков. — Вы что, не узнали того, кому воспели осанны? Да это же сам отец лжи!

— Ох, ох! — кряхтел, утирая длинную острую физиономию Гвилум, переваливая толстое тело, точно на шарнирах. — Разве же так можно! Перестаньте, молодой человек, это, по меньшей мере, некрасиво так говорить о господине, пригласившем вас в гости!

— Ерёма! Я помню, каким ты был! — продолжал тем временем младший, по-прежнему держа рукописную книгу над головой. — Помнишь, как в детстве мы заблудились в лесу, и нас преследовала стая голодных волков? То-то было страху! Но ты тогда не испугался, а защитил меня! Ты посадил меня на высокое дерево, а только потом залез сам, хотя волки смотрели в твою спину! А когда звери, покружив вокруг нас всю ночь, ушли ни с чем, ты нёс меня, обессиленного, на руках до самого дома! Вернись душой туда, в наше с тобой детство! Я знаю, ты сможешь! Мы снова в том же лесу, что и тогда, Ерёма! Ведь всё это случилось с нами так недалеко от этого проклятого места!

На последних словах кожаная книга вспыхнула. Однако Антон Силуанович, ощущая, как языки жгут пальцы, не бросил её, а, терпя из последних сил, поднял её выше, словно факел:

— Истина не горит! — выкрикнул он, и только после этого взмахнул рукой. Вопреки его ожиданиям, книга не упала, а взметнула вверх алым соколом. Покружив, жар-птица устремилась к самому верху, и лики на сводах на миг исчезли. Но затем птицы не стало, и всё вернулось.

— Довольно! — прорычал Гвилум, жмурясь и прикрывая глаза чёрными лапами. — Я повторю свой главный вопрос! Значит, и вы согласны участвовать в Игре, Антон Силуанович?

— Да! Я же сказал — да! — прокричал тот. — Но только ради того, чтобы спасти из ваших грязных когтей моего заблудшего брата!

— Вот это прозвучало прелестно! — кажется, Гвилум отошёл, вернувшись к своему привычному, радостно-надменному настроению. — Но позвольте, сударь, дать вам совет! Как только начнётся Игра, постарайтесь не спасти вашего братца от нас, хе-хе, а себя — от него! Верно я говорю?

Антон Силуанович посмотрел в сторону брата — он надеялся, что его слова, тетрадь, обернувшаяся ясной огненной птицей, а главное — воспоминания о прошлом, когда он был ещё другим, перетянут чашу весов. И всё пойдёт совсем не так, как задумано этими мерзкими тёмными существами, получающими подпитку своим истлевшим душам за счёт этой жестокой бесчеловечной Игры.

Но тот, лишь на миг поколебавшись, вновь скривил медвежью харю…

— И всё же надо отдать должное: а неплохой ход придумал-таки ваш братец, чтобы завладеть золотом! — эти слова Гвилума окончательно вернули лихоозёрскому барину прежнюю ярость. — Так и всегда: играя в благородство, бьют ниже пояса, чтобы ослабить противника и выиграть!

— Ты пожалеешь, что пришёл сегодня сюда, Антоша! — прорычал старший брат, и от его голоса пошатнулись своды, осыпавшись вниз пылью и каменным крошевом.

— Тише! Так и недолго обрушить Престол! — усмехнулся Гвилум. — Так, раз оба участника согласны, мы наконец-то приступаем к нашему первому испытанию!

* * *

Алисафья попыталась встать с примятого снега, но её зашатало от бессилия, и она вновь опустилась на колени, прижав кончики пальцев к вискам. Голова кружилась, и перед глазами, словно встревоженные птицы, мелькали причудливые образы. Виделся старый охотник Протасий — тот был груб и раздосадован, пытался что-то сказать, раздувая длинные густые усы, но слова звучали глухим неразборчивым эхом, как из толщи воды.

Затем перед мысленным взором предстал Антон Силуанович — тот находился в самом чреве обрушающейся шахты, перепрыгивая с одного тонкого, как свеча, столба на другой. И каждый раз столб, на котором он стоял всего мгновение назад, подкашивался и летел вниз с тяжким грохотом ломающихся тёмно-красных плит. Своды шахты тоже дрожали, готовые вот-вот сложиться и накрыть несчастного молодого человека в своём необъятном каменном мешке. И вот очередной прыжок, и на этот раз ноги приземляются на самом краю. Теряя равновесие, он взмахивает назад руками и валится вниз, в последний миг повисая над бездонной пропастью. Ухватившись лишь одной ладонью, висит на ней, и дрожащие пальцы бессильно оцепляются один за другим, осыпая во влажные испуганные глаза сухую острую крошку…

— Нет! — выкрикнула Алисафья, зная, что это — вовсе не игра воображения, а знак беды! Антону Силуановичу грозит опасность, и надо помочь!

До последнего мгновения она относилась к нему, как к важному элементу событий, пусть это и звучит цинично… Знала, что повела этого причудливого, странноватого, но честного и благородного молодого человека на верную гибель… От самого первого мгновения, как проявилась из толщи Времени, представ пассажиркой дилижанса, и до этой минуты она думала о его вероятной смерти как о чём-то само собой разумеющемся. Там, на вокзале, она наговорила о том, что хорошо знала его сотоварищей по столичному кружку вольнодумцев, но, конечно же, никогда не встречалась с ними. Иначе бы он просто не стал ей доверять.

Алисафья решила вмешаться в ход событий только после того, как ей стало ясно — в предначертанном варианте всё почему-то пошло не так! Судьба вела линию своего карандаша к тому, что молодого барина задержат двое полицейских, доставят в участок, а оттуда — в особняк старшего Солнцева-Засекина. Затем, потрёпанный, усталый и лишённый какого-либо внутреннего огня и стержня, Антон Силуанович должен был отправиться со всеми в шахту. Когда же линия искривилась в ином направлении, и молодой барин мог вообще уехать и избежать Игры, Алисафья поняла, что это — шанс для неё.

Всё, что её заботило — это возможность помочь брату исполнить долг. И довести игрока до шахты нужно ей было только во имя этого… Но теперь, вспоминая тонкие благородные черты молодого барина, и то, как он смотрел на неё в моменты лесных опасностей, рыжая девушка корила себя, что привела его сюда, и тем обрекла на гибель.

Её вообще не должно было быть здесь! Фока предупреждал её, что за ослушание она теперь никогда не сможет войти в поток Времени и вернуться, а станет, как обычная смертная. Познает болезни, горе. Но ведь не только из этого состоит канва жизни тех, кто рождается и умирает. У них есть ещё и… Любовь. И, похоже, любовь эта впервые так нечаянно коснулась растревоженного сердца рыжей девушки…

С трудом после очередной попытки сумев подняться на ноги, Алисафья расправила еловые ветви и посмотрела в сторону шахты. В тёмной ночи над ней клубился розовый дым — Игра уже шла, а значит, ничего изменить нельзя.

«Милый, благородный! — направила она из последних сил мысленное послание Антону Силуановичу. — Только продержись! Я верю в тебя, ты выстоишь! И… прости меня, если сможешь».

В этот миг у входа наконец-то зашевелился, с трудом приходя в себя после удара головой, Фока Зверолов. В ушах звенело, словно добрая сотня дровосеков неустанно точила топоры о камни. Охотник даже и не сообразил, что с ним, и где находится. Заряженное особой заговорённой пулей ружьё, потеряв магическую связь с хозяином, лежало поодаль, и тускло пульсировало фиолетовыми огоньками.

Фока выругался, растёр лицо снегом, а затем сел, прижавшись спиной к замурованному входу. Отдышавшись, сразу не понял, что же не так?..

«Этот-то где? Точно! Аптекарь! Он же валялся тут!»

На том месте, где спал, свернувшись калачиком, усталый Залман, остались только примятый снег и пара пустых гильз.

«Ушёл, видимо. Это даже хорошо. Меня не тронул, значит…»

Зверолов не успел продолжить мысль — прозвучал хруст возводимого курка, в висок упёрлось что-то твёрдое.

* * *

Земля стремительно тронулась под ногами, и, чтобы не упасть, Антон Силуанович, покачиваясь, зажмурил глаза. И, как только открыл, увидел перед собой небольшую, уютно обставленную комнатку. Кресла, пуфики, торшеры — где же это он, неужели покинул старую шахту? Или это всё мерещится?

За столиком, изящно обращаясь с толстой колодой карт, восседала Джофранка, меха причудливо играли в переливах десятков свечей.

— Что же вы встали, Антон Силуанович? Ну же, проходите, смелее! — сказала она. — Присаживайтесь! Такой интересный молодой человек, а молчите неучтиво!

Он послушался, но продолжил смотреть на цыганку внимательно и недоверчиво.

— Предлагаю вам сыграть в штосс — это и будет первым испытанием! Прекрасная игра, в которой от вас ничего не зависит, а победу определяет случай! — и чёрная девушка мастерки, с тихим шелестом переслала колоду карт из ладони в ладонь. Антон Силуанович видел, как мелькают в стремительном потоке алые и чёрные масти.

— Вас зовут… Джофранка?

— Именно так, — она коснулась языком кончика алой губы.

— Я слышал, как вас представляли там! Называли жрицей Судьбы! Если то, что сказано о вас, верно, то я никак не могу согласиться играть с вами. Это безумие — считать, что можно обыграть вас! Так что отказываюсь!

— Что, вы не будете играть со мной в штосс?

— Да, не нахожу это возможным.

Цыганка повела бровью:

— Что же, Антон Силуанович, — она цокнула языком, не сводя с него чёрных глаз; молодому барину было нелегко выдержать этот взгляд, словно он находился в тоннеле, а на него летела тяжёлая лавина. Однако тот справился, скрестив руки на груди, показывая тем свою невозмутимость.

— Что же, — повторила она спустя минуту. — И такой исход возможен. Ведь никто не знает, сколько их — вариантов, что может дать на пути человеку Судьба. А их бывают иногда тысячи! Да, тысячи — на отрезке Времени… длинною в миг.

Джофранка опять замолчала, и посмотрела на молодого человека. Во взгляде впервые промелькнуло что-то неясное, но похожее на благосклонность:

— Что ж, ступайте дальше! Вы прошли моё испытание.

— Вот, так просто? — вырвалось, и Антон Силуанович пожалел. Правильнее было бы поблагодарить, а лучше — смолчать.

— Нет, не просто! Зря не стоит обольщаться, ведь вы — хотя и баловень Судьбы, но не стоит её испытывать… помните ту рессору, что сломалась так кстати, и вы не попали на собрание кружка, а значит — не попали и в кандалы…

Антон Силуанович кивнул.

— Судьба тогда вам улыбнулась. Что же сейчас будет на её лике — вновь ли улыбка, или…

Когда он обошёл карточный столик, то увидел, что из уютной комнатки ведут две двери.

— Так, а в какую же мне? — неуверенно произнёс, и обернулся, глядя на пышные чёрные локоны и тонкие плечи в мехах.

— Решайте, — не оборачиваясь, ответила Джофранка. — Если бы вы согласились на штосс, то в случае выигрыша распахнулась бы дверь, за которой — бесконечная глухая пропасть, и вошли бы в другую, безопасную! У вас был выбор — играть со мной, или отказать даме в такой радости, что вы и предпочли! Так что же — опять вам нужно выбирать! И учтите, нельзя медлить! Если вы, конечно же, не хотите прямо здесь столкнуться с вашим братцем! А он уже на походе! Вряд ли удастся выйти живым из клетки, в которой беснуется опасный, голодный до злата-сокровищ зверь, не так ли?

Антон Силуанович сглотнул, и внимательно присмотрелся к дверям. Должно же быть между ними хоть какое-то отличие, способное дать пусть туманную, но подсказку! Но внешне их было не отличить — обе массивные, из красного дерева, с ручками в виде косматых львиных голов, сжимающих зубами кольца.

Оставалось полагаться только на удачу, и он шагнул… к правой двери:

— Учтите, что в случае ошибки вы просто улетите в пропасть! В небытие! Ничто не дано вам предугадать — просто обратите своё прошение Судьбе!

Прозвучал гул — должно быть, тысячи усопших солдат и военачальников, что вышли из колеса Времени понаблюдать Игру, замерли в ожидании. Если Антон Силуанович сорвётся прямо сейчас — останется только один участник! Не так интересно, захватывающе, но…

— Такое уже бывало, например, когда жрицей Судьбы была моя великая прабабушка, — добавила Джофранка.

И она вновь перемахнула колоду из ладони в ладонь, и они летели, загибаясь и тут же выпрямляясь, словно птицы. Когда дверь за молодым барином закрылась, перед карточным столом предстал, отбросив огромную тень, лихоозёрский барин. Он недоверчиво щурился, глядя на цыганку сверху вниз:

— Перекинемся в штосс, Еремей Силуанович? — предложила Джофранка теперь и ему.

— Во что?

— В штосс — прекрасная игра, где всё решает Случай.

— Нет, с вами — точно нет! Мы не можем играть на равных, ведь вы владеете картами в совершенстве! — услышав это, она повела бровью и усмехнулась.

«Похоже, сей медведь не чужд дипломатии, и умеет хитро подбирать ключи, пока идёт к цели», — подумала она.

— Никогда не уважал карты, хотя…

— Хотя во время тихих задушевных вечеров в вашем имении карточные игры на втором этаже шли постоянно, и притом — всегда на деньги, ведь так? — усмехнулась она. — Сегодня нет смысла что-либо скрывать, всё обнажается этой ночью! Тем более, это и не ваш грех! Один господин, которому по общественному положению вверено было строго пресекать недопустимый корыстный азарт, более всех и предавался этой игре!

— Да уж, Голенищев страстный любитель, и не то что какого-то там штосса, он мастер игр и посерьёзней!

— К тому же, знатный шулер! А я не люблю шулеров! Сегодня он опоздал к вам, разумеется, не по своей воле. У него, видите ли, были, — она недобро улыбнулась, — непреодолимые обстоятельства!.. Но всё же господин полицейский исправник почтит нас сегодня своим присутствием!

Джофранка откинулась на спинку полосатого кресла, положив ножку в кружевном чулке поверх другой, и щёлкнула ногтем. Из тьмы к столу вышел, держа руки за спиной, Николай Киприянович. Пламя свечей оставляло в тени его лицо, но зато хорошо освещалась разбухшая неподвижная грудь — из неё торчала длинная окровавленная швейная игла!

— Что же это с тобой такое? — спросил Еремей Силуанович. Присмотревшись к лицу, всё же увидел, что некогда браво зачёсанные и напомаженные усы и бакенбарды растрепались, а у выпученных глаз не хватало зрачков! Голенищев смотрел вперёд бельмами, а по подбородку текли две тёмные струи.

— Что это с ним такое? — теперь он обратился к цыганке.

— Полагаю, что господин исправник… мёртв, — она засмеялась. — Видите ли, сегодня Николай Киприянович хотел провести ночь совершенно иначе. Он всё распланировал. Убить меня, а затем дражайшую супругу, или наоборот, как получится, и явиться к вам, чтобы спокойно отужинать! Но что-то спуталось в картах Судьбы… Вовсе не так пошло, да?

Голенищев вытянулся, как длинный столб, и молчал.

— Подвёл Его Мефистофель, — и она засмеялась, глядя, как за спиной исправника промелькнула горбатая с панцирной чешуёй спина и два красных крыла. Некое существо сначала нависло над раздутым мертвецом, а затем исчезло, стукнув копытами в темноте и издав тонкий шелест.

Джофранка, подмигнув этому неведомому созданию, теперь обратилась к барину:

— Полагаю, раз вы, любезно обосновав, почему не считаете возможным сыграть именно со мной… всё же перекинетесь с господином Голенищевым?

— Если вы просите — я не смею отказать!

— Тогда по правилам штосса загадайте карту. Какую выберите?

— Даму пик! — без колебаний ответил Еремей Силуанович, сам не понимая, почему остановился именно на ней.

— О, прекрасно! — вытянула губки Джофранка.

— Потому что она… похожа на вас! — честно добавил Солнцев-Засекин. — Разве я посмею выбрать иную карту в вашем присутствии?

Она вновь улыбнулась — благосклонно, и подняла ресницы на Голенищева:

— А что вы имеете сказать, каков будет ваш выбор, Николай Киприянович?

Но тот лишь больше надулся, щёки налились нездоровым пунцовым цветом, а по подбородку потекли уже не струи, а обильная бордовая гуща.

— Жаль, что молчите! Впрочем, я же совсем забыла — у мёртвых не бывает выбора!

И Джофранка метнула из толстой колоды первую карту, барин поймало её могучей пятернёй. Блеснул его перстень на ярко-зелёной «рубашке» карты, и он перевернул её.

Это была пиковая дама! На миг привычный рисованный профиль изменился, и лицо стало точно, как у Джофранки. Та улыбнулась, глядя с карты, и, прикусив губу, подмигнула. Еремей Силуанвич зажмурился, тряхнув головой, и профиль стал прежним.

— Вот! — он торжественно протянул карту, и даже поднял её, чтобы показать Голенищеву, но от того пошёл настолько тошнотворный запах, что барин невольно отвернулся, прикрыв нос и рот.

— Я же говорю, в штоссе не нужен ум, а только удача! Впрочем, господину Голенищеву ещё при жизни не пристало иметь ни первого, ни, тем более, второго! Впрочем, ему уже пора!

И Джофранка указала длинным чёрным ногтем на дверь:

— Ступайте, господин исправник! Кстати, спасибо, что тогда приютили меня! Как говорит наш великий господин, даже тень имеет светлую сторону! Прощайте! Ваш удел — небытие!

Голенищев напоминал громадный пузырь. Если его задеть, он наверняка бы лопнул, залив столик пенной бурой жижей. С трудом повернувшись на каблуках, исправник пошёл прямо, выбив собой левую дверь. Послышался шум ветра, как в открытой глубокой штольне, и только через несколько мгновений — далёкий-далёкий хлюпающий удар. Дверь при этом не могла закрыться — её шатали на петлях из стороны в сторону злые неугомонные сквозняки.

— А вам — направо, Еремей Силуанович! К следующему испытанию! Мне, может быть, и не следовало говорить вам этого, но, право, вы мне начинаете нравиться!

— Вы мне тоже, любезная!..

Он не успел договорить, услышав:

— Но, правда, я ни за что не хотела бы оказаться с вами в тесном и душном помещении, где вы весьма необычным способом обычно избавляетесь от головной боли… Вы же питаетесь болью других?

Еремей Силуанович исказил морщинистое лицо.

— Перестаньте, улыбнитесь! — мягко добавила она. — Я же сказала, вы мне понравились! А понравится жрице Судьбы — это уже почти победить в Игре.

На этих словах она вновь перебросила колоду из ладони в ладонь, и карты исчезли, превратившись в шикарную розу. Цыганка вдохнула аромат бордовых, с каплями росы лепестков, опустив в блаженстве длинные ресницы:

— И ещё! — добавила она, когда Еремей Силуанович поднялся из-за карточного стола. — Закройте плотнее дверь за невоспитанным Николаем Киприяновичем. Ужасно как дует после его ухода…

* * *

Фока предупредительно поднял руки, хотя и был уверен в своих навыках. Он мог перехватить оружие у любого смертного. Тем более что вряд ли после изнуряющих перипетий этой бесконечной ночи усталый и заспанный аптекарь обладал хорошей реакцией. Но лучше не рисковать…

— Кто вы такой? — спросил дрожащим голосом Залман. Его даже стало жаль.

Следующий вопрос окончательно всё прояснил:

— Где я, что со мной?

— Пожалуйста, уберите оружие, Залман, и я постараюсь вам тогда всё объяснить!

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — услышав обращение, тот, похоже, окончательно смутился, не зная, как поступить. Но по-прежнему держал палец на спуске, и это всё больше не нравилось Фоке.

— Итак, ещё раз: вас зовут Залман, вы — аптекарь! С вашей помощью мне удалось отлить пулю из серебра! Вспоминайте, из серебра! В вашей, как же правильно выразиться, подпольной мастерской мы взвесили мои монеты на аптекарских весах, а потом из них…

— Достаточно, можете не продолжать! — Залман щёлкнул, подняв ствол револьвера. — Да, я вас вспомнил. Вы были у меня с этим идиотом, как его, дьячком Евтихием.

Он повёл усталым лицом, приложил барабан к голове, словно пытаясь охладить им лоб:

— Но что же было потом? И почему я — тут? И вообще, никак не пойму, что это за странное место? И с чего вдруг на мне такая шуба? Сроду ничего подобного не нашивал! Кажется, это же нашего винозаводчика? Каргапольского? Как она на мне оказалась? Надо срочно вернуть!

Он помолчал. Фока старался пока не шевелиться — мало ли, что ждать от медленно приходящего в себя аптекаря в следующий миг. Пусть тот пока позадаётся вопросами.

— И, самое главное! Как я шёл сюда? И что — раз вооружён, значит, уже в кого-то стрелял?

— Поверьте, я не знаю ответов на все эти вопросы. Меня не было с вами с того момента, как мы покинули вашу аптеку со стороны двора, господин Залман.

Аптекарь опустился на корточки рядом, и, держа револьвер в ослабленной ладони, другой принялся что-то искать за пазухой. Наконец он извлёк пузырёк.

— Вот это сегодня ночечка выпала! — и его глаза блеснули за кругляшами покрытых мелкими трещинками очков.

— Нет, я бы не сове…

Фока не успел договорить, Залман вылил в рот всё — до последней капли. Отбросил склянку, и та упала на ковровую дорожку. Зверолов едва успел прочитать на этикетке — «Laudatum opium», как баночка рванула, разлетевшись на осколки, и один из них больно угодил между костяшками пальцев охотника. Тот аккуратно избавился от острой цепкой грани, слизнув кровь.

— Ты — янычар? — спросил Залман. — В том бою мы были с нашим командиром, господином Корфом… наша бригада выстояла натиск турок! И я… оперировал его! Чёрт возьми, я вырезал ему челюсть! А ты!

— Нет! — Фока произнёс излишне резко, прикидывая, сможет ли добраться до ружья. Аптекарь же вновь крепко сжал рукоять револьвера.

Сделав кувырок, охотник схватил ружьё, и то сразу же заискрилось в его руках то ярким, то глубоким тёмным фиолетовым огнём. Тут же раздался сухой выстрел, и снег взметнулся между его ног. Фока бросился в сторону, укрывшись за камнем.

— Тебе не уйти, янычар!

Залман поднялся и осматривал округу мутными глазами.

«Что же делать?» — аптекарь с затуманенной головой шёл прямо на него, и выбор был вновь такой же, как и с Кродо — выстрелить, и спасти тем свою жизнь, но окончательно утерять единственный шанс выполнить долг, или…

— Ты где же спрятался, басурманин? Я иду искать! — раздался новый выстрел, сбив со свистом острый уголок камня, за которым прятался Фока Зверолов. — Я иду!

