Юлиана Лебединская

У каждого свои тараканы, или – Шаги к дому

Посвящается Далии Трускиновской, моему другу, идейному вдохновителю и первому читателю этого романа.

Неважно, сколько тараканов в голове у собеседника.

Главное, чтобы они ужились с вашими.

(авторский афоризм)

Издательство «Снежный Ком М»

ИП Штепин Дмитрий Вадимович

www.skomm.ru

E-mail: contact@skomm.ru

© Юлиана Лебединская, 2023

© ИП Штепин Д.В., 2023

Шаг первый

Ба-а-арин приехал

Угодья человеков

Спрятаться. Затаиться. Отсидеться в укромном месте. Легко сказать! Татьяна стучала каблуками по асфальту, волоча за собой внушительных размеров чемодан. На сборы самого необходимого ушло два часа. Это – на полтора часа больше, чем дал ей Сеня. За медлительность свою едва не поплатилась – выйдя в подъезд, она услышала мужские голоса и угрожающий топот ног. Уходить пришлось через чердак. Вместе с чемоданом, мать-его-рас-так. Пятый этаж, железная лестница, проклятый чемодан грохочет. Сейчас услышат, бросятся следом. Нет, кажется, пронесло. Голоса в подъезде затихли. Ключ от чердачной двери дрожал в руках, а замок, открываясь, заскрипел, словно последняя сволочь. Но вот она уже петляет по темному грязному помещению. «Выбьют ли дверь? Разнесут ли квартиру?», – стучали в голове вопросы, пока она перешагивала через трубы и прочий хлам. «Догадаются ли про чердак?». Татьяна на секунду остановилась, прислушалась. А может, это и не за ней шли? Мало ли кто мог шуметь в подъезде…

Но возвращаться, разумеется, не стала. Выбралась через последний подъезд, выбежала к трассе, запрыгнула в маршрутку. Спустя десять минут оказалась на Почтовой площади. И что дальше?

Игорь, урод. Люблю, обожаю, доверяю. Фирму на тебя оформляю. Ага! И все долги – вместе с нею. Сколько, интересно, у него еще таких дур? С очередной и удрал в Египет, оставив за спиной разъяренных кредиторов. Хорошо хоть Сенька предупредил вовремя, чтобы убиралась из города. «Фирма объявлена банкротом, – хлопнула Татьяна ресницами. – По закону никто не имеет права…». Друг злобно заржал: «Эти ребята понимают только два закона: либо семьдесят штук наличными, либо тебе ломают ноги. Что выбираешь?»

Игорь, сволочь! Куда ей теперь деваться? К Оксанке? У неё ребенок маленький, жалко подставлять. К Верке? Ага, сейчас же. Эта, учуяв неприятности, и на порог не пустит. К Максиму Павловичу? О, он-то распахнёт перед ней двери с удовольствием. И означенная сумма у него, скорее всего, найдется. Только уж лучше без ног остаться, чем к сальному воротиле в койку… В Чернигов к маме? Не вариант. Уезжая после университета, она гордо заявила, что за три года покорит столицу, а теперь что – на пятый возвращаться, поджав хвост? Да и не хорошо будет, если дочку прибьют у матери на глазах. Лучше послать смс: укатила отдыхать в Египет, телефон вне зоны.

Татьяна устало облокотилась о металлический заборчик. Жутко захотелось шоколада. Он всегда помогал сосредоточиться, но сейчас уж точно не до сладостей. Татьяна посмотрела вниз, на неспешную воду – по ней плыл одинокий жёлтый лист. Лишь остановившись, она поняла, что все это время неслась бесцельно по набережной, пока не оказалась на мосту Патона. Днепр манил прохладой, насмехаясь над запоздалой сентябрьской жарой. Таня хмыкнула. Нет уж, в реку вниз головой – это не наш метод. Мы ещё поборемся. И Игорь, уродец жалкий, однажды за всё ответит. Найти бы только, где отсидеться.

Ай! – она в ужасе уставилась на правую ладонь. Ноготь сломала. Гадство! Пять сотен за маникюр отдала, а теперь из-за этого чемодана… Еще и ногу натерла. Больно. Черт бы побрал их всех. Татьяна вздохнула, удерживая остатки спокойствия. Взгляд упал на облепленный объявлениями столб. Свежий лист, что красовался поверх наполовину ободранных, крупными буквами сообщал: «Работа для девицы…». Глаза заскользили по печатным строчкам.

«Работа для девицы

услужливой, расторопной,

легкой нравом и скромной душою.

В барское имение, что под градом Киевом, требуется сенная девушка. Обязанности: уборка комнат, стирка белья, закупка продуктов и предметов быта, выгул двух доберманов, уход за господским котом и радостный крик при возвращении хозяина: „Ба-а-арин приехал!“.

Жилое место предоставляется

(главное условие – жить в усадьбе постоянно).

Жалованием не обидим»

И телефон.

Очень смешно, фыркнула Таня, подхватила чемодан и поковыляла дальше, по-прежнему не имея понятия, куда ей идти. А Игоревы кредиторы, небось, уже прочесывают Киев в поисках незадачливой владелицы фирмы по продаже «лучших в столице канцтоваров» – «Сорока и Ко». В честь нее название – говорил, на белобокую птицу похожа. Ушлёпок.

На следующем столбе висело такое же объявление. Что за чудачество? У третьего столба Татьяна остановилась. Немного подумала, достала телефон, шикнула, зацепившись сломанным ногтем о карман джинсов, и набрала указанный номер. А что ей терять, в самом деле?

Тараканье царство

Хрустальный терем содрогнулся от пронзительного вопля. Гибкое юное создание с завитыми усиками, натертыми до блеска крылышками, алыми губками и приклеенными ресницами, металось по залитой солнцем веранде и размахивало всеми четырьмя руколапками.

Леди Т, сидевшая в кресле прямая, как шест, лениво повернула голову, шевельнула усами и презрительно изрекла:

– Что опять у тебя случилось, Мисс Я-не-вынесу-мусорное-ведро-не-накрашенная?

– Ноготь сломался! – возопила Мисс, которая предпочитала, чтобы ее называли просто Татка-Стар.

– Ужас, – фыркнула леди из кресла.

– Больно же! Ай-ай-ай!

– Ерунда. Сломанные ногти не болят.

– Что ты вообще понимаешь, Мисс Я-лучше-сдохну-чем-наступлю-на-горло-своей-гордости! Ты, наверное, вообще не способна чувствовать боли. И ничего другого – тоже.

Леди Т надменно отвернулась.

Угодья человеков

Татьяна отвернулась к окну маршрутки, пропуская мимо ушей трескотню попутчика, который решил пересказать ей родословную всех своих племянниц, бабушек и одного деда. Вопреки ожиданию, по указанному в объявлении номеру ей ответил не растаманский ржач, а вежливый мужской голос, который представился Михаилом Арсеньичем, объяснил, что усадьба барина Витомского находится в городе Переяслав-Хмельницкий, вакансия сенной девушки всё ещё свободна, и если уважаемая барышня желает, он может записать её на смотр на сегодня в шесть вечера. И звучало в его речи столько спокойствия и величия, что Татьяна поверила – это не шутка. А может, ей просто хотелось поверить? Как бы там ни было, она в автобусе Киев – Переяслав-Хмельницкий.

Сосед-болтун, наконец, умолк и захрапел, уронив голову на Танино плечо. Таня брезгливо отодвинулась и едва не влипла в стекло, за которым проплывали зеленые поля, пробегали деревья, симпатичные домики сменялись полуразвалившимися хибарками, вкрапливались в картину жующие траву буренки. Интересно, есть ли корова у «барина Витомского»? И если да – следят ли за рогатыми сенные девушки? Что вообще за странная формулировка? От слова «сено»?

Через час пути автобус миновал село со смешным названием «Девички» и вскоре прибыл в Переяслав. Михаил Арсеньич ждал её на остановке. Несмотря на жару, одет он был в черный фрак, такие же брюки и жилетку, под ней виднелась белая рубашка. На шее красовалась бабочка. В общем, выглядел он, как типичный дворецкий из старых фильмов. И, скорее всего, не только выглядел…

– Послушайте, вы ведь меня не разводите сейчас? – взяла быка за рога Татьяна, когда Михаил Арсеньич распахнул перед ней дверцу чёрного «мерседеса». – Я же не в «скрытую камеру» вляпалась? А то, знаете ли, мне сейчас совсем не до шуток…

Дворецкий удивленно поднял бровь и спросил, изволит ли она сесть в машину? Татьяна извинилась, опустилась на мягкое сиденье, подумав, что если она засветится по телеку, то ей вообще каюк настанет полный. Остается надеяться, что это не спектакль.

– Расскажете мне о своем барине? – спросила она, заставив себя улыбнуться.

– Барин – человек суровый, но справедливый, – изрёк дворецкий, заводя машину. – Любит порядок в доме, однако в дела слуг обычно не вмешивается, ежели только серьёзного чего не случится. Днем барина обычно не бывает – в город ездит на службу или гуляет где. По всем вопросам – обращаться ко мне или к экономке, Инне Игнатьевне. В услужении у барина, кроме нас с нею и сенной девушки имеется также личный шофер барина, кучер евойный, садовник, кухарка и двое внучков ея – мальчишки на побегушках.

– Офигеть! – подытожила Татьяна, размышляя: кучер с шофером – это один человек или двое?

Однако решила не уточнять, спросила о другом.

– А ваш барин, он… э… – на языке настойчиво вертелось «в своём ли уме, идиот», но Таня закончила фразу иначе: – Он что, из прошлого свалился?

Михаил Арсеньич пристально посмотрел на нее и заговорил вдруг голосом, утратившим всякую высокопарность:

– Милая девушка. По телефону вы сказали, что работа вам нужна срочно и неважно какая. А я не первый год на свете живу. Мало кто отзывается на наши объявления от хорошей жизни. Поэтому, если действительно заинтересованы в вакансии, не задавайте глупых вопросов, и вас тоже ни о чем не спросят. У каждого – свои тараканы.

И добавил, возвращаясь к роли дворецкого:

– Барин – человек не жадный. Жалование платит щедрое и своевременное. Прошлыми делами слуг не интересуется – главное, чтобы работали прилежно и должное уважение ему выказывали. Выходной его милостью даётся раз в неделю – и тогда сможете гулять, где вздумается. Остальные дни надобно быть в усадьбе, при барине.

Татьяна растерянно кивнула. А Михаил Арсеньич добавил:

– И еще одно. Коли хотите барину понравиться, доведётся вам над речью поработать. Для начала почистите её от ругательств и новомодных словечек всяческих. Я, пока едем, говорить буду, а вы – слушайте.

Татьяна вздохнула. Внезапно захотелось оказаться где-нибудь далеко, где весело и танцевать можно…

Тараканье царство

В хрустальном тереме играла задорная музыка. Татка-Стар выплясывала замысловатые пируэты, забыв о сломанном ногте. На кончиках её усов висело по разноцветному фонарику, их блики причудливо отражались от прозрачных стен. Леди Т расставляла на стеклянном столике вазочки со сладостями. Был здесь и горький шоколад, и конфеты с орешками, и рахат-лукум… Вокруг столика кружила Нюша-Круглобок, подрагивала усиками и крылышками и беспрестанно норовила утянуть вкуснятину. В комнату зашла Ташка, и при виде её подруги замерли. Ташка пучила глаза, то краснела, то синела, то и вовсе становилась фиолетовой. Казалось, она вот-вот задохнётся. Или треснет пополам.

– Что с тобой? – в один голос выдохнули Леди Т и Татка-Стар.

Ташка тяжело задышала и выдала:

– О, что за чудные конфеты нам преподнёс прекрасный день? Рахат-лукум благоухает розой…

– Ничего ж себе, – фыркнула Леди Т. – Обычно ты говоришь: «Что за херню мы сегодня жрать будем?».

– В том-то и дело! – запричитала Ташка. – Я пытаюсь это сказать, а из меня непонятное лезет и странное. Вы слышите, какое ужасное слов сочетание?

Она замолчала на миг и осторожно добавила:

– А мы провели с этим ряженым дворецким всего четверть часа. Что же дальше будет?

Усы ее жалобно поникли, а сама Ташка стала пунцового цвета.

– Так. Хватит! – решительно заявила Леди Т. – Одна ноготь ломает, вторая – речь родную забывает. Надо что-то делать!

Ташка подняла на нее жалобный взгляд, а Татка-Стар несмело спросила:

– И что предлагаешь?

– Устроим ругательную вечеринку! – объявила Леди Т, схватила подруг за руколапки и пошла в пляс, радостно горланя: – Эх, мать, перемать, еще много-много ма-а-ать!

– Растудыть твою налево, мы ругательств королевы! – подхватила Татка-Стар.

За ее спиной Нюша-Круглобок самозабвенно поглощала шоколад.

– Это что же, это что же за херня? Вы сожрали все конфеты без меня? – воскликнула Ташка, яростно притопывая ноголапкой.

– Терем наш от ругни запищит!

– У соседей башка затрещит!

– И дворецкому – в задницу щит!

– Эх!

Еще пару запевов – и Ташка приосанилась, встряхнулась, усы задорно затопорщились, глазки-бусинки заблестели. От хандры не осталось и следа.

– Уф, черти меня раздери, что с русскими красавицами слово крепкое делает! – подытожила Леди Т.

Угодья человеков

– Ой, мать вашу за ногу! – в восхищении воскликнула Татьяна, увидев барский особняк.

Дворецкий даже икнул от неожиданности. А Таня смутилась, но тут же себя успокоила – невозможно за пятнадцать минут избавиться от многолетней привычки. Да и пока неизвестно: нужно ли?

Двухэтажный коттедж из белого кирпича, утопал в зелени. Стоял он на окраине города и даже несколько в стороне от него, за музеем народной архитектуры. Огорожен был высоким забором, слева от дома виднелось небольшое озерцо с молодыми березками у берега. Лучшего места для укрытия не найти! Внутри хоромы тоже оказались роскошные. С огромной прихожей – Михаил Арсеньич объяснил, что это и есть сени, где ей полагается ожидать указаний, – большим залом, хрустальной люстрой, камином и винтовой лестницей, по которой дворецкий провел Татьяну на второй этаж, в кабинет барина.

– Чья холопка будешь? – громогласно вопросил крупный мужчина с трубкой во рту, восседающий на высоком деревянном кресле.

Татьяна растерялась. Как ни старался Михаил Арсеньич её адаптировать, она оказалась не готова. Барин же, увидев смущение, расхохотался, пыхнул трубкой, затем снова посерьезнел и спросил:

– Делать что умеешь? Где служила до этого?

– Я вообще-то финансист… кхм. Убирать я умею. Полы там, всякие, мыть, пылесосить. С собаками дружна. И с котами – тоже. И… – она повернулась к дворецкому, – что там еще в этом чёртовом объявлении было?

Брови дворецкого полезли на лоб, а барин хмыкнул.

– Ясно все с тобой. Пылесосов у нас, кстати, не водится.

– Подождите! Я ещё и готовить умею, могу на кухне помогать. Я три рецепта плова знаю. Плов любите, в-ваше благородие? И кричать я умею. Вот: «Ба-а-а-а-арин приехал!».

– Уши заложило от тебя, – отмахнулся барин. – Добро, Дуняша, раз так просишься, приступай к работе. Поглядим на тебя. Жалование по первой будет пять с половиной тыщ плюс жилье и пропитание. И для начала прибери к утру комнату отпрыска моего, Никиты, он завтра приезжает. Арсеньич тебе всё покажет. И да, – он повернулся к дворецкому, – выдай Дуняшке одежду подобающую.

– Меня Татьяной зовут. Э-э, кличут. Можно просто Таня. Или даже Нюша… Как вам больше нравится…

Барин затянулся трубкой, лицо его осталось непроницаемым.

– Ступай, ступай, Дуняшка. А меня будешь величать Григорием Ефимовичем.

Тараканье царство

Широкий пруд сиял на солнце, аки хрустальное блюдце, плескалась в воде весёлая рыба. На берегу сидел рыболов в соломенной панаме, из которой торчали жёсткие усы. Звали его просто – Ефимыч. Удил он лягушек, но каждой велел становиться рыбою. Как ни странно, квакухи подчинялись. За спиною рыболова на пригорке возвышался замок, достойный короля – с величественными колонами, каменными львами у входа и широкой лестницей, ведущей к пруду. По ней сейчас спускался другой господин, по имени Грегори – одетый в лиловый пиджак и шляпу-цилиндр, он не переставал пыхтеть трубкой и громко смеяться.

– Тс-с, – шикнул на него Ефимыч, – всю рыбу мне распугаешь.

– Где же ты рыбу узрел? – хихикнул пришедший. – Я одних жаб вижу!

– Замолкни, несчастье ходячее.

– Ладно, ладно. Воротимся в замок. К нам сыночкино насекомое пожаловало.

– Ох, к добру ли, – Ефимыч поднялся, свернул удочку, подхватил корзинку с рыбой правыми руколапками, и оба господина отправились встречать гостя.

В холле у фонтана ждал их худощавый юноша в плаще, склеенном из игральных карт. Усы его беспрерывно подрагивали, на лице застыло обиженное выражение.

– Чем обязаны столь приятному визиту? – вопросил Ефимыч.

– Не паясничайте, отцы! Сами знаете, как вы меня компаньона лишили, жизни мне нет.

– Да уж, – хохотнул Грегори.

И припомнил, как вот этот самый Шулер Ник пришел к нему с требованием изгнать из их царства Князя ГэВэ. Мол, житья не стало от вечной ругани папаши и сына, один после смерти супруги возжелал жить в стиле восемнадцатого века, второй грозит упрятать отца в психушку. Сознание обоих ходуном ходит, бедные тараканы ни спать, ни есть не могут. А если избавиться от Князя, вопрос сам собой разрешится.

В ответ на сие Грегори ответил, что гораздо спокойнее станет, коли уйдет Ник-пьяный-Ик. Глядишь, на трезвую голову сынок быстрее с отцом столкуется.

Завершилась беседа тем, что сели тараканы за карточный стол и Шулер Ник проигрался до кончиков усов. Пьяному-Ику пришлось собрать вещички и отправиться на поиски нового сознания. А отец с сыном, действительно, вскоре достигли согласия – папа как увидел, что отпрыск свернул шею зеленому змию, так и доверил тому бразды правления авто-корпорацией Витомских, сделал первым заместителем своим, ограничив, впрочем, доступ к счетам. А сам стал появляться в офисе пару раз в неделю, а то и реже, все прочее время наслаждаясь отдыхом в барской усадьбе.

– Здорово я тебя тогда! – со смаком изрек Грегори.

– Здорово ему! А мне теперь играть как? Раньше – что было? Я в карты режусь, пьяный-Ик песни распевает, разговоры душевные затевает – и всем весело, все нас любят. А теперь – осиротел я, и карта в масть не идет…

– И чего же ты от нас желаешь? – вмешался Ефимыч.

– Верните пьяного-Ика! А не то заведу себе насекомое по имени Не-Желаю-Видеть-Отца-Никогда-Больше.

– Погодь, парень! – Грегори выпустил колечки дыма. – Ика ты честно проиграл и по кодексу картежника требовать назад не вправе. Но давай-ка поразмыслим, кто в силах его заменить?

– Может, дамского угодника ему? – воскликнул Ефимыч.

– А что, Шулер Ник? Ты в карты играешь, а твой напарник тем временем дам обольщает. А потом – все вместе предаетесь сладостным утехам. Что скажешь?

Шулер Ник навострил усы.

– Неплохо, но… Где же я найду такого? Всех приличных бабников уже расхватали.

– А мы бал устроим! – сообщил Грегори. – В усадьбе, со старинной музыкой, дам в красивые платья нарядим. Все возрадуются! А на веселых гуляниях, знаешь ли, сто-о-олько насекомых из закоулков выползает. И Князь ГэВэ доволен будет, и тебе угодника найдем!

На том и порешили.

Угодья человеков

– Просыпайся! Просыпайся, соня! – Инна Игнатьевна нависала над Татьяной всем грузным телом, трясла ее, словно грушу. – Барский сын на пороге.

– И что с того? – простонала Татьяна, приподнимая голову. – Я всю ночь провозилась с комнатой этого сыночка, чего ему ещё от меня нужно?

И бухнулась на подушки.

Устала она, действительно, до чёртиков. «Прибрать комнату» означало вычистить огромный ковер от рыжей кошачьей шерсти, непонятно как проникшей в закрытое помещение, выдраить пол, протереть многочисленные полочки с книгами, моделями кораблей, карточными домиками и – самый большой кошмар! – собрать развалившиеся домики. К счастью, тут же, на полке, обнаружилась книга со схемами дурацких домов, но даже с нею провозиться пришлось несколько часов.

Пока закончила – рассвело, и доберманы запросились на прогулку. Старший, Макс, собака как собака, а за младшим, Афоней, полчаса по полю гонялась. Хорошо хоть в такую рань людей нет, а то оборжались бы с неё. Вернулась, насыпала корма разбушевавшемуся на кухне коту. Наконец прилегла, задремала и…

– Дунька! Вставай немедленно! – шикнула экономка. – Барин, коли не застанет тебя в сенях, разгневается дюже. Он не любит лентяек.

– Я Таня. У барина вашего со слухом, наверное, плохо, имени моего не расслышал…

– Молчи, злосчастная! Почует барин – на конюшне выпорет, аки козу сидорову.

И вышла прочь.

Татьяна, проглотив череду ругательств, сползла с кровати, побрела в ванную – к счастью, санузел в «древней усадьбе» имелся вполне цивилизованный. Затем натянула на себя выданное дворецким платьем. Оно было ситцевое, черное, длинное и унылое. О переднике и чепчике Татьяна вообще молчала. Позапрошлый век. Впрочем, чему она удивляется?

В сени успела вовремя – машина барыча как раз во двор въехала. Но в чем смысл её торжественного торчания у входа, так и не поняла. Никита Григорьевич даже взглядом не удостоил – ни её, ни других барских слуг. Впрочем, Таня этому лишь порадовалась – вид для новых знакомств у неё был совсем не подходящий. Ногти обломались все до единого, кожа на руках пересохла, лицо невыспавшееся, на голове дебильный чепец. А папенькин сынок тот еще франт. Одет с иголочки, по последней моде – и не восемнадцатого века, а родного двадцать первого, волосы уложены, сам пахнет дорогим парфюмом. Даже маникюр имеется.

Григорий Ефимович заключил отпрыска в медвежьи объятья и радостно провозгласил:

– Что я удумал ночью, сын! Через три недели юбилей нашей компании. Помнишь?

– Да, – промямлил полупридушенный сын. – Мы и ресторан уже…

– Какой ресторан? Бал устроим!

Тараканье царство

Татка-Стар лежала на деревянной тахте. В последнее время в утончённом хрустальном тереме завелось подозрительно много грубо-деревянного. То стул вдруг объявится, то рама оконная. Теперь – тахта.

Татка-Стар заметно побледнела за минувшие три недели. Как ни старалась она наводить губы алой помадой, они всё равно выглядели блекло, как бы настойчиво не лепила накладные ресницы, те без конца отваливались. В итоге силы Таткины иссякли, и улеглась она на твёрдую кровать. Только решила вздремнуть, над ухом раздался голос: «Оп-па-а, а эта дверь куда ведет?». И в комнате материализовался франт в пиджаке, на лацкане которого красовался ценник с тремя нулями, усы у негаданного гостя были завиты по последней тараканьей моде, а сам он, казалось, вынырнул из ванной с одеколоном. Одним словом, ещё недавно гость составил бы Татке неплохую компанию.

– Хо-о! – гость заметил Татку. – Привет, детка! А ты ничего-о-о.

– Это еще кто? – раздался крик от двери. – А-а, я тебя знаю! Папенькин сыночек, метросексуал расфуфыренный. Кто тебя сюда звал? Не видишь, тут наша территория. Кыш-кыш!

– Па-адумаешь! – фыркнул франт и исчез также внезапно, как появился.

Татка уставилась на крикунью. Вообще-то, и её сюда никто не звал. Но вскоре после печального исчезновения Ташки – не вынесла бедняжка высокопарной барской речи – новенькая возникла на пороге терема с таким видом, будто всю жизнь тут прожила. Крылышки гостьи отливали приятным синим цветом, назвалась она незатейливо – Прямо Та. Вела себя тихо, но спокойствие это отдавало штилем перед бурей.

С другой стороны, лучше уж Прямо Та, чем полное одиночество. Ташка развоплотилась, Леди Т уменьшилась до микроскопических размеров и с писком: «Я, дипломированный финансист, должна полы драить пять раз на день!» – забилась в щель под плинтус. Нюша-Круглобок сутки напролет сидела на стуле и молча моргала печальными голодными глазами. По сути, ее пора было переименовывать в Нюшу-Торчащие-Кости.

И вдруг несчастная сладкоежка засучила ноголапками, запрокинула голову и тоненько заскулила:

– Ай-ай-ай! Не могу так больше! Не могу-у-у-у!

Угодья человеков

– Ай! – Таня, ускоренная мощным пинком, рухнула в стог сена и затравленно оглянулась.

Барин же вышел из конюшни и оставил ее в компании невысокого и немолодого мужичка с темными пронзительными глазами и кустистыми бровями.

– Не бойся, – сказал он. – Сечь не буду.

А в Татьяне закипел гнев. Нет, в самом деле, что она такого сделала? Не восемнадцатый же век на дворе, в самом деле, какие бы тараканы у так называемого барина не водились!

Три недели она, как и все слуги, не приседала, забыв об обещанных выходных – к балу готовились. Чистили бесчисленные гобелены, стирали-гладили шторы, натирали столовое серебро до блеска, составляли меню праздничное, потом готовили блюда. Таня, как и обещала, всячески помогала кухарке. А оная заслуживала отдельного представления. Кухарка Зинаида Лексеевна – старушка под девяносто, сморщенная, высохшая, однако живчик еще тот, фору многим молодым даст. Вместе с тем, казалось, что она топчет землю уже лет двести, и ей, в отличие от остальной прислуги, своему «барину» даже подыгрывать не приходится.