Глава девятнадцатая

Зеркала жаждут мести

Вот сейчас он сделает неверный шаг, и нога не почувствует под собой тверди! Но отступать некуда, и остаётся только лететь в пропасть, чувствуя, как воздушные потоки обжигают щёки и лоб. Ещё мгновение — он рухнет на дно, и останется лежать там навсегда среди натёков янтарного цвета и похожих на сосульки пещерных сталагмитов.

Но вместо этого перед ним открылся новый тёмный коридор, ведущий в очередное просторное помещение. Света здесь не было, лишь горели лица-огни зрителей на высоких сводах, и Антон Силуанович, будто слепой, попытался прощупать ладонями впереди густую темень, и только затем сделал очередной нерешительный шаг в звенящую молчанием неизвестность.

Раздался щелчок, и косые лучи высветили пространство. Было тепло и душно, и вальсирующие пылинки медленно кружились, оседали, создавая ощущение лёгкой туманной дымки. Присмотревшись, в этом бело-сером мелькании Антон Силуанович вдруг различил… себя!

«Что за новые трюки выдают эти… нелюди? — подумал он. — Может, хотят, чтобы я спорил, а то и сражался с самим собой, пока не сойду с ума?»

И он угрожающе выставил кулак. Двойник повторил действие. Провёл по волосам, тронул нос, оскалился — опять всё совпало.

«Похоже, это зеркало! — понял молодой барин. — Только какое-то странное! Слишком уж… настоящее! Всё так выпукло, осязаемо, будто и правда это я стою напротив!»

Антон Силуанович аккуратно, чтобы не задеть, обошёл зеркало — не так легко оказалось различить его границы. Вновь посмотрел на пол, словно боясь провалиться, или ожидая иного подвоха. А когда поднял глаза, отшатнулся в ужасе — на него смотрело обугленное, с потрескавшейся и лоснящейся бугристой кожей лицо. Борода и усы торчали подгорелыми клочками. Незнакомец таращился по сторонам, похоже, и сам не понимая, где находится:

— Что с вами? — Антон Силуанович протянул ладонь, чтобы дотронуться, но вместо шершавой палёной щеки ощутил холодок и гладкость. Провёл пальцем — раздался скрип, появился и тут же исчез длинный прозрачный след.

— Где все? Что с моей семьёй? Мы не уехали? Никто не видел мою…

Обожжённый человек не сразу различил молодого барина, и тоже порядком испугался. Младший Солнцев-Засекин всё же признал Дубровина — известного в городе купца-старовера:

— Всё пропало, всё! — возопил Авиналий Нилович. — Горе мне, охайнику и маловеру! Только теперь понимаю, с кем же я столкнулся, и кто предупреждал меня об опасности у моего порога! Да это же был… сам, сам! — и он раздул толстые рваные щёки, опустил палёные ресницы. — Послушай!

Похоже, тот не узнал молодого барина, да они и были едва знакомы. Но Дубровин спешил рассказать самое важное:

— Мой дом сгорел, но там должно было уцелеть послание самого Аввакума! Я по корысти, глупости и жадности своей не распорядился им правильно! Да и прочесть не смог, разобрать тайные знаки. И, только попав сюда, со дна пропасти и падения своего чудом сумел узреть истину! Ты слушай! Аввакум сообщает там, как простым смертным можно одолеть этого чёрного посланника! Умоляю, разыщи, найди! В моём доме! В моём сгоревшем доме! Я положил это послание в…

Купец не успел договорить — зеркало треснуло, и осыпалось блестящей изумрудной пыльцой.

«Что бы это значило? — подумал младший Солнцев-Засекин. — Почему он весь обожжён? Если я правильно понимаю эту жестокую Игру, то она даёт возможность говорить из мира мёртвых… Такое ощущение, что этот человек прорвался случайно, и ему попросту не дали сказать самое последнее и важное!»

— Ох уж мне это наследство Аввакума! — раздался хотя и опечаленный, но и с привычными надменно-издевательскими нотками голос Гвилума. Откуда тот говорил, вновь было не понять. — А ведь великий герцог имел благосклонность в своё время спуститься в темницу к этому неуёмному противленцу Аввакуму, сойти в заточение его, и давал руку, чтобы всё переменить, исправить. Но рука герцога осталась не просто пуста, Аввакум посмел плюнуть в неё! В руку, что тянулась к нему с добром и помощью! Впрочем, не о нём речь! Пусть теперь пребывает в тех чертогах, которые жаждал обрести всю жизнь.

Антон Силуанович читал книги по истории церковного раскола и хотя немного, но знал о протопопе Аввакуме, которого сожгли на костре за убеждения. Точнее, за то, что тот почитался в народе за безгрешного мученика и, нет-нет, а находил возможность даже из темницы передавать на волю свои записки-послания. Неужели мёртвый купец говорил сейчас об одной из них, и видимо, самой значимой, но до сей поры никому неизвестной?

«Есть завещание Аввакума, как победить сего тёмного посланника, и оно — в моём сгоревшем доме!» — вновь прозвучал голос, словно Авиналий Нилович из последних сил сумел прорваться к сознанию и донести эту фразу, прежде чем окончательно провалился, растаял в пучине мира, находящегося по другую сторону зеркал.

Не успел молодой барин осмотреться, как раздался новый — высокий, красивый, и до боли знакомый голос:

— Друг Антоний, ты ли это?

Так обратиться мог только он!

Он, главный зачинатель и вдохновитель их кружка вольнодумцев, красавец и романтик Саша Вигель! Рыжая девушка упоминала там, на городском вокзале, о нём. Даже показала их общее фото. Но, видимо, ошиблась, или не могла знать, когда говорила, что он жив.

— Ты? Ты! И тоже — из мира мёртвых?

— Друг Антоний, я умер сегодня ночью, вернее, с четверть часа назад, — и Саша Вигель предстал перед ним в отражении нового высокого зеркала. Блеснула золотая цепочка часов, синий ноготь надавил на кнопку, и откинулась крышка. Вигель посмотрел на циферблат, словно хотел удостовериться в точности, как давно его не стало. Пылинки по-прежнему кружили в свете косых лучей. — Да, я всё, отмучался… не успел ничего толком понять, осмотреться, как визири в тёмных колпаках сообщили мне, что, если поспешу, то успею сюда, увидеться и даже поговорить с тобой!

Саша Вигель в отражении был в изящном, подчёркивающем талию сюртуке — точно таком, как он всегда носил в Петербурге. Узкую длинную шею завершал галстук в крапинку с бусинкой-застёжкой. Щёлкнув крышкой и убрав часы, он протянул руку, чтобы пожать, и на истерзанном запястье висело тяжёлое железное кольцо, от которого тянулся и звенел обрывок цепи:

— Как видишь, не суждено нам с тобой отметить долгожданную встречу дружеским рукопожатием! Нет меня больше, сгинул на каторге. Пока ты почитывал книги и учил сельских ребят грамоте, я содрал руки, спину и душу на далёкой каменоломне, где царят холод и ветра!

— Саша, ты не можешь меня винить за то, что и как случилось со всеми нами… тогда! Я уцелел только по стечению обстоятельств. Рессора у…

— Да я понимаю, всё понимаю, — он помолчал, подняв глаза к свету, и стал на миг полупрозрачен. — Но удача улыбнулась почему-то лишь тебе одному!

— Лишь тебе одному! Лишь тебе! Одному! — раздался эхом сонм голосов. И, хотя звучали они одновременно и не в лад, но все вместе показались до боли знакомыми!

Мгновение — лучи высветили длинный ряд стоящих полукругом овальных зеркал. Из каждого внимательно, и, как показалось молодому барину, с усмешкой смотрели на него все сотоварищи из кружка вольнодумцев:

— Нас всех нет! — раздалось вновь. — Нас нет на свете! А ты — живёшь! — звучало то ли как осуждение, а то ли как приговор.

Саша Вигель скрестил руки на груди и захохотал, плечи вздрагивали. Это был он — но только внешне! Тот друг, которого знал и любил Антон Силуанович, даже в самые тёмные минуты оставался добродушным и светлым.

— Вас — нет! Вы все до единого — обман! — выкрикнул Антон Силуанович, попятившись и чуть согнув колени. Глаза блуждали по зеркалам, и все они смешались в мерцающую холодными бликами полусферу. — Тот, кто стоит на балконе, слышишь ли меня?! Они — не настоящие, я не верю! И как можно было сметь называть такое изуверство… Игрой?

— Ничуть! В Игре больше правды, чем в жизни! — оставив смех, Вигель тронул напомаженные, расчёсанные на пробор волосы. Другие молча и всё также оценивающе взирали с зеркал:

— Нравится тебе, или нет, друг Антоний, но следующее твоё испытание в Игре будет как раз!.. От нас! — спокойно сказал он. — Получив возможность быть здесь, мы хотим прояснить для себя, пожалуй, самое важное. По достоинству ли Судьба позволила тебе жить, а нам, таким же молодым, как и ты, — нет! Истинный ли ты был нам всем товарищ?

— Почему ты так говоришь!

— Потому что никто не имел права выжить!

«Выжить!» — подхватили холодные слова жгучие воздушные потоки подземелья, и унесли, подняв и тут же опустив полы одежды молодого барина.

— Впрочем, мы знаем, что ещё один член нашего братства избежал страшной участи! Прекрасная Игра поможет нам разобраться во всём, чтобы уйти в Вечность и не докучать её надоедливыми вопросами, — Вигель ударил в ладоши. — Фон дер Вице!

«Фон дер Вице!» — раздалось звуком падающих камней, словно кто-то приблизился, и крепкими ударами раскачал, пошатнул своды старинной шахты.

Саша вновь хлопнул в ладоши, и раздался звук, словно ударили в старинные литавры.

В шаге от Антона Силуановича засеребрился тонкий парок. Поднимаясь с шипением и отбрасывая искры, светлый дымок всё яснее обретал черты силуэта — некоего господина в заграничном платье. Вскоре тот проявился полностью — это был молодой человек, который вытаращил глаза от удивления. Он, конечно же, сразу узнал Солнцева-Засекина и побледнел, но, обернувшись к зеркалам, еле удержался на ногах:

— Ну здравствуй, приятель! Да, да, здравствуй! А ты не хвор, дорогой наш! Говорят, в Париже ныне стоят отменные погоды? — посыпались с неприятным шелестом голоса с зеркал, словно облупившаяся краска осыпалась с шершавой стенки.

Внезапно появившийся гость дрожал, кусая ноготь до крови, и бросался то к Антону Силуановичу, то отшатывался от него в сторону зеркал на полусогнутых ножках в полосатых, обтягивающих крупные ляжки штанишках.

— Как вы здесь? Где я?! Что за дурацкие такие шутки?! — он наконец извлёк палец, разомкнув розовые губы. По-детски зажмурился, потёр глаза кулаками. Не помогло — картина не поменялась. — Боже, боже! Но я ведь только что ехал в прекрасном экипаже, в не менее прекрасной компании, в прек, — он стал заговариваться. — По пре-прекрасной улице Вожирар!

— Да, мы знает, дорогой ты наш! Ты возымел желание побывать ныне в театре «Одеон»! Что там должны были давать — «Завтрак у Витгенштейна»? Кхе, кхе, недурно! — говорит монотонно Саша Вигель. — Ох, как он прекрасен, театр «Одеон», эта архитектурная жемчужина Парижа! Жаль только, никому из нас теперь уж никогда не суждено побывать там, увидеть великолепие его убранства, эти золотые полукруглые арки, ах! Но, поверь мне, здесь ничем не хуже, даже напротив, и зрителей — намного больше! И все они смотрят теперь на тебя!

Фон дер Вице задрал голову, но тут же опустил глаза.

— Вот именно, не стоит и вовсе обращать внимание на наших зрителей, иначе так недолго и сойти с ума, — продолжал Вигель, покачивая рукой с тяжёлым металлическим браслетом. — Главными твоими зрителями, а то точнее даже, и не зрителями вовсе, будем мы. Назовёмся мы совсем иначе…

Лица друзей на зеркалах замерцали, словно фонари, и, пульсируя, проявлялись то бледными гротескными изваяниями из гипса, то жёлтыми черепами. Вигель нацепил пенсне, и череп со стеклянным кругляшом на пустой тёмной глазнице заставил вздрогнуть даже Антона Силуановича, хотя тот и знал, что от злой Игры можно ждать любых метаморфоз.

— Итак, друг Антоний, раз выжили только вы двое, ты просто обязан сразиться за всех нас с этим предателем на дуэли! Да, да, именно он предал нас тогда, если ты ещё этого так и не уяснил! И назовёмся мы все сегодня никем иными, как секундантами! Мы будем хотя и безучастными, но всё же свидетелями этого столь долгожданного для нас события!

— Вы что? Господа?! Как можно? Да разве ж это не сон? Ведь я только что ехал! — вновь истерично произнёс фон дер Вице. — Как меня — сюда? Почему?

— Господин фон дер Вице, великодушно простите, что столь неучтиво выдернули вас из самого чрева Парижа. Видите ли, вам выпала большая честь — принять участие в Игре! И хотя здесь немало зрителей, но всё ж единицы из рождённых под луною когда-либо удостаивались присутствовать на ней! — это произнёс незримый Гвилум.

Тот, кому были обращены слова, вновь оступился, и поднял глаза к сводам.

— Если победите в честном открытом поединке соперника, то непременно возвернётесь, и ни водитель экипажа, ни даже милые фрейлины, спутницы ваши, не заметят вашей пропажи. Время, знаете ли, имеет обыкновение как сокращаться, так и растягиваться в пространстве, подобно велюру! Посмотрев прелюбопытнейшую, хотя в целом, конечно, бездарную постановку «Завтрака у Витгенштейна», вы отправитесь с прекрасными своими спутницами в Казино де Пари. И, уж поверьте моему тонкому, как у старой птицы, чутью, что нет, и не было ещё такого счастливчика на свете, кому так будет улыбаться Удача! Этой ночью вы сорвёте такой грандиозный куш, что сможете без труда приобрести хоть сам Сен-Жерменский дворец! Всё, о чём только мечтали, покидая когда-то неблагодарную лапотную Россию, в один миг ляжет к ногам вашим! Вы слышите меня? И всего-то надо, самая малость — сразить на дуэли господина Солнцева-Засекина! Признайтесь, ведь вы всегда относились к нему с пренебрежением, если не сказать точнее — с презрением! Впрочем, как и к другим вашим друзьям, что присутствуют ныне тут. Убить их, к большому сожалению, уже нет никакой возможности, впрочем, к их гибели вы и так имеете самое непосредственное отношение! Победить на дуэли — такая малость по сравнению с прекрасными, прекрасными перспективами! — последние слова отдались гулким эхом вороньего крика.

Испуг постепенно сменился на лице вон дер Вице уверенностью, а в глазах промелькнул едкий огонёк. Сон это всё, или нет, но ведь он и правда имел намерение сегодня после посещения театра сделать ставку-другую на рулетке! До этого всё не везло, а теперь — кто знает!

— Друг Антоний, срази предателя! — выдохнул с надеждой Саша Вигель, и, протерев, убрал пенсне. Лица всех друзей в зеркалах стали обычными, но всё же какого-то земляного, нездорового цвета.

Прогремели литавры и фанфары, и лучи высветили незримый до того тёмно-бордовый столик, в открытой коробке из красного дерева лежал, поблёскивая гранёными стволами, старинный парный комплект пистолетов.

— Произведение искусства — работа самого господина Жан Ле Пажа! — торжественно продолжал Гвилум. — В точности могу сказать — один из них был орудием, остановившим полёт фантазии величайшего поэта всех времён! Кто выберет именно этот славный роковой пистолет, несомненно, будет особенно удачлив! Верно ли я утверждаю, госпожа Джофранка?

Та, оставаясь тоже невидимой, ответила добродушным смехом, хотя в нём прозвучал холод.

— Я могу отказаться от дуэли? — спросил Антон Силуанович.

— Можете, сударь! — ответил вдруг фон дер Вице. — Вы — вполне! Но только я — буду стрелять! — и первым стремительно зашагал к столику.

— Смелее, друг Антоний, отомсти за нас! — сказал Вигель.

И младший Солнцев-Засекин подошёл к столику с противоположной стороны, и кончики пальцев ощупали тёплый бархат у рукоятки…

* * *

Еремей Силуанович, покинув комнату, вышел в правую дверь, и тоже, как младший брат, не упал, а оказался в тёмном глухом помещении. Вспыхнул свет, и также кружились и плавно оседали крупные серые пылинки.

И перед ним тоже предстали зеркала — но иные, зеленоватые, с холодным синим отблеском. Они стояли длинным рядом, их было много, даже очень — на глаз не сосчитать даже примерно:

— Знаю, знаю ваши мысли — хотите понять, что это за зеркала, и сколько же их? — раздался голос Пантелея, который проводил испытание Игры для этого участника. — Могу подсказать, мне совсем нетрудно оказать вам сию скромную услугу.

— Зачем мне это? — с недоверием произнёс лихоозёрский барин.

Пантелей будто и не обратил внимания на реплику:

— А их, тем временем, не сколько-нибудь, а ровно сто двенадцать! Вам о чём-нибудь говорит сия точная сумма? Сто двенадцать, любезный Еремей Силуанович! Сто двенадцать!

Барин посмотрел в сторону — показалось, там что-то шевельнулось.

Луч высветил упитанного полосатого кота с огромной мохнатой мордой. И он сжимал что-то в когтях — до боли знакомое, большое, из дорогой чёрной кожи…

Точно! Это же была она — его сокровенная «Книга мёртвых»! И в ней — не только имена всех ста двадцати замученных в пыточной, но и холодно-беспристрастное, подчас излишне скрупулёзное описание всех истязаний, мук, последних воззваний к милости и отчаянных просьб от жертв. Но ведь эта тетрадь всегда оставалась под замком, в его кабинете, и ни разу не доставалась, если Еремей Силуанович прежде не убедился, что дверь плотно заперта, а в доме нет посторонних! Как же она тогда попала в лапы этому отвратительному животному?

— Не беспокойтесь, милейший! Мои лапы — самые надёжные в мире, и что услышат сии мохнатые уши, не узнает никто! — промурлыкал он. — Но страшно и представить, что будет, если сии полные страшных откровений записи окажутся в распоряжении какого-нибудь верного государева служаки! Неподкупного, но грезящего при этом раскрытием такого громкого и невиданного доселе эпизода, чтобы быстро пойти по должностной лесенке вверх, вверх, — и Пантелей взмахнул лапой. — Прескверная перспектива, не так ли?

— Это что же, угроза?

— Увольте, какие могут быть угрозы! Я же дал честное слово кота, что буду могилой! Но, милейший Еремей Силуанович, неужели вы серьёзно имели основания полагать, что такие, ммм… деяния ваши никогда не обличат вас, не станут достоянием общества? А ведь они ужаснут, так ужаснут тысячи сердец, что слава о них улетит далеко за пределы сих заснеженных глухих краёв! Кто знает, может быть, вас ждёт и слава писателя, если когда найдётся смельчак-издатель, не у нас, так за границей страны нашей, решивший издать в печати сии подробности, писанные умильно, со вкусом, с солью да пряностями словесными.

«И зачем я только согласился ехать? Куда? Кому же я поверил?» — подумал он, и услышал продолжение плавной, словно течение ручейка, речи кота:

— Полагаете, зря согласились участвовать в Игре? О, не оскорбляйте даже и мыслями такими достопочтенных гостей, что взирают на вас прямо сейчас! Они-то знают о вас всю правду! Не переживайте только — для большинства из них сто двенадцать душ на душе — не груз, а песчинка. Уж простите за каламбур!

Пантелей помолчал, и спрятал куда-то «Книгу мёртвых»:

— Но, в целом, всё это теперь и не столь важно. Пришло время вашего испытания. Поверьте, оно такое простое — всего лишь заглянуть в эти зеркала! Вашему брату-сопернику выпало испытание куда сложнее, и это неспроста. Всегда труднее тому, кто слывёт хорошим человеком… Это ещё поспорить можно, какое бремя тяжелее нести. Впрочем, приоткрою маленькую тайну, скажем так, главную интригу испытания — зеркал будет на одно больше, сто тринадцать. Сто — и тринадцать. Обожаю эту последнюю цифру, мяу! Она просто великолепна!

Он помолчал:

— Поверьте, наш господин великий герцог изъявил желание вновь посетить сей мир, чтобы вновь поменять его к лучшему! В том числе попробовать как-то преобразить и вас, ведь мы даже и не спрашиваем, достойны вы того, или нет… Но, если сумеете добраться до этого заключительного, сто тринадцатого зеркала и заглянуть в него, вы навсегда станете иным!

— Да что за вздор! Немедленно укажите мне путь отсюда, пройдохи, мошенники! Как я только мог согласиться на это! Да надо было вас всех — на дыбу! Пощекотать мордашки щипчиками!

— Теперь, я смотрю, угрожаете — вы? — усмехнулся Пантелей, полизывая лапу и искоса глядя на Еремея Силуановича.

— Отдайте мне мою книгу и просто!..

— Поздно ты взялся торговаться! — услышал он за спиной до боли знакомый голос. Будто ветер донёс отзвуки прошлого — того, что ушло назад на добрых двадцать-тридцать лет!

Он обернулся — одно из зеркал стало ближе, и лицом к лицу, глаза в глаза из пыли времён предстал Влас Брязга! Это был его компаньон из той давней поры, когда старший Солнцев-Засекин только вступил в наследство и стал сколачивать и постепенно преумножать свой достаток, обретая власть над серым заштатным Лихоозёрском. Влас оказал ему так много неоценимых услуг на первых шагах этого пути! Сметливый и изворотливый, способный легко обвести вокруг пальца кого угодно, Брязга приносил пользу день ото дня. Но в один из вечеров, подсчитывая барыши, молодой ещё тогда Еремей Силуанович заметил нехватку! Не сказать, чтобы уж большую — поначалу и не обнаружишь прореху в доходах. Выходит, нашёл едва видную лазеечку этот наглец, как поживиться сверх меры!

В ярости призвал он тогда Власа Брязгу к ответу. Признайся бы он тогда, а того более — покайся со слезами на коленях перед барином, возверни всё и с лихвой, что оторвал в свою пользу не по закону — и не было бы тогда ста двенадцати записей в «Книге мёртвых». Но хитрец, не моргая, божился на иконы, а глаза смеялись…

Перестали они смеяться, когда хлынули из них кровавые слёзы. Стал Брязга первым из тех, кто отправился в мир иной под пытками лихоозёрского богача. И вот теперь вновь эти глаза бесстыжие — и такие же хитрые, поблёскивали с той стороны зеленоватого холодного зеркала.

«Я же сломал тебя тогда, во время пытки, что ж теперь зыркаешь так надменно, гадина!» — подумал он, и услышал:

— Пришло время мне задавать вопросы, а тебе — отвечать под пыткой! Поменяемся, братец, с тобой местечками! Смотри, смотри, и слушай меня, Власку Брязгу! Ты не меня, ты себя тогда убил! Когда я умирал, ты такой прилив силищи получил от тьмы, что навсегда попал в лапы этой сладкой кровавой сласти! Жить без неё больше не мог! Да ты не жил более! Не жил!

Еремей Силуанович сжал кулаки, и пока молчал, слушая и всё более свирепея:

— Когда я дух испустил, ты и завёл свою страшную книгу! Если открыть её с первой страницы, там первые листы-то выдернуты! Ведь то были записи наших с тобой дел общих, расчётов. Ты их порвал, и начал всё заново! Один! С кровавого листа, вписав в него первым меня! Так? Так! Что же ты молчишь, нас же слушают тысячи!

Солнцев-Засекин ещё крепче сдавил кулаки.

— Раз молчишь, так я продолжу. Я расскажу то, о чём ты сам пытаешься все эти годы не думать. Почему ты стал мучить и сводить на тот свет остальных? Испытав сладость, погубив меня, ты захотел повторить её вновь! И всё бы ничего, но без этой радости зверства ты был пуст, хмур, и тебя донимала хандра и невиданные головные боли! Но то не голова твоя окаянная болела, а душа ныла! И, чтобы лечить её, ты решил и дальше, дальше бросать её в страшную пучину огненную! Ничто, ничто не могло унять болей сих, кроме как очередная невинная жертвушка. И чем невинней, тем слаще и длительнее упивался ты с трясущимися пальцами и нервной дрожью её горькими муками!

Не смог сдержать гнев Еремей Силуанович — и ударил с размаху в отражение, прямо в переносицу, промеж смеющихся глаз. Зеркало разлетелось осколками. Барин, тяжело дыша, посмотрел на свой огромный кулачище — острые крупинки вцепились в бледную и туго натянутую от напряжения кожу на костяшках, вокруг них заалели капельки.

— А потом уж был я! — новое зеркало само собою тут же передвинулось на смену разбитому, и голос нельзя было спутать — он принадлежал Кондрашке — доставшемуся по службе ещё от отца приказчику. Тогда, ещё с первых дней, он не понравился Еремею Силуановичу. Терпел он и этого плута недолго — через полгода нашёлся повод исчезать его в подвале.

Теперь он смотрел одним глазом, а второй болтался белым окровавленным шариком на тонкой красной ниточке.

— С меня ты начал обустройство пыточной, основательно подойдя к приобретению щипцов, зажимов, дыбы и…

Новый удар, и стекло разлетелось вдребезги. Один — самый крупный осколок, со звоном отлетел к ногам, и в его отражении всё также болтался несчастный висячий глаз.

— Зажимы разные, кольца с иголками были наготове к моменту, когда ты убивал нас! — теперь говорили братья-близнецы конюхи. Они выросли крупными фигурами в очередном гладком зеркале, стоя мощными плечами рядом и не умещаясь полностью в отражении. С близнецами пришлось провозиться до первых петухов, и ему особенно тогда нравилось, как долго те — такие крепкие, молодые, не спешили испустить дух. Да, тогда он и решил, что нужно иметь побольше инструментов — двух-трёх предметов для его фантазии совсем уж не хватало.

— Да, такая уж у тебя, барин, была пытливая забота — довести одного из нас до полусмерти, и приструнить пыл, как кобылу на скаку, чтобы приняться за другого. И обливал водою, приводил в чувство то одного, то другого, чтобы мы видели попеременно, что ты сначала с одним, а потом и с другим из нас выделываешь!

— И тогда впервые барин задумался про то, что надо бы место для схоронения нас сыскать! — добавил молчавший до этого с насупленным лицом второй брат и утёр нос. Сморкнул кровью, и с отупением уставился на алую ручищу. — Куда-то ж надо было нас, таких здоровенных, издумать деть!

Вновь удар, звон, и кулаки Еремея Силуановича саднили, превращаясь постепенно в два красных, со взбученной кожей шара.

— А вот таких, как я, было уж много! — это говорил косматый круглолицый ямщик в темноватой мятой поддёвке. — Нас, людей случайных для вашенских мест, вы-то особливо жаловали! Пропал человек — так что ж не списать на разбой али ещё на что? Никто же на вас, почтенного человека, благотворителя храмов и прочих мест богоугодных, и не подумает! Да как и можно! Подумать только — грех! А сыск-то — и тот вами весь пригрет и куплен! Искали меня, искали нехотя и недолго, да и бросили, чего уж там — мал человек, и память об оном, стало быть, коротка.

— А на вас и не подумают! — билось стекло, и каждый новый гость из мира мёртвых вторил и вторил эту фразу.

Еремей Силуанович уж и сбился со счёту, орудуя кулаками, а перед ним шла страшным потоком тёмная полоса его прошлого. Он терял силы, стонал от боли, но бил и бил ручищами зеркала, уже и не вслушиваясь, кто и что хотел ему донести.

— Что ж вы не даёте права голоса тем из Мира Теней, кто так ждал и надеялся молвить его по правилам Игры! — вступился Пантелей, похохатывая и мурлыча. А кулаки барина всё больше становились похожи на испещрённое блестящими крупинками месиво. Осколки летели в лицо, рассекая шею, щёки, и из брови на глаза, словно пот, текла кровь. А мертвецы едва успевали что-то сказать, как молкли на полуслове, безуспешно пытаясь продолжить фразу предшественника.

— Схоронены у пруда барского, как соба…

— Как собаки, без отпевани…

— Родные сбились…

— Искать нас!

— У пруда места уж не было! Где коровы мочатся, там возлежу ныне!

Тяжело дыша, Еремей Силуанович упал на колени и сжал волосы, сделав их бордово-влажными.

Наступило затишье, как перед грозой.

Он не знал, что перед ним — сто двенадцатое зеркало. Иначе бы догадался, кто смотрит сейчас с него!..

В отражении предпоследнего зеркала была та единственная, кто не обратился в эту минуту к нему с упрёком. Несмотря ни на что… Это жена его Авдотья.

Она не была последней, кого тот отправил в мир иной по хронологии страшного времени — по злому умыслу создателей Игры оставили её почти у самого края. Да и смерть её отличалась, с ней вышло совсем иначе, как с другими. Он ведь… не хотел этого! Получилось само, в гневе.

Подовом стала ревность к драгуну, что имел неосторожность побывать в их краях проездом — и заехал в дом их с визитом вежливости, как это называется. Только визит тот был не единичный, повторяться начал из вечера в вечер под разными благовидными предлогами, и заподозрил Еремей Силуанович — только лишь допустил в сердце подозрение об измене! Но искра эта, попав, словно на сухую ветошь, вспыхнула так, что не нашлось сил управиться с диким всепожирающим пожаром!

Ему хотелось только узнать правду, чуть припугнув супругу! Но, когда кольца сомкнулись на запястьях Авдотьи в подвале, всё пошло… как и всегда.

— Мне нужна была… лишь правда, — подняв глаза и всё также стоя на коленях, произнёс он.

А жена стояла, скрестив обезображенные руки с тёмными кровоподтёками от оков, и плакала. А когда она опустила лицо, и подняла его вновь, то из зеркала взирал уже тот ненавистный усатый драгун!

— Ты-то, гадина, здесь почему! Ведь я! — взвыл барин. Столько сил он потратил, чтобы разыскать его, но не сумел — этот наглец умело замёл следы.

— Я погиб позже, как и положено — на поле брани! — ответил тот, и щёлкнул языком. — Только уж зря ты так — и такую жёнушку! Я же к ней так и не!.. Хотя ты и прав — я имел на то определённое вознамерение…

Еремей Силуанович разнёс сто двенадцатое зеркало…

— Что ж, неплохо, совсем даже и неплохо справились! — присвистнул и беззвучно похлопал лапами Пантелей, перепрыгивая осколки. — Вот только, сударь, кто же после вас убираться здесь будет! В шахтах, знаете ли, баре не живут, прислуги тут нет! Впрочем, мы же ещё и не закончили! Это ещё не всё!

— Как же! Больше не может быть! Не может! — взвыл лихоозёрский хозяин.

— Сто тринадцатая смертушка просто ещё не наступила, но коса уж занесена, и вряд ли Судьбе будет угодно что-то поправить. Хотя, покуда жив человек, не оборвана дорожка, всё может случиться, — он помолчал, взмахнув хвостом и ловко подняв к морде то одну, то другую нижнюю лапу. — И дорожка эта хотя и короткая, маленькая, узенькая, зато — самая чистенькая!

Еремей Силуанович, опустив руки, силился понять, о ком идёт речь, но мысли бились, словно сонные мухи о туловище дохлой коровы, и он никак не мог уловить смысла холодных беспощадных намёков.

— Вы соизволили ныне уехать сюда, надеясь получить горы золотые, а самое главное сокровище ваше… впрочем, ни к чему теперь слова!

И вот перед барином, всё также стоящем на коленях, предстало последнее, сто тринадцатое, самое маленькое запотелое зеркальце. Точно такое, как висело в комнате у дочки — детское, с ажурной ласковой ковкой работы редкого мастерства! Сначала маленькая ладошка протёрла его по ту сторону, и появилось личико.

Еремей Силунович взвыл — лицо дочери, его милейшего, самого дорого и единственного человечка на свете, что дарил лучи света в его беспросветную жизнь, предстало перед ним!

— Аришечка, дочечка, нет!

Она, она смотрела на его, и личико всё было в синяках и кровоподтёках.

— Папочка, где ты? Помоги! — и она протянула ладошки. — Ты не поцеловал меня перед сном, и я побежала искать тебя! Увидела, как ты садишься и уезжаешь на таком большом страшном экипаже! И я!

— Открыла дверь на балконе и бросилась вниз! — добавил за неё, выдохнув с нотками сожаления, Пантелей. — Никто не уследил — все ваши люди, любезный господин, в это время были внизу, ещё не отошли, так сказать, от плотной народной осады вашего крепкого неприступного особняка. Никто и не вспомнил, эх, не подумал даже о девочке! И, в первую руку, вы, барин, не вспомнили! Горы золотые, горы золотые! — фальшиво замурлыкал подобие песенки кот.

Еремей Силуанович поднялся, схватил окровавленными ручищами зеркальце, поднёс к лицу и поцеловал. Оно запотело — то ли от его неровного дыхания, то ли потому, что собиралось явить иное отражение. И оно появилось. Двор, его особняк, ночь, темнота и девочка в атласном платье пытается ползти, но не может, тянет и тонко зовёт на помощь.

Что-то ударило — словно пошатнулись своды старой шахты.

Барин выронил зеркальце, и оно тоже разбилось, как и все остальные. На осколки капали слёзы. Впервые за эти годы плакал он сам.

— Ариша! — ревел он. — Ариша, нет! Помогите, ну что же, помогите же ей кто-нибудь! Ещё ведь не поздно!

Пантелей смотрел на него, вновь обернувшись старым слугою рода Солнцевых-Засекиных. Чуть приподняв нос, он смотрел выше Еремея Силуановича, и в его глазах отражались огоньки — то сияли взволнованные блики лиц зрителей Игры.

— Вы прошли испытание, — выдохнул Пантелей, и ушёл. Шаги удалялись, и хруст осколков, по которым ступали истоптанные ботинки, становился всё тише.

Их сменил новый удар по своду старой шахты. Камни полетели вниз, но Еремей Силуанович не поднимал головы. Слёзы текли и текли, поблёскивая на ажурном обрамлении маленького разбитого зеркальца.

* * *

Охотник, привыкший настигать жертву, сам теперь оказался на её месте. Фока замер, не дыша, у валуна, и это была не засада, а укрытие, притом ненадёжное. Одно только давало надежду — чумной Залман совсем уж потерял ориентиры. Аптекарь сделал ещё один выстрел, пуля просвистела в другой стороне, будто он и не заметил, куда прыгнул Зверолов.

«Сколько же у него патронов теперь осталось?» — пронеслась самая важная мысль. Знать бы ответ — и можно тогда действовать решительнее. — Три? Всё равно достаточно, чтобы расстрелять меня в упор!»

Охотник распрямил плечи и чуть привстал, чтобы понять, где противник, и чем он занят, но тут же пуля сорвала и отбросила лисью шапку.

«Вполне себе меток этот чертяка! Всё видит, всё слышит! Даром, что в дурмане!» — Фока задышал чаще, стараясь совладать с паникой, которая предательски накрывала его, словно ловчей сетью.

— Ах, вот ты где прячешься, басурманин! Ничего, сейчас!

Шаги приближались, похрустывал снег.

«Как же быть? — Фока хотел, но никак не мог отважиться хоть на какое-то действие. Беда была в том, что Зверолов вновь терял чувство времени, выпадал из него — и как раз в столь роковую минуту, когда нужно было решиться — на прыжок, ловкий трюк, на что угодно! Но оставаться за валуном больше было нельзя.

Шаги — аккуратные, тихие, похрустывание снега, всё ближе, ближе и ближе. Вот сейчас Залман обогнёт этот камень, наведёт ствол прямо в макушку, и…

— Что за зара… Зараза! Да ых! — внезапный выкрик оборвал тяжесть дрёмы, Зверолов сделал выпад в сторону, и, встав на четвереньки, как готовая к прыжку охотничья собака, увидел противника.

Залман по-прежнему сжимал в одной руке револьвер, и ствол поблёскивал при каждом движении. Другой он судорожно тряс, пытаясь сбить крепко вцепившуюся в рукав шубы лисицу. Пушистый хвост мотался, подобно маятнику, мелькали огоньки отчаянных тёмно-красных глаз.

— Ах ты бешеная зараза, я тебя! — хрипел Залман.

— Алисафья, нет! Зачем ты вступилась! Удирай отсюда, сейчас же! — прокричал испуганно Фока. Аптекарь тем временем выронил револьвер, попытался нащупать его в снегу, но тут же распрямился. Схватив за холку лисицу, опустил пальцы ниже и сжал горло. Та, не выдержав грубой силы, ослабила челюсти, тут же сорвалась, и, сделав сальто, кинулась рыжим мячиком в сторону закрытого входа в шахту.

Залман — и откуда только у него было столько решительности и скорости в действиях — нащупал револьвер в снегу, и, взведя курок, прицелился.

Короткий миг растянулся для охотника на минуту, и он использовал последние силы. Знал, что после этого рывка может и не подняться; смерть, и того хуже её — неисполнение Долга и бесславие ждали его впереди, но Зверолов не мог поставить на чашу весов своего сердца что-либо ценнее, чем сестра. Потому он так и ругал её за то, что пришла — потерять её было самым страшным, что могло случиться.

Прежде чем Залман успел нажать на курок, Фока набросился сзади, и обхватил ружьём его шею. Сдавил что есть мочи, и с криком поднял воспалённые глаза к бескрайнему звёздному небу. Аптекарь всплеснул руками, револьвер бессильно выпал.

Охотник давил и давил, ожидая, что вот-вот раздастся хруст сломавшейся шеи, но вместо этого хрустнуло что-то другое: огромное, и притом рядом. И лишь боковым зрением он сумел заметить, как на них летит, накрывая тьмой огромная разлапистая сосна.

Фока упал под весом, и, едва оставаясь в сознании, чувствовал, как острые хвоинки колют лицо. Алисафья, стоя на коленях, мерцала поодаль, возвращаясь к человеческому обличию. А, когда распрямилась, с ужасом подняла глаза на огромную тень.

Разметав вековые деревья на пути, ко входу в шахту устремился громадный пущевик. Мычал, поднимая поросшие мхом веки, и в его слепых старческих глазах девушка виделась с высоты лишь маленькой рыжей точкой. Но филин на его плече прекрасно различал округу, пронизывая её оранжевыми огоньками. И он расправил седые крылья, пронзив бескрайние просторы грозным птичьим призывом.

Лес — глухой, промёрзший, молчаливо внимал этому воплю…

Глава двадцатая

«Стреляй же, друг Антоний»!

Если бы в пору юности сказал кто-то, что ему, Антону Силуановичу уготовано будет сражаться на дуэли, сердце бы тогда возликовало! Дуэль! Всё замирало когда-то в нём от одного только слова этого, манящего опасностью, запретностью и геройством! Ещё бы, ведь ничто иное, как бурливая и бездумная романтичность, жажда правды, а главное — стремление сражаться и даже погибнуть за неё, привели его когда-то, пылкого и неокрепшего, в столичный кружок вольнодумцев…

Дуэлями он грезил всегда! Поэты — великие светочи русского слова, что сложили в дуэлях головы свои за высокие идеалы, отстаивая честь и достоинство, были для него светлыми образами, почти святыми. Лишь представлял, что услышит заветную команду «Сходитесь!» или любую другую, общепринятую по дуэльному кодексу, сердце замирало от сладкой щемящей дрожи!

Разве мог молодой барин знать, что нелепой мечте юности суждено будет сбыться… и вот так — холодной и бездушной зимою, непроглядной ночью, в глубине заброшенной шахты, да ещё в окружении холодных сущностей из Мира Теней… И что сражаться ему придётся с человеком, которому не раз в прошлом доверял тайны, открывал душу, в том числе и о желании бросить или принять вызов на дуэли… Что фон дер Вице, которому когда-то доверял больше, чем себе, станет его противником, а секундантами — ушедшие в мир иной соратники по их тайному кружку. И тысячи огней — душ из тьмы истории человеческой, тоже окажутся при этом свидетелями…

Да, фон дер Вице оказался предателем, достойным пули. Но всё же не такой дуэлью грезил он когда-то, и теперь ругал себя за беспечные мечты юности. Пальцы тем временем, скользнув по мягкому бархату подкладки, ощутили прохладу массивной, украшенной причудливыми вензелями рукоятки. Он взял пистолет вторым — фон дер Вице опередил его, оставив без выбора.

«В точности могу сказать — один из них был орудием, остановившим полёт фантазии величайшего поэта всех времён! — вновь прозвучали в сознании слова Гвилума. — Кто выберет именно этот славный пистолет, несомненно, будет особенно удачлив!»

Антон Силуанович посмотрел на доставшийся ему пистолет, будто взвесил его в ладони, чуть ослабив хватку. Нет, он не вызывал отторжения, не отдавал холодом и мраком убийства; значит, не ему досталось то самое роковое оружие, прервавшее полёт души мастера слова…

Это и радовало, и наводило тоску одновременно.

— Итак, господа, если вы готовы… прошу! — прозвучал спокойный, и, как показалось молодому барину, подчёркнуто безучастный голос Саши Вигеля. Видимо он так же, как и друзья на зеркальных отражениях, вошёл в свою главную роль Игры. — Как главный секундант считаю необходимым напомнить вам некоторые правила, нарушение которых недопустимо и ведёт к поражению без шанса покинуть живым это великое место!

Он помолчал, оба дуэлянта посмотрели на зеркало. Фон дер Вице — с нездоровым, нервным восхищением, а Антон Силуанович — потухшим и беспристрастным взором; видимо, он уже принял для себя какое-то решение и знал, каким итогом обернётся для него эта стычка на пистолетах.

Саша Вигель, выждав многозначительную паузу, продолжил:

— Итак, господа, стрелять на ходу недопустимо. Если кто-то из вас окажется ранен, то получит возможность воспроизвести ответный выстрел, подойдя для этого вплотную к барьеру, коим выступит…

Он указал рукой на столик, и глаза блеснули в отражении. Саша говорил ещё что-то о правилах, но младший Солнцев-Засекин уже не улавливал смысла. Донеслась лишь заключительная фраза:

— И помните, мы, секунданты, имеем право в любой момент остановить дуэль, и принять решение о победе того или иного соперника. Для проигравшего это будет означать только одно — смерть! Такое может произойти, если мы уличим кого-то из вас в бесчестном поступке по отношению к противнику… Уверяю, хотя у нас и есть собственная позиция, никому из вас мы не станем отдавать какого-либо предпочтения. Всё будет предельно честно. Стрелять вы будете с сорока шагов, иными словами, каждый сделает по двадцать от барьера. Итак, даю команду — «Разойтись!»

Они ещё некоторое время постояли около столика, глядя друг другу в глаза. Фон дер Вице ухмыльнулся, Антон Силуанович опустил плечи и вздохнул. Он развернулся, и стал размеренно отсчитывать шаги. С каждым новым ударом каблука о холодный звонкий пол тревожнее билось и сердце. Нет, он вовсе не терял самообладания, да и трусость никогда не была свойством его чистого характера, но тьма — именно она повесила тени своих огромных крыл над его ссутулившейся спиной. И властвовала теперь, готовя к тому, что жить осталось только, только…

Шестой, седьмой, восьмой…

Он знал, что на двадцатом фон дер Вице развернётся, и после команды точным попаданием в сердце сразит его. В этом не могло быть никаких сомнений. Тот всегда имел жгучий нрав, и только высокое дворянское происхождение и связи каждый раз помогали ему избежать наказания за участие в дуэлях. Для Антона Силуановича это было первое, и, скорее всего, последнее сражение один-на-один, а сколько их было за плечами этого светского проказника и мота? Да, тот наверняка выстрелит первым, как только прозвучит команда…

Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый…

Фон дер Вице — прекрасный стрелок, такой не может промахнуться. Тем более не здесь и не сейчас! Да ещё, вероятнее всего, с роковым пистолетом в ладони, который уже остановил биение одного великого чистого сердца…

Семнадцатый, восемнадцатый…

И тут перед взором предстала она — прекрасная рыжая девушка, вспыхнули во мраке, как малахиты, её глаза. Алисафья! Неслыханное ранее чудесное имя! Имя имён! Оно прозвучало в голове, как раскат грома, после которого землю окутывает свежесть летнего предгрозья! От видения тонких черт её лица что-то вмиг поменялось, преобразилось в душе Антона Силуановича! Обернувшись вмиг рыжей лисицей, она пушистыми, но с острыми коготками лапками разогнала чёрных птиц над его опущенной, полной сомнений головой. Прогнала тёмные думы, бессилие и мрак обречённости.

Но от решения своего — как поступить, даже чудесный рыжий всплеск этот не сдвинул его ни на вершок.

— Господа, вы сделали двадцать шагов, стойте! Повернитесь! — скомандовал Вигель, голос друга вырвал молодого барина из оцепенения.

Он подчинился ему, и, развернувшись на каблуках, поднял полные решимости глаза на противника.

* * *

Если бы кто-то из тех, кто прежде знал лихоозёрского барина, всегда похожего на разъярённого медведя, увидел его в эту минуту, то не признал бы в этом стоящем на коленях человеке грозу и хозяина северных краёв. Да чтобы он, не ведающий жалости и сострадания, алчный и утерявший любые достоинства человеческие, пал ниц и рыдал, закрыв лицо красными ручищами? Нет, такой картины не мог представить никто не только из мира живых, но и тем более из мира теней, куда этот изверг свёл столько душ, что число их ведомо лишь благодаря холодному изуверскому подсчёту в «Книге мёртвых».