– Кохвию мешок закупили, должно ‘фатить. А ‘сли не ‘фатит, Олешку пошлем, сбегаить, – дребезжал старушечий голос, не умолкая. – Подай-ка мне те кружавные салхветки, что ‘зле сервизу стоять. И канд’лябры от пыли утри. Де эт’ видано такое – лектрический канд’лябр? Кота со стола гони! Гони п’ршивца! Розы, ить, усохли, поди, новых принеси. Нешто ты спишь на ходу? Скоро гости понаедуть, а ты… Хвартух, ить, замазала, ползаишь, аки муха ‘сле зимы. У твои годы девки посеред поля рожали, дитя пеленали и дальше пахать ишли.

Татьяна страдала от недосыпа, тело болело от невозможности присесть хоть на минутку, гордость её за эти три недели оказалась втоптана в грязь, да еще и сверху пеплом присыпана. Но больше всего, как ни странно, мучило Таню полное отсутствие сладкого в её жизни. Прислугу в барской усадьбе кормили сытно, но просто. В основном – кашами и супами. Еще каждому полагался кусочек сливочного масла в день, чёрный хлеб, иногда – коржик. Все. Для лакомки Татьяны подобное меню было невыносимо. Конечно, можно сходить на рынок и купить себе что-нибудь, Таня так и собиралась сделать, когда удастся выкроить хоть полчаса свободного времени… Но тут как назло – к балу полные коробки сладостей привезли и пирамидками причудливыми на блюда выложили. В общем, Таня не удержалась, пару конфеток в карман фартука припрятала.

– Пора пирог ужо ставить. Хвартух поди переодень. Постой-ка, – встрепенулась Зинаида Лексеевна. – А чем это он у тебя вымазан? Ну-ка, ну-ка… Ох ты ж воровка! На барское добро позарилась! Ба-а-арин! Девка конхветы со стола таскает!

И вот она на конюшне, огребла барской рукой по пятой точке, вывалялась в сене и не знает, смеяться ей или плакать. Дурь какая! Последний раз за кражу конфет ей доставалось в детском саду. Таня расправила плечи, уперла руки в боки.

– Все! С меня хватит! Я ухожу из этого дурдома! Немедленно! Барин ваш – псих. Причуды его ни в какие ворота не лезут. Не намерена терпеть больше ни минуты… – Запал внезапно сошел на нет, Таня растерянно затеребила подол злополучного фартука.

– Ты постой, не горячись, – конюх, он же кучер, он же – дядя Серёжа, взял ее за руку, подвел к деревянной лавке. – Присядь. Прежде чем хлопать дверью, расскажи мне, зачем вообще сюда пришла? Ты ведь сразу знала обо всех, хм, причудах работодателя?

Таня всхлипнула. И неожиданно для себя вывалила на дядю Серёжу всю свою историю.

– Понятно, – сказал тот, выслушав. – И куда, скажи на милость, ты пойдешь? К кредиторам в лапы? Или к Игорю своему в Египет?

– Не знаю, – проворчала Татьяна. – Лишь бы подальше отсюда.

– Эх ты, простота душевная. Успокойся. Барин наш хоть и вспыльчивый, но отходчивый. Деньгами ещё никого не обидел. Да и вообще – не обижает. Хоть и грозит иногда за провинность на конюшне высечь, но это только для колориту – разве ж он садист? Напротив, если кому защита нужна, всегда поможет. Да, он с тараканами… Но, к примеру, Игорь твой – без причуд, стандартная ячейка общества, а как с тобой обошелся?

Татьяна молча кивнула, а дядя Серёжа продолжил.

– Вот и хорошо. А теперь ступай – умойся и переоденься. И барину улыбайся. Не показывай обиду ни в коем разе.

По случаю бала барин велел выдать «Дуняшке» праздничное платье – светло-синее, с круглым вырезом на груди и короткими рукавчиками-фонариками. Не фонтан, но все же получше чёрного…

– Лифиник видно, – злобно бросила Зинаида Лексеевна, видимо, разочарованная тем, что девку мало продержали на конюшне.

«Лифиник, не лифиник, – думала Татьяна, разглядывая себя в зеркало, – но хоть на человека похожа. Фигура видна». К слову, о фигуре. Таня повернулась к отражению боком. Постройнела-то как! Не то чтобы до этого сильно пышной была, но сейчас – талия утончилась, бока исчезли. Видел бы мудак Игорь, эх.

Всё празднество она провела, как и полагается «сенной девке», в сенях. Чему была несказанно рада. Барин, поворчав, согласился с сыном и нанял профессиональных официантов, так что ей оставалось лишь помогать дворецкому встречать гостей. Те на неё внимания обращали мало, что опять же радовало. Лишь Никита неожиданно попытался ущипнуть за задницу и сам тому, кажется, удивился. Да еще один тип в сером пиджаке и больших роговых очках, увидев её, вдруг заржал и спросил у хозяина:

– А почему твоя служанка не голая? Я был на одной вечеринке, так там девки без одежды прислуживали.

И снова засмеялся непонятно чему.

А Татьяна подумала, что ей с «барином» ещё повезло.

Остальное время она проводила в компании доберманов, иногда появлялся кот, а потом её удостоила взглядом пьяная барышня, затянутая, как и прочие гостьи, в корсет. Барышня икала, еле держалась на ногах, спотыкалась о крутящегося под ногами кота и безуспешно пыталась ослабить шнуровку. Татьяна предложила помощь. Гостья в ответ рассказала всё, что она думает о дурацкой вечеринке и о директоре компании вообще.

– Зачем же вы пришли, если вам так не нравится? – брякнула Таня и испугалась.

Не положено горничной такие вопросы задавать.

Но собеседница её ничуть не смутилась, напротив, ответила с удовольствием:

– Этот коз-з-зёл пригрозил с работы уволить всех, кто – ик! – откажется от этого его – ик-ик! – корпоратива. Чтоб ему! Хи-ик!

К ночи все разъехались. Последним с облегчением удалился Никита. Григорий Ефимович выглядел довольным, проводил сына взглядом и отправился в почивальню. А через полчаса Инна Игнатьевна огласила дом горестным криком:

– Скорее! Сюда! Барину плохо!

Тараканье царство

Квартира-студио, обставленная по последнему писку моды, блистала чистотой и дышала свежестью. Окна её, как и положено порядочным квартирам, выходили на сверкающий ночными огнями мегаполис. Под потолком шумел кондиционер последней модели. Шулер Ник развалился на широкой белой в черную полоску софе, что в точности отвечала тренду сезона. Рядом в кресле, обитом кожей инсектопитона, сидел Ник Красавчик, закинув ноголапу на ноголапу.

Оба не отрывали взгляда от входной двери.

– Ка-ак думаешь, он будет вытира-ать ноги? – спросил Ник Красавчик.

– Главное, чтобы мне удачу притянул, – отмахнулся от него Шулер.

В воздухе тренькнуло, и на пороге ультрасовременной квартиры неспешно материализовался новый таракан – с букетом роз в правой и коробкой конфет в левой руколапке.

– Проходи, Пора-по-бабам – или как там тебя? – махнул Шулер Ник.

– И ногола-апы вытри!

Но гость не успел ноголапой даже дрыгнуть. За его спиной вдруг возник огромный черный тараканище, в комнате даже потемнело от его появления. Пришелец выставил вперед усы и пристально уставился на обоих Ников, те задрожали. А бабник трусливо исчез.

– Т-ты кто? – спросили Ники.

– Я – Наследник! – рявкнуло в ответ.

– М-нэ… – промямлил Шулер Ник. – А не рано ли? Папа наш, конечно, болеет, но не так, чтобы критично…

– Это поправимо, – невозмутимо ответил Наследник и рухнул в кресло, едва не задавив собой Красавчика.

Угодья человеков

В больницу барин ехать отказался. Хочу, сказал, помереть в родном доме, в любимой кровати, а не в чужих больничных стенах. Врач «скорой помощи» ответствовал, что мелкоочаговый инфаркт миокарда – вещь неприятная, но все же не повод для летального исхода. Надо лишь соблюдать режим, не перетруждаться, правильно питаться и отказаться от курения и алкоголя.

– Трубку бросить? – вскричал барин.

– Трубку, сигареты, сигары…

– Ни за что!

Всю следующую неделю Татьяна не отходила от барина – даже сама не заметила, как из горничной превратилась в сиделку. Днем приходила медсестра – ставила капельницы, делала уколы и массаж. Остальное Таня взяла на себя – кормила барина, переодевала, скармливала ему таблетки, читала вслух, рассказывала смешные истории из своей жизни, тщательно избегая случая с Игорем. И трубку прятала.

– Дунька окаянная! – кричал барин. – За конюшню мне мстишь? Верни трубу немедленно!

– Не можно, барин. Не можно, – хлопала ресницами Татьяна. – Вот послушайте, как я в пятом классе разбила нос хулигану.

– Врешь, небось, все. Молви лучше, отчего сын ко мне не едет?

– Откуда же мне знать, барин, – вздохнула Татьяна, в кои-то веки радуясь роли наивной дурочки. – Стало быть, работы у него много. Старается… эм, хлопочет, чтобы к вашему выздоровлению все в порядке полном было. Отца опозорить страшится. Вы, главное, не тревожьтесь.

– Добрая ты, – сказал барин.

Тараканье царство

Седьмой день слонялся Грегори по замку и окрестностям в поисках любимой трубки. Уже и так ее звал, и сяк. Нет ответа. У бедного таракана усы в спираль закрутились, а перед глазами пустились в пляс темные кляксы, мешая видеть. Грегори натыкался на деревья, стулья, падал с лестницы, один раз даже в пруд бултыхнулся. В общем, дюже тяжко было таракану.

Ефимыч, как обычно, рыбачил – изловил нынче старый башмак и велел тому насекомым стать, башмак извивался, корчился, но пока без особых успехов. Грегори сидел рядом, свесив с берега ноголапки, и печалился о потерянной трубке. И враз потемнело вокруг. Грегори сперва подумал, что это – очередная клякса перед глазами, а сие оказалось новое сыночкино насекомое. Черное, жирное, еще и смердит от него. Кто бы подумал, что в сознании хозяйского отпрыска такое заведётся?

– Зачем пожаловал? – буркнул Грегори.

– Не зачем, а с чем, – усмехнулся Наследник. – С подарком. Чуял я, ты без неё очень страдаешь.

И протянул новенькую трубку. Грегори посмотрел недоверчиво.

– Это не моя.

– И что? Зато курить снова сможешь.

– И то верно! – подхватил Ефимыч, отложив удочку. – Ты же, милостивый друг, сам на себя ужо не похож, какая разница – чья трубка? Важно, что она у тебя есть.

Грегори задумался. Ох, как же хотелось схватить подарок, натолкать в чашечку табака, раскурить и затянуться. И снова, и снова, раз за разом выпускать колечки дыма! Но что-то его в Наследнике смущало.

– Хэй! – раздался девичий крик.

Грегори обернулся и увидал милую девицу, ее крылышки отливали синим, руколапки воинственно упирались в бока, а усики негодующе трепетали.

– Нельзя тебе курить, – прокричала она, приближаясь. – Это погубит твоего хозяина. Так уж вышло, что трубка стала слишком опасной для его жизни. Прости.

– А ты, наглая девчонка, получается, хочешь, чтобы Грегори развоплотился? – Наследник навис над Прямо Той. – Он без трубки и двух недель не протянет.

– И то верно, друг Грегори… – пробормотал Ефимыч, но на сей раз не дюже уверенно.

Грегори присел у воды, опустил усы.

– Что же это выходит – мне либо самому погибнуть, либо дать владетелю умереть?

– Именно! – оскалился Наследник. – Но мы же, разумеется, не можем потерять такого ценного таракана, как ты. Обещаю, что после развоплощения вашего царства, подыщу уютное местечко в своем или в прилежащих – и тебе, и твоим товарищам.

И снова улыбнулся, показав ряд белоснежных острых зубов. Грегори медленно встал, расправил плечи.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Иной способ имеется. Я ухожу!

Рядом с ним вмиг образовалась котомка, он немедля закинул её за плечо.

– Грегори! Друг! – вскричал Ефимыч. – Но сие же смерти подобно! Таракан не проживет долго вне сознания.

– Не тревожься. Мало ли чудаков, стремящихся выделиться как можно эпатажней? Авось, среди них найдется любитель трубки, до того как… В общем, счастливо оставаться. Берегите владетеля.

Он отсалютовал другу и, насвистывая, пошел прочь.

Ефимыч с Прямо Той смотрели таракану вслед, пока он не скрылся из виду. После чего синекрылая девица повернулась к Наследнику.

– Вам тоже пора!

– Кто ты такая, девчонка? Ты здесь не хозяйка и не смеешь мне указывать!

– Зато я – хозяин! – рявкнуло за необъятной черной спиной, и на лужайке объявился Князь ГэВэ, одет он был в красный кафтан, расшитый золотом, на руколапках блестели драгоценные браслеты. – И княжьею волей приказываю тебе: убирайся прочь, проклятый!

– Да! – поддержал Ефимыч и на всякий случай замахнулся на незваного гостя удочкой.

Наследник глухо засмеялся.

– Вы можете меня прогнать, но вам меня не остановить. Глупцы. Скоро ваше царство растает, словно туман.

Угодья человеков

Сын приехал наутро. Задержался в дверях, смерил их взглядом, пробормотал: «Должен пройти ящик». Затем поднялся в отцовскую спальню, не обращая внимания на мельтешащих вокруг слуг.

– Здравствуй, папа, – заулыбался он с порога.

Григорий Ефимович приподнялся на кровати, Таня поспешила поправить ему подушки.

– Как здоровье? Идешь на поправку? А я тебе подарок принес!

И достал из сумки новенькую курительную трубку.

– Во! Ручная работа, из бриара. Под заказ делал, готовил к твоему дню рождения, но решил сейчас подарить. Для поднятия боевого духа, так сказать. И табаку специального купил – специально под нее…

– Нельзя Григорию Ефимовичу курить! – перебила Татьяна, но барский сын лишь отмахнулся от нее.

А барин оживился.

– Ох, молодец, сынок. Уважил старика, – улыбнулся, разглядывая деревянную трубку с маленькой чашей, причудливой резьбой на поверхности и серебряной цапфой. – А то эти окаянные всё попрятали, я уже и запамятовал, как табак выглядит.

Никита оскалился. А у Татьяны всё вскипело внутри.

– Что же это за подарок такой – для человека после сердечного приступа? Вы что не понимаете, ваш отец умереть может! Или вам только того и надо? Что уставились? Лучше бы ему… мандарин принесли! А вам, барин, не стыдно? Давно лежали, не в силах пошевелиться? Снова хотите?

– Пошла вон, девка! – зарычал Никита и побагровел до ушей, доберманы в углу комнаты приподнялись, даже кот на кресле ощетинился, став похож на большой рыжий шар. – Кто ты такая, чтобы командовать? Не тебе решать, будет курить мой отец или нет. Твое дело пыль вытирать и молчать в тряпку. Пошла, пошла вон из этой комнаты и этого дома – тоже. Я здесь хозяин!

– Э нет, сынок, – Григорий Ефимович выпрямил спину. – Покамест хозяин здесь я! И, даст бог, ещё не один год проживу в этой комнате и этом доме, посему горничную и сиделку мою трогать не смей. А подарок свой, и правда, прибереги до лучших времен. А теперь ступай. Я отдыхать буду.

– Ты… ты гонишь меня, сына, из-за какой-то наглой девки? Сиделка, говоришь? Думаю, она не только сидит с тобой. Может, уже и дом на нее отписал? Или разделил его между всеми этими… прислужниками убогими.

– Выйди, сын.

– Барину отдыхать надо! – Татьяна подошла к кровати, стала между отцом и сыном. – Ложитесь, Григорий Ефимович.

В дверях спальни появился дворецкий, поинтересовался, не нужна ли помощь. К кому именно он обращался, понятно не было, но от его спокойного голоса Никита, готовый ринуться на Татьяну, остановился, подумал секунду и бросился прочь.

– Сдохнет старик, я вам всем здесь устрою, – прошипел он, скатываясь по лестнице.

Тараканье царство

Крупный липовый лист упал в воду. На него тут же взобралась водомерка. Князь ГэВэ восседал на берегу в кресле-качалке, Ефимыч уныло вертел в руколапках удочку и печалился по Грегори. Ох, как недоставало ему приятеля, зело недоставало, но вместе с тем очень хорошо понимал он, что в сложившихся обстоятельствах разлука не смерти подобна, а совсем наоборот.

Оба таракана смотрели на идущих к пруду Шулера Ника и Ника Красавчика.

– Мы тут э-э-эта… – промямлил Красавчик, приблизившись, – хотели убежища попросить. На время. Пока то чудовище куда-нибудь не исчезнет…

– И куда же оно, позвольте спросить, само собой денется? – раздался новый звонкий голос, и Князь с Ефимычем увидели Прямо Ту, за ее спиной топорщили усы Татка-Стар и Нюша Круглобок.

– Мы помочь пришли, – сообщила Татка.

– Кто помочь, а кто и в надежде сладкого раздобыть, – бросила Прямо Та, косясь на Нюшу.

– Перестань, – оборвала ее Татка. – Надо всем вместе придумать, как от Наследника избавиться.

– Надо, надо! – взмахнул крылышками Шулер Ник. – Совсем от него жизни нет. Всю жилплощадь собой занял. Я ему предложил в карты сыграть, мол, если проиграешь – проваливай. Так он мне чуть колоду на усы не насадил.

– Плохо дело, – согласился Князь. – У нас вы долго оставаться не можете – лишь на время болезни хозяина. Пока он хворает, ему не до тараканов. А когда выздоровеет… Только пристрастия к картам и высокой моде ему не хватает для полного счастия. Совсем крыша поедет у бедолаги. А коли не вылечится… Тут уж сами понимаете. Оставаться вам станет негде.

– Вот беда! – всплеснул руколапками Красавчик.

– Прекратите панику! – сказала Просто Та. – Мужчины вы или нет? Поборем Наследника его же методами. Ефимыч, а Ефимыч. Слыхала я, ты можешь сделать что угодно из чего угодно…

Наследник развалился на полу, голова его упиралась в потолок, ноголапы торчали в окне. Кровать, кресло и прочая мебель была смята могучим тараканьим телом и выброшена из квартиры вон. Ни для чего и ни для кого, кроме Наследника, места здесь не оставалось.

Князь ГэВэ ступил на порог ультрамодной студио, заняв последнее свободное место, и сморщил нос – амбре от Наследника исходило такое же черное, как и он сам. Остальные заговорщики толпились в подъезде, выглядывали из-за спины Князя.

– Это кто ко мне приперся? – прогудело из глубины комнаты. – И нафига?

– Послушай, уважаемый Наследник, – спокойно ответствовал Князь, – мы тут всем народом посовещались, покумекали и решили, что нет резону нам с тобой враждовать. Ежели желаешь, пособим тебе от папаши избавиться, а ты нам за это – обещанные царства.

– И без вас справлюсь, – прогундосил Наследник, но через секунду добавил. – Только, вот, вы, убогие, без меня пропадете. А потому, так и быть, я вас прощу. На первый раз. Но смотрите, – черная туша приподнялась и сверкнула глазками, – еще раз против меня попрете, раздавлю, что букашек!

Тараканы молча закивали, вперед вышла Просто Та и протянула Наследнику широкий кусок ткани.

– А это тебе подарок. Мантия. Типа, как короли носили. В знак, примирения, уважения, дружбы, и все такое. Я сама ее сшила! Не обидь, примерь.

Наследник хмыкнул, развернул мантию. Она оказалась бархатной, алой с золотыми краями.

– Недурно, – буркнул таракан и накинул подарок на плечи.

Ткань обхватила тараканье тело, сжала его в плотных объятьях, Наследник удивленно шевельнул усами, в маленьких глазах мелькнул испуг. Мантия окутывала его все сильней и сильней, скоро таракану стало трудно дышать, он захрипел, принялся извиваться, силясь разорвать ткань. На миг показалось, что ему это удастся.

– Мантия точно выдержит? – спросила Просто Та у Ефимыча.

– Должна, – хмуро ответил он. – Я ей строжайше приказал стать смертельной удавкой.

Наследник тем временем посинел, чувствовалось, что силы его на исходе, он истошно завопил, ударился всем телом о стену, отчего та не выдержала, пошла трещинами. Заговорщики кинулись наутек, и едва оказались на улице, рухнул дом, благо, состоял он из одной лишь квартиры. Когда осела пыль, друзья увидели в обломках бездыханное тело черного Наследника.

– Фух! – выдохнули дружно.

Князь ГэВэ повернулся к двум Никам.

– Всё, свободны вы. Правда, жилище доведется возводить заново.

– Это не беда, – махнули руколапами Ники. – Дом мы отстроим, ещё круче предыдущего. А может, и не круче… Главное ведь, не квартира, а кто в ней живёт.

Тараканы согласно покивали, ещё раз поздравили друг друга с победой и разошлись по своим царствам.

Эпилог человеческий

Григорий Ефимович пошел на поправку очень скоро. Немало поспособствовал тому второй визит сына. Никита приехал сам на себя не похожий, отводил взгляд от слуг и просил прощения у отца.

– Можешь меня вообще из завещания вычеркнуть. Главное – выздоравливай, – твердил постоянно.

Отец только рукой махнул. Но стало видно – на сердце у него полегчало. А через месяц, уже полностью здоровый и бодрый, вызвал он к себе Никиту и сказал:

– Решил я, что пора заканчивать с этим восемнадцатым веком. Вот что, сын, поедем-ка вместе в путешествие. Много у нас было недопонимания, думаю, нам стоит провести больше времени в, скажем так, нестандартной обстановке. Уедем ото всех. Я уже начал документы готовить. Начнем с Польши, шаг за шагом доберемся до Парижа, до Лондона. Только без дурацких турагентств – будем сами себе хозяевами. Где по суше пойдем, где по морю.

– Хорошо, отец, – Никита почесал щеку. – Только надо решить, кому на это время дела передать. У меня сейчас в голове такой разброд и шатание…

– Я знаю, кому, – ответил отец.

Неделей раньше вызвал он к себе Татьяну в кабинет, в тот самый, с которого началось их знакомство. С тем, чтобы знакомство это продолжить.

– Что ж, Татьяна, – сказал он. – Расскажи мне о себе.

– С рождения начать, барин?.. – начала Таня и осеклась.

Поняла, что Григорий Ефимович впервые назвал ее по имени, а не «Дуняшкой».

– Я так думаю, – проговорила она медленно, – вы уже всё обо мне знаете.

– Может всё, а может и нет. Расскажи о фирме «Сорока и Ко».

И Таня рассказала. Села в кресло и говорила, говорила, говорила, пока не вывалила на барина всё, что накипело.

– Понятно. Наводил я справки и о тебе, и о твоем Игоре. Он аферист – спору нет. Тебе я верю, хотя и стащила ты с барского стола конфету, – Григорий Ефимович едва заметно улыбнулся. – Интересовались тут о тебе. Кредиторы ваши на экскурсию в Переяслав приехали, и ты им где-то на глаза попалась. Они ко мне: кто такая? Я сказал: «Горничная моя, Дунька». Один засомневался, а второй ответил: «Говорю тебе, Танька скорее удавится, чем станет полы драить».

Он помолчал и продолжил.

– У меня в мире бизнеса, слава богам, связей много. Я за некоторые ниточки подергал – Игорь твой за долги теперь сам отвечать будет. Тебя никто не потревожит. Можешь возвращаться в Киев, прятаться уже нет смысла.

Татьяна не знала, что ответить.

– Почему вы мне помогаете? – спросила, наконец.

– Считай, что это моё хобби, – бросил он. – А поскольку работа горничной тебе, как я понимаю, больше не нужна, могу предложить должность финансового директора. Месяц – на испытательный срок. Но сначала – в Чернигов.

Таня удивленно моргнула.

– Матери давно звонила? – с укоризной спросил Григорий Ефимович.

– Она думает, я в Египте…

– А о том, что кредиторы в поисках тебя и к ней придут, ты не подумала? Не бойся, я ей весточку послал от твоего имени. Всему вас надо учить, молодёжь.

Эпилог тараканий

Корабль мягко покачивался на волнах. Ефимыч вышел на палубу, недоуменно окинул взглядом бескрайние морские просторы.

– А где же наш дом? – пробормотал таракан.

– Это и есть наш дом, Ефимыч! – хлопнул его по плечу ГэВэ.

Одет Князь был не в привычный кафтан, а в белоснежные китель, брюки и фуражку.

– Ва… ваше благородие…

– Нет больше благородия! Отныне я – Капитан ГэВэ! Прошу запомнить и в дальнейшем подобных оговорок не совершать!

– Трансформировался! – воскликнул Ефимыч. – Как есть трансформировался. Раз в тысячу лет бывает. А я уж боялся, ваше… э-э-э Капитан, что вы, это самое, развоплотитесь.

– Еще чего! Нас так просто не возьмешь!

Капитан достал подзорную трубу, взглянул на море. К кораблю приближалась лодка. Рядом с Нюшей Круглобок, Прямо-Той и весьма похорошевшей Таткой Стар гордо восседала Леди Т. Выбралась, значит, из-под плинтуса! Сыночкиных насекомых в лодке не было – они всё ещё не пришли в себя после нашествия Наследника, по гостям не разгуливали.

Лодка, наконец, подплыла достаточно близко, чтобы разглядеть девушек без подзорки. Гостьи радостно замахали руколапками Капитану и Ефимычу. Капитан отдал честь и велел опускать трап.

Шаг второй

Трусливое благородство

Жёлтые листья шелестели под ногами.

Студенты Харьковского политехнического университета дружными группками вываливались из главного корпуса, навстречу им тоскливо брёл за знаниями новый поток – вторая смена. Третьекурсник Геннадий Дёмин на сегодня уже отзанимался. А значит, можно перейти к более приятным делам.

В группе сокурсников, что выплеснулась из дверей, мелькнули медного цвета волосы, рядом – чёрные пряди, и Гена замахал подругам. Заметили. Двинулись к нему, на газон, усыпанный золотыми листьями.

– Подкрепиться не желаете ли? – Гена галантно растопырил локти так, чтобы каждая девушка смогла взять его под руку.