Огоньки на высоком своде шахты сделались тусклыми, будто и тысячам зрителей стало то ли неловко, то ли скучно наблюдать эту чрезмерно затянувшуюся картину. Пантелей давно ушёл, и почему-то никто не явился ему на смену. Игра словно бы остановилась, или оказалась поставленной на паузу, а может даже окончилась проигрышем для одного из участников, которому до этого, похоже, уже не было никакого дела. Угрюмая тёмная шахта молчала, словно вновь стала прежней — пустой, выстывшей, двумя столетьями как заброшенной.

Еремей Силуанович и сам не знал, сколько времени постоял вот так, словно грешник в пустом лесной часовенке на покаянной молитве. Но затем всё же поднялся с хрустом в коленях, тяжело и угрюмо осмотрелся. Утёрся рукавом, размазав по пунцовой физиономии и рваной бороде кровь, пыль и слёзы. Да, слёзы — они выступили на его глазах впервые, должно быть, со времён младенчества. Повесив плечи, барин вздохнул, и побрёл наугад, не ведая, зачем и куда.

А тишина тем временем сгущалась, мрачнела, её нарушали разве что неизменное покапывание воды и тревожный писк летучих мышей, забившихся по углам от непривычного света огней. Он не обратил внимание, что идёт по становящейся всё уже тёмной штольне уже около четверти часа, и на пути миновал несколько развилок, которые тускло освещались огоньками факелов. Чем глубже уходил лихоозёрских барин, тем меньше их горело по бокам. Его крупный силуэт таял, терялся во тьме.

Наконец, в пульсирующем сумраке он задел носком что-то и повалился вперёд, крепко ударившись лбом. Придя в себя, увидел перед глазами пляшущие искры. Попытался нащупать ладонями пол, и ухватился за холодные рельсы. Видимо, это была какая-то узкоколейка, по которой строители шахты вывозили камни и грунт, или ещё что-то. В любом случае она должна вести куда-то, и, если ещё осталась во всём этом хоть капелька здравого смысла, — то к выходу.

Барин подумал, что ещё сутки не минули с тех пор, как предвкушал, что заимеет это проклятое место, ужасную старинную шахту в собственность! Как бережно держал в руках историческую бумагу, дающую ему право на неё! Теперь же всё обернулось иначе — шахта, пустив его в самое чрево, всецело владела им.

— Да будь же ты проклята со всеми, кто затянул меня сюда! — с трудом поднявшись на локтях, выкрикнул он. Прислушался к далёкому эху голоса, которое тут же вернулось страшным ответом. Кто-то злостно пошатнул своды, и на спину посыпались труха и мелкие камни.

Он поднялся и, помотав головой, снова зашагал вперёд, в тёмную глубину. Поминутно останавливался и нащупывал ногами под собой узкоколейку. Барин как будто шёл по бесконечному кишечнику огромного животного, и чрево шахты словно расширялось, проталкивая его, как пищу, всё дальше и дальше, и Еремей Солнцев-Засекин, безжалостный гроза северных лесов, становился подобным мелкой хлебной крошке.

И вот перед ним появилась очередная — трудно было уже сказать, какая по счёту, развилка. Благодаря одному-единственному факелу он различил, по какому из направлений сворачивают покрытые пылью и ржавичиной рельсы. Когда Еремей Силуанович прошёл ещё сколько-то — по его представлению, не меньше часа, хотя счёт времени он потерял, — то понял, что дальше идти смысла нет. Если повернуться и попробовать снова вернуться к месту, где проходило отвратительное испытание с зеркалами, он при всём желании не сумеет уже его отыскать. Да и сил вернуться не хватит. Ноги налились тяжестью, нестерпимо захотелось просто повалиться и дышать, дышать… Пока и дыхание не остановится вовсе.

Упав на колени, попробовал проползти хоть сколько-то вперёд, и это спасло его. Еремей Силуанович нащупал, что рельсы оборвались, а за ними… не было ничего. Вспыхнули огоньки и, жмурясь, он увидел, что дополз… до пропасти. Как такое могло быть? Неужели вагонетки когда-то шли сюда, чтобы оборваться и упасть в неведомую даль… Барин пригляделся — нет, шагах в тридцати-сорока после обрыва вновь начиналась узкоколейка. Видимо, произошёл обвал, кажется, именно его он и слышал, когда брёл сюда…

Где же он? И как найти выход? Кажется, этот Гвилум говорил что-то об этом в его доме? Про путь к золоту ведь была же речь!

«Ответ на этот вопрос, конечно же, имеется, и точный. И находится он… Точнее, висит на стене в имении вашего родного братца».

Эти слова вспыхнули в памяти. Но что же они, проклятые, могли означать, понять было невозможно и теперь…

— Эй, кто-нибудь! — выкрикнул Еремей Силуанович, выставив вперёд влажные ручищи.

— …нибууудь! — отозвалось эхо.

— Слышите меня! Я сдаюсь! Сдаюсь, черти бы вас всех побрали!

— …брааали!

И никакого ответа. Но кто-то же зажёг эти огни, чтобы стало хоть немного, но видно? Зачем?

Еремей Силуанович ещё долго звал — то ли его никто не слышал, то ли выдержка у этих извергов — зачинателей Игры, была железная, однако он плюнул в бездну, сев на краю и свесив массивные ноги.

Посмотрел вниз, и ему показалось, что бездна тоже изучает его. Она не показалась ни злой, ни пугающей. Наоборот, поманила пульсирующей теплотой, словно огромная нагретая постель. Приятно, баюкая, звала и звала сделать всего лишь одно действие — чуть качнуться вперёд, и сорваться. Полететь, полететь ногами вперёд…

«Иди сюда! Иди ко мне! — будто звал приятный шелестящий голосок из пучины. — Лети же ко мне! Я дам тебе упокоение и кров! Ты их заслужил! Отдохни! Здесь так хорошо, так хорошо!»

«Шо-шо-шо», — звенело в ушах, и Еремей Силуанович закрыл их ладонями. Не помогло. Голос манил, пробиваясь к душе.

И он уже, теряя самообладание, заелозил огромным своим задом, пыль и камушки посыпались с тихим шорохом вниз, но в последний миг закрыл глаза. И увидел со стороны будто, как лежит на покрытом янтарного цвета наростами дне. А над ним плачет Ариша. Он — внизу, и она — там, а теперь поднимает своё белое личико из пропасти и смотрит вверх, отмахивая, отбивая шепчущее наваждение.

— Нет! Нет! — выкрикнул Еремей Силуанович, и дал себе крепкую оплеуху. Это помогло отогнать тугую зовущую хмарь.

Огляделся — всё та же тишина, он — на краю обрыва, и никого рядом. Звать, видимо, бесполезно, ноги увели его в такую глубь, что сюда не захочет спустится никто из свиты этого чёрного герцога… Но, как бы то ни было, барин обрадовался бы сейчас хоть кому-то, даже какой-нибудь нелепой чёрной твари, которая может обитать в этом полусумраке. Лишь бы эта тварь понимала русскую речь и сумела хоть как-то объяснить-указать ему дорогу назад.

И вновь вспомнил личико Ариши, белоснежные кудри, любимый её заводной паровозик, который запускали они в детской комнате… вместе с ним. В такие минуты он сам забывался, становясь другим. Тёплым, даже — нежным, таким, каким не знал его никто, кроме дочери. Теперь же Еремей Силуанович понял, что где-то глубоко-глубоко на дне его искорёженного естества есть ещё один… он. И, кто знает, может быть, этот он — единственный настоящий. Способный на любовь, внимание, прощение — способный решительно на всё, если его ведёт вперёд лучик по имени Ариша.

И Ариша сейчас будто бы была рядом, хотела обхватить ладошкой его большой окровавленный палец, и вывести из тьмы.

Но где же, где она, чудная, славная? Её не было. Аришечка лежала сейчас на снегу под окнами особняка, и из последних сил молила о помощи. А его, злого барина, страсть к наживе довела до бесславного обрыва и пропасти…

Аришечка… и вновь откуда-то эти слёзы, хлынули потоком, размывая пот и грязь, нестерпимо защипали глаза. Рука сама собой устремилась в карман, но вместо платка Еремей Силуанович достал нечто иное — сам сначала не понял, что это, и как попало к нему?

Но, поднеся прямоугольную плотную карточку к самому носу, округлил глаза. Буквы «Оберъ-камергеръ Гвилумъ, Вестовой Хаоса» вспыхнули фиолетового-розовыми огоньками.

Визитка! Её всучил этот самый чёрный, когда был у него в полдень!

«Даёт возможность связаться со мной. Если я буду нужен вашей милости, и захотите передать что-либо моему господину, просто соизвольте взять в руки сию визитку, — вновь отдалённым эхом прозвучали в памяти слова. — Потрите чуть, и в скорости, как только позволят мне обстоятельства, я непременно окажусь к вашим услугам…»

Еремей Силуанович потёр визитку большим шершавым пальцем, оставляя на ней бурые разводы.

— Вы, кажется, звали меня, милейший? — из дымки, что образовалась в тот же миг и растворилась без следа, появился горбун. Он так же, как и барин, сидел рядом на краю пропасти, и хвост фрака стелился за его спиной, словно тёмная ковровая дорожка. — Чем могу быть полезен?

Барин опустил глаза и увидел, что вместо ног неожиданный пришелец болтает когтистыми лапами. Да и лицо обратилось тёмной птичьей физиономией с серым острым клювом.

— Передай хозяину своему, мне не нужно ни его золота, ни тем более продолжения этой ужасной Игры! — Гвилум, услышав это, усмехнулся, глядя в бездну. — Просто… укажите мне, как побыстрее покинуть это гадкое место, или, того лучше, если сие только возможно… я готов навеки сгинуть здесь, если вы пообещаете, что спасёте мою Аришу! — он помолчал, не услышав ответа. Подумал, что от него ждут чего-то ещё. — Я готов ради её спасения пожертвовать всем — забирайте мой особняк, слуг, все сбережения! Да что же ты молчишь, чёрный пень! Я говорю, что жизнь готов за неё отдать!

Гвилум цокнул языком:

— Наш господин приходит в сей мир всегда с добром, всегда — с дарами, но сам никогда не принимает ничего. Потому что он самодостаточен, и у него есть всё на правах хозяина. Даже подношения от чистого сердца ему ни к чему, — и сделал паузу. — А уж тем более… ваше сердце нечисто, а богатство нажито исключительно кровью и муками невинных. Всё, всё, как видите, обнажила великая Игра!

Удар по своду прервал его речь.

— Эх, расшалился старичок-лесовичок не на шутку! Что ж он так лупит-то, старый глухарь! — покачал головой ворон. — А раз так, времени и правда почти не осталось!

— Так вы поможете… мне? Точнее, Арише?

— О, это будет зависеть не от меня, а от милости сами понимаете кого. Да и то только если…

— Если… что?

— Вам предстоит преодолеть последнее испытание. Поверьте, всё, что было до него, покажется вам невинной прогулкой по закоулкам вашей тёмной памяти…

Еремей Силуанович не ответил — раздался новый удар, и камни осыпались в пропасть.

— Ну, что же вы такой нерешительный, господин? — Гвилум достал часы на золотой цепочке. — Только учтите, милейший, при следующем…

— Ради Ариши я согласен на всё! На всё!

— Это мы сейчас и проверим! Давайте же руку!

— Что? — раздался грохот, и Еремей Силуанович почувствовал, как дрожание проходит через всё его нутро.

И он протянул окровавленную пятерню, и только Гвилум принял её чёрными перьями, как оба растворились. Через миг на место, где они сидели, рухнул остриём вниз обломок скальной породы, и, треснув, обвалился частями в пропасть.

Камни летели и летели, и, если бы кто остался здесь, не услышал бы их падения. Так глубока была эта мрачная бездна…

* * *

— На счёт три вы вправе сделать выстрел! — сказал Саша Вигель. Итак, господа, раз…

Антон Силуанович посмотрел на противника. Фон дер Вице поднял пистолет в согнутой руке, и на счёт «два» стремительно распрямил её. Блеснул ствол.

— Два!

Молодой барин не успел даже поднять оружие, когда раздалось:

— Три!

Что произошло раньше — мелькнул оранжево-алый огонёк, или раздался выстрел, он не понял. Почувствовал, будто какой-то наглый варнак сильно ударил его в левое плечо. Антон Силуанович упал, и на миг потерял сознание. Когда пришёл в себя, попытался подняться на колени, но нестерпимая боль не сразу позволила совершить это, казалось бы, несложное действие. Но всё же он, жмурясь, опёрся на колено и замер, прижав к левому плечу холодный ствол.

Противника сначала было не увидеть — его обволок дым. Но тот постепенно развеивался, показались полоски штанов, а затем и вся вытянутая фигура в заграничном платье. Фон дер Вице смотрел страстно, всё также держа пистолет, устремлённый дулом вперёд, но лицо пронзили нерешительность и страх, когда тот понял, что соперник не только жив, но ещё и пытается подняться.

— Что ж, совсем даже неплохой выстрел, но всё же далёк от идеала, — сказал Вигель. — То ли лёгкая завеса из пыли, то ли поспешность сыграли с вами злую шутку, господин из Парижа!

Саша замолчал. Дым окончательно развеялся, и стали видны зеркала. Друзья смотрели с них, скрестив руки.

— По правилам дуэли это означает, что господин Солнцев-Засекин не только имеет право на ответный выстрел, но и может подойти к барьеру для этого. То есть, выстрелить с двадцати шагов! Друг Антоний, поспеши, по закону дуэли у тебя для этого есть только тридцать секунд! — он посмотрел на циферблат карманных часов. — Если ты не ответишь, то будет признано твоё поражение. Фон дер Вице вернётся в свой любимый Париж, здорово обогатится в эту ночь, а ты навсегда останешься здесь. Время пошло!

Молодой барин, сжав зубы, с трудом распрямился. В глазах тут же потемнело и он, шатаясь, сделал два неверных шага, даже не разбирая, где зеркала, и где противник. Всё смешалось перед ним в пляшущие разноцветные блики.

— Осталось двадцать секунд! — услышал за спиной, и обернулся на голос. Сжавшись, словно мучимый ознобом нищий, он по косой устремился к столику.

— Э, нет! — это предупреждение главного секунданта относилось к фон дер Вице, который, дрожа на полусогнутых коленях, попятился назад. — Немедленно вернитесь, притом на пять шагов вперёд! Да, это наказание вам за нарушение правил! Ещё попытаетесь изобразить испуганного рака, и я без выстрела признаю ваше поражение, сударь! — он вновь перевёл глаза на часы. — Десять секунд!

«Десять, десять, десять секунд!» — стучало в висках, словно на плечо молодому барину опустился лесной дятел и бил острым клювиком.

Антон Силуанович споткнулся и чуть не перелетел столик. Коробка из красного дерева рухнула на пол, и этот звук привёл его в чувство. Упёршись коленом об этот условный барьер, он вскинул руку, зажав губу.

Пять, четыре, три…

Не дрожащего фон дер Вица видел он перед собой. Вновь предстало лицо Алисафьи — девушки, что так внезапно ворвалась в его жизнь, превратив её в тёмную сказку. Тяжёлую, злую, полную боли… Но именно она стала ярким и светлым пятном, полностью лишив силы весь этот мрак. Лицо и рыжие волосы сияли перед ним, словно солнце!

Она сказала ему что-то. Шепнула одними губами…

Два, один!

«Делай, что должен! Поступай, как решил! Как велит тебе твоё большое и чистое сердце!»

— Ноль! — и на этом слове, произнесённом на выдохе Сашей Вигелем, с сухим треском раздался выстрел.

Всё замерло. Истошный серный запах наполнил подземелье. Зеркала потускнели, и стали пустыми. Потом их начало рябить, словно они сбились и не могли настроиться на неведомую волну, передающую отражение из мира теней.

Фон дер Вице всё также стоял на месте. Он даже не заметил, что полосатые штаны его сделались мокрыми. Подняв глаза, замер в изумлении.

Молодой барин стрелял не в него — вверх, как и положено благородным дуэлянтам, и пуля потушила тысячи огней, в один миг смахнув обратно в бесконечность бытия тысячи безмолвных зрителей.

Вновь зеркала показали секундантов. Саша Вигель убрал часы и хлопнул в ладоши:

— Эх, друг Антоний! Не ждали мы, что так ошибёмся в тебе! — друзья закачали головами, словно маятниками, и те слетели с шей и упали им в руки. — Мы верили, что ты станешь вершителем, подлинным орудием в руках Судьбы, и, что ещё важнее для всех нас, ушедших! Самой Справедливости! Но нет! Итак!..

Фон дер Вице устремил отчаянный взор на зеркало и прокричал:

— Да! Моя победа!

— Победителем дуэли, увы, становится!

Заливистый смех Джофранки прервал голос секунданта. И его сменил грохот.

Своды качнуло так, что Антон Силуанович бессильно повалился на столик.

— Становится ваш прекрасный друг Антоний! — возликовала невидимая цыганка, и залилась смехом.

Огромные камни посыпались сверху. Друзья в отражениях побросали свои головы и хлопали в ладоши, и зеркала бились вдребезги. Саша Вигель щёлкнул карманными часами, усмехнулся, и не успел махнуть рукой, как и сам разлетелся на сотни осколков.

— Не может быть! — взвыл фон дер Вице, выронив пистолет. Тот упал со звоном, обуглился, и стал подобен чёрному дубовому корню. Гость из Парижа засунул палец в рот, и даже не заметил, как откусил ноготь с фалангой пальца. Устремив взор к своду, надеялся увидеть там огни, может быть, ждал поддержки от невидимых зрителей, но они давно пропали.

— Победитель — я! Я — победитель! Слышите! — разинув рот, он смотрел ввысь, и последнее, что увидел — огромная каменная махина, чуть вращаясь острыми углами, стремительно набирая скорость и увеличиваясь, накрывает его.

— Как там говорится… Под камнем сим лежит! — Антон Силуанович, всё также лёжа, поднял глаза, услышав чью-то злую усмешку. От фон дер Вице не осталось и следа, а только валун, напоминающий громадное надгробие. Он венчал место, где тот стоял мгновение назад. — А вы, сударь, хотя и с таким трудом, но всё же прошли и это испытание! Надо же, какое благородство, не стали стрелять! Да вы, может, и правда настолько чисты, как некоторые искренне полагают, сударь мой? Уж не знаю, как вам это удастся, но останется самое малое… пройти последний этап Игры!

Это тараторил Гвилум, который вырос чёрным кругом из тьмы, держа в ладони-крыле ручищу Еремея Силуановича. На его фоне ворон казался маленьким плотным шариком.

Сверкнули огни, и выплыл, подобно призрачному кораблю, золочёный балкон. Чёрный герцог и Корф наблюдали с высоты. Офицер-призрак что-то говорил на ухо главному распорядителю Игры, и тот кивал, облачённый в старинные дворянские доспехи.

— Великий господин, имею дерзновение предложить вам объявить начало сего заключительного, волнующего испытания нашей превосходной, небывалой никогда ранее Игры! — Гвилум отпустил ладонь лихоозёрского барина и подобострастно взмахнул крыльями в сторону балкона, склонив голову. — Поистине! Мы ждём в упоении и восхищении вашей речи, мессир!

* * *

Поют сверчки запечные, потрескивают уютно дровишки, пахнет разваристой капустой. Посапывают, хмыкают носиками дочки, ровно и безмятежно дышит во сне хозяйка; чуть воет ветер за окном — тихо, миролюбиво, убаюкивающе… Но тут качнулись стены избы, выбились криво, словно зубы изо рта, тяжелые брёвна соснового сруба, посыпалась труха. Полетели со звоном и треском ухваты, лопатки да чапельники, звякнули о пол чугуны. Заискрилось, поймав печной уголёк, помело, и пошёл дым-огонь гулять по всей горнице. Хочет Пётр открыть глаза, вытолкнуть себя из сна, а не может, будто липкая тягучая дрянь облепила тугой поволокою глаза.

«Спасайтесь, детушки! Очнись, Устинья!» — кричит он, видя, как гибнут в удушающем дыму родные, а сам не может помочь. И они не просыпаются, сопят-посапывают, а дым идёт. И кто-то огромный стучит и стучит кулачищами по стенам и крыше избы…

— Ах ты! — поднял подбородок с груди Алатырев, поёжившись, и сон растаял. Не было родного дома, а только ночь, лес, чуть заиндевевшая чёрная повозка, где он уснул, сидя на месте возницы. Поднял глаза, и увидел массивные крупы коня — чёрного, спокойного, неживого, словно отлитого из чёрного железа.

«Сморило, что ли, в долгом ожидании?» — он сонно обвёл округу, и едва не полетел вниз от волны: новый удар, сокрушающий землю, взорвал ночную округу.

Чуть привстав, он посмотрел в сторону шахты. Нечто исполинское, тёмно-зелёное возвышалось над ней, но не шевелилось. И тут в мареве это что-то распрямилось со скрипом почти до самого неба, и занеся руку с гигантским кулаком, вновь обрушило удар вниз. По крепкому снеговому насту в разные стороны побежали глубокие трещины.

Так вот что разбудило его, смешав сон с явью… Но что же, или кто… это?

Пётр хотел было перекреститься, но лишь поднял ладонь для этого — и не послушалась она! Словно кто-то невидимый ухватил и больно сжал рукав костистыми пальцами!

— Уголёк! Да что же это такое делается, дорогой ты мой!

Конь, когда раньше хозяин произносил его имя, всегда добродушно шевелил ушами, давая понять — ответить не могу, но всё слышу и понимаю. Но теперь, и раз и два произнеся его имя, Пётр так и не понял, слышит ли голос его любимец. Или… не хочет? Или не его уж это конь более?

Огромный тёмный гигант, возвышавшийся над лесом, вырывал с корнем сосны и бросал их, словно ребёнок, которого заставили рвать сорняки, и тот решил пошалить, кидая их направо и налево. Огромная сосна, как гигантская скалба для игры в рюхи, пролетела над ними и сбила, словно стоящие рядком бабки, вековые сосны.

— Етишь ты! Пора бы нам ноги рвать, братец! — Пётр и не думал дожидаться таинственных господ. Хватит с него на сегодня приключений, пора и честь знать. Но, нащупав поводья и дав команду коню, понял, что Уголёк не сдвинется с места.

— Да что ты в самом-то деле, родной мой! Поехали домой! Овса дам! Из домовины этой чёрной тебя распрягу, и уж больше никогда, слышишь, никогда не впрягу более! Слышь, говорю, такого овса тебе дома дам! Ну же! — он понукнул сильнее, но не помогло.

Пущевик, расправив плечи, как показалось Петру, чуть повернул неказистый угловатый корпус в их сторону. Крестьянин пригляделся, и увидел на плече гиганта белую точку. Седой филин взирал горящими глазами прямо на него и криком подсказывал — есть тут неподалёку живая душа!

«Аааууууг! Аааауг!» — донеслись надрывные птичьи крики, и Пётр стеганул коня. Его тут же, как жалкого котёнка, подхватила невидимая рука и, покружив в воздухе над кромками колышущихся деревьев, бросила в глубокий сугроб. Он утонул в нём по плечи и замер.