Девчонки дружно фыркнули – Лара надменно, Карина стеснительно, но под руки взяли. Чисто по-дружески. И зашагали в сторону метро.

– Я бы не против перекусить, – отозвалась медноволосая Лариса, – но у моих сейчас дела не очень. Отца с работы уволили, так что – особо по кафешкам не разгуляешься.

– Глупости какие! – воскликнул Геннадий. – Я угощаю.

И мысленно прикинул, сколько денег в кошельке. Не из жадности, а чтобы хватило. Денег было не слишком много, но, если не шиковать – на обед на троих хватит. Благородные мужчины должны угощать женщин, особенно, если те в затруднительном положении, – этому всегда мама учила.

– Ну, если так… – между тем протянула Лариса и почему-то покраснела.

А затем быстро добавила:

– Как же меня наш «философ» достал. И нудит, и нудит о важности своей философии. Хорошо, конечно, когда человек увлечён делом, но не настолько…

Девушка сердито тряхнула волосами.

А Гена вдруг подумал, что золотая осень ей очень к лицу – такая же яркая и огненная. Опять же – по-дружески подумал. Иначе к медноволосой он и не относился. А вот её подруга, которая всё это время шла молча, – другое дело… С начала третьего учебного года темноволосая красавица не шла у него из головы.

– Это ты нашего «химика» не видела. Вот где фанатик, – бросил он Ларисе и повернулся ко второй спутнице: – Каринка, а ты как насчёт пообедать?

– Я не знаю, – тихо произнесла Карина и посмотрела в упор тёмными глазами, – мне вещи собирать надо.

– Вещи?

– Карину сегодня в новый корпус переселяют, – сообщила Лариса с осуждающим видом: мол, как ты можешь этого не знать?

– Да, – кивнула темноглазая, – говорят, там лучше будет, просторней. Хотя, как по мне – и то общага, и то общага.

– Ясно, – Гена поправил чёлку, норовившую упасть на глаза. – Тогда сделаем так: сначала обедаем, а затем все вместе едем к Карине в общежитие.

Девушки удивлённо моргнули, и он продолжил:

– Вещи надо не только собирать, но и тащить из корпуса в корпус, верно? Вот. И как тут обойтись без крепкой мужской руки?

Вечером, возвращаясь домой, Гена остановился у киоска с табачными изделиями. Ночная витрина отлично работала зеркалом – и студент улыбнулся отражению. «Ты настоящий благородный герой!» – объявила на прощанье Лариса. А Карина кивнула с застенчивой улыбкой.

Они перетащили три сумки и одну коробочку, а также несчётное количество пакетов. После девушки угостили его чаем, Лариса поулыбалась бабушке-вахтёрше и сунула ей шоколадку, старушка поворчала, но разрешила остаться у подруги на ночь – вдвоём распаковывать вещи всяко легче и веселее.

Геннадий же поехал домой.

«Благородный герой»

А почему нет? Он такой. И мама всегда говорила – девочкам помогать надо.

Его двойник в витрине склонил голову, придирчиво прищурился. А что? Не только благородный, но и вполне симпатичный. Гена следил за причёской – регулярно наведывался в парикмахерскую, подстригал тёмные волосы, ровнял чёлку. И стиль есть. Что попало никогда не купит и не наденет. Он оправил лёгкую чёрную куртку, окинул взглядом дорогие джинсы и туфли. И всё же… чего-то в образе не хватает.

Взгляд лениво переполз с отражения в витрине, собственно, на саму витрину. Дорогой табак, кальяны, трубки, сигары… Гена курил. Тайком ото всех – сигареты казались ему чем-то… неблагородным. А к пагубной привычке пристраститься успел. И сдерживаться, пока не найдёшь укромное местечко, всё сложнее. Теперь надо либо бросать, либо курить открыто, либо… – он снова изучил витрину, уже внимательней – либо курить не сигареты.

* * *

Новый дом Грегори нашёл на удивление быстро.

Жизнь вне сознания не успела его ни напугать, ни утомить. Про межсознанье столько ужасов рассказывали, а тут – бредёшь себе спокойно в безликом пространстве, светящиеся ниточки нащупываешь, принюхиваешься, прикидываешь, куда можно в гости напроситься, куда – нет.

Ему повезло. Приняли в первом же доме, в который постучал. Хозяин – молодой таракан в стильной куртке и с задорно торчащими усами – только что объятья не распахнул.

– Конечно, – вскричал, – помогу. Заходите, располагайтесь, каждый уважающий себя таракан должен спасти товарища по усам и крыльям и не дать ему сгинуть в межсознаньи.

Грегори едва не брякнул, что спасать его, в целом, не отчего, но вовремя прикусил язык.

Как бы не передумал хозяин.

Тем более что жилище, похоже, удобное, просторное. Других тараканов пока не наблюдается. А вдвоём точно тесно не будет.

– Я – Грегори, – представился путник.

– О! – ответил хозяин и распахнул куртку.

Под ней оказалась синяя футболка с крупной белой надписью: «Благородный дон Геннадий»

– Сокращённо просто: БГ.

– Как Гребенщиков? – машинально спросил Грегори.

– Нет, как Благородный дон Геннадий.

– А почему тогда не БДГ?

– Как-то это ругательно звучит, – отмахнулся таракан. – А владетель наш – Гена.

Благородный дон дёрнул усами, те аж зазвенели.

А Грегори вдруг заметил, что за усами имеется странный головной убор, на который он сначала не обратил внимания. К междуусию крепилось некое подобие густой вуали, было оно под цвет тараканьего тела и спадало по спине почти до крыльев. Видимо, это и есть отличительный знак «дона»…

– Ты, кстати, таракан какого профиля? – поинтересовался между тем дон.

– Я? А, да вот, – Грегори достал трубку. – Курить у вас можно?

– Отчего же нет? – просиял хозяин. – Трубку – мы уважаем! Трубка – это благородно.

* * *

До конца коллоквиума по органической химии оставалось минут семь, а Гена уже справился… Ну, не то чтобы справился – решил восемь задач из десяти. Завис на реакции восстановления диметиламида циклогексанкарбоновой кислоты и получения один-фенилциклопентена. Вроде бы и знал ответы, и… заклинило. Рядом сидела Карина, уж она-то точно все задачи до единой решила, но обращаться за помощью к девчонке, пусть даже и такой клёвой – не, это не благородно.

Это он ей должен помогать. Вот, если бы она чего-то не знала, он бы мигом подсказал, но она учится, как сумасшедшая. Остаётся таскать сумки, когда необходимо, угощать обедами, устраивать прогулки по городу…

Геннадий окинул взглядом аудиторию. Остальные сокурсники озабоченно вертели головами и уныло вздыхали. Препод их – он же завкафедрой органической химии – Михаил Потапыч Левшин, мужик суровый. Взяток не берёт, списывать не разрешает, зато задачи усложняет с каждым разом, только учи и учи, пока из ушей химия не полезет. Гена учил. Неблагородно это – покупать оценки и протирать штаны на лекциях. К тому же, во многом он химию понимал интуитивно. Но вот сейчас с этим диметиламидом чуйка отказала напрочь. Равно как и с пентеном…

Сказался вчерашний день рожденья. Хорошо погудели – в общагу приехал к друзьям. Ну а что? Там весело, и родителям шум не мешает. Пили шампанское и коньяк. Кто-то заикнулся о пиве и водке с таранкой, но Геннадий только фыркнул в ответ. Неблагородные это напитки. А потом его «трубку мира» пустили по кругу, все в восторг пришли, девчонки вообще пищали. Особенно, староста – Валентина. Уселась рядом и принялась разглагольствовать, что курить чью-то трубку, все равно, что целовать её владельца. Гена после этого задумался, не зря ли давал прикурить и парням тоже…

Но в целом, классно оторвались. Жаль только, Каринка ушла рано – химию учить. Даже трубку не попробовала. А он так хотел сказать ей, наконец, о самом главном… Но, может, оно и к лучшему. Верх пошлости, когда первый секс случается по пьяни… С Валентиной так однажды на втором курсе и случилось. Под Новый год. И что? Проснулся утром с дурной головой в её комнате, вывалился поспешно на мороз, вдохнул свежего воздуха и… Позвонил и предложил остаться друзьями. Она согласилась. Хотя иногда томными взглядами и стреляет в него.

Гена отмахнулся от воспоминаний, покосился на свой листик с ответами, тряхнул чёлкой и пошёл «сдаваться». Большего всё равно не высидит, а если не вовремя сдашь работу, Потапыч может и вовсе ее не принять. Тем более что пока вчерашний именинник витал в облаках, многие однокурсники уже потянулись к выходу.

Гена положил листок на стол преподавателя и тоже двинулся к двери. Краем глаза заметил, что Карина сосредоточенно роется в сумочке и уходить не спешит. Гена замешкался – ждать или нет? Но тут кто-то, выбегая из аудитории, толкнул его в бок, и он решил, что подождёт на улице.

На улице моросило.

Кучка однокурсников и однокурсниц сгрудилась под узким навесом старого трёхэтажного здания, бывшего особняка какого-нибудь графа, где теперь размещался химический корпус. Кто-то курил, кто-то просто мокнул за компанию.

Промозглый ветер ударил в лицо, и Гена хлопнул себя по лбу. Магний! Один-фенилциклопентен получают при помощи катализатора-магния. А он, балда, забыл.

– И опять эта тихоня Заринянская получит пятёрку, одна на всю группу, – донёсся до Гены пронзительный голос старосты Вальки, и он поспешно раскрыл зонтик, прикрываясь им. – Нет, это решительно невозможно! Она ему глазки строит, вы видели? Ни один нормальный человек не сможет выучить его коллоквиумы. А он ей одной поблажки делает! Как думаете, почему?

Она затянулась тонкой сигареткой, её длинные тёмно-каштановые волосы намокли от мороси, карие глазки смотрели из-под очков с возмущением.

– И как ей не противно, со стариком-то? – протянула Валька с каким-то особым удовольствием.

– Она говорит, что всё выучила. Вчера специально с Генкиного дня рожденья ушла… – неуверенно проговорила маленькая пухлая Анюта.

– А Генка нас специально споил! – хохотнул Даня, Анютин кавалер.

– Да, точно!

– Учи-и-ила она! Кто сейчас что учит? Кувыркалась всю ночь, небось…

– По-твоему, Потапыч к ней в общагу приехал?

– Или она к нему.

– Тихо вы! Потапыч идёт.

– Ага. С Заринянской на пару.

Гена обернулся. На пороге корпуса, и правда, появились Михаил Потапыч и Карина. Они о чём-то увлечённо беседовали, но тихого бормотания преподавателя было не разобрать, а Карина больше слушала и кивала. Валька недобро сверкнула на них глазами и снова затянулась сигаретой.

Гена подумал, не сказать ли ей пару слов, но затем решил, что обращать внимание на грязные бабские сплетни, а уж тем более, обсуждать эти сплетни, пусть даже и в осудительной форме – себя не уважать. Неблагородно это.

А что касается Карины… Судя по всему, её сегодня ждать нет смысла.

Гена вздохнул, плотнее застегнул куртку и двинулся к метро.

* * *

Тень появилась с утра и не исчезла ни днём, ни ночью, ни следующим утром.

Сидела в углу и шевелила усами.

Ни лица, ни фигуры не разобрать; ни есть, ни пить не просит, молчит, ничего не делает, а всё же – неуютно от неё. И не поймешь даже – таракан это или обман зрения.

И всё же Грегори чувствовал взгляд – невидимые глаза следили за ним из угла, где притаилась тень. Хозяин квартиры на странное явление внимания совсем не обращал и, кажется, воспринимал его как нечто обыденное.

Может, ошибся Грегори, когда решил, что других тараканов, кроме дона, здесь не живёт?

Чтобы хоть ненадолго укрыться от неуютного присутствия, решил он прогуляться по соседним сознаниям. Заодно и о владетеле чего-нибудь разузнать, а то благородный дон не слишком-то спешил делиться информацией… Две недели прошло, а он ничего толком не рассказал. Решил, похоже, что для курения трубки много знать не обязательно.

Зато в первом же сознании информации на него вывалили целую кучу.

Бойкая тараканиха встретила его вопросом:

– Значит, это ты теперь с БГ живёшь?

– Крутая у тебя трубка, – возникла рядом вторая, судя по всему – сестра. – Я – З-Валка.

– А я – С-Валка! Слушай, что сейчас расскажу…

И рассказала. Кто с кем, когда и в каких позах. Грегори слушал, косился на двери маленькой комнатки, заваленной всяким дамским барахлом, да и не дамским – тоже, а усы его медленно сворачивались в спираль. Это ж надо сходу на такую заядлую сплетницу нарваться! И ладно бы правду говорила – за километр же несёт придумками – грязными и пошлыми. Особенно поносила С-Валка преподавателя своей владетельницы и её же однокурсницу, некую Карину. З-Валка же больше молчала, только кивала, поддакивала, угукала, иногда едким голосом вставляла фразы типа: «И почему мне так не свезло, как этим…» – и закатывала глаза.

– Простите, пожалуйста, – с трудом вклинился Грегори в словесный поток, – а как пройти в сознание этой вашей Карины?

– А вам зачем? – хлопнули глазами С-Валка и З-Валка.

– Да так… Посмотреть хочу. Вы столь увлечённо о ней рассказываете…

Обе Валки бестолково открыли рот. Но Грегори и не ждал ответа. Он лишь хотел, чтобы сплетница хоть на пару секунд замолчала и дала возможность самому нащупать нужные ниточки.

– Ага. Вот она где. Что ж, счастливо оставаться, – Грегори шагнул за порог, не дав сплетнице опомниться.

И сразу понял, что не ошибся. Ниточка, ведущая к сознанию Карины, пахла по-особому. И, похоже, отношение владетеля к ней тоже особое. И… Грегори резко остановился. Возникло ощущение, что тень, обосновавшаяся у них в углу, тоже как-то связана с Кариной.

Грегори толкнул дверь и оказался в чистой светлой комнате, заставленной полками с книгами и тетрадями. Между ними суетилась симпатичная тараканочка с длинными чёрными волосами и строгими усами. Она то и дело поправляла томики, которые и без того стояли ровно, смахивала с полок предполагаемую пыль, переставляла подушки на диванчике и, наконец, встрепенулась – увидела гостя.

– Ой. Кто вы?

– Я Грегори, новый таракан Геннадия – вашего одногруппника, если не ошибаюсь.

– Геннадия? А, Гены Дёмина?.. Он милый… – тараканочка придирчиво осмотрела цветок на подоконнике.

«Милый? – поражённо подумал Грегори. – И всё?»

Здесь, в этой комнате, стало ясно то, что в межсознании только мерещилось – его владетель от Карины с ума сходит. А она его едва замечает, значит… Её интересует только… что?

– Как вас зовут, прелестное созданье?

– О’Кари.

– Кари – это Карина. А – «О» что означает?

– Отличница я! – гордо заявила О’Кари и тут же опустила глаза.

Грегори ещё раз осмотрел идеально убранную комнату.

– Причём – во всём, – не удержался он от реплики.

О’Кари позволила себе лёгкую улыбку.

– Чем я могу быть вам полезна?

– Да так… Познакомиться пришёл. Посмотреть, кто моего владетеля окружает. Наткнулся сходу на двух Валок… – начал осторожно.

О’Кари смотрела с непониманием и ждала продолжения. Грегори замялся. Она что, и правда, ничего вокруг себя не замечает? До такой степени вся в учёбе?

– Кхм. Она, С-Валка, сказала, у вас недавно сложный коллоквиум был?

– Да, – тараканочка улыбнулась, на этот раз шире и искренней, – моя владетельница всю ночь готовилась. Повезло нам, её соседка по комнате почти никогда дома не ночует, можно заниматься, сколько угодно. Мы с ней всю ночь не спали – задачи разбирали, Михаил Потапович любит усложнять задания, в стандартные вопросы что-то от себя добавлять. Любит он своё дело, ох, как любит. И хочет, чтобы его ученики также к предмету относились. Оценивает по справедливости, хотя многие злятся, что валит всех подряд. Но он говорит – пусть у меня немного настоящих учеников, зато самые лучшие.

Говоря о преподавателе и учёбе О’Кари преобразилась. Исчезли отстранённость и холодность, засияли глаза, мелко задрожали усы. Грегори же понял, как минимум одно – оценки свои Карина зарабатывала честно, а Михаилом Потаповичем восхищалась исключительно, как учителем – что бы там С-Валка со З-Валкой ни говорили.

– И сына своего воспитал соответственно – он у нас в аспирантуре, – продолжала, между тем, О’Кари. – Жалеет только, что дочь по его стезе не пошла, она гуманитарием оказалась, представляете?

Грегори моргнул.

– Ну… Один преемник из двух – не так уж и плохо.

Тараканочка кивнула, и щёки её порозовели.

– У него и другие преемники есть, в каждой группе, хотя и не так много, как хотелось бы.

О’Кари продолжала щебетать про учёбу и науку, про то, как они с владетельницей мечтают о великих открытиях в будущем, и о том, что планируют поступать в аспирантуру, как сын Михаила Потаповича.

А Грегори слушал и думал, что такой молодой и красивой стоило бы и о личной жизни подумать, а не только об учебниках с конспектами. Почему бы на его владетеля внимание не обратить? Хороший же парень, вроде. Благородный – это уж точно. И по ней сохнет – Грегори аж самого озноб пробрал, пока рядом стоял с О’Кари. А она – и усом не ведёт. Не замечает ничего. Или не хочет замечать?

К таракану Михаила Потаповича Грегори тоже заглянул. Звали того очень скромно: Мудр, был он очень занят, бегал в помятом халате между пробирок и колбочек, на Грегори сходу рявкнул: «Попробуй только скажи, что в наше время наука никому не нужна!» Когда Грегори заверил, что ничего подобного говорить не собирался, слегка потеплел, но на разговор много времени не выделил.

Из отрывистых реплик, которыми его удостаивали между бормотаниями над булькающими химикатами и чёрканиями в блокноте, Грегори выяснил, что владетель сына, действительно, любит, дочку – тоже, хотя она и гуманитарий. А также считает детьми всех своих «настоящих учеников».

Грегори не стал дальше докучать Мудру и откланялся.

Тем более что собственный дом уже звал – тревожными звоночками.

* * *

За коллоквиум она получила пятёрку. Единственная в группе. А Дёмин – четвёрку. Остальные двойки и тройки. Карина вздохнула – опять Михаил Потапович расстроится, что почти никто из студентов не удосуживается предмет изучить. «И зачем только на химию шли, если не любят её и не понимают?» – как наяву услышала она сокрушённый голос преподавателя и замедлила ход, чтобы не услышать того же по-настоящему. Преподаватель шагал перед ней, их разделяла компания студентов и несколько ступенек. Карина медленно спустилась, подошла к зеркалу в маленьком холле, натянула белую вязаную шапочку и вышла на улицу.

Понятно, «зачем шли». Чтобы получить диплом о «вышке» – хоть какой-то. Потому что на химический факультет в Политех поступить проще, чем на «престижную специальность в престижный вуз». Всего этого она наслушалась от однокурсников, но Михаилу Потаповичу благоразумно молчала в ответ. Потому и избегала сейчас разговора с ним.

– Эй, ты! – послышался над ухом голос старосты.

Карина встрепенулась, посмотрела по сторонам: на кого это Валя орёт? Ой. На неё!

– Да, да, тихоня, к тебе обращаюсь!

Лицо Вали перекосилось от злости, в одной руке дымилась сигарета, за другую – старосту осторожно дёргала её подруга, Анюта. Валя отмахнулась.

– Хватит. Надоело мне молчать! Думаешь, ты лучше всех устроилась, да? А ты знаешь, что мне мамаша сказала? «Если не заработаешь в этом семестре стипендию, устраивайся на работу», – Валя скривилась и запищала, копируя маму. – Куда хочешь устраивайся. Хоть ночной уборщицей! И за общагу сама плати.

Карина смотрела непонимающе.

– А с нашим… с этим… – Валя с ненавистью махнула рукой на промокшую аллейку, которая вела к столовой и по которой только что ушёл Михаил Потапович, – никогда в жизни я стипендии не получу! Это невозможно выучить весь этот бред, что он задаёт! Он фанатик ненормальный!

Карина открыла рот, но сказать ничего не успела.

– А знаешь, что в прошлом году из-за этого козла двух студентов вообще отчислили? Ни в какую не хотел даже тройку поставить. Если меня отчислят, моя мать… я…

– Хочешь, я помогу тебе подтянуть учёбу? – с облегчением выдохнула Карина.

Ей показалось, что она нашла решение внезапной проблемы, но староста в ответ лишь рассмеялась – злобно и неприятно, будто ворона закаркала.

– Поможешь? И чему ты меня научишь? Как стариковский член мять?

– Что?! Да я…

– Да ты! Если уж сама так устроилась, могла бы сказать старику, чтобы до группы не докапывался. А ты, небось, наоборот… Чтоб самой лучшей быть! И вообще, не противно – со стариком-то? Ради оценок?

Карина вспыхнула. В ушах зашумело. Она хотела что-то ответить, но могла только жадно глотать холодный осенний воздух, которого, казалось, осталось совсем мало. Она едва видела, как Аня всё же оттащила от неё разгневанную старосту, мимоходом ловила на себе смущённые взгляды однокурсников, краем глаза заметила, что в стороне за мерзкой сценой наблюдал Геннадий Дёмин. Он и сейчас стоит, смотрит сочувственно, жалостливо даже. Но, почему-то, от его взгляда ещё тошнее.

Карина снова судорожно вздохнула.

И увидела, как среди парковых деревьев мелькнули волосы, цвета меди, растрёпанные на ветру.

Лариса! Никогда шапку не надевает, – влезла глупая мысль, и Карина с возмущением её отогнала. И, сдерживая слёзы, бросилась к подруге.

Когда они зашли в кофейню на Пушкинской, где гарантированно не встретишь однокурсников, Карина всё-таки позорно расплакалась.

– Я даже ответить ей ничего не смогла, – всхлипывала она. – Я не ожидала. Я не понимаю, почему… Она с такой ненавистью… Я же ей никогда… ничего… не… не…

– Ну, ты проснулась, подруга, – вытаращилась на неё Лариса. – Она же давным-давно о тебе сплетни распускает. Даже я, на другом факультете, и то в курсе.

– Ты умеешь утешить, – буркнула Карина.

– Эм. Я тебе не говорила… ну, чтобы не расстраивать, – Лариса смягчила тон. – Да и потом – думала, ты и сама знаешь.

– Но почему? Что я ей сделала?

– Она завистница и сплетница. Ей не нужно ничего делать. Достаточно оказаться лучше её.

– Ох, Ларка. А если они узнают?.. Я ведь сначала испугалась – думала, она о другом скажет. Ведь не поверят же теперь никогда…

– Успокойся. Не бери идиотку в голову. Пей латте, пока не остыл. И тортик скушай, – Лариса подвинула к ней тарелочку с кусочком ягодного торта и напустила на себя строгий вид. – Ешь – легче станет. Ещё не было случая, чтобы женщине не помогло сладкое!

Карина улыбнулась. А Лара добавила:

– Эх, будь мы в одной группе, я бы эту Вальку быстро бы заткнула. И не посмотрела бы, что староста.

И это верно. У себя на потоке Лариса была, что называется, в авторитете. И в школе подруга всегда за неё – «тихую заучку» – заступалась. Потом семья переехала в другой город, но Карина решила поступать в родном Харькове. Она вдруг задумалась – а не напрасно ли? Свой город, чужой… Есть ли у неё среди одногруппников друзья? Не те, что периодически обращаются за помощью в учёбе, а те, кто бы стал плечом к плечу, не дал бы в обиду? Как Лариса.

В окне мелькнул знакомый силуэт – кажется, Гена Дёмин. Прошёл мимо. Заметил ли их? Неважно.

* * *

О’Кари металась по комнате, сносила полочки, разбрасывала книги, тетради и прочую бумагу. Всплескивала руко-лапками и вопила не-тараканьим голосом.

– Я не отличница. Я – позор на шести лапах! Настоящая отличница никогда бы так не налажала. Не дала бы повода никаким Валкам. Не навела бы на себя подозрения!

В углу вытянулась струной рыжеволосая Ллара. Она некоторое время наблюдала за истерикой подруги, затем рявкнула:

– Хватит уже себя жалеть! Никто не идеален, и каждый имеет право на ошибку.

– Нет! Отличницы – не имеют таких прав, – зазвенела О’Кари разбитой вазой.

– Угомонись ты, наконец! – Ллара топнула ноголапой, а руколапы упёрла в боки. – Замолчи и успокойся.

– А ты… Ты только командовать и умеешь! Ни слова поддержки от тебя. Надоела! – О’Кари швырнула в неё ворох исписанных листов.

Ллара небрежно от них отмахнулась, ни на секунду не утратив самообладания. Пару мгновений она размышляла, как бы ещё успокоить подругу, но так ничего и не придумала, а тем временем на пороге нарисовался гость.

Таракан с добрым взглядом и трубкой в руколапе.

Завидев бьющуюся в истерике О’Кари, он мигом бросился к ней, обнял, приголубил, забормотал какую-то утешающую ерунду, мало понятную Лларе, а саму Ллару погнал за чаем. Вскоре О’Кари успокоилась.

«Надо взять на вооружение, – подумала Ллара. – При истерике – подавать чай!»

– Мне сразу эти Валки, обе-две, не понравились, – фыркнул гость в чай.

– Ага. Гадость, – согласилась Ллара.

– Но, между тем, – продолжил гость, глядя на О’Кари, – твоя подруга права. Даже отличницы имеют право на некоторую слабину. Кто не ошибается, тот уже не таракан в сознании, а имплантат в мозгу.

– Да! – обрадовалась Ллара.

А О’Кари неуверенно кивнула и пробормотала:

– Спасибо вам, Грегори.

– Да не за что, – смутился таракан и уставился на собственную трубку. – Я ведь, собственно, с просьбой пришёл.

– Да? Чем я могу помочь?

– Понимаешь, владетель мой меня беспокоит. Что-то неладное в сознании его творится. И я чувствую, что это из-за тебя. То есть, из-за владелицы твоей. Неравнодушен он к ней и, похоже, сильно. А она к нему… Ну, в общем, сердцу не прикажешь, но не могла бы ты посодействовать – чтобы она с ним помягче была немного, повнимательней. Чисто по-дружески. Это ведь несложно – лишний раз улыбнуться, что-нибудь хорошее сказать.

– Хорошо, – кивнула О’Кари. – Я попробую.

Волновался Грегори не зря.

Мало того, что за время его отсутствия тень из угла никуда не делась, разрослась даже, так ещё и исчез благородный дон. Перед этим ходил он какой-то подавленный, помятый, всё время поправлял вуаль на затылке. От вопросов отмахивался. А теперь вообще сгинул. А вместо него появился таракан с вытянутым лицом, бегающими глазами и дрожащими усами. Весь он неуловимо напоминал прежнего хозяина, но Грегори не сразу понял – чем. А между тем, у него даже футболка похожая имелась, и белая надпись на синем фоне гласила: Генатрус.

– А где благородный дон? – спросил у пришельца Грегори.

– Йа-а-а за него, – выдавил тот.

– Занятно… И кто же ты по жизни? – спросил, лишь бы что-нибудь спросить.

– Трус! – выпучил глаза таракан.

– И зачем ты здесь?

– БГ заменяю. Он в отпуске. Не может же человек всё время благородничать.

Грегори присмотрелся. На затылке пришельца болталось такое же подобие густой вуали, какое было и у благородного дона. А может – не подобие? Грегори ненавязчиво приблизился, резко схватил вуаль, дёрнул. И… столкнулся нос к носу с благородным доном Геннадием. На секунду он опешил настолько, что потерял дар речи.

– Двуликий таракан, – выдохнул он. – В жизни такого не видел.

– Много ты видел, – проворчал Генатрус и задёрнул вуаль, скрывая под ней благородного дона.

– Эй, дон, вернись! Что здесь вообще происходит, вы можете объяснить?

– Что, что… – высунулся из-под вуали благородный нос. – Вся моя сущность кричит, что владетель должен сейчас заступиться за Карину перед старостой, но…

– …страшно ведь оказаться в немилости у группы, – перебил Генатрус.

– Не в этом даже дело. А если староста всё же права? Получается, мы защитим нечестную студентку, которая зарабатывает оценки непонятно каким местом, но ведь это же неблагородно? Нам с владетелем мама сказала, что оценки должны честно зарабатываться.

– То есть, ты поверил Валкам? – Грегори старался обращаться исключительно к благородному дону, игнорируя труса. – Пойдём со мной, пообщаешься с тараканами из соседних сознаний и сам всё поймешь!

– Не могу! – возопил Генатрус. – Мало ли, что там расскажут? Страшно!

– И не благородно это – за спиной шушукаться.

– А верить сплетням – благородно?

– А я и не верю! – высунулся дон. – Я самоустраняюсь до лучших времён – до более однозначных.

– То есть – трусишь?

– Ну да! А что не так? – выпятился Генатрус.

Грегори вздохнул.

И подумал, что у «вечной отличницы» и «вечного благородства» имеется нечто общее. И сводится оно к тому, что – ни одно, ни другое, не может продлиться вечно. Особенно, если делается через силу и исключительно потому, что кто-то когда-то сказал: «так надо». Но если одна, оказавшись на грани срыва, просто крушит всё вокруг, то у второго всё намного хуже.

А ещё Грегори задумался: не зря ли он полез к О’Кари со своей просьбой? Вдруг она теперь сунется с приятельским разговором к привычному Геннадию, а напорется на труса?

– Эй, дон… – неуверенно начал Грегори.

– Тута я! – внезапно послышалось в ответ.

И перед Грегори возник Благородный Дон Геннадий во всей красе. Вуаль уже переместилась и напрочь скрыла труса. Футболка тоже показывала правильную надпись.

– Ты вернулся? – выдохнул Грегори.

– Да. Я тут подумал – ты прав. Действительно, не помешало бы поговорить…

– С другими тараканами?

– Нет же. Владетелю с Кариной. Не благородно это – столько времени скрывать свои чувства.

* * *

Снежинки падали на серую землю и чёрные волосы Карины.

Первые снежники ноября. Долго не задержатся. Возможно, уже к вечеру белоснежный пейзаж сменится мокрым чваканьем и унылыми лужами.

Но сейчас – красиво.

Особенно – черные пряди, струящиеся из-под белой шапочки и припорошенные первым снегом.

Они возвращались из спорткомплекса. Карина ходила в секцию плавания, а он – на лёгкую атлетику. Шли по молодёжному парку, Карина увлечённо рассказывала, как она любит бассейн, как мечтает победить на студенческом соревновании, даже её вечная отстранённость слетела, открыла искреннюю и живую студентку.

Геннадий решил, что время подходящее.

Он остановился, взял девушку за руку, развернул лицом к себе.

– Карина, ты, наверное, заметила, что я давно перестал относиться к тебе, как просто к другу.

– Я? – Карина удивлённо моргнула. – Ну… я…

– Сам не знаю, в какой момент ты мне стала очень дорога. То есть, знаю. В сентябре, после каникул увидел тебя и… Я не рассчитываю на взаимность, но если бы вдруг я тоже оказался тебе небезразличен…

Карина сжала его руку, лицо у неё сделалось виноватое.

– Гена, милый мой друг. Ты мне очень дорог – как друг. Я ценю наше общение, мне всегда приятно с тобой общаться. Но… прости, я люблю другого. Если тебя устроит дружба… – казалось, она сейчас расплачется.

Гена отступил на шаг.

– Не переживай, всё в порядке. Я не знал, что у тебя кто-то есть, – Карина открыла рот, но он её остановил. – Ты не обязана мне ничего объяснять. Я желаю тебе счастья.

– Мы можем остаться друзьями, – повторила она, глядя в глаза.

– Конечно. И останемся, – он улыбнулся и постарался вложить в улыбку всё тепло, на которое способен. – Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку во всём.

А снег всё падал.

На подходе к политеху Карина извинилась и сообщила, что у неё срочное дело. Настолько срочное, что, возможно, даже задержится на следующую пару. Неслыханное для неё дело! Тем более, что пара – по высшей математике, а там не забалуешь.

Гена проводил девушку взглядом. И внезапно махнул рукой: а пошло оно всё! Я тоже задержусь на пару! И побрёл гулять по Пушкинской. Несмотря на то, что пока ещё лишь середина ноября, половина магазинных витрин уже блестела новогодним «дождиком», шариками и гирляндами.

Хорошо кому-то. Праздничное настроение имеется.

Гена глубоко вздохнул. Ничего страшного не произошло. Ему отказали – и что с того? Девушка имеет право влюбиться в другого. Он ведь тоже не отвечает согласием всем, кто на него неровно дышит. Вон, Валька, до сих пор бросает томные взгляды.

В общем, каждый имеет право на отказ.

Гена замёрз и подустал, и сообразил, что уже успел отмерить шагами совсем не короткую улицу Пушкинскую и туда, и обратно. Вот уж точно «задержался на пару», – фыркнул он, ухватил в киоске согревающий кофе в пластиковом стаканчике и зашагал к универу.

Успел как раз к перерывчику между математиками. Преподавателя в аудитории не было, Карины тоже не видно, зато вовсю разорялась староста Валентина.

– Ну?! И кто оказался прав?! – она стояла посреди аудитории, уперев руки в боки, и сверкала глазищами из-под очков. – Разве я не говорила, что она свои оценки одним местом зарабатывает? Подумаешь, ошиблась чуть-чуть…

Гена вскипел.

Всё. Хватит. Сейчас он подойдёт и заставит эту торжествующую трещотку заткнуться! Неважно, отказала Карина или нет – его долг заступиться за девушку, которая ему дорога. В конце концов, Карина могла бы просто его послать к чертям там, в парке, а она отнеслась с теплом и пониманием.

Геннадий шагнул к старосте, напустив на себя суровый вид.

– Валя, ты бы за языком следила. Хватит поливать грязью ни в чём не виноватого человека. Это уже слишком даже для тебя.

Она расплылась в улыбке.

– Ах, ты же ещё ничего не зна-а-аешь…

– Что я должен знать?

Валя закатила глаза, изображая загадочность, но с другой стороны подошла пухлая Анюта.

– Заринянскую с сынком Потапыча застукали в аспирантской подсобке.

– Ах-ха, – пропела староста, – зажимались там и в губы чмокались. А тут мы с Аней и ребятами – узнать, когда лабораторную отработать можно. Вот и узнали. Говорила я вам, по блату она и оценки получает, и стипендию. Только я промахнулась, думала, она со стариком снюхалась – а тихоня наша, не будь дурой, молоденького сынка ухватила.

– А… где она? Карина? – выдавил из себя Гена.

– Понятия не имею, – фыркнула староста, – но надеюсь, что собирает манатки и катится куда-подальше. Мы ей все тут сказали, что, таким как она, в нашей группе не место.

– Допустим, сказала одна ты, – хохотнул Даня и приобнял Аню.

– А вы, типа, не согласны?

– Да мне пофиг, – фыркнул Даня.

– Тебе всё пофиг… Да ты побледнел, – Гена моргнул и понял, что к нему впритык стоит староста и сочувственно заглядывает в глаза. – Бедняга, понимаю, как тебе тяжело. Все же видели, как ты по ней сох. Все, кроме неё… Ой, да не кукься ты, она тебя недостойна. Зачем тебе эта шалава? Ой, а руки твои какие холодные. Давай согрею.

Валя принялась старательно растирать его ладони, а сам Гена отрешённо посмотрел в окно. Снег уже таял. Деревья снова становились угрюмо-чёрными, по стеклу текли унылые струйки.

Всё, как он и предполагал.

* * *

Грегори проснулся и обомлел.

Во-первых, благородный дон снова исчез, а по квартире вольготно разгуливал Генатрус.

Во-вторых, теней прибавилось – теперь их стало двое, и они не просто сидели по углам, но и шевелились, колыхались и даже издавали звуки.

В-третьих, всю комнату шатало, из-за чего Грегори, когда поднялся с кровати, едва не рухнул на пол.

– Что здесь происходит? – выпучился он на Генатруса.

– Да так, владетель наш вчера немного перебрал. У него, наконец-то, с девушкой отношения завязались.

– С Кариной? Она передумала?

– Зачем нам эта неблагодарная? – фыркнул Генатрус. – От неё сплошные напряги. У него новая девушка, Валя. Она в группе главная, с ней нам ничего не страшно.

– Владетельница Валок? Да лучше застрелиться! А что это за тени по углам, может, скажешь?

Тени отделились от углов, подошли к Генатрусу. Лица у них были невнятные и незапоминающиеся, зато надписи на футболках оказались более чем красноречивы. Одна гласила, что её хозяин: «Гена-Ревность», вторая сообщала, что принадлежит таракану «Гене-Отомщу».

Грегори скептически дёрнул усом.

– И? Кому мстить будем? И кого ревновать?

– Отомстишь тут, – фыркнул один пришелец и кивнул на труса, – вот с этим.

– Ага. Даже не поревнуешь особо, – кивнул второй.

– Но у нас есть Валки! – радостно возвестил трус и потёр руко-лапки. – Они всё сделают за нас. Уж они-то в этом толк зна-а-ают! А мы просто их поддержим.

– Постойте. Вы что, собрались пакостить девушке только за то, что она полюбила другого? Она же нашему владетелю даже не обещала никогда ничего! Всегда хорошо к нему относилась.

– Не замечала его, – встрял ревнивец.

– Замечала… Просто по-своему. Она была добра с ним. И ни в чём перед ним не виновата. Нет, я в этом не участвую.

Трус посмотрел на него оценивающе.

– Слушай, а тебе-то какое дело? Ты же у нас таракан-эксцентричный-курильщик, а не защитник-угнетённых-дев. Кури свою трубку и не вмешивайся!

Грегори задумался. Формально Генатрус прав. Но на деле… очень паршиво становилось от сложившейся картины.

– Видимо, – медленно заговорил он, – Межсознанье на меня подействовало сильнее, чем я думал… Я хочу поговорить с благородным доном!

– Я за него, – расправил плечи Генатрус.

Компания Отомщу и Ревнивца, определённо, придали ему сил. Трус смерил Грегори презрительным взглядом:

– И теперь уже – надолго.

* * *

На двери комнаты красовалась жирная надпись: «Здесь живёт шалава». Карина виновато махнула на неё рукой:

– Не знаю, чем они это намалевали. Не могу отмыть, как ни старалась. Разве что, краску купить и закрасить.

Она отперла замок, впустила подругу в комнату и вошла сама.

– М-да, дела, – проговорила Лариса, бросая сумку на стул, – а соседка твоя это художество видела?

– Марго? Да, она заезжала вчера. Сказала, чтобы я не брала дурного в голову, а напротив – держала голову гордо.

Лара уважительно кивнула.

Марго была старше их на три года, жила она, преимущественно у своих бесчисленных парней, а комнату в общаге держала на случай, если вдруг между парнями образуется зазор.

– И правильно сказала. Выше нос, ярче улыбку – и пусть они удавятся все!

– Я так не умею, – опустила плечи Карина. – Да и чем гордиться-то? Я налажала, позволила себя застукать. Так глупо. Просто, понимаешь, когда меня Гена огорошил, так Саньку захотелось увидеть. Не знаю, почему…

– Понимаю.

– Я пошла на поводу у сиюминутного желания и всё испортила! На Саньку теперь на кафедре косо смотрят.

– Но ты – человек, а не машина. Ты не можешь всё просчитывать. Людям свойственно ошибаться. Да и в чём ты ошиблась? Что плохого, если два человека любят друг друга?

– То, что все теперь верят, что я спуталась с сыном завкафедрой ради оценок!

– Лишь бы сам Саша не верил. И потом, когда они дают взятки, не стесняясь, это ничего?

– Но я же не ради… Ах, если бы я была осторожней…

– Успокойся. Давай поедим лучше.

– Давай, – Карина заглянула в холодильник. – Есть гречка, котлеты и маринованные помидоры. Только, знаешь, если это греть, то надо всё время на кухне стоять, караулить. Я позавчера суп оставила, так в него кто-то всю солонку соли высыпал. Пришлось вылить…

– Надеюсь, кому-то на голову? – подняла брови Лариса. – Ладно, ты побудь здесь, а я сама разогрею нам еду.

Подруга ушла, а Карина бессильно села на кровать. Неделя прошла после их с Санькой разоблачения. Санька подумывает о том, чтобы по окончанию аспирантуры устроиться работать в другое место. Михаил Потапыч расстроился. В группе с ней почти никто не разговаривает – не сказать, что это её сильно огорчает, она и раньше особняком держалась. Но тогда такое напряжение не висело в воздухе. Валя с Геной закрутили бурный роман, в обнимку сидят даже на парах. В перерывах собирают вокруг себя толпу однокурсников и громко ржут. Сегодня обсуждали планы вечеринки у Вали в номере, куда звали всех, «кроме особенных».

Карина несколько раз перехватила взгляд Гены – тот был… торжествующий, победоносный даже. Неужели он пытается сделать ей больно? Её ничуть не задели его отношения со старостой, но становилось неприятно от мысли, что человек, который называл себя её другом, теперь намеренно старается ранить…

Где-то в коридоре послышался шум, что-то упало, раздались крики и топот ног. Карина встала, подошла к двери, та тут же распахнулась, и в комнату влетела взъерошенная Лара с котлетами на тарелке.

– А где гречка? – Карина и сама поняла, как глупо звучит её вопрос.

– Она у меня получила! – подруга сунула ей в руки тарелку, а сама закрыла дверь на замок.

– К-кто получила? Гречка?

– Валька твоя! Я уже всё разогрела, собралась назад идти. И тут она заходит с каким-то девицами, идёт и разглагольствует. О том, как ты обоих Левшиных соблазнила – и отца, и сына, уговорила их тебе пятёрки ставить, а остальным – двойки и тройки, её, Вальку, под отчисление подводишь, да ещё и парня у неё пыталась отбить! Генку подлого, то есть!

– Что? Да я и не знала, что они были вместе…

– Они и не были вместе, спустись с Луны! В общем, я этой красавице всё высказала. Ну, она тоже визг подняла. Одним словом, – Лара отряхнула джинсы, – пострадала твоя гречка, уж прости. Но и она пары пуговиц на рубашке не досчиталась.

– О Господи! – только и выдохнула Карина и покосилась на дверь.

– Не боись, – перехватила взгляд подруга. – Кто-то испугался драки и комендантшу позвал – я и ей всё выложила, сейчас королева твоей группы пол на кухне подметает. И вечеринка её хвалёная под угрозой.

Карина не выдержала и фыркнула.

Однако вскоре ей стало не до смеха.

Занятие по философии было на седьмом этаже корпуса У2, оный субботним утром стоял полупустым. Даже без полу-. Пожалуй, кроме их группы и не было никого во втором корпусе. И додумался же кто-то поставить на субботу две пары – философию и физкультуру.

Карина вышла из лифта, зашагала к своей аудитории. Пришла она, как обычно, раньше – чтобы спокойно занять место, разложить тетради с ручкой, упорядочить мысли.

Чтобы хоть какое-то время не видеть этих рож…

Посреди коридора внезапно открылась дверь, из неё высунулась незнакомая девушка, кажется, младшекурсница.

– Извините, вы не могли бы мне помочь? – испуганно пискнула она.

Карина пожала плечами и зашла внутрь. И в тот же миг что-то чёрное упало на лицо, окутало голову. Мешок. Ей надели на голову мешок. Она отчаянно дёрнулась, но руки тоже скрутили, связали за спиной. Одновременно сзади щелкнул закрывающийся дверной замок.

– Что вы делаете? Кто вы? – она вертелась и извивалась, а её куда-то тащили.

Послышался скрежет – и вдруг в лицо сквозь плотную ткань ударил холодный воздух.

– Знаешь, какой здесь этаж? – прошипели в ухо.

И она поняла, что падает. Из горла вырвался вопль, но полёт оборвался, так же стремительно, как начался – нападавший крепко держали её за ноги.

«Что им надо? Господи, что им от меня надо? Что? Что им на-а…»

Её втащили обратно, швырнули на пол.

– Следующий раз полетишь вниз сука, – пообещал тот же голос, не знакомый и приглушённый, словно говорящий набил в рот ваты.

Рядом слышался шорох ног и шушуканье.

– Кто вы, что вам нужно?

– Заткнись и слушай. Ещё раз высунешься – и сильно пожалеешь.

– Кто вы? Что я вам сделала?

Рывок. Снова удар воздуха в лицо и ощущение полёта вниз головой. И снова через минуту – две? три? пять? – её втащили обратно. Карина чувствовала, что по лицу текут слёзы. И, кажется, не только по лицу… течёт…

– Тебе сказали: заткнись и слушай. Пикнешь ещё раз – станет хуже. Слушай сюда, тварь. Чтоб не видно и не слышно тебя было, ни на занятиях, ни в общаге. Пока не спросят, чтобы рта не открывала. Твоей подруги-стукачки в общаге чтобы больше не видели. И с аспирантиком своим ты порвёшь, поняла? А главное – навсегда покончишь со своими интригами с оценками, сучка. Никаких: «тебе пять – остальным два». Ясно, мразь?

«Я же никогда, никогда, никогда…» – на этот раз у неё хватило ума промолчать.

– А пикнешь кому-нибудь про нас – вообще сдохнешь. Да и не поверит никто – синяков нет, повреждений нет, пока… А то, что обмочилась, – рука скользнула ей по бедру, и Карина закусила губы, чтобы не заскулить от стыда и отчаяния, – так с кем не бывает.

Шорохи ног отдалились, щёлкнул замок. И в тот же миг ослабли верёвки на руках.

– Не побежишь же ты, обмочившаяся, за нами? – насмешливо проговорил голос, и её толкнули на пол.

Карина больно ударилась о стену, встала на колени и лихорадочно сорвала с себя мешок. Это оказалась чёрная тканевая сумка с народной вышивкой. Таковых в кабинете этнографии развешано по стенам много. И у кого-то был ключ от кабинета. В субботу.

Кто же они?

Руки-ноги тряслись, тушь растеклась по лицу со слезами.

Мало ли – кто. У Вальки – пол-общаги друзей, умеет втираться в компании, а среди них всякий контингент встречается… А сама Валька была здесь? Среди тех, кто топтался рядом с нападавшим? А Гена? Остальные ребята?

Карина забилась в угол. Стыдливо скользнула рукой по бедру. Она обмочилась, господи, действительно, обмочилась, и её только что чуть не убили, чудовищно унизили, но это, конечно, не повод, чтобы она…

Карина зажала рот рукой, чтобы не завыть в голос.

* * *

Валки стали частыми гостьями в их квартире.

Врывались, как к себе домой, разваливались на диванчике и обсуждали свои великие достижения.

– С ней теперь никто сидеть не хочет. Загоняют спецом на самую галёрку, прикиньте, как это для отличницы, которая привыкла сидеть на первых рядах? – расплывалась самодовольством З-Валка.

– Да, – подхватила С-Валка. – А нечего было подсылать свою стукачку и срывать нашей владетельнице вечеринку в честь их с Геной союза. Это она из ревности всё. Потому что ваш владетель от неё к нашей ушёл. Мы так всем и сказали!

– И вам поверили? – встрял Грегори, у которого уже усы чуть в уши не залезли от возмущения.

– А почему бы и нет? Очень правдоподобно. Как и то, что по её милости всей группе оценки снижают. А дай трубку покурить, – С-Валка вдруг мечтательно потянулась к нему. – Знаешь, курить трубку, это всё равно, что целоваться с…

– Убери руколапы! – отшатнулся Грегори.

– Какой ты нервный, – скривилась та. – Неужели, её жалеешь? Тебе-то вообще что? У тебя же другой профиль. Кури свою трубку, и будет тебе счастье.

И повернулась к Генетрусу и двум теням:

– А вы послушайте, что ей сегодня устроят. Мы со З-Валкой даже специально на это время из сознания владетельницы ушли, чтобы ничего не отвлекало её и не мешало насладиться. Мы всё равно потом всё увидим – в воспоминаниях.

Этого Грегори вынести уже не мог.

О’Кари усиленно лезла под плинтус.

Может хоть там не будет этого запаха. Моча. Отовсюду несёт мочой.

Она уже почти утрамбовалась в широкую и глубокую щель между плинтусом и полом, как вдруг её схватили за ноголапу.

О, нет. Только не снова. Нет-нет, нет!

Она отчаянно брыкалась, визжала и сопротивлялась, пока сквозь испуг не пробились слова:

– Успокойся, это всего лишь я, Грегори. Не бойся ты!

О’Кари чуть отдышалась, испуганно посмотрела на таракана с трубкой.

– Я… Я не могу… Я должна уйти, исчезнуть, сгинуть, – и снова покосилась в сторону щели.

– Стой! – Грегори вцепился в плечи, прижал к себе, потом оттащил от плинтуса к кровати. – Прекрати истерику. Отличница ты, или кто?

– Я никто. Никто, – О’Кари замотала головой, готовая разрыдаться.

– Перестань. Тебе бросили вызов, не вздумай сдаваться.

– Что я могу? Я не такая сильная, как Ллара. И не такая смелая. Я не умею противостоять толпе.

– Но ты же отличница? Учись.

* * *

Она поднялась на ноги.

Её всё ещё трясло, но в голове неожиданно прояснилось. Следующая после философии – физкультура. Сегодня занятия не в бассейне, а «на суше», и у неё с собой спортивный костюм. Есть, на что сменить мокрые джинсы.

Костюм вполне приличный: трикотажные брюки цвета морской волны, в обтяжку и чуть расширенные к низу, такого же цвета мастерка и белая футболка. И кроссовки. И резинка, чтобы затянуть волосы в высокий «конский хвост». Спортивный стиль ей шёл, она знала.

Карина вышла в коридор, прошмыгнула в туалет, заперлась в кабинке, достала влажные салфетки. И занялась собой.

На пару, разумеется, опоздала, но преподавательница – Вера Ивановна – её любит, а значит – пустит.

Карина вошла в дверь.

Лица одногруппников вытянулись от удивления. Не ждали, определённо.

Вера Ивановна же лишь нетерпеливо махнула рукой: проходи, мол, не задерживай. Карина демонстративно плюхнулась за первую парту, рядом со старостой. Та зашипела, как голодная кошка: «Здесь Дёмин сидит!»

Карина криво ухмыльнулась. Достала тетрадь.

Староста задохнулась, выпучила глаза:

– Встала отсюда… – но её пресекла Вера Ивановна:

– Валентина, в чём дело? Ты на базаре? Или в детском саду?

– Извините, но здесь Дёмин сидит!

– Сядет на другое место. Где он, кстати? Я же, вроде его видела сегодня.

Староста смутилась.

– Он… Ему надо было отлучиться… Он с минуты на минуту…

«Ага. Только должок отдаст».

– Вот пока и ответь за него. Процитируй мне самый известный афоризм Фридриха Гегеля!

– Я… Э… – староста залилась краской, бросила на Карину взгляд полный ненависти.

Карина подняла руку.

– Да, Заринянская.

Карина встала:

– «Что действительно – то разумно, что разумно – то действительно» – она обвела взглядом однокурсников, которые до сих пор не могли поверить, что она, действительно, здесь, в этой аудитории, как ни в чём не бывало.

Все, как один, отвели глаза.

– Молодец, Заринянская, садись.

На старосту было больно смотреть.

* * *

Полдня Грегори провёл с О’Кари. Ей, конечно, пришлось бороться с желанием закурить, но это – не единственная её борьба. Он усиленно поддерживал её голову, чтобы смотрела прямо, обкуривал её эмоции, чтобы не искрили и не мешали, подсказывал реплики и с удовольствием смотрел, как изменилось лицо Валентины, которая попыталась заявить, что «Карина и Лариса на самом-то деле любовницы-лесбиянки, потому-то нашей тихоне Гена и не был интересен» – и нарвалась на резонный вопрос:

– Ты уже определись, я Дёмина к тебе ревную или он мне неинтересен?

Сам Дёмин в это время буравил взглядом пол. Как и большинство одногруппников.

И лишь ближе к вечеру, когда Карина отправилась ночевать к Ларисе, Грегори тоже вернулся домой.