Послышались удары гигантских ног. Пущевик приблизился к чёрной повозке. Согнувшись в три погибели, старший лесной брат опустил косматую мшистую бороду до земли. Уголёк втянул носом тухлый болотный запах, недобро заржал, видя перед собой похожую на поросший лишайником камень морду, но не отступил. Пётр, замерев, смотрел из сугроба, как огромный лесной старик рассматривает светлячками глаз чёрную повозку. Филин предупреждающе крикнул:

«Ааауууг!»

Но это не остановило пущевика, и он попытался сжать, обхватить скрюченными, скрипящими древесиной пальцами повозку. И тут же покрылся множеством искр, из мшистых ушей пошёл пар.

Филин едва успел поднялся с плеча, но уже в полёте его седые крылья вспыхнули, словно хорошо просушенное сено, и пронзительный «Ааауууг!» взметнулся над лесом вместе с горящим огоньком и растаял в свете луны, словно быстро потухшая звезда.

Пущевик в отупении поднял ладонь, которой тронул чёрную повозку и смотрел, как та с треском занимается пламенем цвета спелой болотной клюквы. Подняв её вверх, словно факел, он с воем, всё также ломая деревья, устремился в непроглядную тьму бескрайних северных лесов.

Пётр, с трудом сумев выбраться из сугроба, видел, как уходила далеко-далеко, занимаясь всё больше огнём, эта гигантская тёмно-зелёная истошно воющая гора…

Глава двадцать первая

«Что в чреве твоём?»

Все эти короткие зимние дни, лишь солнышко начинало едва озарять укутанную одеялами глубоких снегов опушку, и до ранних сумерек, что уже после обеда подступали к одинокой лесной избушке, накрывая её густой пеленой, Апа-травница молча сидела, облокотив голову на кисти рук. Мороз надувал красными круглыми щеками узоры, и она поминутно отогревала ладошкой кругляшок на окне. Тянущееся, как лён, молчание нарушали разве что потрескивание закопчённой свечи на глубокой тарелочке с каёмочкой, писк мышей да вздохи и недовольное кряхтение домодеда на простывшей печи. Это был тот самый домовой дух, что бежал из трактира, захватив своих кошек-помощниц. Он искал спасения, и, уже почти выбившись из сил, набрёл на избушку лесной травницы, где и нашёл приют и покой.

— И сколько же можно вот так, без пользы, ждать-то, голубушка? А, матушка? Да посмотри ты хоть на меня! Эх… не явится он, по всему же ясно! — ныл домовой старый дух в серой рубахе, ни разу за все эти дни так и не удостоившись даже взгляда, не то что ответа! Потому он печально смотрел из-под густых пепельных бровей на опущенные, словно коромысло, плечи хозяйки, да ругался, что ни дров, ни хвоста не запасено, и воды натаскать нужно, да и обед не варился.

Кошки-коловёртыши лежали, прижавшись к холодной печке, и тревожно спали, шевеля ушками и усиками.

— Ты бы хоть делом развлеклась, а так и совсем зачахнешь в думушках своих невесёлых! — трындел одно и тоже домодед. — Ишь как исухала-то! Ну сама ж рассуди: явится гостенёк, добрый молодчик твой, а тебе и на стол собрать ему неча! Разве ж так годится, матушка? Ну?..

Не слушала Апа-травница доводов. Знала она, сама только не понимая, как и от кого, что должен сыскать к ней путь-дорожку юноша, охотник не от мира сего, чтобы она заговорила ему пулю серебряную на злого ворога. И никто во всём мире подлунном не сумел бы поколебать её решимости! Только уж все приметы к тому, что быть гостю вскоре, явлены были, а он не шёл. Филин ночью садился на крышу, рвал её когтями и кричал, тяжёлая поступить пущевика вдали слышалась, смурной гарью со стороны города истошно тянули ветры… А не было, не было охотника, нуждающегося в скорой поддержке и мудром совете.

Была Апа-травница по летам глухой старухою, и верно, быть правой людской молве о том, что она и есть Баба-Яга из старинных сказок. Только не ходила она по избушке, стуча костяною ногою, не имела одного лишь острого, как у змеи, зуба. Были зубы её прямы и красивы, ноги стройны, груди круглы и крепки, лицом и всем обликом молода и пригожа. Увидел бы её человек младых лет, сердцем не занятый, и потерять ему сон на долгие ночи! Не брали Апу старость и хворь, хотя уж сама помнить забыла, когда явилась на свет. Ещё князья древние, да сыновья крестьянские и поповские на её порожек жаловали! Многим помогла она добрым делом, но теперь вот что-то не ладилось. К ней самой сроду все шли, но теперь, видать, иные времена настали.

Стоял её домик посреди лесной опушки на курьих ножках. Только вот к курице — неразумной птице домашней, не имели те ножки отношения. Поставлена была изба богатырями древними на четырёх обрубленных по корням дубовых пнях, и были те пни по особому старорусскому правилу смолью крепко окурены, чтоб стоять им без сносу столько веков, что хоть весь платок узелками извяжи, а не сосчитать! Потому только курьими эти ножки и звались.

Нет, по всему выходило, что не придёт уж к ней молодец. Но не оттого, что вовсе и не должен был! Нарушение вышло лукавое на его путях-дорожках к ней. Уж он и след взял, и нюх его охотничий острый не подводил, да сбит кем-то был — то ли чарами, да то ли попросту людьми недобрыми.

— Да ты ж куда это, голубушка, собралась?! — домодед от неожиданности чихнул и чуть не упал кубарем вниз, когда Апа-травница вдруг поднялась с топчана, расправилась во весь рост до самого потолка. Вышла, постояла на пороге, вернулась. — Эх, чую, намерения твои неверны! Иль собралась куда… в ночь непроглядную! В такую-то стужу, в такие-то снега! Осядь, матушка! Жди уж лучше! Повремени ещё чуть, глядишь, на иной день всё ж и явится!

— Нет, дедушко, вышли все сроки! — Апа подошла к шкафчику, сунула за пазуху какие-то волшебные травы-снадобья. — Ясно мне, что и так просидела-прождала я лишнего! Вечор уж мне надо было сбираться в путь-дорогу! Теперь уж и не видит сердце, поспею ли, помогу ли кому…

— Ох-хо-хо… оставалась бы дома, голубушка!

— А ты лихо-то не кличь! Будешь за старшого тут! Чего разленился! Вымети полы, печь остатками дровушек истопи пожарче, да смотри мне, без шалостей твоих чтоб! — она погрозила пальцем, блеснул ярко перстень с камушком.

— Ты уж не сомневайся в старике, сударушка моя! Только уж, коль тебя не убедить, ты уж береги себя, родная, да возвращайся поскорей! И чтоб цела-невредима!

Апа выкатила из тёмного угла громоздкую деревянную ступу, осмотрела придирчиво, сняла с крючочка рушник, да протёрла им пыль. А как крутанула длинной юбкой, обнажив крепкие ножки, и запрыгнула в ступу, дверь сама собой распахнулась, впустив и в без того выстывшую избу холод.

— Не ленись, слышишь, домодедушко! А то ноешь да ноешь только! Дверь за мной плотнёхонько прикрой, приберись, да мышкам сказку на ночь прочти! — добавила хозяйка, схватив и будто взвесив в ладонях метлу. — И на стол собери, что есть, того ведь гляди, не одна я вернусь!

Домодед спрыгнул с печи, и раскланялся в пояс так, что ловко размёл бородой по углам пыль, и пол тотчас стал блестящим. Закрыв за хозяйкой дверь, накидал грубо и нескладно чуть заиндевелых дров в печь, но зажёг их вмиг, лишь щёлкнул потрескавшимися ноготками на толстых пальчиках. Взобрался на топчан, помнящий ещё тепло хозяйки, и, вздыхая, смотрел горящими, как тёплые печные угольки глазами, в затягивающийся от мороза кругляшок на окне. Кошки-коловёртыши по-прежнему спали, и не боясь их, мышки выбрались из-под печи, уселись, пожав хвостики, у тарелочки с каёмочкой. Под треск коптящей свечи в густом полумраке слушали, попискивая от восторга, долгие лесные сказки.

* * *

Все молчали, ожидая, что скажет чёрный герцог. Но тот стоял, облачённый в доспехи на блестящем золотыми огнями балконе плечом к плечу с обер-офицером Корфом, и оба напоминали суровые римские изваяния. Наконец в полной тишине он произнёс:

— Игра, что вершится на наших глазах, не схожа ни с одной из тех, что наблюдали мы веками ранее. Оттого и неясен до сей поры исход её. Оба соперника достойно прошли испытания, хоть и было им это непросто. Бедный юноша! — он посмотрел на Антона Силуановича, но без тени жалости. — Вы совсем неспособны продолжать Игру! Ну что же, что же… раз так, одному из участников я готов сей же час дать то, ради чего он и согласился участвовать!

Балкон под звуки фанфар стал, поскрипывая, медленно опускаться, вспыхнули огни. Антон Силуанович, держась за раненое плечо, попытался опереться на столик, чтобы попробовать встать, но не удалось. Кровь липла, хлюпала, сочась меж тонких дрожащих пальцев.

Гвилум всё также восторженно стоял подле лихоозёрского барина. Когда балкон опустился, издав похожий на рычание звук, вспышка высветила лежащего в цветках и зелёных венках крота. Как он переместился сюда, было не понять. Хотя, быть может, никто и ничто и не менялось, а все перемещения были лишь обманом Игры? По бокам от серой туши стояли Пантелей и Джофранка.

У балкона распахнулсь дверца, герцог и обер-офицер не то сошли, не то выплыли из него, и направились к возвышающейся громадине мёртвого крота.

— Что же стоит назвать наибольшим злом из того, что хранят недра мира этого? — задался вопросом герцог. Хотя его слова не были обращены к кому-то, но у каждого было ощущение, что хозяин Игры говорит именно с ним. Герцог вещал издалека, но речь звучала так, словно произносилась на ухо. Особенно остро это чувствовал Еремей Силуанович, сделавшийся похожим на хмурую тёмную гору.

Лишь только заговорил чёрный герцог, как вновь все высокие пределы шахты озарились бесчисленными светлячками. Зрители всех эпох тоже внимали каждому слову:

— Наибольшее зло приносит то, чего менее всего есть в природе земли! Ведь будь на земле больше жёлтого металла, чем отпущено, и не вызывало бы оно тогда столько распрей, горя, помрачения сердец, дрожания рук и вспышек гнева! — герцог вознёс ладони. — Сколько войн, набегов, пожарищ вспыхнуло за бесславную историю рода человеческого, а причиной им — манящий блеск сего металла! Что ж в нём такого, что сводит он с ума? Окажись с ним в пустыне — не согреет, не даст пищу и кров его блеск! Но почему же никто на долгой памяти моей даже из самых светлых умов и чистых сердец не выдержал чар его! Все пали от соблазна обладать им! И шли ради него на такое, что дрогнет даже последнее ороговевшее сердце! Сколько же вас! — он обратил взгляд вверх, к огонькам. — Сколько вы положили несчастных и неповинных жизней, чтобы есть с золота, спать на нём, носить золотые шлема, сабли и доспехи!

Обер-офицер Корф, что наравне со всеми внимал каждому слову, аккуратным, неспешным движением извлёк саблю, и та сверкнула золотой россыпью огней. Подойдя к Джофранке, он опустился на колено и протянул ей на вытянутых руках сверкающее оружие. Та поклонилась, приняла с благоговением, и, держа саблю перед собой, устремила чёрные глаза на герцога.

Тот продолжал:

— Имеет цену в мире подлунном не то, что приносит пользу и спасение людям, а то, чего мало! Ценность злату придали люди. Будь его столько же, как камней иль песка, и не сделаться ему орудием зла! Сколько отчаянных голов сложено за две сотни лет здесь, в этой глубокой пустой шахте, сколько запуталось, потеряло пути и сгинуло в бескрайних катакомбах в поисках моих драгоценностей! Но никто так и не узнал, где же они!

«Где же они? Где же они?»

Слова подхватили крылья нарастающего эха, их понесли ветры, повторяли тонкими голосками летучие мыши. А герцог, выбивая искры из-под ног, подошёл к Джофранке, и принял блестящую саблю.

— Никому не удалось отыскать здесь золота, никому! А почему? Пришло время открыть тайну! Итак, Кродо, что же в чреве твоём?! — он взмахнул, и лезвие, оставив за собой пронзительный фиолетовый след в воздухе, вспороло брюхо Кродо. Тот на миг ожил, и, задрав острую, с тонкими и длинными усами морду, крикнул, оскалив острые зубы, но тут же обмяк. Чрево распласталось, землистая шкурка с двух сторон свернулась, будто красный рулон, но вместо тяжёлых плюхающих внутренностей, длинных обмякших кишок полился со звоном поток монет. Они устремились мощной струёй, летели, подскакивая на рёбрах и кружились, словно в вальсе, а на конце пути ложились блестящим ровным ковром у ног Джофранки.

— Кому-то одному будет дано унести моё золото! Одному!

Чёрный герцог обернулся, потому что никто не посмел вставить и слова, все завороженно смотрели, как течёт, и никак не может остановиться струя монет, а вспоротое увесистое брюхо крота хотя и уменьшалось, но очень медленно.

— Только один станет законным владельцем моих сокровищ… слышит ли меня сейчас Еремей Солнцев-Засекин? — герцог взглянул из-под шляпы оранжевыми ободками горящих глаз, а доспехи холодно блеснули цветом тёмного металла.

Всё также сжимая саблю, хозяин Игры зашагал, выбивая искры, к лихоозёрскому барину.

— Всё, о чём только можно мечтать, грезить — можно купить за эти монеты! Я бы мог одарить и слитками золота, но зачем же мне обременять ненужными хлопотами? Ведь с золотом в сей скорый век теперь — куда? А здесь! — он указал рукой. — Настоящие, царской чеканки, монеты!

Герцог поднёс пальцы ко рту и поцеловал их.

— Могу сказать точно — никто не обладает не только в России, но и во всём мире таким богатством! Вот сколько золота хранил во чвере своём мой верный слуга Кродо, недаром прозванный золотым землишником! А вы, Антон Силуанович, — герцог полуобернулся к молодому барину, который, корчаясь, вновь безуспешно пытался встать. — Вы столько часов завороженно смотрели на картину в запустелой усадьбе своей! И многое поняли, узрели внутренним духовным взором своим, но не достигли главного! Богатство несметные, золото, что оставил я здесь, всё время были в чреве моего привратника!

Он помолчал, положив руку в перчатке на подбородок:

— Глупый молодой охотник, что дерзнул идти по следу моему, а ныне возлежит, чувств лишённый, под тяжким деревом у входа в сию шахту, не ведает даже, что, убив моего несчастного Кродо, он запустил тем самым часовой механизм нашей Игры!

Джофранка широко улыбнулась.

— Прямо сейчас должен решиться исход Игры, и мы узнаем имя её победителя! — и чёрный герцог вручил Еремею Силуановичу саблю. Корф скрестил пальцы в белых перчатках на груди, смотрел бледным безжизненным лицом на лихоозёрского барина. Гвилум сгорбился окончательно, будто уж больше и не мог распрямиться, и мотал головой, словно пытаясь молчаливо поддакнуть своему господину. Пантелей, хотя вновь обернулся старым слугой, лизал ладонь и поглаживал влажные слипшиеся седые бакенбарды.

— Прими сие грозное оружие, о возможный, самый вероятный победитель Игры! Испытания пройдены достойно, и дело осталось за малым, — громко произнёс герцог, так, что его голос наполнил всю шахту. — Нужно совершить последнее деяние, и золото — до последней монеты, будет вашим! Оно сей же час, как только захочу я того, до последней монеты переместится и наполнит до самого потолка дорогую сердцу вашему пыточную камеру! Лишь отворите вы дома свою потаённую дверь, как ноги утонут тут же по колени в ярком блеске и великолепии сих кружочков! Быть золоту у вас! Быть!

Раздались удары литавр.

— И Ариша! Ариша!

Лишь только было произнесено герцогом это имя, Еремей Силуанович воспрянул, подняв лицо. Он будто и не проникся вовсе пространной сладкой речью о том, как встанет по колено в золоте, не помышлял о грядущем богатстве, которое никому из живущих и пригрезиться не могло! Но при имени дочери посмотрел на горящую странным огнём саблю в руке и будто только теперь понял, что сжимает её!

— Ариша! — прорычал Еремей Силуанович, стиснув зубы. — Аррриша моя!

— Да, Ариша, — повторил герцог. — Она будет немедленно спасена, и золото станет вашим! Всеми поколениями, жившими до вас на земле, — он вновь поднял ладони, — вы будете признаны победителем! Проживёте долгую богатую жизнь с этим великим званием победителя, познаете ещё не раз удачу, славу, получите всё, что только захотите. Но только если сейчас же!

Литавры оборвались. Все взгляды устремились на герцога.

— Если сейчас же одним взмахом сабли добьёте своего братца.

— Да, он и так не жилец! — добавил Гвилум.

— Молодому господину уже не выбраться отсюда, — отметил печально Пантелей.

— Это Судьба, — вздохнула Джофранка.

— Да, милая, — к ней обернулся и подошёл герцог, подал руку, и цыганка склонилась в реверансе. — Будь готова объявить имя победителя Игры!

Над Антоном Силуановичем нависла тень. Казалось, будто гора медленно наступала на него. Он попытался подняться, теряя последние силы, чуть попятился, сглотнул. Но потом спокойно посмотрел на брата.

Их глаза сошлись.

— Знай, он не тот, за кого пытается себя выдать! Да! — Антон Силуанович крикнул отчаянно. Герцог стоял спиной к нему, но повернул голову. — Знайте же, он всегда, всегда, вечно не тот, за кого пытается себя выдать!

Еремей Силуанович перевёл взгляд на герцога, а потом зло и холодно посмотрел на брата:

— За Аришу! За Аришу я готов на всё!

* * *

Апа-травница летела над верхушками елей, и те тревожно раскачивались, сверху напоминая колышущееся буро-зелёное море. Длинные волнистые пряди кудесницы трепал и рвал шквалистый ветер, который в гневе поминутно менял направление. То наседал холодными ладонями и давил сзади, то задувал сбоку, норовя наклонить ступу так, чтоб та выронила хозяйку; не сумев добиться этого, страшный зимник-свистун бил её спереди по лицу, плевался острым снеговым крошевом.

Лесная целительница умело лавировала в ревущих воздушных потоках, ловко перебрасывая метлу то на одну, то на другую сторону, и ступа со свистом резала студёных воздух, набирая всё большую скорость. Но тут Апа выставила ладонь вперёд, блеснул камень на персте, и ступа резко застыла в небе, оставив за собой тонкий розовый шлейф.

С северной стороны, крича и ломая деревья, брёл, шатаясь, ныл и плакал пущевик.

«Бедный… нечастный старик! — жалостно подумала Апа. — И ведь ничем не помочь мне ему… И как только угораздило его проснуться-то в зимнюю пору? Кто разбудил, или что же такое… подняло его? И чья ж это сила должна быть, чтобы сам хозяин северных лесов сгорал в таком бессильном отчаянии?»

Она присмотрелась к цвету пламени.

«И точно, непростой огонь, колдовской. Сроду такого не видывала! Сильный ворог к нам пожаловал! Неужели пришёл тот, от одного имени которого можно сойти с ума?»

Пущевик встал на колени, задрал к небу мшистую морду, прокричал что-то последнее и отчаянное на древнем языке, и, согнувшись, принял облик большой горящей кочки. Могучие ели вокруг него жалостливо махали лапами, словно пели старинную погребальную песню, мелодия которой была записана тонкой вязью на их древесных кольцах. Лес пел, хоронил своего хозяина. Оплакивал его… и себя. Лес знал, что без пущевика он скоро или сгниёт на корню, или, что быстрее — будет спилен под корень жадными людьми…

Апа-траница не знала, куда же теперь устремить ей свою лёгкую и быструю ступу? Самым верным, это подсказывал холодный и чистый ум её, был путь по следу пущевика. Нужно разузнать, где и какая сила тронула его жгучим роковым пламенем? И ещё знала она — отчего-то именно твёрдо знала, что молодой охотник, не сумевший отыскать к ней пути-дороги — там… Он тоже видел пущевика. И ему плохо, очень плохо, прямо теперь нужна помощь! На волоске от гибели повис сей храбрый охотник…

Но сердце травницы звало в иную сторону. Звало лететь как можно скорее к измотанному грязному городу, что тлел копчёным смрадом тел человеческих. И через этот затхлый дым ветра едва доносили тонкий плач, молящий о помощи.

И Апа-травница устремилась на едва различимый, но такой отчаянный детский голосок.

Глава двадцать вторая

«Уходим, брат!»

Антон Силуанович опустил глаза — он был уже готов принять смерть от руки брата. Мысленно вновь призвал Алисафью, стараясь, чтобы в последний миг образ её согрел и помог мужественно принять такой бесславный конец. Но и страха не было… всё увиденное в последние жуткие часы доказывало, что смерть — лишь переход к иной жизни, а Судьбы не избежать.

Но, как ни пытался нарисовать перед мысленным взором черты лица Алисафьи, жгучие волосы её, алые губы, — ничего не получалось. Словно она — светлая, чистая, душой была с ним неотлучно во время всех долгих испытаний, но перед самым последним пределом оставила его.

— За Аришу! За Аришу я готов на всё! — вновь раздался грозный рык брата, но, странным образом, прозвучал он не рядом — как если бы тяжёлую тучу пронесло над головой и умчало ветрами в сторону, и гром отдавал мощными раскатами уже в отдалении.

Когда молодой барин медленно разжал и поднял веки, не поверил глазам своим: Еремей Силуанович по-прежнему сжимал золочёную саблю, но занёс её вовсе не над ним, а над… самим чёрным герцогом!

Тот же стоял спокойно, даже не шелохнулся и не отступил ни на шаг. Не защищался руками, а когда его свита как по команде попыталась преградить путь разгневанного лихоозёрскому барину, блеснул перстень — хозяин Игры лёгким взмахом ладони остановил их.

— Это что же такое получается, на кого дерзнул поднять лапу свою! — вскричал высоко Гвилум, при этом робко отступив в тень повелителя. — Вот как, нечестивец, решил отплатить нам за предложенное добро! За добро, которого вовсе и не заслуживал! Впрочем, как сие знакомо, как знакомо!

— Перестань каркать, милый мой Гвилум! — добродушно сказала Джофранка. — Разве не видишь — он же вконец обезумел! Ведь только лишённый рассудка может наивно полагать, что способен лишить нашего господина жизни!

— Да к тому же клинком… из мира мёртвых! — усмехнулся Корф.

Обер-офицер взмахнул ладонью в атласной перчатке, и лишь она описала полукруг в воздухе, в руке барина оказался сухой искривлённый корень. Он чуть тряхнул им, и тот с сухим треском переломился. Еремей Силуанович бросил огрызок, и тот, стукнувшись с сухим треском в пыль, обернулся обломком человеческой кости.