Там его ждали.

– Ты! – обе Валки обличительно ткнули в него руко-лапами. – Ты ей помогал! Подлый предатель! Жалко, что твоему владетелю так трубка идёт, а то б мы тебя…

– Не достоин ваш владетель моей трубки, – отрезал Грегори и достал из угла свою котомку и шляпу.

– Что? Уходить собрался? Вали, вали! Только знай – мы тебе такую славу обеспечим, что тебя ни в одно приличное сознание не пустят! Сдохнешь в межсознании, как… как… – С-Валка не могла подобрать эпитета.

– Уж лучше сдохнуть, чем жить с вами, – отрезал Грегори и шагнул за порог.

Впрочем, далеко он не ушёл.

Решил на время задержаться в соседнем сознании. А именно – в сознании Дани, однокурсника Карины и Вали.

– А! Курильщик БГ! – встретил его местный таракан.

– Уже нет, – пробурчал Грегори. – Переночевать пустите? Навсегда не прошусь, не бойтесь.

– Да я и не боюсь, – неуверенно произнёс местный. И представился: – Я Данька-поф-наф. А это – Ась.

Только сейчас Грегори заметил, что, кроме хозяина, на диване притаилась пухлая тараканочка. Тем лучше.

– Так значит, – проговорил Данька-поф-наф, – от БГ ты ушёл? И куда путь держишь?

– Куда глаза глядят. Но сначала хочу разрешить одну проблему. Вот ты скажи – нормально ли это, так издеваться над девушкой? Ни за что, ни про что. Или ты веришь в весь тот бред, что Валки рассказывают?

– Да мне вообще-то пофиг, – протянул таракан, и Грегори понял смысл его имени.

– И, тем не менее, твой владетель участвует в травле.

– Это потому, что ей не пофиг, – он кивнул на Ась.

– А у вас, барышня, какая функция? – обратился к ней Грегори.

– Боюсь оказаться хуже других! – со странной гордостью изрекла Ась.

– И? – уставился на неё Грегори.

Ась молчала. За неё ответил Данька-поф-наф.

– Владетельница Ась всегда переживала, что её станут гнобить – за полноту или за то, что в учёбе отстаёт, или ещё за что-нибудь. А если в коллективе находится другой изгой – на неё не обращают внимания.

– Однако, – Грегори почесал междуусие.

– Хотя мне и неприятно, когда издеваются над Кариной, – тихо призналась Ась. – Мы с владетельницей даже смотреть не пошли, когда её из окна…

– Но вы же можете что-нибудь сделать!

Тараканы непонимающе моргнули.

– Вот ты, – обратился Грегори к Ась, – хочешь казаться лучше других, так?

– Не «лучше». Просто – не хуже.

– Ясно. Но при таком раскладе ты именно кажешься. А можешь быть не хуже других, понимаешь? Что тебе мешает подтянуть учёбу?

– Не знаю… Не получается…

– А ты… – он повернулся к Даньке. – Здоровый пофигизм – это, конечно, здорово…

– А не здоровый – это и есть таракан! Предлагаешь мне развоплотиться?

– Ни в коем случае, – Грегори лихорадочно подыскивал слова. – Всего лишь – чуть-чуть отойти в сторону. На время. В конце концов, в твоём имени после «-поф» идёт ещё и «-наф».

– Не понял?

– Представь, например, что Валки окрысятся на твоего владетеля и начнут поливать его грязью так же, как сейчас Карину. А они могут! Даже не сомневайся! Что тогда станешь делать?

– Отойду в сторону и позволю владетелю разобраться с обидчицей.

Грегори красноречиво развёл руками.

* * *

В воскресенье Лариса вызвала двух своих двоюродных братьев, и все вместе поехали в общежитие – за вещами Карины. Решено было, что комнату подруга пока за собой оставит, но жить будет у Лары.

– А переводись к нам на факультет, а? – предложила Лариса, когда они паковали сумки. – Это, конечно, непросто, но возможно. Зачем тебе эта химия? Информатика сейчас всяко нужнее.

– Может, и нужнее. Но я химию люблю. И не позволю кучке уродов меня запугать, – она взглянула на подругу колючим чужим взглядом.

Медноволосая отшатнулась.

– Ты… Это здорово, что ты так настроена, но знаешь, на твоём месте испугалась бы даже я.

– Я научилась. Не бояться.

В дверь постучали.

И на пороге неожиданно возникло двое одногруппников Карины – Даня и Анюта.

– Вам чего? – окрысилась на них Лариса, прежде чем подруга открыла рот.

– Мы к Карине, – начал Даня. – Ты извини, мы…

Он прокашлялся.

– Хотим попросить кое о чём.

Карина вопросительно подняла бровь. Глаза превратились в две чёрные льдинки.

– Не могла бы ты немного подтянуть нас по химии? – выпалила Анюта и быстро добавила: – Мы готовы заплатить за занятия.

* * *

Грегори сидел на краю сознания Данилы и любовался открывшейся картиной.

От денег Карина отказалась. Но и в искренность Дани и Анюты не сразу поверила – решила, что очередную подлянку задумали. Тогда ребята пошли на крайний шаг:

– Мы знали про то, что они готовят с окном, но мы не ходили смотреть. Честное слово, нас там не было. Хотя и не остановили их…

– И почему теперь я должна вам помогать?

– Чтобы мы смогли помочь тебе.

А спустя неделю на Даню напрыгнула староста:

– В четверг – контрольная по «органике». Опять этот гад завалит всех, кроме своей невестушки. Тварь так и не порвала с аспирантом. Я слышала, как она похвалялась, что нам всем капут… И по аналитической химии тоже, и по физике – они же кафедрами дружат.

– Ничего ты не слышала. А Карина – она, действительно, умная. Мы с Аней у неё пару уроков взяли, и знаешь, что? Кажется, к следующей контрольной я готов.

Валя выпучила глаза:

– Ты что несёшь?

– Ни я, ни Аня в твоих играх больше не участвуем. А если посмеешь ещё какого-нибудь дружка-уголовника сюда привести – я первый пойду в деканат. А лучше – в полицию.

– Ты… Да ты… А я скажу всем, что это ты и придумал Заринянскую в окно высунуть! Скажу, что твоя была идея! Ты мне по секрету её сказал!

– А мне пофиг.

Всё это время Грегори ночевал то у Даньки-поф-наф, то у других одногруппников Карины – и с каждым проводил работу. Но теперь она, похоже, закончена.

– А может, ты это… Останешься? – спросил у него Данька. – Имя у тебя не на «Д», конечно, но можно приставку какую-нибудь придумать. Добрый-Грег, например, а?

– У тебя же владетель некурящий, – улыбнулся Грегори. – А мне моё, родное имя нравится. Да и не хочу я ещё три года вот это наблюдать.

Он кивнул на идущих в обнимку Валентину и Геннадия.

– До сих пор дрожь пробирает, как вспомню о сознании этого… трусливого благородства.

– Понимаю. Но – не бойся, – заверил его Данька, – больше мы им спуска не дадим. Я вдруг понял, что ты с самого начала был прав: я ведь не только «поф», но ещё и «наф».

– Я в тебе не сомневаюсь, друг. Счастливо оставаться.

– Счастливого пути, – покачал усами Данька.

И грустно посмотрел, как Грегори шагает в пустоту.

Шаг третий

Лёд и одеяло

В этот раз новое пристанище Грегори искал дольше. То ли, и правда, Валки постарались, то ли просто удача спиной повернулась, но подходящее жильё упорно не находилось. Все сознания, к которым вели более или менее симпатичные ниточки, захлопывали перед Грегори двери, а те, куда пускали, он сам обходил десятой дорогой. Прошло шесть суток – и Грегори начал волноваться. Это, конечно, не критические две недели, и даже пока ещё – не одна, но всё равно срок немалый. Прошлый раз он за полтора дня справился.

И вдруг перед усами ярко запульсировала нить – светлая и толстая. Грегори принюхался. Ничем дурным, вроде склонности к насилию, страсти к алкоголю, любви к склокам и сплетням, и прочей пакости не пахло. Правда, было здесь что-то… непонятное. Незнакомое. Грегори неуверенно пошёл за нитью, и она привела его к двери, из-под которой лился мягкий белый свет. Выглядел он приветливо, а дверь, судя по всему, не заперта. Во всяком случае, никаких цепей, засовов и надписей: «Бомжам межсознанья вход запрещён!»

Грегори толкнул дверь, и та бесшумно открылась.

Грегори вошёл.

И застыл в изумлении.

* * *

Номер срывался.

В конце рабочего дня главред подсунула Тамаре статью её коллеги, Олеси, о том, как правильно встать на коньки, а также – где в нашем городе это можно сделать. Сама Олеся час назад как ушла домой – ибо там ребёнок маленький. Беглого взгляда на статью хватило, чтобы понять – редактировать её не надо. Её нужно переписывать. От и до. На резонный вопрос: «Почему же ты, Лизавета свет Игнатьевна, эту задачу не поручила, собственно, автору статьи? Тем более, что шедевр ещё вчера был написан?» – главред фыркнула, что «автор статью не осилил, но – не мне же за ней переписывать…».

Ну да. Не царское это дело…

Тамара выругалась, но от задания не отказалась. А что оставалось делать? Номер сдаётся в печать через полчаса, а проклятое чувство долга не позволяет встать и уйти по примеру Олеси. А потому – вдох-выдох, отрешиться от реальности и уйти с головой в катки с коньками, будь они неладны.

Когда Тамара почти уже дошлифовала чужой материал, позвонил разъярённый рекламодатель и потребовал, чтобы в её собственной статье о здоровом питании более лояльно высказались об их продукте для похудения. В частности – не упоминали, что он приводит к хронической тошноте и неконтролируемому стулу. Главред на её возмущение нервно отмахнулась: «Делай, как говорят, они же деньги приносят. Тебе ли не знать, что рекламодатели нас кормят!».

Тамара против денег не возражала, но в разговоре с рекламным отделом выяснила, что так называемый «кормилец» полгода назад разместил одну-единственную пиарную статью по бартеру и с тех пор не удосужился купить даже самого захудалого блочка рекламы. Более того – и не собирался делать этого в ближайшее время.

Рекламодателя она послала.

Но тут свалился новый сюрприз – отдел маркетинга внезапно вспомнил, что в уходящий номер необходимо поставить заказной материал о новой автобиографической книге некой восходящей поп-звёздочки. Материал уже проплачен, звёздочка обидчивая. Поэтому…

– Тома, дорогая, – главред теребила собственную прядь волос, – напиши по-быстрому, ок? Там ничего сложного, всего две тысячи знаков, акцент – на сексе!

– А почему бы отделу маркетинга этим не заняться?

– Так ушли уже все. Никитский из машины позвонил.

Тамара заскрипела зубами.

– Лиза, твою мать. Это их работа. Они за это деньги получают.

– Что я могу сделать, если они забыли? – Лиза скривилась, пригладила длинную чёрную прядь волос, завела за ухо. – Мерзкие склеротики. Но не должна же я за ними бегать и напоминать по пять раз на день.

– Ага, меня нагнуть проще.

– Я тебе гонорар увеличу.

– Конечно. Втрое. По расценкам маркетологов.

Едва она отстучала ахинею о том, как интересно читать об интимных ошибках молодости будущей супер-звезды, подоспела вёрстка статьи про коньки. В неё не поместился абзац текста, который, естественно, требовалось сократить.

Номер должен был уйти в печать час назад.

Верстальщик, Мишка по кличке Ого, скрипел зубами не хуже самой Тамары.

– Слушай, дай сигарету, а? – обратилась она к нему. – И не надо глаза выпучивать. Нервы не выдерживают.

* * *

Грегори топтался на пороге, опасливо озираясь.

Изумляться было от чего. Вся квартира покрылась льдом, с потолка свисали сосульки, кровать со столом покрылись инеем, зеркало украшали морозные узоры.

– Закрывай дверь, растает же всё! – прокричали ему.

И Грегори уставился на… хозяйку? В душе он ещё надеялся, что эта ледяная мадам – с побелевшей кожей, застывшим взглядом и заиндевевшими усами, с украшениями из льдинок на шее, платье и в светлых волосах – всего лишь гостья в странном жилище. Но неумолимое тараканье чутьё вопило: это и есть хозяйка! Он что же, угодил в женское сознание?! Вот так номер! Грегори оглянулся на дверь. Возвращаться в межсознанье не хотелось, но жить в женском… А может, где-то ещё и хозяин завалялся?

Грегори украдкой заглянул под кровать.

И тут же почувствовал на макушке колючий надменный взгляд.

– Э… Простите… – пробормотал он, выпрямившись. – Нить привела к вам. Я остался без дома. А ещё две сплетницы обещали испортить мне жизнь, возможно, потому меня и занесло к вам. Я вообще-то мужской таракан.

Хозяйка неожиданно хмыкнула.

– Знаешь, иногда мне кажется, что я – тоже…

* * *

Тамара вернулась домой за полночь.

Мама уже спала, и Тамара потихоньку прокралась в свою комнату, включила ночник. Покопалась в тумбочке и нашла мундштук – в прошлом декабре в редакции устроили новогодний корпоратив в стиле тридцатых годов. И Тамара изображала из себя курящую мадам. Хотя на деле таковой не являлась.

До сегодняшнего вечера.

Она стрельнула три сигареты у Ого, а затем, по дороге домой, купила себе целую пачку. И сейчас закутавшись в старую куртку, вышла на балкон и плотно прикрыла за собой дверь – чтобы не вонять в квартиру. Разумеется, она давно не боялась маминых упрёков, но табачный дым вреден для здоровья. Тамара затянулась через мундштук. Говорят, так якобы безопаснее, но она не верила. Просто – с мундштуком изящнее.

Спала Тамара плохо и на работу опоздала. Откровенно говоря, даже не стремилась прийти вовремя. После вчерашнего цейтнота она имела право хоть вообще не выходить, не то, что задержаться.

Впрочем, начальство считало иначе.

Ещё из коридора она услышала голос Егора Ивановича, директора издательства.

– Вы хоть понимаете, какой штраф мы заплатили типографии за просрочку заказа? У них чёткий график – сдвинулись мы, всё сдвигается!

Тамара заглянула в кабинет.

Коллеги сгрудились в небольшой редакционной комнатке. Кто сидел, опустив глаза, кто стоял, прижавшись к стене. Около порога на столике с принтером примостился Ого и меланхолично качал ногой.

– Егор Иванович, – Лиза сделала кроткое лицо, хлопнула ресницами, что-что, а прикидываться несчастной и беззащитной она умеет, – этого больше не повторится. Тома Гавринская немного не успела вчера. Чуть-чуть не справилась, и из-за этого всё поехало. Простите…

Тамара прикрыла глаза. Втянула сквозь зубы воздух, и лёгкие словно льдом обожгло. Она шагнула вперёд.

– Да! Простите меня, Егор Иванович! – её голос звенел металлом. – Но очень трудно всё успеть вовремя, когда в конце рабочего дня тебя заставляют переделывать чужую работу… – Она вперилась взглядом в Олесю, за спиной которой яростно мотала головой Лизавета свет Игнатьевна. – Когда отдел маркетинга забывает о важной заказной статье, и тебе в конце того же рабочего дня приходится писать её вместо них. – Ледяной взгляд впился в начальника маркетологов Никитского. – И, наконец, когда твой главный редактор не знает, кто является нашим рекламодателем, а кто нет, и тебе приходится самой выяснять это полчаса, теряя время и задерживая отправку макета.

Повисла тишина.

Сдавать непосредственного начальника и коллег нехорошо. Но! Этот самый начальник только что пытался подставить её, а коллеги трусливо молчали. Лиза вообще не способна хоть как-то организовать работу редакции – то ей не с руки просить, то ей не по чину подхватить срочную работу в дедлайн, то она не в состоянии объяснить автору статьи, в чём тот неправ, а потому просто перебрасывает статью Тамаре…

Номер уже не раз оказывался на грани срыва, а сама Лиза – в глупых ситуациях, но Тамара раз за разом её прикрывала. Больше года уже. Потому что… потому что – в прошлом подруги… потому что – единственное, что Лиза умеет хорошо делать, так это производить впечатления на собеседованиях, благодаря чему и устроилась главредом в новый киевский еженедельник «Под микроскопом», в кризис, и вспомнила про неё, Тамару… потому что – Тамара полюбила этот журнал, который местами и пишет о всякой ерунде, но всё же откровенной желтизны избегает, придерживается персонального ироничного стиля и рассчитывает на не совсем тупого читателя. Чем и выделяется из ряда конкурентов.

Но всему есть предел.

И она не собирается больше молчать.

– Олеся, – донёсся, словно сквозь толщу снега, голос Егора Ивановича, – это правда? Вы сбросили свою работу на коллегу в день сдачи макета?

– У меня ребёнок, – пискнула Олеся. – И я всё сделала. Ещё позавчера сдала свою статью.

– Да, она сдала, – поспешно закивала Лиза, косясь на Тамару. – Просто… просто мы с Тамарой… В последнюю минуту у нас…

– Это правда, Егор Иванович, – Ого спрыгнул со столика. – Я сам видел, как Гавринская переписывала статью за Олесей и писала заказняк вместо маркетологов. И вёрстку потом за всех подтягивала. Сидели вчера до ночи.

Верстальщик говорил спокойно и негромко, но все повернулись к нему, как зачарованные.

– Ого, блин, – выдохнул кто-то за спиной у Тамары.

Впрочем, удивительного мало. Директор и верстальщик дружат, в курилку вечно вместе ходят. Всеми сплетнями обмениваются…

Егор Иванович кивнул, поджал губы.

– Пройдёмте в мой кабинет, госпожа Гавринская.

– Я давно уже понял, что Елизавета Гречкина совершенно не подходит на должность главного редактора.

Егор Иванович, видный мужчина средних лет, расположился в большом кожаном кресле за столом, поправил бежевый пиджак, Тамаре предложил кресло поменьше, напротив.

– Но пока она худо-бедно справлялась, я её не трогал, – он пристально уставился на Тамару ярко-синими глазами.

Ей же стало нехорошо. Она уже поняла, куда клонит директор, более того, отлично знала, чем подобные разговоры заканчиваются. Тамара выпрямилась в кресле, расправила плечи.

– Вчерашний же случай – вопиющий. Более того, я знаю, если бы не вы, подобное случилось бы намного раньше. А потому я принял решение заменить главного редактора. Готовы ли вы с завтрашнего дня возглавить редакцию журнала «Под микроскопом»?

Тамара задохнулась. «С чего вдруг сейчас? Лиза всегда лажала, пусть и не так сильно, но раньше он закрывал на всё глаза, может, она провинилась где-то в другом месте? Она довольно часто засиживалась в директорском кабинете, на вопрос, чем занимались, только краснела, о господи, неужели…»

Синие глаза смотрели выжидательно. Перед Тамариными же глазами заплясали чёрные пятна. Её морозило, хотя в кабинете было очень тепло.

– И что будет входить в мои обязанности? – ледяным голосом поинтересовалась она. – Приносить вам чай после обеда?

– Не понял? – директор поднял бровь.

– Я не собираюсь из-за должности ложиться ни в чью постель, так понятней? – процедила Тамара и поднялась.

Светлая прядь волос упала на глаза, мешая видеть, но Тамара не торопилась её убирать. Лёгкий «мороз по коже» превратился в настоящий озноб. Тамара понимала, что сейчас её вышвырнут и из кабинета, и из любимой редакции, но лучше уж так, чем стать директорской подстилкой. Директор, между тем, озадаченно свёл брови.

А в глазах у Тамары окончательно потемнело, и она медленно осела обратно в кресло.

* * *

Сюрпризы продолжились.

Утром Грегори выполз из-под термоодеяла, которое, хвала Великому Сознанию, чудом сохранилось в заледеневшем комоде. Выполз, значит, и обнаружил, что его обожаемая трубка тоже покрылась слоем льда, и все попытки отогреть любимицу ни к чему не привели. В углу, вторя трубке, заиндевели шляпа с котомкой. Зато на столе вдруг возникли мундштук и портсигар с тонкими дамскими сигаретами. Их мороз не тронул.

– Во, дела, – Грегори покрутил в руколапах находку. – Нешто ж я барышня?

Впрочем, на всякий случай сунул находку в карман пиджака.

Но в следующий миг он забыл о сигаретах – взгляд упал на настенный календарь, которого вчера с усталости не заметил. Декабрь. Календарь говорил, что на дворе – декабрь. А значит, за те шесть дней, что он торчал в межсознанье, в мире людей прошёл целый месяц. В прошлый раз такого замечено не было, правда, и с поиском жилья тогда быстрее справился.

Грегори помотал головой.

В ответ зазвенело – в ушах и в пространстве. В комнату влетела хозяйка квартиры, Тома-Гавк, она побелела ещё больше, её всю трясло, льдинки по всему телу голосили звонкими колокольцами. Казалось, звенит сама тараканочка – и вот-вот рассыплется от этого звона на части.

Грегори лихорадочно соображал, что же ему предпринять, и не придумал ничего лучше, как схватить ещё не остывшее термоодеяло и набросить хозяйке на плечи. Тома-Гавк вцепилась в одеяло холодными пальцами и немигающим взглядом уставилась в пустоту. Но хотя бы дрожать и звенеть перестала.

– Ну-ну-ну, успокойся, – Грегори плотнее завернул её в чудо техники. – Что с тобой случилось?

– Я никому не верю, – медленно проговорила тараканочка. – Потому что никому нельзя верить. И никого к себе не подпускаю – потому что никому нельзя верить. Даже если поводов для подозрений и дистанции нет, я всё равно их найду. Обнаружу целую кучу. И… и… – неожиданно она всхлипнула, – и испорчу владелице жизнь.

* * *

– Сударыня, у вас есть пять минут, чтобы объяснить своё поведение, – тихо сказал Егор Иванович, когда к нему вернулся дар речи.

– Простите меня, – пробормотала Тамара, мысли путались, недавние страхи показались до ужаса глупыми, – простите, ради Бога. Я не должна была такого говорить. Вы никогда не давали повода. Никому. И я уверена, вы не такой, как… Ой.

Тамара сцепила пальцы, соображая, как выкрутиться, однако, несмотря на весь идиотизм ситуации, почувствовала себя лучше, чем минуты назад. Словно что-то на душе оттаяло.

– Вас кто-то обидел? – Егор Иванович чуть подался вперёд.

И Тамару прорвало.

– Моя мать в девяностые бизнесом занималась. Селёдку продавала оптом. И прогорела, влезла в долги. Кредитор поставил условие: или завтра деньги, или расплачивайся по-другому. Или – с тобой заговорят по-другому… Мать ложиться под него отказалась, тогда он затребовал меня… Мол, если сама не хочешь, девка у тебя созрела. А мне шестнадцать было. Мать его выставила. Деньги перезаняла, крутилась, как белка в колесе, один Бог знает, чего ей стоило тогда не сломаться, выкарабкаться. Я её разговор с тем мудаком подслушала, вечером пришла к ней и говорю: «Мама, я же вижу, как тебе тяжело, может, всё-таки я с ним это… В конце концов, не смертельно же». Она меня ударила. Первый раз в жизни. И последний. Она вообще всё для меня, всегда, сама не доедала, а мне… А тогда сказала: «Запомни дочка, никогда не продавайся. И никому не верь».

Тамара перевела дыхание.

– Так мы и жили. Верили только друг другу. И порой, наверное, только это и спасало.

Она глубоко вздохнула и окончательно вернулась в равновесие.

– Но всё это, конечно же, не позволяло мне вести себя с вами подобным образом. Прошу прощения ещё раз. Вы вольны меня уволить сейчас же, если считаете нужным.

– Не считаю. Я всё ещё хочу, чтобы вы возглавили редакцию «Под микроскопом».

А вечером она встретилась с Герасимом – отпраздновать повышение.

Хотя, было ли что праздновать?

Лизка разрыдалась, обвинила в предательстве, наспех похватала вещи и выбежала прочь. Коллеги – нет, уже подчинённые! – смотрели настороженно. Кто-то с откровенной неприязнью, кто-то с плохо скрытым страхом, кто-то заискивающе. Олесю вообще оштрафовали, и теперь она мрачно пялилась в монитор в углу комнаты. И только Ого деловито поинтересовался, какие будут задания? Чем и подсказал ей следующий шаг.

– Поскольку вчера был очень напряжённый день, да и сегодняшний начался непросто, предлагаю устроить внеплановый выходной. Все свободны до завтра! Расходиться по одному, в дверях не толпиться. Но завтра жду всех без опозданий.

Народ облегчённо собрал вещи и потянулся к выходу.

А Тамара позвонила Герасиму. Тот обрадовался. Виделись они редко, днём Тамара полностью выкладывалась на работе, а вечером торопилась к маме – полтора года назад она перенесла инсульт, с тех пор левая сторона почти не работала. И Тамара старалась каждую свободную минуту посвящать ей.

– Так значит, Лиза под Новый год осталась без работы? – спросил Герасим после первого бокала шампанского.

Они сидели в небольшом уютном ресторанчике, на столе горели свечи, а у их столика работал электрокамин, красивый, почти как настоящий. И тёплый. Но Тамаре вновь стало холодно.

– А что мне было делать? Она действительно не справлялась со своими обязанностями.

– Она была твоей подругой. И выручила тебя, когда ты сидела без работы с больной матерью.

– Этот долг я ей уже сторицей вернула. Сколько раз засиживались допоздна, подчищая чужие хвосты? Сколько раз подавала ей идеи, которые она выдавала за свои? А Егор бы всё равно её уволил.

– Нет, если бы ты её не сдала.

– Прости, но перед этим она пыталась оболгать меня. Хотела подставить ту, которая ей помогала! Да и потом, Ого… Миша, верстальщик, ему и так в курилке всё рассказывал.

Герасим пожал плечами.

– Вот видишь. Лизе всё равно никто бы не поверил.

– Герасим Алексеевич! Ты же сам главный редактор журнала…

– И мне бы не хотелось, чтобы мои подчинённые капали на меня начальству, – он старался говорить мягко, но Тамара видела – только старался.

– Она лгала обо мне.