— Дорогая Джофранка, ты никогда не ошибаешься! Но на этот раз ты не права. Он не обезумел, нет, — миролюбиво сказал чёрный герцог. — Господин Солнцев-Засекин, старший из рода дворянского, по праву может считать себя победителем в Игре. Ведь он сражался всё это время исключительно с самим собою, и, как видится мне, сумел победить того, кто выгрыз столько тёмных дыр в душе, кто владел им изнутри всё это долгое и мрачное для него время… Преодолел он врага лютого! Что же, любезный Еремей Силуанович, коль вы отвергли злато, не пролили кровь брата своего, но при этом и мне не поверили, что спасу дочь вашу и дерзнули руку поднять на меня…

Герцог осмотрелся, помолчал, и произнёс:

— Что ж, за всё это удостою наивысшей награды Игры!

И чёрный герцог, подойдя вплотную к грозному, тяжело дышащему барину, положил ладони на пылающие щёки, и, как показалось со стороны Антону Силуановичу, поцеловал. Или нет — что-то шепнул на ухо!

Тот сразу же отпрянул, пошатнулся, держась за уши:

— Неужели? Неуж… — кричал Еремей Силуанович.

— Да, неужели, мессир, вы! — произнёс Гвилум, покачав головой, наблюдая нарастающий ужас в глазах объявленного победителя.

— Да, всё верно. Только что я назвал ему подлинное имя своё!

«Да, знаете ли, такие случаи в истории человечества уже не раз случались. Император Юстин Второй, король Франции Карл, прозванный впоследствии Безумным, Эрих Четырнадцатый Шведский, император Австрии Фердинанд, король Пруссии Фридрих Вильгельм, и даже… даже великий государь Иван Васильевич, когда имел честь получить представление об имени господина великого герцога…, - вновь прозвучали в сознании молодого барина слова, сказанные Гвилумом ещё в самом начале Игры.

— Вот только что же мы должны полагать за безумие? — произнёс задумчиво чёрный герцог. — Порой, друзья мои, нечаянное, но полное прозрение ума, прозрение высшего порядка, что приходит к достойному того, в глазах окружающих простецов выглядит безумием. Но что могут знать о просветлении живущие в изменчивом сером мире? И много ли разумеют они в вопросах Вечности?

Он поднял глаза, обращаясь теперь к пылающему огнями своду шахты:

— Сколько богачей и властителей вмиг оставили всё накопленное богатство, считая дешевле пыли почёт, признание и злато, и пошли скитаться с котомкой по миру, после того, как я даровал им знание подлинного имени моего?

— Что же теперь будет с ним, о господин? — спросила задумчивая Джофранка.

Но ответ дал сам Еремей Силуанович. Он, шатаясь, обвёл задумчивым, каким-то совершенно новым для него взглядом свиту, а затем подошёл к брату и протянул окровавленную ручищу:

— Хватайся, Антоша, мы… уходим отсюда!

Молодой барин, не доверяя до конца и сомневаясь в услышанном, всё же протянул бледную трясущуюся ладонь, и брат, ловко схватив, взвалил его на плечо так, как крепкие плечистые деревенские плотники носят массивные брёвна для сруба.

Резкая боль в плече от такого подъёма помутнила взор, и, потеряв сознание, Антон Силуанович услышал будто бы свой голос со стороны. Прозвучало то, что он сказал брату, пытаясь достучаться до души и сердца его перед самым началом противостояния в шахте:

«Помнишь, как в детстве мы заблудились в лесу, и нас преследовала стая голодных волков? Но ты тогда не испугался, а защитил меня! Ты посадил меня на высокое дерево, а только потом залез сам, хотя волки смотрели в твою спину!»

Да, да, это говорил он! И теперь слышал себя, но только глухо, словно его слова доносились из глубокой пучины:

«А когда звери, покружив вокруг нас всю ночь, ушли ни с чем, ты нёс меня, обессиленного, на руках до самого дома! Вернись душой туда, в наше с тобой детство! Я знаю, ты сможешь!»

— Очень интересно знать мне, что же ты думаешь обо всём этом, дорогой мой слуга Гвилум? — обратился чёрный герцог, скрестив руки на груди и наблюдая, как Еремей Силуанович с братом на плече повернулся к ним спиной.

Гвилум, оставаясь в промежуточном облике получеловека-полуворона, сжав за спиной руки-крылья, вышел из тени хозяина и встал рядом:

— Я думаю, что вы вновь, как, впрочем, и всегда, оказались абсолютно правы насчёт рода человеческого, мессир! А Игра способна явить такие неожиданные чудеса, что восхищаешься невольно переменам, которые и допустить невозможно в душах даже самых гнилых и отчаянных подонков и душегубцев! — он достал клетчатый платок и чихнул. — Прошу великодушно простить за недопустимое выражение, сорвалось в порыве! Но нужно понять сей порыв! Вы — подлинный господин добра, и явили нам такие перемены в столь чёрной душе! И это наблюдали мы, а также тысячи наших взволнованных зрителей!..

— Он узнал моё имя…. Я посчитал его этого достойным, — помолчав, произнёс чёрный герцог, и погладил Гвилума по голове.

Тот зажмурил глаза.

— Ты столько потрудился за столь короткое время, столько вскрыл гнойников, и город теперь очищен огнём, как бывало и в древности… Мне было бы очень жаль расставаться с тобой, мой верный ворон!

— Мы никогда не расстанемся, мой господин! Никогда!

Но герцог только вздохнул, продолжая поглаживать блестящие холодным тёмно-стальным отливом перья.

* * *

Антон Силуанович пришёл в себя, чувствуя запах серы и плавное покачивание. Но первое, что предстало перед взором, был не узкий, уходящий вдаль, словно трубка, тёмный тоннель, а почему-то… та самая странная картина из библиотеки с пылающим изображением золотого землишника!

Теперь он видел её, но так, словно включил перед глазами мерцающую красными и жёлтыми огоньками полупрозрачную карту. И он понял чётко: выхода из шахты, если двигаться по разветвлению глубоких туннелей, которым они шли сейчас, нет. Всё чрево шахты имеет форму Кродо. На карте пути изображены в виде когтей и тонких усов стражника. Значит, путь только один — в сторону самой головы! Нужно только объяснить брату, стать глазами его, направить! Только хватило бы сил!.. Только бы вновь не потерять обладание духа, не провалиться в глухую темень… Но непослушная голова всё больше наполнялась тяжестью и клонилась, билась о мощную спину Еремея Силуановича, как безвольный болванчик.

— Ерёма, уходим! Ты… правильно… ид… ид… идёшь, — еле слышно произносил он, и даже не знал, а слышит ли его брат. — Да! Я знаю путь, слушай меня!

— Да, уходим, уходим, Антоша! Ты только потерпи!

Свита и герцог стояли молча, дав братьями скрыться.

— Позвольте узнать, что же — Игра на этом завершена? — спросил молчавший до этой поры Пантелей, вновь обернувшись котом. — На самом интересном мяу?

— Они ведь найдут выход, господин? — спросила Джофранка.

— Всё может статься. Ведь молодой барин ощущает шахту, — ответил за герцога Гвилум. — Он понял значение картины, написанной старым мастером. Но хватит ли ему сил продержаться?

— Нет, Игра не завершена, — сказал чёрный герцог так резко, что все вздрогнули. — Господин Корф!

— Я здесь! Жду ваших приказаний, мессир!

— Нам уже пора в путь, и мы вынуждены прощаться с вами, — он приобнял обер-офицера. — Я знаю, вы желаете сказать мне много важных слов, но не стоит теперь. Всё понимаю, и на долгое прощание нет времени. Мы должны идти. Но вы, если только это не затруднит вас…

Корф вытянулся, блеснула медаль. Благородное лицо дрогнуло, и тут же обезобразилось, снова обнажив кровавый вырез без нижней челюсти.

— Постарайтесь всё же устроить так, чтобы братья не добрались до выхода и не покинули шахту… Пусть так и бродят здесь… чтобы затем стать двумя мерцающими огоньками зрителей Игры будущего.

— Как же так?! — всплеснула руками Джофранка, и чёрные цыганские глаза наполнили слёзы.

— О, несравненная госпожа, вижу, ты вся исполнена симпатии к сим смертным! — засмеялся Гвилум.

— Увы, я должен дать именно такое последнее распоряжение, — помолчав, пояснил герцог. — Если они сумеют — теперь уже вместе, общее своё испытание Игры, значит, на то есть воля Судьбы. Ведь ты не считаешь иначе, милая?

И Джофранка, утерев слёзы, поправила шубу на плечах и кивнула, глядя в ту сторону, куда ушли братья.

— Будет исполнено, господин! Прощайте! Да, я бы хотел сказать вам много слов благодарности за приглашение участвовать…

— Значит, мы поняли друг друга, — перебил Корфа хозяин Игры.

Корф поднял ладонь в белой перчатке, и тут же из полутьмы предстали призраки-барабанщики — те, что загнали в огонь лесных духов на пути в старую шахту. Вновь замелькали красные мундиры, раздалась дробь, и, уходя в длинный тёмный тоннель вслед за братьями, горели жёлтые огни в пустых черепах.

— Отряд мёртвых уходит по следу, и я отправляюсь с ними, господин! — Корф отдал честь.

— Надеюсь ещё когда-нибудь увидеться с вами! — ответил герцог. — Прощайте! Желаю удачи. Только…

— Что…

— Ничего, — подумав, грустно ответил герцог и помахал рукой уходящей вытянутой колонне.

Когда Корф и его барабанщики удалились, Джофранка произнесла чуть слышно:

— Как бы мне хотелось… просто отпустить их!.. Пусть бы жили теперь, по-новому.

— Тебе лучше знать, что на всё теперь — воля Судьбы! — ответил Гвилум, и вспорхнул. Поднявшись к самому своду, он прокричал:

— Да, мы уходим, но мёртвые, мёртвые! Тысячи наших зрителей! Наконец-то! Вы все! Все! — он летел, и огоньки неслись перед ним в сплошном мельтешении калейдоскопа. — Наконец-то вступаете в Игру!

— В Игру… Но она стала какой-то… совсем уж неравной! — покачала головой цыганка, задрав лицо и наблюдая кружение ворона. — Я же знаю — у них почти нет шансов! Почти нет!

— Вот именно — почти, — произнёс чёрный герцог. — Но финала мы не увидим. Признаюсь честно!

Все обратили взор на хозяина Игры:

— Признаюсь… Даже мне неведом исход.

* * *

Только с такой высоты можно было понять и ужаснуться, во что превратился тихий, и, в общем-то, уютный Лихоозёрск. Чем ближе подлетала к нему Апа, тем нестерпимее становилась гарь.

Издали город напоминал потревоженный муравейник, который мельтешил мелкими яркими точками. Это догорали постройки, и самый большой пульсирующий круг занимал центр. Травница не знала, что ей нужно делать, чем и кому она должна помочь в этом безумном отравленном пепелище; но, взмахивая помелом, ступа всё стремительнее набирала скорость под свист холодных ветров.

Что-то новое и пока не совсем понятное кольнуло сердце мудрой лесной жительницы, когда она пролетала, совершенно незаметная из-за густого смога, над близким к Лихоозёрску поселением. Когда-то она помнила его название — кажется, оно было связано с чистой водой или серебром, но это не имело значения. И поняла, что, прежде всего, будет нужна здесь, и ступа послушно устремилась вниз.

Апа пролетела над поскотинами, амбарами и другими незамысловатыми крестьянскими постройками, над укутанными большими снеговыми шапками крышами избушек. Все они с виду почти не отличались, но один из домиков всё же выделялся — каким-то особенным, тёплым, но сиротливым светом. Будто бы он в короткий миг оказался без защиты, его оставили добрые силы, и тьма осторожно, но ближе и ближе подступала, а вернее, как это выглядело сверху, — подтекала чёрной лужей со всех сторон.

Да, здесь нужно помочь, вмешаться. Домик дышал мирным и добрым огнём, но с тревогой — как если бы восковую свечу всё время трепал сквозняк. А ещё чувствовалась тоска. Нет, и не тоска даже, иное. Неминуемое ожидание близкого конца. И Апа-травница, глотнув холодный горький воздух, уловила образ белокурой девушки, которая стоит прямо сейчас у печи с кочергой, и, что только есть у неё детских силёнок, пытается отгорать от матери старуху с косой. А та, лишь чуть отступит под напором, лишь усмехнётся, щёлкнет зубами, да вновь блеснёт заострённой косой из мрака.

Ступа перелетела забор и опустилась в сугроб, зашипев и выпустив большое облако, похожее на банный пар.

— Ой, кто это? — услышала она тонкий голосок и заметила, что над полуоткрытой дверью хлева торчат, чуть подрагивая, лошадиные ушки.

— Меня зовут Апа-травница. Что стряслось здесь, малыш?

— Апа! Ты — сама Апа! Столько добрых сказок про тебя сложено за эти столетия! — и Вазила, показавшись из-за двери, представился и поклонился в пояс.

— Можешь и не говорить ничего, Вазила, знаю — туда заглянула сама смерть! — и лесная ведунья указала на тёмное окно.

Вазила вздохнул:

— Да, она уже и порожек переступила, хотя я на входе и пытался хоть как-то её задержать! — хныкнул дух. — Что я могу — совсем один, да и сам пропаду, к утру растаю, как дым, если коник мой — славный Уголёк, в стойло не вернётся. Спаси меня, если можешь, Апа-травница!

Она вышла из ступы. Двор был окутан тьмой, и Вазила видел, как вокруг высокой стройной женщины плавно разливается свет. К нему так и хотелось дотянуться, чтобы согреться.

— Здесь, кажется, живёт девочка? — Апа повела носом и добавила задумчиво:

— Причём какая-то… совсем уж необыкновенная девочка.

— Точно-точно. И звать её Есенькой. Матушка её помирает. А с ней сёстры живут — ох, и чёрствые, ох и презлые, хуже самих завалящих кикимор будут!

— Тогда, получается, всё так, как в сказке когда-то сложено было, — задумчиво сказала травница, походя к порожку. — Ну, что ж… свидеться с Есией мне пока нельзя. Всё сломаю, всё разрушу в одночасье, коль сойдутся с ней наши пути-дорожки раньше срока положенного!

Вазила опустил лошадиные ушки — видимо, подумал, что травница не собирается помогать. Но та достала из-за пазухи тряпичную куклу, плотно набитую купальским разнотравьем. Шёл от оберега такой пряный аромат, что Вазила вдохнул, вспомнив летние пречистые луга и выпас коней в ночном. Апа, нашёптывая заговор, вставила куколку в грубую дверную ручку. Посмотрела на белое, без обозначения носа, рта и глаз личико куклы, на узорчатое, с красными петушками платьице, что сшила сама, и вздохнула. Изо рта Апы полетела тёплая, цвета спелых трав, воздушная струя:

— Проваливай в трубу, смерть костлявая! Не ко сроку позвана, ищи не тут добычу свою! Слушай, это я обращаюсь к тебе — Апа-травница!

Вазила задрал мордочку — в тот же миг из трубы метнулись искры, выплыла большая угольная туча, в которой на миг показались костяшки, сжимающие косу, и раздался недобрый приглушённый вой.

— Всё, маленький! — вздохнув, лесная ведунья обратился к Вазиле. — Я помогла в том, в чём могла…

— Апа, милая Апа! — дух — покровителей лошадей, отчаянно вцепился ей в подол. — Но как же я? Меня уже не спасти? Коник мой — Уголёк, больше не возвернётся? Только скажи правду!

— Я помогла в том, в чём могла! — повторила травница, сев в ступу, и, грустно посмотрев на растрёпанного Вазилу, погладила его по ушам.

Тот ещё долго стоял и смотрел, провожая взглядом улетающую в сторону Лихоозёрска травницу.

* * *

Алисафья пыталась докричаться, била по щекам, трясла за ворот брата, но Фока так и не приходил в себя. На Залмана, которому от падения сосны досталось ещё крепче, чем Зверолову, она не обращала внимания. Аптекарь лежал, окутанный острыми иголками, раскинув руки и ноги.

— Братец, прошу тебя, ну же! Очнись! Этот громила ушёл! Слышишь, ушёл! Нам нужно спешить! — она вновь и вновь шлёпала раскрасневшимися ладошками по его лицу, но щёки оставались бледными, а губы — синими, как у покойника. — Мы должны что-то сделать! Ведь он, милый, милый…. Погибнет в этом проклятом чреве! Ему не выйти, не спастись от них! Ну же, услышь меня!

Наконец Зверолов с трудом разлепил веки, и, похоже, не понимал, где находится и кто плачет над ним. Мутные глаза тяжело всматривались будто в пустоту, хотя лицо Алисафьи склонялось над ним, а рыжие кудри щекотали нос.

— Наконец-то! Жив! — и лишь успела девушка радостно промолвить это, как с потрескиванием медленно развезся вход в шахту. Первым вышел, вернее даже, выплыл, не касаясь ковровой дорожки, чёрный герцог. Осмотрелся — спокойно, даже равнодушно, и за его спиной постепенно выросла вся его свита.

— Нет! — выкрикнула Алисафья, и направила гневный взгляд на герцога. — Нет, ты не посмеешь убить его! Я! Я не поволю тебе этого сделать!

И она вскочила на четвереньки, обернулась лисицей, но тут же приняла человеческий облик, будто неведомая сила запретила ей оборачиваться.

— Ты не причинишь ему зла! Прежде… прежде тебе придётся убить меня!

— Простите, юная леди, но мне кажется, вы всё спутали, — спокойно ответил герцог, не двинувшись с места. — Смею заверить, что ни я, ни мои дорогие слуги не имеют плохих намерений относительно вас и брата. Вернее будет сказать, что именно вы, точнее, ваш отчаянный спутник вбил в себе в голову, что сумеет остановить меня.

Алисафья, не выдержав жгучего напора оранжевых глаз, обернулась. Фока, перевернувшись на живот, полз по-пластунски к ружью, которое, будто чувствуя критическую близость главной цели, пульсировало так, что вокруг оттаял снег, обнажив пожухлые островки трав.

— Не позволю! — Пантелей, который до этого стоял спокойно в облике старого слуги, вдруг обернулся огромным котом и, присев и поджав задние лапы, резко прыгнул. Герцог не успел поднять руку, а только наблюдал, как вытянутое мощное тело устремилось в воздух, и две мягкие лапки приземлились на пульсирующий ствол. И, только кот коснулся горячей стали, как жалостно взвыл — этот отчаянный крик был так громок, что его могли, веротяно, услышать даже в Лихоозёрске. Яркие глаза с тонкими длинными зрачками округлились на пушистой морде, и выпали из обрит. Шерсть вздыбилась, и её объяло ярко-фиолетовое пламя.

— Нет! — вскрикнула Джофранка, но Гвилум остановил её крылом. Цыганка отчаянно прижала ладони к лицу, а красивые чёрные глаза наполнили слёзы.

По лицу герцога пробежали желваки. Видя, что Зверолов почти дотянулся до оружия, он подошёл, и… наклонившись, взял ружьё!

Все застыли в изумлении. Герцога передёрнуло, он стал рябым, будто начал выпадать из реальности. Он весь искрился фиолетовыми огоньками, но недолго — вскоре ему вернулся привычный вид, и, обернувшись к Гвилуму, хозяин свиты молвил:

— Помнишь осиновую настойку, коей ты потчевал меня недавней ночью? Она ещё вызывала у тебя, милый слуга, такое яростное отторжение одним видом своим…

Гвилум кивнул, сглотнув. Страх на его птичьей физиономии сменился восторгом.

— Тогда я сказал тебе о пользе её…

И, рассмотрев причудливые узоры на прикладе, продолжил:

— Я знаю это оружие, и сколько лет ему… Знаю, кто и с какими чаяньями трудился долгие лета над ним, — и герцог расхохотался. — Поверить не могу, что мне суждено сжимать в ладонях оружие, что предназначено убить меня.

И он, прижав приклад к плечу, направил ствол на Зверолова. Алисафья вскочила, закрыв брата грудью, но герцог одним взглядом сделал так, что её подняло в воздух, и, покружив, отбросило в дальний сугроб. Девушка ушла в снег, бесполезно суча ногами в рыжих сапожках.

— Бедный Пантелей, — произнёс, вздохнув, Гвилум. Его слышала только Джофранка. Хотя и она — едва ли. Продолжая плакать, цыганка смотрела на обугленную шкуру кота, над которой уже развеивался дымок. — Столько лет ждать встречи с господином, скрывать свою истинную сущность… А сущность у него была выше всяких похвал. Чтобы вот так… Вот так… А я уж было предался мечтаниям, как мы все вместе продолжим путь. Но умереть, защищая нашего господина — то гибель великая для слуги. И для себя я бы почёл за честь…

А тем временем ничего не происходило — герцог по-прежнему стоял, и Зверолов видел, как зрачок с оранжевым ободком целится, наводит прицел на него. Фока неровно дышал. Нестерпимо тянуло зажмуриться и принять бесславный конец, но охотник не отводил глаз от врага.

Да, он провалил дело всей своей жизни. Осрамил всех предков до последнего колена рода своего. И всё, что оставалось — это принять смерть из своего же ружья….

— Зачем же ты явился сюда, юноша? Чтобы не стало одного из самых преданных слуг моих? — произнёс герцог. — Знаешь, сколько добрых дел мог совершить ещё Пантелей вместе с нами? А теперь? Ведаешь ли зло, что принёс ты в мир? Он ждал меня, и хотел быть со мной в долгом пути, но теперь? Ты погубил Кродо, но это было частью Игры. А Пантелей…

И тут он опустил ствол.

— Что же касается вас, отважный и глупый юноша, прошедший за мной по следу цепочкой Времён… Вы с сестрой напрасно проделали столь долгий и опасный путь.

И он отбросил ружьё в сторону. Упав у самого входа в шахту, оно вновь заискрилось.

— Забирайте вашу невинную светлую сестру, и уходите тем же путём, что и пришли!

— Нас там не примут. Её — за то, что ослушалась, а меня… Я стану изгоем, потому что не исполнил свой Долг.

Герцог усмехнулся:

— На всё воля Судьбы, — и он обернулся к Джофранке. — Как можете видеть, жрица Её пребывает ныне не с вами!

Герцог посмотрел, как Алисафья с трудом выбралась из сугроба. Снег залепил глаза, и она протирала их, размахивая рыжими волосами.

— Нам пора в путь! — герцог бережно поднял шкурку, оставшуюся от кота, положил её на ладони и, погладив, поднял над головой. Засияло огромное золотое кольцо, в нём на миг показался морда кота, которая тут же исчезла. Как и шкурка. — Идёмте же! У нас осталось несколько важных незавершённых дел! А Пантелей навсегда пребудет в Вечности, и, поверьте, он всё равно останется с нами!