– Всего лишь не хотела обострять общую ситуацию. Пыталась выкрутить её так, чтобы никто не пострадал.

– Потрясающе! На чьей ты вообще стороне? Или тебя не радует, что мы теперь по статусу сравнялись?

– Что… Я на твоей стороне. И я рад твоему повышению, но… неужели тебе совсем не жалко Лизу?

Тамара опешила. Она ведь не метила на место бедной Лизы, не подсиживала её специально, всего лишь не позволила очернить себя. А то, что так всё повернулось… Сколько раз она прикрывала Лизу? И вся редакция это видела. И воспринимала как должное. Почему теперь её считают стервой? И почему человек, который клялся в любви, вместо поддержки бьёт по голове? Впрочем, была ли от него хоть когда-нибудь поддержка? Герасим постоянно обижался на недостаток внимания к своей персоне, но ни разу не поинтересовался здоровьем Тамариной матери. Как и самочувствием самой Тамары после очередной бессонной ночи в офисе. Вообще, ничем не интересовался, кроме вопроса: «Когда же случится следующий секс»? А сама Тамара тоже хороша – что в нём нашла? Польстилась на то, что в неё влюбился гламурный парнишка на девять лет моложе? Дура великовозрастная.

Герасим смотрел серыми глазами из-под пушистых, словно девичьих ресниц и всё ещё ждал ответа на вопрос.

– Представь себе, не жалко, – холодно проговорила она. – А вот ты что-то слишком её жалеешь…

– Знаешь, порой ты меня пугаешь. Ты холодная и жестокая, как мужик.

Тамара порылась в мобильнике, у Герасима просигналил Вайбер. Он удивленно уставился на экран.

– Что ты мне прислала?

– Телефон Лизы, – объяснила она. – Позвони, утешь.

* * *

– П-послушай, – Грегори отчаянно старался не стучать зубами, зубы не слушались, – а почему бы нам здесь всё не отогреть? Тебе ведь самой хорошо стало под термоодеялом. Стало же?

– Нельзя. Если оттаю, владетельница может слишком поверить людям, а они только того и ждут. Только начни оттаивать – тут же по голове огреют. Видел этого красавца в ресторане? Раньше никогда такого не было, а тут… Это всё одеяло твоё! Людишки слабину чувствуют за километр.

– Во-первых, одеяло не моё, а твоё, – начал Грегори. – Я его всего лишь из комода достал. Во-вторых, утром одеяло очень даже твоей владетельнице помогло.

Тома-Гавк презрительно фыркнула, но Грегори не собирался отступать.

– Послушай, если согревающее одеяло в твоём доме имелось, значит, для чего-то оно тебе нужно. Я всё больше убеждаюсь – ничего не происходит зря. Например, недавно встретил таракана, который до поры не знал, что его вторая приставка к имени имеет важный смысл. Он думал, что этот «наф» – нафиг ему не нужен, разве что для красоты, а оказалось – вполне себе для дела. Так и с одеялом. Не обязательно растапливать лёд полностью, если тебя это пугает, но ты можешь научиться пользоваться одеялом. В нужные минуты!

* * *

Они меня ненавидят.

Все. Особенно Олеся.

Ненавидят и боятся. И при первой же возможности постараются от меня избавиться. Не верить никому. Быть настороже. Не допускать ошибок. И в любую секунду суметь отразить удар.

Тамара Александровна Гавринская сидела в своём кабинете, как в засаде. Разумеется, она заслужила повышение. Ей – тридцать шесть, у неё огромный опыт, она умеет и фонтанировать идеями, и доводить их исполнение до логического конца. Она не боится работы и способна грамотно ставить задачи другим. Собственно, она уже была главным редактором – до очередного кризиса в стране. И что? В первые же дни кризиса её журнал закрыли. Именно её. Другие тоже закрыли, но позже.

Никому верить нельзя.

Особенно – подчинённым. Особенно – сейчас.

И показывать, что ей понятны их планы – тоже нельзя. А планы понятны, более чем. Одну с обеда не дождёшься, у другой на мониторе открыто обиженное письмо от Лизы Гречкиной, третья никак не может понять, как должна выглядеть статья об искусственных и натуральных шубах, который раз уже переписывает, и всё равно приносит ахинею. Время тянет. Чтобы потом показать начальству, что не одна Лиза номера срывала. Ничего у них не выйдет.

Олеся вообще всех переплёвывает.

Видите ли, Лиза разрешала ей на час позже приходить и на час раньше уходить. А потом вся редакция за ней хвосты подметала! Не уж. Будет сидеть до посинения, ну, или пока всё не сделает. Ребёнок у неё… Вот и пусть учится работать, а не штаны просиживать, чтобы потом смогла сыну нормальную жизнь обеспечить. Она дочитала Олесину статью про частную конюшню, которая выкупает списанных на колбасу лошадей. Когда закончила, лист покраснел от исправлений, замечаний и уточняющих вопросов.

Тамара – не Лиза. У неё каждый за свои ошибки ответит сам.

Тамара вышла из кабинета. Редакционная комната ютилась внизу, чтобы спуститься к коллегам, надо пройти по лестнице, которая больше напоминала наклонённую стремянку с широкими ступеньками. Тамара не стала себя утруждать, метнула лист вниз и окликнула Олесю.

Та обернулась, посмотрела взглядом, полным ненависти, но всё же встала и подняла исчёрканную статью.

– Я не вижу в вашей статье ничего интересного, – сообщила Тамара, глядя сверху вниз.

Став главным редактором, она перешла со всей редакцией на «вы».

– Но ты же… – моргнула Олеся. – То есть, вы же сами хотели поставить статью про эту конюшню.

– Я и сейчас хочу. Конюшня – интересна. А ваша статья – нет. И скажу вам, надо иметь особый талант, чтобы не вытянуть материал на такой благодатной теме. Дорабатывайте статью.

– Но… Это всё, что мне рассказали на интервью. Лизу статья устра…

– Значит, позвоните им снова. Выясните, есть ли ещё подобные конюшни у нас в городе. Съездите к ним тоже. Раскопайте по-настоящему захватывающие истории – на одних слезодавилках настоящий материал не построишь. Напишите так, чтобы последнего циника проняло. И вставкой дайте для контраста мнение тех, кто считает, что лошадям самое место на колбасном заводе. С фотографиями.

– Но я… – лицо Олеси вытянулось, словно у той лошади, – я в этот номер уже не успею столько…

– Значит, делайте в следующий, – голос Тамары звучал спокойно и холодно, хотя в душе главред негодовала от возмущения. – А в этот давайте что-нибудь другое. Что у вас есть в запасе?

Олеся хлопнула глазами, на лице отразилось искреннее недоумение.

– У каждого профессионального журналиста, – медленно проговорила Тамара и чуть подалась вперёд, облокотившись о перила, – должен быть «портфель статей». Именно на такие случаи. Жду от вас новую статью до конца рабочего дня. Иначе – сильно усомнюсь в вашем профессионализме.

Она резко выпрямилась и вернулась в кабинет.

Её знобило.

Они все издеваются над ней или, и правда, такие беспомощные? Неважно. Она сдаст номер вовремя. И в этот раз, и во все последующие. У неё у самой есть статья в рубрику «Жизнь города» – обзор детских развивающих заведений с советами, куда лучше отправить того или иного ребёнка. Сделала ещё при Лизе, и, откровенно говоря, хорошо бы её именно в этот номер и поставить. Зимние каникулы на носу, как раз и воспользуются родители информацией… Да и в другие рубрики у неё статьи имеются. Но это не значит, что остальные должны сидеть сложа руки.

Позвонила секретарь Егора Ивановича. Сказала, что её ждут для утверждения макета и расстановки рекламы. Это хорошо. В директорском кабинете ей становилось… чуть теплее, что ли. Чуть спокойнее.

Вечером она подошла к трясущейся Олесе. Та лихорадочно перебирала бумаги на столе, пялилась в монитор и нервно отключала вызов на мобильном.

– Что со статьёй, Олеся?

Олеся всхлипнула.

– Я весь день всем звонила, просила об интервью коммунальные службы. Я кому только не звонила. Я… Я…

– Одним словом, статьи нет, – бесцветным голосом произнесла Тамара.

У Олеси зазвонил телефон. Она нервно дёрнулась.

– Муж звонит. Ему на ночную смену, сына не с кем оставить.

– Я спросила про статью.

В ответ Олеся сделала то, чего Тамара никак не ожидала. Совершенно непрофессионально разрыдалась. Тамара попятилась к лестнице в кабинет.

– Я уже поставила в этот номер свою статью о детских клубах. Но на следующей неделе должна быть готова статья про лошадей, слышите меня?

– Ты поставила… Ты сразу это решила, да? И не сказала мне… – сквозь слёзы взвизгнула Олеся, забыв о повсеместном переходе на «вы».

– А должна была? – подняла бровь Тамара. – В чём мне ещё перед тобой отчитаться?

– Ты чудовище, – прошептала Олеся.

– А ты будешь уволена, если не подготовишь к сроку статью про лошадей и не обзаведёшься «портфелем». Можете приступать прямо сейчас.

Мобильник на Олесином столе снова зажужжал. Экран крупными буквами высветил «МУЖ».

– До конца рабочего дня ещё полчаса, – продолжила Тамара, – успеете придумать темы для «портфеля».

– ААААААААААА! – Олесин вопль разорвал редакцию.

Все коллеги, которые до этого старательно пялились в мониторы, повернулись к ним. А Олеся схватила клавиатуру и грохнула о стол.

– Подавись ты своей работой, – крикнула она Тамаре в лицо, после осела на пол, закрыла лицо руками и заскулила.

Девочки-редакторы бросились её утешать, кто-то полез в сумку за успокоительным, кто-то побежал за водой. Тамара медленно поднялась в кабинет.

* * *

Грегори удалось уговорить Тому-Гавк укутываться в одеяло хотя бы, когда владелица отправляется на встречи с начальством. И отношения Тамары с директором резко улучшились, во всяком случае, на него перестали смотреть, как на врага, и беспрестанно ожидать подвохов.

С коллективом дело обстояло хуже.

Никак не могла владелица понять, что подозревая подчинённых во всех смертных грехах, нормальной работы не выстроишь. Итог ещё хуже, чем у Лизы может получиться. Но Тома-Гавк никаких аргументов не слушала, а то и вовсе угрожала избавиться от одеяла, «если надоедать не прекратишь».

Грегори отступил. На время. Пока не найдёт подмогу. А за подмогой отправился в сознание человека, которому владелица несомненно доверяет!

Он шагнул в соседнее сознание и задохнулся от удовольствия.

– Как у вас тепло! – вырвалось у него.

– Ты кто такой? – насторожилась пожилая тараканиха и потянулась к пульту от кондиционера, который, собственно, и согревал квартиру.

– Нет, нет, – замахал руколапами Грегори. – Не выключайте, пожалуйста! Я – Грегори, живу с Томой-Гавк. Её владелица – дочь вашей владелицы.

– А Тома-Гавк – моя дочь, – буркнула тараканиха.

Грегори дёрнул усами. Такое совпадение – чтобы и владетели, и их тараканы были кровными родственниками – не то чтобы редко случается, но и не слишком часто.

– Меня Морозкиной зовут, – продолжила хозяйка, щёлкнула всё-таки пультом от кондиционера и придирчиво уставилась на Грегори. – А ты что, девочка, что ли?

– Нет. Я мужской таракан.

– А в женском сознании что забыл? Двери перепутал?

– Не совсем. Долгая история. Не бойтесь, я не наврежу вашей дочери. Наоборот, хочу ей помочь, – он поёжился – кондиционер задул холодным воздухом. – Понимаете, ваша Тома, она совсем заледенела.

– Это потому, что оттаивать – опасно.

– Но вы же, например, включаете тёплый воздух…

– Дочери не говори!

Грегори прижал усы к макушке. Картинка вырисовывалась любопытная.

– Я всегда чувствую её приближение, – продолжила между тем Морозкина, – и успеваю переключить кондишн. А тебя не распознала.

– Но почему вы скрываетесь от дочери?

Морозкина гневно сверкнула глазами, а потом вдруг поникла.

– Я всю жизнь твердила ей, что никому нельзя верить, что никого нельзя подпускать к себе слишком близко. И что она скажет, если узнает, что сама я время от времени отогреваюсь?

– Возможно, возьмёт с вас пример и перестанет, наконец, калечить свою жизнь? – выпрямил один ус Грегори. – Поймите, у владелицы вашей дочери не складываются отношения с людьми – ни в какой области! Сама Тома от этого страдает! А почему? У неё есть термоодеяло, а она им не пользуется. И это неправильно. Если что-то дано – его использовать надо, я так считаю. Покурить у вас можно?

– Не знаю даже. Как я скажу, что всё время ей врала?

– Вы не врали. Просто не договаривали, – Грегори достал мундштук и сигареты, покосился на пульт. – Я это… окошко открою?

И не дожидаясь разрешения, приоткрыл окно и закурил.

– Что лучше: продолжать хранить свою маленькую тайну, или дать дочери испортить жизнь себе и владелице?

Грегори ненавязчиво подтянул к себе пульт от кондиционера, покосился на хозяйку и переключил режим.

– Я погреюсь немного, ладно? А то от ледника вашей Томы совсем сил нет. Вы удивляетесь, что Великое Сознание впустило к ней мужского таракана. А не думали о том, что ни один женский её просто не выдержит?

Морозкина всплеснула руколапами.

– Жили мы, не тужили, и вдруг – пожаловал весь такой умный! Ты что, таракан-проповедник?

– Нет, я трубку курю…

Морозкина недоверчиво посмотрела на мундштук в руколапах Грегори.

– Вот и кури в другом месте. А я думать буду.

Дома Грегори застал Тому-Гавк за лихорадочными попытками затолкать термоодело в мусоропровод. Еле спас чудо техники.

После долгих расспросов удалось выяснить, что Олеся – подлая интригантка! Владетельница Тамара подарила ей второй шанс, дала время на доработку статьи, а та, вместо благодарности, нажаловалась директору. И Егор Иванович встал на сторону подлой лентяйки! А Тамаре и возразить оказалось нечего – сама же часом раньше поставила в текущий номер собственную статью, ни словом не обмолвившись о проколе Олеси.

– Это всё из-за одеяла, – хищно оскалилась Тома-Гавк, а Грегори прижал чудо-обогреватель к груди. – Если бы не оно, владетельница прямо бы сказала начальству, что Олеся срывает сроки. А саму Олесю просто бы вышвырнула без лишних церемоний. Одеяло ослабляет мою Тамару!

– Нет. Оно делает её более человечной.

– Можно подумать, это не одно и то же, – фыркнула Тома-Гавк. – И не смей даже заводить старую песню о том, что я якобы не умею одеялом пользоваться.

– Не буду, – вздохнул Грегори. – Другим предоставлю.

– Что?

Вместо ответа Грегори схватил ледяную тараканочку за талию и закинул себе на плечо. И пулей вылетел в дверь.

Расчёт оказался верен.

Морозкина не ждала скорого его возвращения, да к тому же – с дочерью на руках. Похоже, она не сдвинулась с места за те минуты, что Грегори отсутствовал. Сидела в кресле, с клетчатой шалью на плечах и сосредоточенно шевелила усами. Кондиционер по-прежнему работал на обогрев.

– Ай-ай-ай, да поставь ты меня! Что ты творишь? Ноги твоей в моей квартире не будет, слышишь? Куда меня притащил? Мама? Мама скажи этому… Мама?!

Грегори отпустил свою ношу, и та недоумённо огляделась вокруг. Морозкина встрепенулась, бросилась к пульту, но было поздно.

– Мама, ты что… Что ты делаешь?

– Переключает режимы, – проворчал Грегори. – Чего и тебе желаю.

– Мама?!

– Понимаешь… – Морозкина смотрела в пол. – Если в нужные минуты согреться, то многие проблемы решать намного проще. Думаешь, были бы у моей владетельницы такие хорошие отношения с соседями, когда бы не кондиционер?

– Зачем ей соседи, есть же мы с Тамарой? – растерялась тараканочка, сосульки на ней стремительно таяли.

– Твоя Тамара не может постоянно находиться рядом, а человеческое участие лишним не бывает. Да и к тому же, я всегда могу включить кондиционер на охлаждение – главное, опять же, сделать это в нужное время.

– Но мама! Ты же меня другому учила!

– Я говорила, что нельзя никому доверять, это верно. Но однажды поняла, что очень плохо, когда никто не доверяет тебе.

– Почему же со мной не поделилась открытием?

– Боялась, что не поймешь. Боялась, что не научишься правильно переключаться и растаешь полностью. Боялась, что в итоге осудишь меня.

– Мама… – Талая вода уже текла с тараканочки ручьями. – Когда-то мы договорились, что будем доверять только друг другу. А ты, оказывается, не доверяла даже мне…

– Кхм, – подал голос Грегори. – Я вас, пожалуй, оставлю. Вам есть, о чём поговорить.

И осторожно прошёл мимо застывших матери и дочери к выходу.

* * *

На следующее утро Тамара вызвала Олесю к себе. Олеся бледнела лицом, но в целом держалась спокойно.

– Я всегда считала, что личная жизнь моих подчинённых не должна касаться работы, – Тамара посмотрела на сотрудницу поверх новых очков, дорогих, с золотой, в тон волосам, оправой, купленных специально по случаю повышения. – Но я ошибалась. Я решила, что рубрика «Жизнь города» лично для вас слишком тяжёлая – поскольку требует живых материалов, а не одного только копания в интернете. Поэтому, я освобождаю вас от этой рубрики. Вместо неё будете вести страницу рецептов и «Детскую площадку» – думаю, с этим вы справитесь. Также вы можете приходить и уходить на час раньше, как при Лизе, но – с одним условием. Вся ваша работа должна быть сделана вовремя. Мне неважно, напишете вы статьи здесь, в редакции, или дома, между кормлениями ребёнка. Главное, чтобы они без опоздания отправились на вёрстку. Вам всё понятно?

Олеся кивнула.

– Да. Вполне.

– Идите, работайте.

Олеся шагнула к двери, обернулась.

– Спасибо. Не ожидала.

Тамара едва заметно улыбнулась.

* * *

Грегори повесил котомку на плечо, погладил на прощанье одеяло, любовно сжал в руколапах вернувшуюся трубку. Тома-Гавк свела брови, звякнула усами.

– Я погорячилась, когда сказала, что твоей ноги здесь не будет. Или – похолодилась. В общем, можешь оставаться.

– Да я понимаю, что ты не со зла. Но я же, всё-таки, мужской таракан. Стыдно как-то в женском сознании околачиваться. Да и неправильно это. В общем, спасибо, хозяюшка, за приют – пошёл я дальше.

– Я бы тебя обняла, но боюсь, что замёрзнешь.

– Ты, главное, про одеяло не забывай.

– Помню.

Хозяйка открыла перед ним дверь.

Шаг четвёртый

Отцы, дети и их тараканы

Грегори стал предельно осторожен. Вынюхивал ниточки, отбраковывая одну за другой, снова принюхивался… Великое Сознание упорно подсовывало ему нити из ближайшего окружения бывших владетелей. Но Окружение Томы-Гавк Грегори отмёл, как потенциально женское, а Дона-Труса – из чистой брезгливости.

А вот это… – он внимательно посмотрел на новую нить, потрогал её руколапой, вздохнул с ностальгией – это может быть интересно.

Грегори медленно пошёл на зов.

По коже словно блохи запрыгали – зачесалось всё от волнения и сомнений. Но он слишком хорошо помнил, каково это бродить по межсознанью, день за днём теряя надежду на обретение дома. «Если открывают дверь – надо входить», – рассудил Грегори, оправил пиджак, глубоко вздохнул и шагнул за порог.

И… столкнулся со своим отражением. Только изрядно постаревшим.

Встретивший таракан опирался на трость, носил потёртый пиджак, топорщил седые усы и вертел в руколапах курительную трубку.

– Здравствуйте, – выдохнул Грегори, – я вижу, здесь уже занято. Что ж, тогда я у вас не задержусь, разве что, стакан воды попрошу…

– Ты не узнал меня или как? – проскрипел старик, сверля Грегори чёрными глазками.

Грегори попятился.

– Да как же. Узнал, – он лихорадочно вспоминал имя старого таракана. – Я видел, что нить ведёт к кому-то из окружения Григория Витомского, но не думал, что попаду в сознание его отца.

– Чего же тогда торопишься сбежать?

– Так это… Два курительных таракана в одном сознании – многовато будет.

– Верно, – вздохнул хозяин. – Да не совсем. Заходи, присядь. За пять минут ничего не случится, а я тебе воды принесу.

Грегори потоптался у порога, покосился на дверь и всё же прошёл к старенькому, но аккуратному дивану. Вообще, вся квартира была хоть и потёртой, но на удивление чистой и уютной. Грегори даже подумал, что здесь бы он с радостью остался, но тут же отогнал эту мысль. Двум идентичным тараканам в одном сознании не жить – одного всё равно вынесет. И скорее вынесет более дряхлого и слабого, а это – несправедливо. Как же его всё-таки зовут? Грегори изо всех сил напрягал память, но та яростно сопротивлялась.

Хозяин принёс воды в красивом старинном бокале.

– Меня Гастом Гастонычем зовут, – он присел рядом на диван. – И я умираю.

Грегори моргнул.

– Владетель болен?

– Физически – нет. Для своих семидесяти шести – даже очень здоров. Но – он теряет вкус к жизни. Трубку совсем забросил…

– А может, она ему и не нужна больше? – осторожно спросил Грегори.

Старый таракан покачал головой.

– Я знаю, почему ты ушёл из сознания Григория. Здесь – другой случай. Трубка не вредна моему владетелю, просто он теряет вкус ко всему – не ест любимых блюд, не слушает любимую музыку, не гуляет под любимыми яблонями. И о трубке забыл. Только и делает, что пялится в монитор и ждёт писем.

– От кого? – брякнул Грегори.

И прикусил язык: нешто же старому человеку и написать никто не может?

Гаст Гастоныч посмотрел с укоризной.

– С тех пор, как сын с внуком уехали, он словно сам не свой стал. Поначалу ещё ничего, но с каждой новой неделей разлуки – всё хуже и хуже. То он боится, что сам не доживёт до их возвращения, то – что с ними что-то случится.

– Григорий уехал?

– Да. Его эксцентричный таракан Князь ГэВэ трансформировался из барина в путешественника. Вскоре после твоего ухода, – Гаст Гастоныч рассказал, как тараканы сообща победили Наследника и как после этого примирились отец с сыном. – И тут же Григорий ваш возжелал повидать мир во всей красе. И непременно с отпрыском на пару. Оформили годовую визу и махнули. Два месяца уже катаются.

– Значит, ты хочешь, чтобы я помог тебе взбодрить владетеля, пока не вернутся сын с внуком?

– Я хочу, чтобы ты его взбодрил. И вообще, о нём позаботился.

Повисла пауза.

– Позволь, – наконец сказал Грегори, – а ты?

– А я умираю. Я уже говорил. Я с каждым днём всё слабее. Сегодня уже еле хожу, завтра забуду, что такое труба…

– Я тебе напомню, – вскинулся Грегори. – Я…

Гаст Гастоныч вскинул верхнюю руколапу.

– Каждый таракан сам знает, когда ему уходить. Я держался до последнего ради владетеля – плохо ему без трубки будет, очень плохо. Потому и отправил запрос Великому Сознанию – на курительного таракана. Надеялся, что успею найти, прежде чем уйду. Успел. Надеюсь.

Он пронзил Грегори взглядом. Тот тупо моргал в ответ, не зная, что сказать.

– Язык проглотил? Остаёшься или нет?

– Остаюсь, – выдавил Грегори.

Старый таракан кивнул.

* * *

Ефима Гастоновича разбудил резкий «дзыыынь» в дверь.

Старик встрепенулся – надо же, задремал перед монитором. Он громко фыркнул в погасший экран и зашагал к двери.

– Гастоныч! А посмотри, каких я пирожков испекла! – в квартиру вкатилась шарообразная тётечка из квартиры этажом ниже. – И с мясом, и с вареньем, попробуй-ка вот!

Не спросясь, соседка прошествовала на кухню и гордо выставила на стол блюдо с ещё тёплыми пирожками.

– О! От бабушки Маргоши.

– Помилуйте, Маргарита Сергеевна, – Ефим Гастонович дёрнул кустистыми бровями, – какая же вы бабушка? Да вы же, можно сказать, девочка ещё.

– Ой! – всплеснула руками гостья, заливаясь вполне девичьим румянцем. – Девочку нашёл. Шестидесятилетнюю.

– По сравнению со мной – девочка, – веско заявил Ефим Гастонович.

– Ладно, ладно, пирожок съешь.

Ефим Гастонович взял пирог. Откусил, пожевал. Попался с вареньем. Кажется – абрикосовым. Впрочем, вкуса, как такового, он не почувствовал, но всё же изобразил довольную улыбку.

– Нравится? – просияла Маргарита Сергеевна.

Ефим Гастонович кивнул. Подумал, что неплохо бы соседку чаем угостить и немедля потянулся за чайником.

– Я-то думала, этот негодяй приедет, – говорила между тем гостья, – позвонила ему неделю назад, сказала, что на выходных пирожков напеку. Приезжай, мол, поешь, и с собой прихватишь, в охвис свой возьмешь. Не-е-е! Не приехал. Дела у него какие-то – в выходной-то день. Для газетёнки своей что-то написать надо, вот прям срочно. Писака. А мы с Гордончиком сами столько не съедим. Вот и решила тебе принести.

Ефим Гастонович задумчиво жевал. «Этим негодяем» был младший сын соседки, поздний ребёнок, по мнению матери, жестоко её предавший.

– Чем он там вообще питается на своей съемной квартире? Не ест же ничего, поди, – продолжала сокрушаться Маргарита Сергеевна, – дома всегда и ужин ему, и завтрак, и с собой заверну. А там, небось же, голодный сидит. И о матери не вспоминает. Помру – и на похороны не придёт. Хорошо, хоть Гордончик у меня, хоть есть, на кого опереться.

Гостья красноречиво всхлипнула. Ефим Гастонович поспешил залить закипевшей водой травяной чай. Лично он глубоко сомневался, что восхищения заслуживает старший сын Маргариты, в тридцать пять лет сидящий у материнской юбки, а не младший, который со студенческой скамьи стремится самостоятельно встать на ноги. Однако предпочитал помалкивать. Маргарита Сергеевна в последнее время всячески его поддерживала – с той минуты, когда встретила его в подъезде, осунувшегося и печального, испереживавшегося из-за внука и сына, сон ему плохой в ту ночь приснился. И он старался отвечать на поддержку поддержкой. Хотя бы – молчаливой.

Ефим Гастонович поставил на стол чайник-заварник и чашки.

– Не переживайте так. Младший сын вас любит. Я же вижу – он в гости приходит, и не с пустыми руками, всегда о здоровье вашем переживает.

– Приходит он, переживает… А сколько мать нервов истрепа-а-ала и слёз пролила-а-а, когда он на квартиру ушёл? Он об этом не думал даже, только отмахивался. А мне – како-о-ой позо-о-ор перед соседями! Ушёл на съйо-о-омное жильё, будто своего нет, будто из до-о-ому его выгоняют, будто я житья ему не даю, что убегать приходится. Стыдно людям в глаза смотреть было! Сколько корвалолу выпила тогда, кому это интересно было?

Она взяла чашку и громко сёрбнула.

Ефим же Гастонович в ответ на причитания снова лишь головой покачал. Он как раз прекрасно понимал, почему молодому парню стало тесно в двухкомнатной квартире, где приходилось делить комнату со старшим братом и отчитываться перед матерью за каждое опоздание к ужину. Он и сам в своё время отказался переезжать в просторный загородный особняк сына, предпочтя обычную «сталинку» в спальном районе Киева. Пусть скромная, зато своя. Здесь он хозяин. Нет, конечно, он не думал, что сын его притеснять станет, но всё же – своё есть своё.

Так он – старик. А уж юноше молодому и горячему – тем более простор нужен.

Но материнскому сердцу этого не объяснишь. Мать всегда будет переживать за своих детей и волноваться, как бы не случилось чего, стоит ей отвернуться. А впрочем, разве только мать? Сам на себя бы посмотрел. Старик невесело хмыкнул.

– А твои-то как? Пишут? – встрепенулась гостья. – А то я всё о себе да о себе…

Ефим Гастонович покачал головой.

– Нет, пока не писали. Наверное, что-то отвлекает их.

Он гнал от себя другую мысль. «Наверное, что-то случилось». Раньше, сын с внуком – Гришка и Никитка – раз в два-три дня писали, присылали по е-мэйлу фотографии из Польши, Италии, Черногории и прочих мест, где бывали. Когда могли – по скайпу общались. Рассказывали, что да как. Недолгие были беседы, да и письма недлинные, но всё-таки. А последние десять дней – тишина. Ефим Гастонович усиленно шерстил новости – никаких крупных катастроф на линии их маршрута не случалось. С другой стороны – сколько может случиться катастроф мелких? А с третьей – Гришка такой непредсказуемый, ему свернуть с намеченного маршрута ничего не стоит. А уж там-то… Ефим Гастонович потерял сон. Если до этого он просто за них переживал по-родительски: – чтобы самолёт не упал (сколько их сейчас падает?), чтобы болячку никакую не подхватили в пути (сколько новостей о вирусах-убийцах?), чтобы ничего прочего не стряслось – то сейчас у него началась настоящая паника.

Что если он никогда больше не увидит и не услышит двух самых родных людей?

– Не благодарные они все, вот что! – звонко заявила Маргарита Сергеевна, и куда только подевались плаксивые нотки в голосе. – Вот ты себя изводишь, Гастоныч, а они где-то на пляже валяются и думать о тебе забыли.

Ефиму Гастоновичу стало очень тоскливо. Захотелось остаться одному, сесть за монитор и перечитать старые письма.

* * *

Гаст Гастоныч ушёл.

Шагнул в пустоту и исчез. Навсегда.

Грегори огляделся, квартира была вполне уютной, ничем дурным от неё не пахло – бери и живи. Но вместо радости от того, что нашёл хорошее жильё, на плечи навалилась грусть. Грегори присел на деревянный стул у окна, усы жалобно повисли. Не отпускало глупое чувство вины – будто он выжил хозяина квартиры. Грегори глубоко вдохнул, сжал-разжал пальцы на руколапах.

Ни в чём он не виноват перед хозяином квартиры. Напротив, на него ответственная задача возложена – взбодрить владетеля! Ему самое сокровенное доверили.

Грегори встал, выпрямил усы.

Этим и займёмся.

Взбодрить, говорите. Грегори снова осмотрелся, заглянул на кухню, в уборную, на балкончик. Везде всё аккуратно, чисто и строго, но при этом как-то… затхло. И никакого намёка на бодрость. Ничего. Для начала раскурим трубку – разве не для этого мы здесь? Грегори шагнул на балкон, оставив дверь открытой на распашку – проветривание не помешает, – достал кисет и принялся набивать табак. Закончив, попытался раскурить трубку, но та упорно не раскуривалась. Грегори задумчиво повертел её в руках. Потом перевёл взгляд на пейзаж, что раскинулся за окнами – заснеженный двор, будто нарисованный; деревья, окутанные пушистым покрывалом; снежинки, мягко планирующие на землю; птица-снегирь, алым пятном застывшая на белом полотне; ярко-голубое небо надо всем этим. Как может хандрить тот, у кого перед глазами такая красота?

– Ап-чхи! – раздалось из комнаты.

* * *

«Дедушка, а ты знал, что киви – это лиана? Как виноград, представляешь?! А я и не догадывался, пока не увидел. Посмотри на четвёртое фото…» – восхищённо писал внук Никита.

«В этих занюханных Европах даже борща не поешь нормального. И ненормального – тоже. Что борща – обычного супа с картошкой днём с огнём не сыщешь. А вечером вообще пожрать негде…» – это уже Гриша, сын.

Ефим Гастонович просматривал фотографии и перечитывал письма, любовно скопированные из почты в компьютер и тщательно разложенные по папкам. С одной стороны, чем больше смотрел, тем сильнее брала тоска, с другой – оторваться не мог. И всё же, кое-что отвлекло его внимание.

Белое на белом.

Сначала, мельком посмотрев в окно, он решил, что дети слепили снежную фигурку в виде кошки. Старик едва скользнул по ней взглядом и вернулся к фотографиям, но что-то заставило его обернуться. Нехотя, через силу, сам не понимая зачем, выглянул он в окно. Пригляделся к фигурке – таки кошка! Только не снежная – живая. Молодая киса, котёнок-подросток даже, с янтарными глазами и белоснежной длинной шерстью. Он знал эту кошку – отсюда не видно, но на хвосте и лапках есть серые пятнышки, которые её, впрочем, не портят. А знал он это, поскольку не раз бывал в доме её хозяйки – Маргариты Сергеевны. Три месяца назад, незадолго до отъезда Гриши с Никитой, соседка взяла котенка – белую и очень пушистую кошечку, взамен прошлого кота, которого её Гордончик куда-то утащил, вроде бы. Нарадоваться не могла, всему дому хвасталась, какой у неё котёночек замечательный. Как же киса на улице оказалась? Выскочила, небось, пока хозяйка отвернулась. Непорядок.

Ефим Гастонович поднялся со стула и зашагал в прихожую, натянул сапоги, схватил пальто и шапку. Видеть соседку, несмотря на всю её заботу и поддержку, в последнее время хотелось всё меньше, но бросать животинку на морозе – не дело. Надо выйти, забрать и вернуть в дом, пока не убежала. Или не обидел кто.

Он вышел из квартиры, по ступенькам почти бежал. К счастью, киса удирать не спешила. Сидела, как приклеенная, на том же месте и удивлённо таращилась перед собой. Напротив неё гордо расхаживал красногрудый снегирь, но киса лишь с недоумением на него моргнула.

– Что ж ты… – Ефим Гастонович наклонился к ней. – Как же ты убежала? Иди ко мне.

Киса попыталась попятиться, но быстро раздумала и позволила сгрести себя в охапку. Ефим Гастонович понёс кошку обратно в подъезд, поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру Маргариты Сергеевны.

– Ой, Гастоныч! – соседка возникла на пороге в разноцветном махровом халате и с платком на голове.

– Вот. Пропажу принёс, – он протянул кошку, та принюхивалась к знакомым запахам квартиры, но отрывать когти от пальто не спешила. – Небось, обыскались уже. А она в сугробе сидит, еле от снега отличил.

Ефим Гастонович ждал радостных возгласов или хотя бы простого «спасибо», однако соседка только махнула рукой.

– Да нет, не обыскались. Я нового котёночка взяла. Ма-а-аленького такого! Хочешь, покажу?

Хорошенькое дело. Кошка убежала, а ей уже замену нашли.

– Но… Постой, Сергеевна, с этой-то что делать?

– А что с ней делать? Она уже взрослая, пусть во дворе живёт, я её подкармливать буду.

– Подожди, – Ефим Гастонович замер, поражённый догадкой. – Она не убегала, верно? Ты её специально выпустила?

– Так она же выросла. А я маленьких котяток люблю. Совсем маленьких.

– Но… А кот, который до неё был, куда делся? – вырвался неожиданный вопрос.

– Я же говорила, Гордончик другу подарил.

– Взрослого кота?

– Да что ты ко мне привязался, Гастоныч? Какое тебе дело до моих котов?! Ты за своими шалопаями лучше следи.

– Ты кошку заберёшь или нет?

– Сказала же, пусть во дворе живёт. У меня другой котёнок. Иди, не докучай.

И захлопнула дверь.

Ефим Гастонович растерянно посмотрел на кошку. Та на всякий случай покрепче вцепилась когтями в пальто.

– И что же мне с тобой делать, а? – выдохнул он.

* * *

Из-за шкафа вышел таракан среднего телосложения в серой дырявой футболке. У него беспрестанно дёргались усы, и глаза смотрели с тревогой.

– Ты тоже здесь живёшь? – спросил Грегори.

– Нравится мне это «тоже», – проворчал тот. – Балкон закрой, холодно же.

– Я, вроде как, Гасту Гастонычу на замену, – Грегори показал трубку, прикрыв, прочем, балкон. – Он меня сам позвал. А ты кто?

– Я – Горе Опекун.

– Хм.

– О близких забочусь.

– Но разве забота о ком-то – это странность?

– В каком смысле? Хочешь сказать, что я – это странность? – свёл брови Горе Опекун и подался вперёд.

– Э… Ну так, все мы немного того… Каждый таракан это…

Тревоги в глазах прибавилось.

– В общем, проехали. Просто никогда не встречал таракана-опекуна.

– Мало ли, чего ты не встречал. У меня и подруга есть – такая же, как я. Хотя… вот она как раз немного странная. Мамашей Марго зовут. Хочешь, познакомлю?

Знакомиться со странной Мамашей почему-то не хотелось. Поэтому Грегори неопределённо мотнул головой и спросил.

– А ты чего за шкафом прятался?

– От этого… Предшественника твоего. Всё смотрел на меня с укоризной, будто обвинял в чём, – Горе Опекун покосился на трубку. – Ты только штукой своей дымить здесь не придумай! Дым отвлекает владетеля!

Грегори хотел сказать, что у него и так трубка не раскуривается, но в последний миг передумал и спросил:

– От чего отвлекает?

– От мыслей о близких, разумеется, – затряс усами Горе Опекун и принюхался. – Вот, опять его что-то отвлекло. Не дыми здесь, слышишь? Ни в коем случае не дыми в квартире!

Грегори повертел в руколапах трубку. Ситуация постепенно прояснялась, а задача по взбодрению владетеля, напротив, усложнялась.

– Знаешь что, – медленно проговорил Грегори, – а давай, и правда, к твоей Мамаше-Странной в гости сходим?

* * *

Кошке требовалась еда.

Конечно же, Ефим Гастонович не поволок её обратно на мороз – принёс домой. О том, чем именно кормят котов, он имел очень смутное представление, однако чётко запомнил, как сын, Гриша, не раз повторял, что вопреки распространённому мнению человеческая еда усатым не подходит. Надо покупать специальный корм и не какой-нибудь, а качественный. Ефим Гастонович налил кошке воды, на всякий случай – ещё и кефира, а затем полез в интернет. Около часа изучал некое сообщество кошатников, узнал много названий консервов, которые покупать ни в коем случае не следует, и парочку, которые покупать можно. Заодно с удивлением выяснил, что придётся также приобрести лоток для кошачьего туалета, специальный наполнитель для него, некий агрегат, о который коты точат когти, а также – кошачью мисочку. Кроме того, крайне желательно купить жевательную траву, таблетки от глистов, и вообще – показать свежепойманную кошку ветеринару.

Ефим Гастонович почесал затылок и снова потянулся к пальто.

Ветеринар, пожалуй, подождёт – кошка больной не выглядит, разве что, испуганной и подмёрзшей… А вот покормить животинку надо. Неизвестно ведь, сколько она на улице просидела. Он посмотрел на подобрашку. Та лежала на кровати, поджав под себя лапы, и мало чем отличалась от меховых подушек, валявшихся рядом. Лишь огромные янтарные глаза, сверкая, выдавали в ней живое существо.

– Так и буду тебя звать: Подушка! – сказал Ефим Гастонович, натягивая сапоги.

Кошка недвижно за ним наблюдала, а затем медленно моргнула.

В зоомагазине молодая бойкая продавщица надавала ему ещё кучу советов по уходу за кошкой, уговорила добавить к вороху покупок щетку для расчёсывания Подушки: «Она же у вас пушистая!» А также посоветовала выяснить, успела ли прежняя хозяйка сделать кисе какие-либо прививки.

Из магазина старик вышел, нагруженный по самое не могу. Поставил покупки на лавочку, отдышался немного. Подумал даже, не взять ли такси? Мотнул головой. «Наши люди в булочную на такси не ездют». Два квартала как-нибудь осилит – не совсем ещё дед-развалюха. Хотел уже идти, когда подошла Ольга Ивановна из соседнего подъезда.

– Ты что это, Гастоныч? – она весело окинула взглядом гору кото-товаров на скамейке. – Лоток свой открываешь, чи шо?

– Наоборот. Купил, вот. Для кошки.

– От те на! Никогда никакой домашней живности не признавал, и вдруг – кошку завёл?

– Завёл. Долгая история, – сплетничать Ефим Гастонович не любил, продавщице в магазине и то сказал, что кошку ему прежние хозяева отдали из-за аллергии.

Он вытер лоб и стал раздумывать, как бы удобнее всё подхватить.

– Подсобить тебе, Гастоныч? Как же ты это всё сам донесёшь?

– Вот ещё. Женщин нагружать.

– Ерунда! – Ольга Ивановна резво ухватила пакет с лотком, мисками и кото-игрушками. – Оно совсем не тяжёлое, а тебе сподручней будет.

И отступила на шаг, всем своим видом показывая, что пакет строптивому соседу ни за что не отдаст.

– Что ж, и то верно, – кивнул Ефим Гастонович, и они зашагали к дому.

Из-за угла, шагах в пятидесяти перед ними, вынырнули бывшая хозяйка Подушки с сыночком. Ефим Гастонович незаметно замедлил шаг – уж кого-кого, а «любительницу ма-а-аленьких котяток» видеть сейчас совсем не хотелось. Его спутница тоже увидела соседку с отпрыском впереди.

– Вот же ж, дал бог сыночка, а? Тридцать пять лет, а сидит на материнской шее, постоянной работы нет, только дефективчики свои пишет. Говорят, одну книжку издал недавно. То ли за материнскую пенсию, то ли за какой-то свой заработок. Хотя, откуда у него заработок…

– Вроде бы, грузчиком по ночам подрабатывает, – пропыхтел Ефим Гастонович. – Давайте-ка, дражайшая Ольга, у лавочки остановимся. Я руки сменю…

– Руки он сменит… А ещё от помощи отказывался, говорила же – тяжело. А этот, – она кивнула на Маргариту с сыном, – какой с него грузчик? У матери даже сумку взять не может.

Действительно, соседка тащила ворох авосек, у Гордончика же в руках болтался один лишь маленький пакетик.

– А ей, почему-то, за младшего стыдно, – не удержался Ефим Гастонович.

И вернулся к собственной горе покупок.

Подушка оказалась на редкость ласковая и сообразительная. Она сразу же использовала по назначению лоток, радостно уплела предложенный корм, перед этим вежливо потёрлась об ахающую – «Это что, Маргаритина кошка?» – Ольгу Ивановну, а затем, когда соседка удалилась, забралась к Ефиму Гастоновичу на колени и принялась сосредоточенно мурчать. Он рассеянно погладил кошку, с нетерпением вглядываясь в монитор медленно просыпающегося компьютера.

Компьютер, наконец, ожил.

Новостей не было.

* * *

Поначалу Мамаша Марго Грегори даже понравилась. Возможно, это из-за того, что она с порога потащила гостей в большую светлую кухню, усадила за стол, где тут же наставила всякой всячины. Вернувшийся из межсознанья таракан был очень рад домашней еде.

Грегори съел первое, второе и салат, раскрыл перед собой окно и наконец раскурил трубку, откинулся на спинку стула и решил, что новая жизнь не так уж и плоха. Можно приходить к Мамаше Марго, обедать, курить и постепенно искать пути взбадривания владетеля.

В эту секунду Мамаша Марго поставила перед ним новую тарелку с дымящейся едой.

– Эм… Спасибо большое, но я уже наелся.

– Обидеть хочешь? – зыркнула на него Мамаша Марго, тараканиха, надо сказать, весьма крупная.

– Нет, что вы… – Грегори растерянно перевёл взгляд на Горе Опекуна.

– Я предупреждал, – пожал плечами тот, наклонился и прошептал. – Единственный способ избежать дополнительной порции – вовремя уйти. Предлагаю прямо сейчас это и сделать, пока она и мне добавки не навалила.

– Но я ещё не докурил!

– Тогда ешь.

Грегори тоскливо посмотрел в тарелку, а в кухню вошёл новый таракан. Был он очень маленького роста, Грегори даже решил, что перед ним таракан-детёныш, но потом понял – это взрослая особь, только почему-то не выросшая.

У таракана были широкие плечи, сутулая спина, угрюмый взгляд, и тащил он на себе зачем-то странную деревянную конструкцию – на голове лежала широкая доска, по краям к ней крепились ещё две, доставая до пола. В итоге создавалось впечатление, что таракан заключён в большую букву «П».

– Ой, Горочка! – запищала хозяйка квартиры, – сыночечек, любименький, садись скорей кушатки!

Грегори затошнило. Есть расхотелось окончательно.

Пришелец уселся за стол и стал сосредоточенно поглощать бесконечную еду. Грегори уловил момент и подсунул ему собственную тарелку. «Сыночечек» уплёл её содержимое, как ни в чём не бывало.

– Спасибо, хозяюшка, – Грегори бочком подбирался к двери, – но нам, пожалуй, пора.

Он выскользнул в дверь, Горе Опекун – за ним.

– Фух, – вытер пот Грегори, когда они оказались дома, – мне всё виделось, что она бежит за нами и пытается накормить. А это, и правда, её сын?

– Ага.

– А что это на нём за деревяшки?

– Корректор роста.

– Хм. Она любит карликов?

– Кто её знает. Не вздумай дома курить!

* * *

Ольга Ивановна, пока тащили кото-добро, посоветовала обратиться в турфирму, услугами которой пользовались его сын и внук. Ефим Гастонович даже с шагу сбился, а затем застыл столбом, хлопнул бы себя по лбу, да руки заняты. Как же он сам не додумался? Впрочем, оно и понятно. Гриша с Никитой всё время путешествовали, что называется, своим ходом. Безо всяких турфирм. Однако под конец решили примкнуть к какому-то «очень уж интересному туру по Чехии», с тем же туром должны были и домой вернуться – об этом они сообщали в предпоследнем письме. Его сейчас и открыл Ефим Гастонович.

Названия турфирмы не было.

Тогда Ефим Гастонович позвонил Гришиному дворецкому, Михаилу Арсеньичу, которого сын – это он точно знал – всегда держал в курсе всех формальностей. Если отцу Григорий пожалуется на отсутствие борща и перескажет всё, что наговорил «занудный гид», то Михаилу Арсеньчу непременно доложит точное название турфирмы, где этот гид работает и номер автобуса, на котором гид их вёз.

Услышав вопрос, дворецкий Гриши замялся, но потом сообщил, что в турфирму уже позвонил. Автобус, в котором ехали Григорий и Никита, вернулся вчера вечером. Без них.

– Они сошли в Праге. Это всё, что мне сообщили.

– Но… Как же это? Почему?

– Я пытаюсь выяснить. Но вы не волнуйтесь, вы же знаете Григория Ефимовича. Скорее всего, ему просто наскучил нудный автобусный гид.

– Но он мне не писал всё это время… Не выходил в скайп…

– Мне тоже. Если до конца дня я не получу новостей, обращусь в консульство Чехии, – до омерзения спокойно проговорил Михаил Аресеньич. – Простите, мне звонят по второму номеру.

Ефим Гастонович битый час мерил шагами квартиру.

Кошка Подушка внимательно наблюдала за ним с подоконника, затем спрыгнула, подошла и деловито потёрлась о ногу. Он наклонился, почесал её за ухом. Подушка муркнула.

– Эх ты, несчастье… – пробормотал Ефим Гастонович. – Самому надо в консульство звонить, вот что! Отец ведь – я, а не дворецкий.

Он решительно зашагал назад к компьютеру, чтобы выяснить телефон консульства Чехии, но тут в дверь позвонили.

– Гастоныч, тебе тоже такой счёт за воду выставили? – Маргарита Сергеевна как всегда без спросу вкатилась в квартиру.

– Что? – моргнул на неё Ефим Гастонович. – Какой счёт? Какую воду?

– Горячую, какую! От, посмотри! – она выложила перед ним ворох квитанций.

Ефим Гастонович лишь скользнул по ним взглядом.

– Послушай, Сергеевна, мне сейчас немного не до воды. Ни до горячей, ни до холодной.

– А что такое? Никак твои, наконец, написали? – и со свойственной ей бестактностью соседка уткнулась носом в монитор.

Ефим Гастонович открыл рот, чтобы вежливо попросить её уйти, в последний миг понял, что получится совсем не вежливо, но сказать всё равно ничего не успел.

– Дождался, наконец, – со смесью удивления и разочарования протянула соседка.

Ефим Гастонович отпихнул её от монитора. В открытой почте висело новое письмо. От Григория. Дрожащими руками отец и дед потянулся к мышке, клацнуть по нужной строке удалось не сразу.

– Что пишут-то? – раздалось из-за спины, но Ефиму Гастоновичу показалось, что голос донёсся издалека, он едва его услышал, взволнованно скользя глазами по строчкам.

«Отец, с нами всё в порядке. Попали в небольшую неприятность – зашли на местный антикварный рынок и так увлеклись предметами старины, что не уследили за вещами. Утянули барсетки, где были почти все деньги, карточки, телефоны и, самое обидное, документы. Со студенческих лет со мной такого не случалось. А без документов в чужой стране – сам понимаешь. Пришлось идти в полицию, в консульство… Но теперь уже всё улажено, Арсеньич только что нам билеты оплатил – вечером самолёт, завтра дома будем.

Прости, что не писали и не звонили – ни тебе, ни Арсеньичу. Во-первых, особо, не откуда было, во-вторых, не хотели беспокоить, пока всё не уладим.

И да, одну древнюю статуэтку я всё же успел прикупить…»

– Чего пишут-то? – повторила соседка.

Ефим Гастонович не смог ответить.

Резкая боль в груди – и в глазах потемнело. Бросило в пот. Он медленно оседал на пол, откуда-то совсем уж издалека доносился голос Маргариты Сергеевны.

– Гастоныч? Гастоныч, да что с тобой? Ой, горечко… Алё, скорая?… …Гастоныч, да что ж ты? Давай на кровать…

Кажется, соседка доволокла до кровати его на себе, потом был врач, вопросы, стетоскоп, давление и носилки. Уже у самой «скорой» Ефим Гастонович вспомнил о важном.

– Сергеевна, – позвал он, но соседка и без того крутилась рядом. – Возьми ключи. Покорми Подушку, пока меня не будет.

– Чего?

– Ну, кошку. Она же тебя знает. И туалет там убрать надо. А я тебе чего-нибудь… когда вернусь…

– Ой, Гастоныч, нашёл из-за чего переживать! Ты лечись, главное, и ни о чём не думай. Велика беда – кошка. Говорю же, выпустить её – сама себе еду найдёт.

– Если кошки не окажется дома, когда я вернусь, – Ефим Гастонович из последних сил приподнялся на носилках, – вовек с тобой не заговорю, слышишь? А помру – вурдалаком к тебе вернусь, слышишь?

– Да что ты… – отшатнулась соседка.

Носилки погрузили в «скорую».

* * *

Сознание владетеля погрузилось во мрак.

– Уходи, спасайся! – раздалось над ухом у Грегори.

– Чего это? Он же жив.

– В любую секунду это может измениться, – грустно проговорил Горе Опекун. – Владетель – старый человек. Испереживался весь. А умрёт он – умрут и все его тараканы. Так что – уходи.

– А ты чего вдруг за меня волноваться вздумал?

– Я же Опекун. Я за всех волнуюсь. Беги! – и с неожиданной прытью изо всех сил толкнул Грегори.

Тот выставил руколапы, ожидая встретить стену, но наткнулся на пустоту, кувыркнулся в воздухе и понял, что летит прочь из сознания Ефима Гастоновича. Он лихорадочно искал, за что бы уцепиться, и в последний миг увидел тоненькую блестящую мысле-нить. Он вцепился в неё, повис и плавно уплыл на краешек сознания.

«Подушка. Подушка. Только бы не выгнала Подушку. Если не вернусь – что же будет с Подушкой»

Владетелю плохо, он сейчас наполовину спит, наполовину бредит, но не забывает про подобранную кошку. И замечательно. Есть тонкая нить – за неё и держись. Ты должен вернуться – тебя ждут, без тебя пропадут.

Грегори сидел и сидел, весь вечер и ночь – сторожил мысле-нить. Следил, чтобы не погасла, не ускользнула куда-нибудь.