Гвилум положил крыло на плечо плачущей Джофранке, и они пошли вслед за герцогом, что ступал быстро, и перья блестели на его шляпе. Ворон на миг обернулся, удостоив Зверолова последнего острого взгляда.

Алисафья — вся в снегу, с растрёпанными волосами подбежала к брату. Тот опёрся на её ладонь, и, сумев встать, хромая, устремился к ружью:

— Не надо! — выкрикнула она, но тот не слушал. Подняв оружие, он распрямился, но шатнулся, едва не упав.

— Мы не станет изгоями, сестра! Нет, никогда не станем! Я всё равно исполню свой Долг!

— Нет, Фока, нет! Всё должно было произойти именно так! И всё уже закончилось… для нас! Мы должны отправиться с тобой — туда! — она указала на открытый вход в шахту. — Пойти и спасти того, кто попал в тёмное чрево из-за нас!

Зверолов на миг посмотрел в тёмный ход, но недолго взвешивал в уме предложение. Покачав головой, сказал резко:

— Лучше помоги мне! — и сделал первый неуверенный шаг в сторону от шахты.

— Нет!

— Ты пришла, чтобы быть со мной!

— Нет!

— Тогда иди за своим! А я… я!

Он, шатаясь, устремился по косой в том же направлении, куда отправился герцог со свитой.

Алисафья проводила его взглядом, но сама не двинулась за ним.

…Когда Зверолов вышел к тому месту, где стояла чёрная повозка, на её месте был лишь вытопленный прямоугольник с обугленной травой. Экипаж растаял в темноте леса. У охотника не было и малейшего шанса успеть. И он знал об этом….

«Теперь не догнать!» — тяжёлая мысль сдавила голову, словно сошлись вновь ржавые тиски в пыточной камере лихоозёрского барина.

— Не догнать! — произнёс он и выкрикнул в небо. — Неееет!

И тут послышался звон бубенцов. Рассекая снег, подъехали сани, обдав Зверолова серебряной ледяной крошкой.

— Садись! Ну же!

Фока поднял воспалённые глаза и произнёс восторженно:

— Ты! Да неужели это ты, брат Евтиха!

Непонятно как оказавшийся тут в нужную минуту дьякон с сосульками на бороде выдохнул пар, с трудом удерживая крепкого разгорячённого коня:

— Да залезай же! Давай ещё обниматься начнём! Времени нет!

— Братец ты мой! Евтиха! — со слезами радости Зверолов перевалился в сани, и те вмиг устремились в погоню.

— Как ты здесь? — крикнул Фока. Лицо обжигал ветер.

— Некогда объяснять! — дьякон, привстав на облучке, заносил над головой плётку и не жалел коня. Тот был светлее снега и, казалось, что только радовался столь яростному напору возницы.

Сани, оглашая звоном бубенцов медленно проясняющийся в предрассветной дымке лес, стремительно неслись по следу чёрного экипажа.

Глава двадцать третья

Время подписать договор

С трудом оторвав подбородок от груди, Антон Силуанович пришёл в себя. Понял, что его теперь никуда не несут — ведь последнее, что ощущал, прежде чем тьма забвения предательски охватила его, было лёгкое размеренное покачивание.

Он ощутил спиной холодную шершавую стену. Рядом на корточках сидел старший брат, во мраке напоминая грузный мешок. Еремей Силуанович приложил палец к губам и указал движением глаз в сторону. Молодой барин наконец понял, что они спрятались во тьме за грудой валунов. Мгновение — и мимо них под размеренные удары маршем прошли барабанщики во главе с обер-офицером Корфом. У того вновь не было нижней челюсти, и он напряжённо всматривался во мрак туннеля, выискивая беглецов.

— Теперь понимаешь, что так просто уйти нам не дадут! — шепнул на ухо старший. — И одному мне эту задачку не решить. Ты, кажется, говорил, что представляешь, где может находиться выход? Так что же нам теперь делать, братец ты мой?

Вместо ответа они вновь всмотрелись в туннель — по нему сначала прошли римские легионеры, а через некоторое время — французские мушкетёры.

— Похоже, что по туннелям рыщут теперь все, кого позвали на эту дурацкую Игру, — окончательно придя в себя, ответил младший брат.

— Тогда дела наши плохи… И оставаться тут нельзя.

Антон Силуанович широко улыбнулся и вытянул пальцы, словно хотел кого-то приветствовать.

— Ты что? — удивился Еремей Силуанович, и тоже посмотрел из укрытия. Медленно переступая, по туннелю шла рыжая девица. И вид у неё был растрёпанный.

— Алисафья! — позвал Антон Силуанович, но брат тут же прикрыл ему рот ручищей. Тот запротестовал, начал сучить ногами, и камушки посыпались из-за укрытия.

— Ой, кто здесь? — Алисафья отступила, и, оглянувшись в оба конца, острожно заглянула за камни.

Младший брат укусил старшего за ладонь.

— Ты нашла нас!

— Вы знакомы? — спросил Еремей Силуанович, потряхивая пятернёй.

— Ещё бы! — обрадовалась девушка, и, жестом попросив здоровяка отстраниться, крепко обняла молодого барина. — Я пришла, чтобы помочь вам!

— А как же ваш Долг! И что с твоим братом? Неужели он смог… остановить герцога!

Та печально покачала головой:

— Если бы! Тогда бы вмиг всё и для всех закончилось. Но у нас нет времени на разг… тише!

По туннелю прошли тяжёлые рыцари, под ударами их ног со свода тоннеля сыпались труха и камушки.

— О, да эти ничего толком не видят и не слышат! За ними! — приказала Алисафья.

Еремей Силуанович вновь поднял на плечо брата, и втроём они пристроились за последними средневековыми воинами. Те, гремя массивными доспехами, и правда не могли знать, что те, за кем объявлена погоня, осторожно ступают прямо за их широкими спинами.

На первой же развилке Алисафья жестом приказала свернуть в другой тоннель.

— Где мы сейчас, ты что-то чувствуешь? — спросила Алисафья обмякшего Антона Силуановича. Лихоозёрский барин тем временем смотрел в оба конца, тревожно ожидая, что кто-то двинется на них спереди или сзади. Так и оказалось — очередной отряд на развилке устремился как раз в их сторону.

— Мы находимся… мы… в левой лапе крота. Нельзя сворачивать налево, иначе окажемся в тупике! — они вновь бежали, и младший подал еле слышимый гаснущий голосок.

— Куда же мы должны в конец-то концов попасть? — спросил Еремей Силуанович, не получил ответа. Видимо, брат вновь провалился в сумерки ослабевшего сознания.

Они и правда настигли новую развилку, где можно было свернуть, и прошли так, как и говорил Антон Силуанович, хотя впереди раздавались шаги и мелькали призрачные огни.

— Похоже… да что похоже, так и есть! Нас окружают! — прорычал лихоозёрский барин, и, едва успел произнести, как на них с визгом бросились австралийские аборигены. По-прежнему держа брата на плече, Еремей Силуанович сбил кулаком с ног первого, что бежал, сжимая примитивное метательное копьё. Другого он не менее грубо отбросил во мрак ударом ноги. Алисафья, присев в боевой стойке, умело перебросила через себя нескольких нападавших, и те, сделав сальто в воздухе, рухнули и не шевелились.

— Ух! Да всё не так плохо! Ещё и за себя постоять можем! — сказал восторженно громила-барин. — А вы тоже, барышня, не лыком шиты! Может, нам и не хорониться, как татям, так их всех и переколотим, как орехи, до мелких скорлупок?

— Их слишком много! А луки, копья да стрелы у них самые настоящие!

— И ружья тоже! — добавил Антон Силуанович, который наконец-то пришёл в себя. — Так, теперь представьте, что мы чуть обогнули лапу крота. Представили? Она слева от нас. А выход — в самой голове!

— Значит, не так уж и далеко!

— Совсем недалеко! — радостно вздохнула Алисафья, и тут же попятилась.

Впереди слышались удары барабанщиков. Ведомые обер-офицером Корфом, те двигались прямо на них. Но, когда обернулись и попробовали отступить, беглецы поняли, что с другой стороны тоннеля на них, гремя и выкрикивая что-то, движется не менее яростная сила…

— Вот и всё, — выдохнул Еремей Силуанович. — Бедная моя девочка, Ариша. Похоже, мне не увидеть, и не спасти тебя…

* * *

Пётр, когда наконец-то различил силуэты приближающегося герцога и свиты, выдохнул с облегчением. Казалось, что ждать их пришлось целую вечность.

— Ну что ж, как там? Едем обратно, ваше сия… — спросил он, осекшись и не помня, как правильно обращаться. Но так и не удосужился ответа.

Впрочем, от него ничего и не зависело. Как только герцог и свита сели в экипаж, а Гвилум со злобой захлопнул дверь, Уголёк ожил — именно ожил, потому как до этого напоминал тёмное изваяние, и, стремительно развернув экипаж, помчался от старой шахты.

Крестьянин ждал, что они вот-вот, как то было на пути сюда, взлетят, но экипаж размеренно двигался лесной дорогой. И не мчался даже, словно теперь некуда было спешить. Тяжёлая тьма постепенно рассеивалась, приближая хмурое зимнее утро. По пути встречались вырванные с корнем деревья — их оставил тот страшный могучий лесной старик, что обжёгся, посмев коснуться их страшной повозки. Пётр смотрел по сторонам, и не мог понять: в чём же перемена? Что-то случилось непоправимое в эту ночь… Весь лес выглядел обречённым. Огромный северный лес погиб, хотя пока был с виду таким же, как и прежде. Крестьянин не мог знать, что тот лишился своих древних охранителей, а значит — у него больше нет будущего.

Но про лес Пётр и думать забыл, когда выехали на дорогу. Вновь его мысли занимала только жена Ульяна. Близилась, как он полагал, какая-то развязка. И вот наконец он — тот самый перекрёсток, и сумрачное заведение стоит на привычном месте. Горит бледный свет в окнах, но зияет пустотой над входом место, где была совсем недавно вывески: «Трактиръ «Добрый станъ» и «Для тѣхъ, кто готовъ въ путь».

— Итак, Пётр, теперь нам осталось решить вопрос с вами! — произнёс чёрный герцог, выходя из экипажа.

— Вы обещали помочь моей…

— Это всё обсудим… там.

И они прошли в трактир. Им навстречу выбежал мальчик-половой, только теперь у него было только человеческое туловище, а вместо ног — множество тонких паучьих лап.

Крестьянин уже понял, что согласился иметь дело с силой, способной на великие чудеса. И эта сила больше не таила от него своего истинного облика. Но, сам не понимая, как такое случилось, он чувствовал, что будто привык, и не испытывает страха.

На столе, где они обедали перед отъездом, стоял серебряный канделябр, и холодными белыми огоньками горели шесть свечей. На старинной плотной бумаге с завернувшимися углами была чернильница в виде черепа с горящими глазами.

Пётр заметил, что спутники остались ждать в экипаже, а в трактир вошли только они с герцогом. Даже мальчик, тронув чёрной лапой дверь, с поклоном удалился.

— Так вы собираетесь куда-то ехать ещё? — спросил Пётр отстранённо, будто для него всё уже закончилось.

— Да, нам уже пора. Итак, Пётр, остался самый последний вопрос. Согласны ли вы поступить ко мне на службу и отправиться в долгий, но интересный путь?

— Но я спрашивал про…

— Ничто не омрачит и не побеспокоит семью вашу, когда вы будете у меня на службе. Поверьте, я сполна отблагодарю домочадцев, — герцог помолчал. — И, если вы согласны, просто — поставьте подпись.

Пётр нерешительно подошёл к столу. Огоньки свеч дрогнули. Пробежался глазами, почёсывая бороду.

— Это наш договор! В нём говорится, что вы, крестьянин села Серебряные Ключи, согласны поступить на службу, отдав душу…

— Отдав душу?..

Герцог кивнул.

Крестьянин сглотнул, и дочитал уже сам:

«Со своей же стороны великий герцог берёт полную заботу о благосостоянии семьи и близких, и всех родов, что последуют затем…»

— Как же мне быть? — спросил он вслух, но ответом было молчание.

Понимая, что теперь всё зависит от него, Пётр обмакнул роскошное перо в чернила. Всмотрелся, как капелька замерла чёрной блестящей точкой, напоминая глаз ворона. Вновь подождал, словно надеясь, что ему будет сказано что-то ещё, но гнетущая тишина только нарастала.

— А если я… откажусь?..

— Это ваше право. Вы просто вернётесь домой.

«Значит, просто вернусь домой, — забилась мысль. — Просто вернусь, и всё. Куда вернусь? Туда, где помирает жена, нечем скот кормить, и всё летит в пропасть. А тут… ведь предлагается служба, и полный достаток. Это тебе не бар криводушных по городу возить, гроша ломаного ожидая»…

Он поднёс перо к бумаге. Та налилась тёмными огоньками. И хотя Пётр был грамотным, удивился мысли, что в самый последний миг пришла на ум ему. Словно кто-то кричал ему с плеча:

«Поставь крест! Просто поставь крест!»

Чёрный герцог словно уловил это, но промолчал.

— Значит, я стану частью…

— Моей свиты, да, — терпеливо отвечал герцог.

— Что ж, тогда… буду рад служить! — и он написал «Алатыревъ» и поставил незамысловатую закорючку.

Свечи на миг сменили свет огней с белого на тёмно-молочный. Руку ожгло, и Пётр бросил перо, в страхе оглядевшись. В окне мелькнула лошадиная голова, тут же исчезла, и раздались гулкие раскаты, будто бы зимой нечаянно случилась гроза.

— Не бойтесь, что же! Это Вечность призывает вас с нами в путь!

— Что же мне теперь… делать?

— Ничего. Просто идите к своему… отныне нашему чудесному коню.

Пётр вышел за герцогом. Повозка блестела в свете гаснущей луны. Вся свита оставалась в экипаже, кроме Гвилума. Тот стоял у коня, держа что-то чёрное, напоминающее плащ. Дверь открылась само собой, и герцог, поднявшись на ступень, обернулся:

— Что же, пришло время заступать на службу!

На нетвёрдых ногах крестьянин подошёл к коню. Он так любил Уголька! Вспомнил, как всегда разговаривал с ним, словно тот мог понимать речь человеческую, делился сокровенным. И крестьянин знал, что, быть может, на всём белом свете не было существа, которое так бы хорошо понимало его, как…

Но был ли этот тот — его Уголёк?.. Подойдя ближе, он всмотрелся в чёрные глаза, коснулся гривы, и та показалась жёсткой, словно металлическая щетина.

— Уголёчек ты мой! — и только он приложил лоб к носу коня, как всё куда-то исчезло…

* * *

— Сюда! — скомандовала Алисафья, которая в последний миг успела заметить небольшую расщелину в стене тоннеля. И лишь Еремей Силуанович с братом на плече отпрянули туда, как два стремительно надвигающиеся отряда сомкнулись.

И началась схватка! Корф обнажил саблю, и его войско, бросив барабаны, тоже выхватило холодное оружие. Всё замелькало, и лихоозёрский барин увидел, как к ногам его покатился головной убор — красный османский фес с чёрной кисточкой!

В мире мёртвых не стихла, а ещё крепче вспыхнула вражда, и обер-офицер Корф, забыв, для чего и кем он был послан в тоннель, вновь был на поле своей вечной брани с турками. И когда ятаган вонзился в грудь его, он упал на колени, и, подняв два пальца над головой в белой перчатке, упал обезображенным лицом вниз. Долго не стихал металлический лязг, но постепенно гомон удалялся от расщелины — турок теснили. Не дожидаясь, чем окончится схватка, Алисафья и братья бросились в ту сторону, где, как уверял Антон Силунович, была «голова» крота, а значит — выход из шахты. Вскоре перед ними и правда показались едва различимые в свете догорающих по стенам факелов ведущие наверх ступеньки. Поднявшись по ним, они уткнулись в массивную дверь с изображением золотого землишника. Оно пульсировало во мраке, наливаясь жёлтым светом.

Еремей Силуанович надавил, но дверь не поддавалась. Он изо всех сил предпринял новую и новую попытки, но всё было тщетно!

— Нет! — выкрикнула Алисафья.

Обернувшись на её голос, лихоозёрский барин увидел свысока, как, заполонив, словно единый длинный червь, собой весь тоннель, к ступеням наползает, протягивая костлявые пальцы и клинки, воющая и кричащая разноликая армия мёртвых.

Глава двадцать четвёртая

«Здравствуй, Есия!»

Пётр склонился над любимым конём. И, прежде чем его объяла тьма, вспомнились ему слова, сказанные странным охотником, произнесённые у храма в Лихоозёске:

«Какой всё же славный конь! Как по сугробам идёт, словно зверь какой! Я уж думал, перевелись такие, только ж встарь и были. Береги его, а пуще того сам берегись! Если кто такой же с виду странноватый, вроде меня, да при деньгах появится тут и предложит что, откажись наотрез, мой тебе совет!.. А то не сносить тебе головы!»

Конь открыл пасть, но вместо белых зубов увидел Пётр в последний миг бездонную пучину. Так и не понял, что же произошло. А когда Гвилум накинул на него чёрный длинный плащ, безголовый возница обошёл коня и занял место своё.

— Да, именно такой и нужен был нам! — Гвилум смерил взглядом коня, который, откусив голову бывшему хозяину, покорно ждал, когда ворон последним займёт место.

И, когда закрылась дверь, экипаж тронулся в сторону от города — к Серебряным Ключам.

Есия поглаживала волосы матери, когда та внезапно открыла глаза, посмотрела и улыбнулась так, что тёмную избу наполнил свет:

— Всё хорошо, доченька! — Ульяна поднялась на локтях. — Как морок какой на меня напал!

— Маменька! Сестрички! Маменьке нашей полегчало!

Фёкла и Дуняша подошли к ложу. Старшая отвлеклась от наряда, который только и занимал все её мысли, а средняя всё также посасывала леденец — за время, пока Есия билась, мысленно отгоняя косматую смерть, та «уговорила» почти весь привезённый отцом гостинец:

— А что я говорила? — причмокивая, равнодушно сказала Дуняша, и Фёкла кивнула той, смерив младшую надменно-презрительным взглядом. — Просто утомилась маманя наша, испереживалась дюже. Вот сон её и сморил.

— А ты и поспать ей толком не дала! — наседала старшая. — И чего ныла, чего ревела-то, дура!

— Как есть дура! — поддакнула Фёкла, и сёстры разошлись по своим углам.

— Я воды сейчас свеженькой принесу, маменька! — Есия, казалось, и не обратила внимания на язвительные насмешки. — Сейчас травок тебе заварю, на поправку пойдёшь!

— Да зачем, милая, мне и так хорошо! Очень хорошо мне, не волнуйся, доченька. Только где отец?

Девочка опустила глаза, ничего не ответив. Схватив ведро, она выбежала во двор. И сердце ёкнуло. Что-то потянуло выйти за калитку. Открыв её, она увидела, что в молочной рассветной дымке перед их домом стоит, поблёскивая, страшная чёрная повозка. И коня, запряжённого в ней, признала она, да только лучше бы и не смотреть на него вовсе — чужим замогильным холодом тянуло от Уголька…

Дверь экипажа распахнулась, и, медленно ступая по примятой в снегу тропе, к Есии направился высокий чёрный господин.

— Здравствуй, Есия! Я ждал этой встречи!

Та не ответила, глядя на незнакомца снизу вверх.

Чёрный герцог сунул ладонь за пазуху, и протянул увесистый похрустывающий мешочек:

— Это тебе, и родным твоим! Здесь — золотые монеты царские! Я обещал отцу твоему, что всё у вас отныне пойдёт ладно. А матери твоей, как я и знал заранее, уже помогли и без меня…

Но девочка только отстранила белокурую голову и отвела глаза.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Возьми же! — настаивал герцог.

Но она лишь отступила ещё на шаг к калитке, у которой показались дрожащие ушки Вазилы. Тот робко взглянул на повозку, увидел Уголька, и сам потемнел, сделавшись пепельно-чёрным от тоски.

— Проси меня, о чём только захочешь, Есия!

— Вы знаете моё имя?

— Мне всё известно, милая девочка. И всё подвластно.

— Тогда! Тогда! — она робко посмотрела в сторону экипажа, и будто что-то поняла. Безголовый всадник сидел безучастно, держа поводья приспущенными. — Тогда верните мне моего тятьку!

— Всё подвластно мне, но не это! Твой отец сам сделал выбор, он подписал договор, и отныне он — в моей свите. Поверь, твоему отцу будет хорошо со мной!

— Но он нужен… нам! Нужен… мне!

— Понимаю! Но — нет.

— И он… уже никогда к нам не вернётся?

— Увы, прекрасная девочка.

— Если так, то уезжайте! Сейчас же! И я… ничего не приму от вас!

Герцог блеснул оранжевыми зрачками:

— Ты хорошо подумала?

— Ничего! Уезжайте отсюда! Я… не хочу вас больше видеть! — и она заплакала.

— Я уеду, но что-то подсказывает, что нам ещё уготовано будет встретиться с тобой, Есия!

— Тогда выполните моё желание — пусть этого никогда не произойдёт!

Герцог не ответил. Он выронил из протянутой ладони плотно наполненный мешочек. Тот, упав на снег, зашипел и, оставив грязный обугленный круг, ушёл глубоко под землю.

— И этого не могу обещать я тебе. Так что до встречи в будущем, Есия!

Герцог развернулся, и ушёл к экипажу. Вазила нерешительно вышел из калитки, обхватил пальчик Есии. Они проводили взглядом уезжающий экипаж и, когда тот скрылся, испарился, плача, и добрый лошадиный дух-покровитель…

Есия забыла, зачем выбегала на улицу. Ведёрко так и осталось стоять у калитки.

Подойдя к двери, она увидела куколку. Бережно вытащив её из ручки, прижала к лицу, и слезинки падали на красных коников, вышитых мудрой и доброй Апой-травницей.

* * *

— Уходите, я задержу их!

Это были последние слова, которые прорвались сквозь туманный сумрак в тухнущее, подобно усталому костру, сознание Антона Силуановича.

Рыжая девушка спустилась ниже на несколько ступенек, и протянула ладони вперёд. В этот момент Еремей Силуанич наконец выбил плечом дверь, и младший брат, свисая со спины его, протянул отчаянно руки, словно мог защитить девушку.

Он увидел в последний миг, как Алисафья, расставив ноги, сомкнула пальцы ладоней, и вокруг них задрожал, наливаясь и становясь всё шире, огромный шар. Она выкрикнула что-то, и шар устремился, объяв испепеляющим светом наседающую лавину мёртвых воинов.

Дверь захлопнулась, и Алисафья осталась по другую сторону её.

— Прошу тебя, впусти её! — взмолился молодой барин.

Еремей Силуанович колебался.

— Сделай, как я прошу! Поверь!

— Мы погибнем!

— Нет, без неё! Без неё я не смогу!

— Хорошо, будь по-твоему!

Лихоозёрский барин положил ладонь на массивную ручку, и дёрнул. Та не поддавалась. Он пробовал ещё и ещё.

— Не получается, она как заколдованная!

— Поверни меня! — и Антон Силуанович, по-прежнему свисая с плеча, ухватился обеими руками. Боль отдалась жгучими волнами, но тот будто не чувствовал её!

— Алисафья!..

Издав последний отчаянный стон, он потерял сознание.

Еремей Силуанович огляделся. Да это же был!.. Их родовой особняк в Серебряных Ключах! Жалкое пристанище его младшего брата! Оказывается, отсюда и вёл ход прямо из чрева шахты.

Он прислонил брата к стене, осторожно похлопал по щекам. Тот едва дышал:

— Мы спаслись! Слышишь! Давай! Нам надо спешить! Мы должны спасти мою дочечку! Ариша в беде!

Поняв, что так и не получит ответа, он снова поднял брата и направился с ним по коридору. Их предки безучастно наблюдали с портретов, а в покрытые плотным слоем пыли высокие окна едва брезжил рассвет. Старший брат протёр маленький кругляш и посмотрел.

Впервые Еремей Силуанович Солнцев-Засекин улыбнулся так, как улыбаются добрые люди. Ему самому казалось, что от него сейчас идёт свет. Где-то там, в недрах шахты, он навеки оставил всё. Даже страшные грехи свои, которые искупил сполна.

Сам не зная зачем, одними губами он произнёс имя того, кто назвался ему. Зачем он это сделал, не знал и сам… И вдруг треснуло стекло, пошатнулись своды старого особняка. Всё пришло в движение!

Еремей Силуанович оглянулся — по коридору, наседая тушками друг на друга, мчались к ним какие-то мерзкие, похожие на крыс существа. Он схватил первую, что подбежала и попыталась вцепиться зубами в сапог. Тут же раздавил мощной ладонью, и из пасти ему на грудь брызнули зелёные внутренности. Выбросив, словно влажную тряпку, пустую серую шкурку, он устремился вверх по лестнице. Вскоре вбежал в библиотеку. Справа были пустые полки — книги лежали разбросанными внизу, слева зияла пустым местом стена, на которой когда-то висела картина с изображением золотого землишника. На полу лежала полицейская сабля-селёдка и груда чьих-то до блеска обгрызенных костей. Окно впереди оказалось выбито.

Еремей Силуанович обернулся — существа, судя по волнению особняка, уже наполнили весь первый этаж, и теперь подбирались по лестнице к второму этажу, шипя и поблёскивая сотнями жадных глаз.

Он вновь устремил взор к спасительному окну, где ветер колыхал покрытые осколками занавески. Перекинув брата с плеча на руки, подошёл. Посмотрел и убедился, что внизу — мягкий сугроб. Последнее, успел сделать лихоозёрский барин Еремей Силуанович Солнцев-Засекин, прежде чем твари навалились на спину волной — ослабил руки и увидел, как брат, словно свернувшееся дитя, медленно летит вниз на мягкий снег.

— Ариша-а-а-а! — огласил холодное утро последний отчаянный выкрик.

* * *

Экипаж, выехав из Серебряных Ключей, устремился в небо, на миг заслонив, словно туча, блекнущую в долгом зимнем рассвете луну.

— Не могу смириться с тем, что мы потеряли Пантелея! — вздохнул Гвилум.

Джофранка сидела у окна, мальчик, сжав в пучок паучьи лапки, занял полагающееся ему скромное местечко в самом углу.

— Каждый из вас знает…

— Да, мы знаем, и всегда готовы принять гибель за вас!

Чёрный герцог посмотрел на своего слугу:

— Мой верный дорогой Гвилум! Первый среди Вестовых Хаоса! Если бы ты знал, что ты всегда особенно был дорог мне!

Ворон, дрожа и всхлипывая, расправил крылья и обнял хозяина. И в этот миг стекло повозки прожгло что-то. Джорфанка как раз отстранилась, и не успела даже вздрогнуть, но будто сумела замедлить сей короткий миг и увидеть, как острая серебряная пуля, вращаясь, оставила за собой небольшую дыру и с глухим плюхающим стоном вонзилась в спину обнимающего герцога Гвилума.

А тот, продолжая умиротворённо улыбаться лишь вздрогнул на миг, и произнёс на выдохе:

— Я преданно люблю вас, великий герцог! — и обмяк, повесив длинный вороний клюв на плечо хозяина. Тот плавно опустил ладонь на круглые вздрагивающие плечи, задумчиво и грустно погладив. Джофранка, замерев, смотрела, как поблескивает в бардовом полумраке салона экипажа малахитовым огнём камень на перстне чёрного герцога.

* * *

Зверолов и Евтихий замерли на перекрёстке. Мгновение назад прозвучал выстрел — единственная пуля, заговорённая сестрицей Алисафьей, вылетела из ствола. Фока отчаянно стрелял в улетающий экипаж.

— Попал! А ведь ты, кажется, попал, брат! — возликовал Евтихий, но Зверолов, отведя щёку от приклада, отчего-то не разделял его радости.

В небе экипаж распахнул дверь, и круглое безвольное тело большого ворона, совершив в воздухе несколько оборотов, упало, пробив крышу пустого трактира. Там ещё горели огни, но как только раздался удар, всё погасло.

— Нет, брат Евтиха. Видимо, Судьба и Удача с самого начала и правда были не со мной.

— Скажи, а ты называешь меня братом…

— Потому что мы из одного рода, Евтихий, сын Никиты, потомок Геласия!

— Я так и понял это… Что же ты теперь будешь делать?

— То, что и положено Охотнику — начну сызнова брать след Зверя. Обратного пути мне нет. И я знаю, что рано или поздно набреду на след! И след этот, — он осмотрелся, втянув воздух. — След этот, чувствую, я возьму где-то здесь. Но не сейчас…

Они помолчали.

— Что же будешь делать ты, брат Евтиха? Не хочешь ли отправиться со мной?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что у меня есть свой Путь!

— Что же, неужели думаешь вернуться к служению в храм? Кто знает, может быть, в такой суматохе все, кто что-то видел и знал, и думать забудут о твоих лихих похождениях.

— Не об этом речь. Мой путь — в ином.

— Тогда и не говори…

— Мой путь начнётся оттуда!

— Ты про что?

— Я должен вернуться к той старой шахте и идти.

— Тогда и подбрось меня…

— Думаешь отыскать сестру?

Фока вспомнил лицо Алисафьи, её рыжие волосы, встревоженное, заплаканное лицо…

— Нет, и её мне теперь не найти. Я потерял сестру… Всё, что я смогу забрать там, — и он посмотрел на ружьё. — Это чехол от оружия предков.

* * *

Когда он открыл глаза, совсем рассвело. Чуть поднявшись, Залман подслеповатыми глазами едва различил контуры саней, запряжённые не то ангелом, не то красивым белым конём. Не слышал, как меньше четверти назад на этом месте, даже и не глядя на него, распрощались братья, и ушли в разные стороны. Фока Зверолов, бережно смахнув снег с чехла снег и упаковав ружьё, двинулся в сторону железной дороги, а Евтихий, достав из саней котомку, направился вглубь леса. Они обнялись на прощание, и заверили друг друга, что будут несказанно рады, если Судьба ещё сведёт их Пути.

Залман долго кряхтел — где-то потерялись очки. Он не мог вспомнить и малейшей детали после того, как к нему в аптеку заглянули какие странные люди. Кто же именно? Всё на этот счёт в памяти было окутано плотной пеленой сумрака. Возможно, они спустились в его тайник, и он изготовил какую-то небывалую пулю, но может быть, всего этого и не было…

В любом случае, он оказался теперь в каком-то загадочном и нехорошем месте, ничего не разобрать, тем более без очков. Но, выбравшись из колючих веток, аптекарь с радостью увидел, как поблёскивают на краю алой дорожки с прожилками трещин кругляши.

Возник странный образ — вроде стоит на красной дорожке некий господин в старомодном одеянии и говорит:

— Выбора нет только по ту сторону черты! У тебя есть выбор!

Но, помотав головой, наваждение исчезло. Вновь посмотрев в сторону, где стояли сани — да, большие, красивые, и справный белый конь будто ожидает именно его.

— Кто-нибудь есть здесь? — произнёс Залман нерешительно, а потом позвал ещё несколько раз, всё громче и громче, но никто не откликался.

Аптекарь осмотрел себя, и удивился, что был одет в какую-то дорогую, но до дыр изорванную шубу. Вновь стали приходить туманные образы, будто бы он, Залман, впихивает в рот дуло револьвера какому-то толстяку, и спускает курок.

— Нет, мне срочно нужно домой! — сказал он себе.

Может быть, и не совсем правильно брать чужое, но в этой ситуации просто нет иного выхода! Он доберётся до города на этих санях, и тут же сообщит в полицию, что попал в неведомую передрягу, и был вынужден воспользоваться брошенными кем-то санями. В конце концов, в Лихоозёрске его знали все, от мала до велика, и уважали. Не посчитают же его за конокрада!

«Никак нет, абый Залман! И не подумает начальник плохо о тебе!» — то ли в помутнении, то ли наяву услышал он голос доброго соседа-татарина Ильнара Санаева, что содержал лавку восточных сладостей напротив его аптеки. Да, надо будет повидаться с ним. Залман вспомнил, что не раз приходил на помощь соседу, даже выходил его малолетнего внука, и при этом не взял тогда ничего за свои услуги.

Он вновь осмотрелся — нет, никого, и тем более добродушного соседа, рядом не было. Да, пора уезжать!

Но, сделав шаг в сторону саней, аптекарь остановился.

Тёмный вход в какую-то пещеру неудержимо поманил его!

«Где же я? — подумал вновь, и догадка пришла сразу же, ведь Залман не хуже других знал про байки относительно старой шахты. Сам он никогда и не думал отправляться в такие глухие места и не верил сказкам о сокровищах…

Но ничем иным, как входом в ту самую шахту, это место и быть не могло…

«А что… если? — он вновь посмотрел на белого коня. — Нет, ехать… Хотя… я только спущусь ненадолго, и посмотрю, что там, а потом уж! А вдруг там совершено преступление? Тогда я сообщу о нём нашему исправнику, как его, Голенищеву!»

И, ещё недолго поколебавшись, аптекарь засеменил к пасти входа…

— Запах какой-то странный, будто и правда труп тут! Давно, и не один! — сказал он себе, шагая вниз по покрытым грязной известью ступенькам. Когда они закончились, аптекарь увидел слабо горящий факел. Вырвав его, пошёл глубже, всё равно почти ничего не различая перед собой.

Узкое пространство вдруг сменилось широким.

— Ух! — издал звук, отозвавшийся эхом, который сменил шелест и писк встревоженных летучих мышей. Под ногами что-то звякнуло. Наклонившись и посветив факелом, он нащупал что-то круглое и поднёс к очкам.

Глаза вытаращились:

— Да это же! — и он повертел монетой, попробовал за зуб, довольно хмыкнул и убрал в карман.

Пройдя ещё пару неуверенных шагов, аптекарь нащупал носком уже несколько кругляшков, а когда посвятил, увидел, что они словно насыпаны длинной блестящей дорожкой. Залман, словно собака, упал и пополз на четвереньках, а дыхание становилось всё более частым и неровным.

Чуть приподняв глаза, он замер, и морщины испещрили его высокий лоб — перед ним возвышалась громадная туша, и чрево было наполнено монетами!

В этот миг почему-то вспомнилось всё, что было раньше… Он родился в бедной семье, с таким трудом сумел вырваться из нищего городского квартала и стать медиком. Служить военным хирургом пошёл добровольно, потому что это показалось тогда единственным выходом из бесславного и, в общем-то, голодного тупика. Затем, вернувшись с войны, отказывая себе в лишнем куске хлеба, и открыл аптеку, а при ней тайно организовал мастерскую по производству боеприпасов. И всё для того, чтобы забыть наконец-то проклятое время безденежья! Но прошлое, особенно пережитое на войне, врывалось к нему, словно ветер в замочную скважину, и, чтобы утихомирить эту бурю, он стал принимать опий, который, как известно, всегда был у аптекаря под рукой.

То же, что лежало перед ним, наверное, было подарком самой Судьбы! Это — справедливое и долгожданное вознаграждение за сложный путь. Руки судорожно тряслись, купаясь в золотых монетах. Он подносил их к лицу и будто умывался.

— Вот оно! Неужели! Теперь! Это мне за всё! Это — мой!

Он представил, как нагрузит сейчас сани монетами, аккуратно прикроет, и, дождавшись потёмок — что же, ради такого можно и потерпеть, доедет до аптеки. Работающий точно, как часы, ум, просчитывал, как надо незаметно перегрузить всё это богатство в подвал, где его тайная оружейная. А потом… успокоиться, принять наконец дорогой его сердцу «Laudatum opium»…

Лишь вспомнил о каплях, как нестерпимо захотелось… может быть, осталось хоть что-то!..

Но, как только он распрямился и стал ощупывать одежду под шубой, в затылок уткнулось что-то.

Команды «Руки вверх!» не последовало, но Залман машинально вздёрнул ладони. Может, резкое движение и предопределило исход, но выстрела Залман, который так внезапно обрёл и потерял неслыханное никому богатство, так и не услышал…

Эпилог

Лето задержалось, но всё же пришло, и солнце каждый день нагревало мостовую так, что шёл жгучий нестерпимый пар. Лихоозёрск, будто зверь, медленно зализывал раны и приходил в себя.

Высокая комиссия по царскому указу, конечно же, посетила город. Несмотря на наличие железной дороги, чиновники из столицы добирались почти две недели — столь неблизок путь в эти северные глухие края. Поплатились за содеянное многие, да не все. Ведь, если разобраться, каждому второму жителю городка было что поставить в укор за творившееся той тёмной и длинной зимней ночью…

Уж как та комиссия доложила царю о произошедшем — неведомо, только решение приняли совсем уж, которого не ждали. Словно вспомнили вдруг в Петербурге о существовании Лихоозёрска, и решили взяться за освоение края, как говорится, крепкой рукой.

Летним жарким деньком шёл по одной из центральных улиц степенный и тучный человек. Тот самый Мокей Данилович, и нагрудный знак городского головы был при нём. Рука его и до сих пор была забинтована. Сумев чудом выжить, получил он в итоге после всех разбирательств орден с бантом, да золотую полусаблю «За храбрость», чем весьма гордился. На горожан теперь посматривал спокойно и свысока, как бы всем видом своим напоминая: «Старое не поминаю, но смиренно уважайте, коль повинны!»

Был у него когда-то план по осушению местных болот, с Еремеем Силуановичем, не к часу будь помянут упокойник, обсуждал он его когда-то. Только вот нашли, как решить задачку, без него. Приняли в столице решение рубить местные леса под корень, нужен ведь империи лес. А, коли так, что уж — болота иссыхают, лишившись зелёной защиты от палящего солнца. И будет вокруг городишки теперь так светло и просторно, что уж пора придёт задуматься, чтоб и переименовать его.

Мокей Данилович возвращался, отобедав в лучшем трактире поросёнком с кашей. Центр потихоньку возвращал прежний облик — то там, то здесь дома были в строительных лесах, стучали топоры, слышались голоса.

«Нет-нет, а оправимся от хмури той!» — и только подумал об этом, как из закоулка вышел навстречу странный тип.

Странный тип — худший из всех типов, который только и можно встретить в Лихоозёрске. С зимы было установлено правило, которое исполнялось гласно и негласно — сообщать в полицию обо всех, кто прибыл в город и подаёт хоть малейшие признаки этой самой странности. Даже если приезжие просто интересовались, где отобедать, и те уже кушали в трактире под бдительным оком агентов нового исправника.

А тип, что выплыл буквально из ниоткуда к городскому голове, был более чем странный — вроде бы и костюм на нём вполне привычный, современный и городской, да какого-то уж небывалого рыжего цвета!

«Не носят таковые порядочные люди! Ей-богу, не носят!» — насупился толстяк, и, погладив здоровой рукой бороду клинышком, поджал ближе к груди перетянутую плотно бинтами. Хотел уж было отстраниться, но молодой человек взял его аккуратно под локоть:

— Не смею волновать вас и знаю-знаю, о чём вы сейчас подумали!

— Да, не имею чести быть…

— Меня зовут… Фокий Никитович… ммм… Дубровин.

— Вот как… Дубровин? Как вы изволили сказать?

— Да-с, только прибыл в ваш замечательный город. И да, я дальний родственник дорогого приснопамятного Авиналия Ниловича Дубровина, купца второй гильдии. Получив известие, что дядя мой погиб при пожаре, желал я сразу же отправиться в путь, да дела, знаете, столичные, всё не отпускали.

«А вдруг и правда — из Петербурга птица? Может, там такую рыжую дрянь носить нынче в моде? — подумал городской голова. — Нет, надобно бы с ним хотя и осторожно, да помягче. А то ведь, чего ещё, доложит потом куда в какое ведомство по возвращении, что, мол, городской голова в Лихоозёрске весьма недружелюбен».

И он расплылся в фальшивой улыбке:

— Чем же могу служить вам, Фо…

— Фокий Никитович, всё верно.

«Может быть, из староверов будет?» — продолжая идти, городской голова бросил косой недоверчивый взгляд.

— Скажите, будьте добры, а производились ли в доме дядюшки моего какие-либо работы с той страшной ночи, когда…

— Вы имеете ввиду?

— Вы верно изволили меня понять, да-да!

Они остановились:

— Тогда, к трагическому сожалению, погибла вся семья достопочтенного Авиналия Ниловича, — толстяк покачал головой. — Да вы и так, как можно догадаться, знаете, что произошло в нашем…

— Да-да-да, — и он вновь положил руку на локоть, жестом приглашая продолжить путь.

— Так вы, стало быть, с какой целью прибыли? Вступить в наследство?

— Да… не совсем, — уклонился рыжий щёголь и снял шляпу перед проходившими мимо дамами.

— Что касается усадебного дома купца Дубровина, он сгорел тогда до основания…

— И никаких работ там не проводилось? — молодой человек вновь повторил вопрос. — Ведь я так смотрю — работа кипит.

— Мы, право, даже и не знали, что у Авиналия Ниловича есть ещё родственники. Вся семья, вся…

— Значит, дом по-прежнему в том состоянии…

— Он был великолепен, просто настоящее украшение нашего города! Но восстановить его за счёт скромных средств нашего города, сами понимаете…

— Значит, там никого не было! И к сейфу никто не притронулся! — эти слова молодой человек произнёс себе под нос, но Мокей Данилович всё равно их расслышал. — Не смею больше задерживать!

И тот свернул в проулок, исчезнув также стремительно, как и появился.

— Да что за невидаль! Что за! Эх! — решение городской голова принял сразу же. Оно и не могло быть другим в такой ситуации.

Конечно же, надо немедленно сообщить! И сразу же — самому полицейскому исправнику, сменившему на посту почившего Николая Киприяновича Голенищева.

Ведь, к тому же, новый начальник полиции быстро стал и первостатейным человеком в городе. По слухам, он получил состояние от почившего где-то далёкого родственника, хотя ни опровергнуть, не подтвердить этого было невозможно. Но, как бы то ни было, новый негласный хозяин в Лихоозёрске теперь есть! И он, что самое удивительное, занял особняк самого Еремея Силуановича Солнцева-Засекина! Оба брата пропали без вести, исчезла даже дочка бывшего хозяина — Ариша, так что и следов найти не удалось. Уж какими путями, договорённостями, но сумел новый воротила въехать в самое богатое и неприступное здание Лихоозёрска. Видимо, деньги способны творить ещё и не такие чудеса!

Мокей Данилович, тяжело дыша, извлёк карманные часы. Время обеденное, и он знал, что новый заправитель всех дел в Лихоозёрске кушает исключительно в дорогом его сердцу особняке. Да, собственно, и идти до него — всего лишь пара минут, даже ближе, чем до полицейской управы.

Новый хозяин особняка нанял, как казалось Мокею Даниловичу, да и не только ему, чрезмерно много слуг. В том числе и заграничных! Даже странно, откуда только столько средств находится на их содержание! И ещё все понимали, что возглавил тот местную полицию вовсе не для заработка, а чтобы всё и всех держать только в своём кулаке. Пожалуй, упокойник Еремей Силуанович, этот злейший неказистый варнак, покажется добрым мишкой в сравнении с этим, новым…

Но делать нечего. Докладывать о странном приезжем нужно лично, и немедленно.

— Вас ожидать господин в кабинет! — ломано ответила высокая слуга — не то француженка, не то немка.

Мокей Данилович покряхтел, готовясь к докладу. Утерев пот со лба — всё-такие после столь сытного поросёнка с кашей пришлось так много походить, да ещё жара и лестницы эти… Отдышавшись, он робко постучал, поправил знак городского головы на груди, и когда вёрткий, улыбающийся белоснежными зубами негритёнок в чудном костюме швейцара распахнул перед ним двери, ступил на длинный расписной ковёр.

Кабинет утопал в роскоши. Толстые, как бегемоты, кресла, натёртый до блеска паркет, терпкий запах заморского табака. А главное — эта картина по самому центру!

«До чего же странная, чёрт бы её возьми!» — Мокей Данилович не мог оторвать глаз…

От золотого землишника!

Повернувшись в кресле к столу из массивного красного дерева, сбив пепел с сигары, к нему обернулся новый властитель Лихоозёрска и всей северной округи.

— А, Мокей Данилыч, рад видеть вас в полном и добром здравии!

Городской голова положил ладонь на перевязанную руку, не находя сил ответить на издёвку.

— С чем пожаловали-с, милейший? Надеюсь, новости будут хорошими? — ухмыльнулся, засучивая рукава блестящего шёлкового халата, хозяин.

Его звали Егор Иванович Рукосуев.

Content

Сергей Владимирович Доровских
Игра герцога

Глава первая Трактир на перекрёстке

Глава вторая Пётр-полукорма

Глава третья В извозе

Глава четвёртая Господин в лисьей шапке

Глава пятая Золотой землишник

Глава шестая Фока Зверолов

Глава седьмая Дела минувшие

Глава восьмая Тайна старой шахты

Глава девятая «Я весь к вашим услугам…»

Глава десятая Круг сужается

Глава одиннадцатая Шорохи покинутого особняка

Глава двенадцатая Мой Мефистофель

Глава тринадцатая Король пик

Глава четырнадцатая «Что ты за птица?»

Глава пятнадцатая Гнев пущевика

Глава шестнадцатая Лихоозёрск в огне

Глава семнадцатая Игроки в сборе

Глава восемнадцатая Парад мертвецов

Глава девятнадцатая Зеркала жаждут мести

Глава двадцатая «Стреляй же, друг Антоний»!

Глава двадцать первая «Что в чреве твоём?»

Глава двадцать вторая «Уходим, брат!»

Глава двадцать третья Время подписать договор

Глава двадцать четвёртая «Здравствуй, Есия!»

Эпилог