И утром в сознании начало светлеть.

* * *

Первое, что увидел Ефим Гастонович, когда на следующий день открыл глаза – лицо сына, сидевшего у постели. За спиной у него маячил внук Никита.

– Ну, ты даёшь, отец, – выдохнул Гриша. – Звоним тебе, звоним, а в итоге отвечает твоя соседка. Говорит, ты кошку завёл, а потом у тебя приступ случился. Напугал ты нас.

– Это я-то напугал? – проворчал старик. – А сами-то… волновать они меня боялись рассказом об ограблении, а то, что я от молчания вашего чуть с ума не сошёл, в голову не пришло?

Григорий с Никитой опустили головы.

– Ладно, что уже, – махнул рукой отец и дед. – Главное, все живы. За кошкой присмотрите, а то не доверяю я этой Маргарите.

– И чего ж это ты мне не доверяешь, Гастоныч? – раздался голос от порога палаты. – Я тут его проведать пришла, гостинцев принесла, а он – не доверяет!

Маргарита Сергеевна подкатилась к кровати, потрясла перед собой пакетом, из которого что-то булькнуло и подозрительно запахло кислой капустой.

Григорий заглянул в пакет.

– Надо бы выяснить у врача, что из этого отцу можно.

После чего удалился из палаты, Никита зашагал за ним.

– Ой, – всплеснула руками Маргарита Сергеевна, – подозрительные какие! Сами хоть что-нибудь принесли? Там же у меня просто голубцы и компот домашний. Наварила опять, а этот негодяй, как всегда, не приехал. Все дети одинаково неблагодарные! – веско закончила она.

Бабуля с соседней койки энергично закивала, мужчина с другой стороны лишь дёрнул бровью. А Ефим Гастонович понял, что сыт уже соседкиной философией по горло.

– Прекрати, Сергеевна. У тебя отличный сын. И я на своего не жалуюсь. С Подушкой всё в порядке?

– Да что ей сделается? А вот ты, Гастоныч, мне не очень нравишься. Ведёшь себя, как неродной. А ведь мы с тобой в одной лодке. Оба переживаем за своих детей.

– Переживаем, да только по-разному. Я боюсь, как бы они не пострадали, а ты – как бы не выросли.

– Что-то я тебя не понимаю, Гастоныч, – соседка зачем-то поправила бюст и скрестила руки на груди.

– Да что тут понимать… – махнул рукой Ефим Гастонович, и в этот миг вернулись Гриша с Никитой.

– Голубцы нельзя, – заявил сын. – Компот можно.

Маргарита Сергеевна обиженно взяла пакет с голубцами, быстро попрощалась и вышла прочь, бормоча что-то о том, как накормит дома Гордончика.

* * *

Грегори прожил с Ефимом Гастоновичем до лета.

Старик, в отличие от его сына, не смог сразу отказаться от любимой вредной привычки, а потому перешёл на электронные сигареты. У Грегори же волшебным образом исчез из кисета весь табак, а сама трубка стала «зажигаться» с помощью специальной кнопки.

Но, по крайней мере, зажигалась.

Горе-Опекун исчез. А владетель вернул себе вкус к жизни. Он затягивался электронной сигаретой и постоянно возился с Подушкой. Грегори новая жизнь в целом устраивала, но всё же он скучал по вкусу натурального табака. А ещё – периодами накатывала тоска по первому дому, сознанию Григория Ефимовича, а уж туда возвращаться нельзя. Даже в гости не зайдёшь – велик риск остаться и навредить бывшему владетелю. Грегори и не заходил, хотя и тянуло порой так… где только находил силы держаться? Но когда-нибудь силы могут и подвести. Да и нынешний владелец однажды откажется и от электронных сигарет тоже…

Сам же владелец ранним майским утром подобрал во дворе ещё одного котёнка. И Грегори не удивился, когда вскоре после этого на пороге возник новый таракан и вместо приветствия громко мяукнул с порога. У ноголап пришельца энергично копошилось что-то пушистое.

– Что ж, – сказал ему Грегори, – теперь я могу идти дальше. А твоя задача – владетеля бодрить!

Кошачий таракан энергично кивнул.

Шаг пятый

Потолок – не предел

– Ах ты ж затейник эдакий! – Милка со стоном подпрыгивала на пустых лотках из-под хлеба. – Мать твою, как приспичило.

– Кто бы говорил, – улыбнулся Горовин, застегивая штаны.

Да уж, действительно приспичило. На краю городского парка, в кузове хлебо-булочного грузовичка. А почему бы и нет? Конец смены, симпатичная подруга мнёт его бедро пальцами, отвлекая от дороги, тёплый летний вечер, птички щебечут, где-то орёт караоке, а может – коту на хвост наступили… Типичный Харьков.

– Документы предъявите, молодые люди. Чем здесь занимаетесь?

Чёрт! Горовин-то штаны застегнул, а Милка, как валялась томная и полуголая, так и валяется. То есть, при явлении парочки служителей закона, конечно, встрепенулась, запахнулась, разве что за лотки с оставшимся хлебом не уползла. Но поздно.

– Нарушение порядка в общественных местах, – нудным голосом пробубнил мент.

– И где же вы здесь общество увидели, сержант? – развёл руками Горовин. – Расслабились немножко после работы, тяжёлый день был, вот и… Давайте мы вас лучше булочками угостим. Свежие! Можно сказать, только из печи.

Он протянул защитникам порядка по паре мягких «плетёнок» и одному сочнику. Подумал и добавил ещё один сахарный крендель. Стражи покосились с подозрением.

– Она хоть не на них сидела, кхм, в процессе?

Милка фыркнула в кулак, Горовин напустил на себя самый смиренный вид, на какой был способен.

– Разве можно, сержант?

Стражи сунули булки подмышки, бросили через плечо:

– Не попадайтесь больше.

И скрылись в парке.

У киоска топтался Рогатый Вася. «Рогатым» его прозвали за подвиги жёнушки, ну а Вася – это просто Вася. И вид он сейчас являл самый воинственный. Горовин глотнул пива, замер в тени разлапистой липы, прислушался. В отдалении возмущённо цокали каблуки – Милка требовала продолжения банкета, но у него вдруг пропало всякое желание. Потому машину отправил в гараж, подругу – домой, а сам – по пиву и спать. А может, и не спать…

– Где моя шалава? – разорялся Рогатый Вася в окошко киоска. – Говори! Как это ты не знаешь? Врёшь! Она вчера всю ночь в кустах, вот, в этих самых кустах через дорогу от тебя трахалась, а ты не видела? Хрен я тебе верну, а не долг, значит!

И от души саданул подошвой по киоску.

– Сколько ты должен девушке? – тихо спросил Горовин, выходя из укрытия.

– Колька, – бросился к нему буян, но застыл, напоролся на холодный взгляд. – Так это… сегодня же не твоя на смене. А эта паскуда…

– Сколько. Ты. Должен. Девушке?

– А может, и эта тоже – твоя? Ладно, ладно. Я понял, – он постучал в успевшее закрыться окошко, швырнул на прилавок двадцатку. – Я к Валику. Ты, как, со мной?

– Уже не с тобой.

Вася пожал плечами и побрёл прочь. Горовин шагнул к киоску.

– Лариска, открывай.

В дверях показалась худенькая медноволосая девушка.

– И где же его шалава? – Горовин зашёл внутрь и плюхнулся на ящик из-под пива.

Затем достал из него новую бутылку, открыл.

– Я откуда знаю? Уже неделю её не видела.

Девушка скривилась.

– Презираешь нас? – Горовин вскрыл бутылку.

Девушка упёрла руки в боки, но потом вдруг обмякла.

– Тебя – не презираю. Да и других – тоже. Жалко мне вас.

– От жалости до презрения… А они, как собаки, чувствуют отношение. И завидуют, разумеется.

Девушка промолчала. Горовин, не дождавшись вопроса, всё-таки выдал ответ.

– Молодая, красивая. Вся жизнь впереди. Видно же – в киоске, в торговле долго не задержишься. Закончишь свой вуз и…

– Ну а ты, Коля? – она подошла ближе, осторожно, несмело даже, провела рукой по смоляным волосам гостя. – Ты надолго задержишься?

– А я что? Что я? – отшатнулся, от души глотнул пива, тёплое, и хрен с ним. – Я вуз три года назад бросил. Год до диплома не дотянул.

– Никогда не поздно восстановиться.

– Кому я сейчас нужен? Тогда да, был перспекти-и-ивным студентом-физиком! Хотя и тоже подрабатывал, где придётся. Но свет на горизонте был. Контора зарубежная даже работу предлагала, как универ закончу. По нашим временам это вообще редкость. А потом батя помер… – он осёкся.

Алкоголь, как обычно, норовил давить на жалость.

– Да. И ты решил вместе с ним и себя похоронить тоже. Хотел бы твой отец для тебя такой судьбы?

– Он, кстати, физику ненавидел, – непонятно к чему сказал Горовин и глубокомысленно добавил. – И вообще, жизнь – говно.

В окошко постучались. Худой юноша попросил лимонад и шоколадку. Лариса улыбнулась и выдала желаемое.

– Сигареты есть? – новый покупатель, дед со злым взглядом.

– Какие вам именно?

– Ты что, не понимаешь? Сигареты! Си-га-ре-ты! Откуда вас таких тупых берут?

Следом сильно перекрашенная тётя заказала воду без газа и сообщила, что «такой милой девушке здесь не место». Лариса смутилась. Притворно – слышит-то она подобное не впервые. Всё лето слушает. И сама постоянно, сцепив зубы, твердит: я здесь временно. Семье надо помогать, стипендии на всё не хватает, и тому подобное. Но ещё чуть-чуть и – не станет никакой киоскёрши-Лариски. Будет Лариса Александровна, уважаемый человек, айти-специалист, и о ночных сменах в ларьке станет разве что в кошмарных снах вспоминать. Может, вообще в Киев переедет. Сама говорила, что уже к вакансиям в столице присматривается. И знакомые у неё там есть.

А он продолжит булочки с батонами развозить. Потому и выбрал Милку, пышная курчавая брюнетка-хохотушка на одной с ним волне. От работы продавцом тащится, как удав по стекловате. Каждый нетрезвый клиент – не «ой, ой, загубленная душа» и «фу, фу перегар», а возможность «втулить лишнее пиво», а то и сдачи недодать. Всё равно не разглядит спьяну.

С ней легко, с ней можно не жалеть о прошлом и не бояться икнуть спьяну, и секс классный. А Лариска… Он и сам не знал, зачем раз за разом приходил к Лариске. Вот и сейчас раздумывал: может, зря не пошёл к Валику? Он бы точно морали не стал читать, ему бы самому кто прочитал… Покосился на Ларису, что крутилась по киоску – собирала заказ для новых покупателей, молодой пары. Они сдружились с первых дней, как только студентка политеха заступила на смену, в начале лета. С медноволосой гордячкой было интересно, но в тоже время рядом с ней становилось не по себе. Будто пробуждалось что-то в душе – светлое и пугающее одновременное, и росло, царапалось в дверь, лишало покоя…

* * *

– Что-то он сегодня слишком беспокойный, – жирный лоснящийся таракан поднял взгляд к потолку.

Там вниз головой метался мелкий тараканчик, беспокойно шевелил усами, скрёб лапками, принюхивался, иногда слабо попискивал.

– Впечатление такое, что он ищет выход, – ответил товарищ жирного и отхлебнул из бутылки.

– Да никак твоего пойла нахлебался. Эй, чудак! Может, тебе дверь показать?

Вопрос был риторический. Странного соседа они уже не раз пытались выставить именно что за дверь, но тот каждый раз возвращался. Большую часть времени сидел тихо в углу за табуретом, но иногда устраивал цирковые представления.

– Дихлофос с ним, – махнул руколапой жирный. – У нас, кажется, новые гости.

– Ба! Кто к нам пожаловал! – подскочил с кровати его товарищ и громко икнул.

– Ну, здравствуй, пьяный Ик, – дёрнул усами Грегори и спрыгнул с люстры.

Новое жильё нашлось без приключений. Только высадился Грегори почему-то под потолком, с которого на него восхищенно воззрилась какая-то тараканья мелочь. Но хуже был тот, кто ожидал на полу.

– Так, так, так, – Ник-пьяный-Ик ходил кругами и дышал перегаром. – Стало быть, кто-то остался без дома? А помнишь, как вы меня из сознания Никиты вышвырнули?

– А ты здесь живешь, что ли? Тогда не волнуйся – я по ошибке забрёл. Не может же быть, чтобы владетеля и на Г, и на Н звали.

– Николай Горовин – владетель наш. Причём Горовин – это считай, второе имя. Его иначе никто не называет. Тут все на Г. Горовушка, – он ткнул пальцем в жирного, – а тот, под потолком, Горнило. Толку от него ноль, а выгнать не можем. И тебя бы вышвырнуть прямо сейчас, но – незлопамятен я. Вот что мы сделаем. Мы с Горовушкой, так и быть, дадим тебе передохнуть в нашем сознании недельку, ладно две. А ты, когда уйдёшь, этого с собой заберёшь, согласен?

Грегори кивнул.

Отдых не помешает, да и хорошая компания в случае чего лишней не будет. А то, что потенциальный спутник под потолком сидит – немудрено с такими-то соседями. Один – алкаш, второй – и того хуже, судя по брезгливой унылости на лице и табличке на шее. Последняя гордо сообщала миру, что «жизнь – говно!».

* * *

На следующий день мать Валика, пожилая Фёкла, бродила с безумным взглядом под витринами киосков и выпрашивала денег на еду.

– На бухло она клянчит, – веско заявила Милка, заступившая на утреннюю смену. – На опохмел. Всю ночь гудели.

А Горовин вдруг порадовался, что не пошёл вчера с Рогатым Васей.

– Коленька. Милочка, – добрела до них Фёкла. – Есть нечего. Пустой холодильник, не верите – сходите проверьте. Хоть червонец…

– Пойдём!

Горовин схватил похмельную пенсионерку за руку, тщательно игнорируя выпученные глаза Милки, втащил в продуктовый магазинчик, поставил перед прилавком. Фёкла икнула, молодая сонная продавщица натянуто улыбнулась и зачем-то покосилась на выход.

– Гречки дайте. И риса. И вермишели, – прорычал Горовин. – И тушёнки пару банок. Что ещё? Картошки. Соль у тебя есть? И соли дайте. А! И хлеба.

Он самолично оттащил пакет Фёкле домой, запихнул продукты в холодильник, поставил воду на огонь, отварил вермишель.

– Поешь. С тушёнкой.

Фёкла ошалело кивнула. Сынка дома не было, где-то опохмелялся. В квартире витал густой запах алкоголя, перегара и блевотины. Горовин, убедившись, что пенсионерка взялась за вилку, вывалился на улицу. Жадно глотнул свежий утренний воздух.

Милка встретила его кривой усмешкой.

– И зачем ты это сделал? Знаешь же, она всё пропьет.

Горовин кивнул. Он знал.

– Лучше бы сразу бухла ей купил, раз такой добрый.

Он промолчал. Лариса бы поняла, – подумалось.

А вечером Фёкла бродила под витринами киосков и меняла пачку гречки на бутылку водки.

* * *

Без Ика и Горовушки квартира казалась необычно большой. Жирному таракану вдруг поплохело на ровном месте, и Ник-пьяный-Ик повёл его на воздух. Грегори с собой не позвали, однако тот не огорчился. Он подошёл к табурету, стоявшему в углу, подумал немного и отодвинул в сторону.

– И откуда ты такой мелкий взялся? – спросил у слившегося со стеной собрата.

– Оттуда, – неопределённый взмах руколапками.

– Угу… А по потолку зачем бегал?

– Понимаешь, раньше я через них свободно проходил. Да и покрупнее был тогда. А потом в доме завелись эти…

– Хм. Таракан, который пробивает потолки…

– Не-е-ет! Потолки пробивал сам владетель, было время, когда он с ними справлялся на раз. Стоило захотеть только. В средней школе шахматами увлёкся, день и ночь сидел над доской, изучал варианты стратегий – хотя до этого с трудом слона от ладьи отличал. Трудно было ему. Другой, особенно в его возрасте, давно бы рукой махнул, да пошёл бы во двор гонять… А он – нет. Долго пробивал свой первый потолок. Но в итоге – городской турнир выиграл. Тогда я у него и появился. Знаешь ли, человеку без правильного таракана расти над собой сложнее.

– Запутался. Ты – шахматный таракан?

– Нет. Я помогаю ему освоиться на новом уровне.

– Но какая же твоя задача?

– А какая хозяину сейчас нужна, та и есть. Через полгода после победы на турнире мой владетель возлюбил физику. Решил, что непременно станет великим учёным. Принялся учиться с тройным усердием, хотя точные науки давались ему трудно. Но в итоге поступил в отличный вуз. Сам. И стипендию получал. А потом новый потолок возник – на первом курсе влюбился в девушку, а она обсмеяла его, мол, хилый очень. Он же, пока шахматы и физику осваивал, физкультуру совсем забросил. Стометровку с трудом пробегал.

– И что?

– Записался в секцию борьбы. Опять же – тяжело ему было. Прочие ребята со школы тренировались, а он… В общем, под насмешки однокурсников пробивал новый потолок.

– И ты помогал? А физика?

– Никуда не делась. Как и шахматы. Если мой владетель пробивает потолок и переходит на другой уровень, это не значит, что прежние уровни аннулируются. Они накапливаются. А я подхватываю его новое увлечение. И жду нового потолка.

– Горнило, значит. Таракан-хамелеон.

– Чем плохо?

– Ничем. И однозначно лучше всяческих Иков и иже… Слушай, как же ты такой весь из себя их в свой дом допустил?

Горнило поник усами.

– Беда у владетеля случилась. А они – тут как тут, сначала жирный, потом – пьяный. Будто не тараканы, а стервятники. Подкараулили настроение – дверь и открылась. А потом – осталось только подогревать нужный настрой, а уж это они уме-е-еют. Владетель о новых уровнях и думать забыл. Я сдулся весь в попытках своими силами с потолком совладать. Чую, развоплощение не за горами. А мне бы хоть щёлочку… А эти, наоборот, разрослись, ещё и меня выставить норовят. Я бы ушёл, но боюсь, без меня совсем пропадёт владетель.

– Да уж, ситуация, – Грегори почесал затылок, пальцы принялись сами набивать трубку.

– Не курить в доме, – рявкнули с порога.

– Можно подумать, ты со своим перегаром что-то ещё способен унюхать.

– Горовушка унюхает.

– Хоть кури, хоть не кури, а жизнь всё равно – говно! Так стоит ли курить?

– Железная логика, – заметил Грегори, затягиваясь и выдыхая в окно. – Значит, Ик, портишь жизнь хорошему человеку? Мало тебе пьяниц горьких, зачем в приличный дом полез?

– Хе! У пьяниц всё занято. Что до жизни – сильнее, чем её портит Горовушка, уже некуда! А он здесь раньше появился.

– Говно вопрос.

– А давай-ка, Горнило, в гости сходим. Развеемся.

Мелкий опасливо озирнулся, прошептал на ухо:

– А мы вернёмся?

– Не боись. У меня ещё больше недели в запасе. Тараканье слово – закон. Каким бы ни был таракан…

* * *

– Че, подруга, по пивку?

– Не хочу. И тебе не советую на работе.

– Какие мы правильные.

Было семь-двадцать утра, Милка пришла раньше, и Лариса раздумывала – потерпеть ли сменщицу ещё десять минут, или уже сейчас идти домой отсыпаться? В любом случае, никакого пива, не дай бог однажды стать похожей на постоянных клиентов. Кофе бы сейчас – и в постель. А потом проснуться – и снова кофе. И – на работу. И так – до сентября. В лучшем случае.

– Осенью уйдёшь от нас? – словно прочитав мысли, спросила Милка.

– Скорее всего.

Всю ночь сидеть в киоске, а потом – идти на занятия будет тяжело, она уже видела. Да и торговля – особенно ночная – то ещё удовольствие. Разодетые барышни свысока смотрят только потому, что ты – по ту сторону прилавка, шантрапа всякая до утра шляется, выискивает, что плохо лежит. А в случае чего – и защитить некому, недавно в соседнем районе вообще киоск спалили. Вместе с продавщицей. С другой стороны, кирпичей бояться – на улицу не выходить.

Да и не всегда она одна ночью, иногда Коля приходит, когда выходной у него. Бывает, и до утра болтают о жизни. С ним спокойно, конечно. Жаль только, что он такой непутёвый – ещё одна загубленная душа. Она, пока на подработку не устроилась, и не подозревала, сколько таких душ под носом бродит…

– Будет видно, – добавила она Милке.

В окошке зевнула круглолицая тётя, попросила пакетик кофе и шоколадный батончик, дала деньги, взяла товар и посеменила дальше, не переставая зевать.

– Куда же вы? – бросилась за ней Лариса, выскочила из киоска, догнала. – А сдача?

И протянула купюры, оставшиеся с полтинника. Тётя удивленно зевнула, а после бросилась благодарить.

– Д-дура! – фыркнула сменщица на Ларису, когда та вернулась.

Но закончить мысль не успела. В дверях образовалась бомжеватого вида бабуля.

– Бутылочки, дочечки, примите! – и, не дожидаясь разрешения, принялась выставлять из сумки тару.

– Они грязные у вас. Помойте, потом приносите! – Лариса с ужасом смотрела на прилипшие к мутному стеклу землю, пыль, окурки и засохшего таракана.

С не меньшим ужасом осознала, что мыть это придётся им с Милкой.

– Да мне бы чичас денюжку… На хлебушку.

– Я вам так денег на хлеб дам, только уберите отсюда эту пакость, – Лариса потянулась к кошельку.

– Что ты, что ты, – зашипела на нее Милка, – каждая бутылка – это лишняя копейка для нас. А ты, если щедрая такая, лучше меня пивом угости. Давайте, бабушка, вашу тару.

Лариса отвернулась, пересчитала ночную выручку, записала сумму в «счётную тетрадь». Подняла голову к окну. В нём тут же образовалась наглая рожа подростка.

– Пива дай. Не тёплое? Дай пощупаю. Да поставь ты его…

– Ай!

Подросток одним движением вырвал бутылку из рук, оцарапав крышечкой ладонь, и был таков. Лариса бросилась к выходу, но у порога до сих пор топтались старуха с Милкой и о чём-то увлечённо бубнили, звеня бутылками. Пока Лариса обходила преграду, малолетки и след простыл.

Ларису затрясло от гнева.

– Вы с ним в сговоре, да?! – набросилась она на старуху.

Милка выпучила глаза.

– Ларка, не догнала? Ой. У тебя кровь…

– Убирайтесь отсюда со своими бутылками!

– Ларка, руку надо промыть, – Милка быстро сунула бабке деньги за тару и засуетилась вокруг напарницы, приложила к ране салфетку. – Сколько раз говорила, деньги вперёд бери, а потом уже давай им пробовать, тёплое или нет. И бабка ни в чём не виновата, она постоянно бутылки приносит. Эх, совсем ты к жизни не приспособлена.

Лариса вырвала руку, зажала рану.

– Дома промою.

Старушка уковыляла прочь, а Ларисе стало стыдно. Не от хорошей ведь жизни бабуля притащила бутылки, как и она – не от хорошей жизни торчит в этом киоске, но правила гигиены никто же не отменял. Она ведь не обслуживает клиентов грязными руками, к примеру… С другой стороны, а вдруг у бабульки и воды-то нет? Если бомжует…

Лариса мотнула головой, набросила на плечо сумку и пошла домой. А в голове стучало.

«До сентября. И не больше. До сентября»

И дело не только в раненой ладони.

* * *

Сначала тараканы заглянули к Милашке. Оная, впрочем, своего имени совершенно не оправдывала. Нет, маленькая шарообразная тараканиха могла быть вполне миленькой если бы не… что? Грегори никак не мог понять, ухватить неуловимое… Может, мешает запах тины в квартире? Или странная пустота в глазах, которую не заслоняла даже задорная улыбка? Вряд ли, Грегори и не такое видел. А может всё дело в неудобном низком потолке – давит на психику, и усы цепляются.

– Гости, дорогие! Заходите, располагайтесь. Чем вас угостить? Чай, пиво, сигареты?

– О, у вас курить можно? – Грегори радостно схватился за трубку. – А из напитков – чаю, пожалуй.

Милашка подпрыгнула до потолка и умчалась на кухню.

– М-мило тут у неё, – неуверенно пробормотал Горнило.

– Да уж.

В квартире всё было очень мелким. Крохотные стульчики, миниатюрная кровать, узкие щелки в стене вместо окон, на подоконниках – горшки с засохшими цветами, и потолок… потолок…

– Сквозь такой в жизни не пробьешься, – Горнило перехватил взгляд Грегори.

И тот понял, что его смущало в Милашке.

– Она ведь тебя никогда не любила, верно? – спросил таракан у товарища, когда они раскланялись с улыбчивой хозяйкой.

Погостили недолго. Чай оказался препаршивым, трескотня Милашки – такой же пустой, как и ее глаза, а квартира с каждой секундой становилась всё более неуютной и душной, хотя сама хозяйка, похоже, себя в ней чувствовала распрекрасно.

– Точно. Не любила. Горовушку с Иком – как родных встретила, а на меня косилась, что на врага, хотя мы и парой слов не обмолвились.

– Неудивительно…

Они подошли к новой двери. За нею приятелей встретила рыжеволосая Ллара – знакомая Грегори по прежней жизни. Жизнь эта у Ллары успела слегка измениться, о чём вкратце сообщил Горнило. И, глядя на неё, курительный таракан невольно вспомнил ещё одну свою прошлую знакомую – Леди Т. Вот только та, оказавшись на дне, додумалась спрятаться за плинтус до лучших времен, эта же продолжила стоять, гордо расправив плечи. И на пользу ей это не пошло. Дымились кончики усов и пальцы руколапок, сама тараканочка выглядела так, будто вот-вот рассыплется на кусочки. А это уже похоже на Татку-Стар…

– Где вода? – выдавил Грегори.

А его спутник бросился на кухню. Притащил полный стакан. Секунду подумал и опрокинул его на Ллару. Раздалось шипение, потом ещё одно – тараканочка выдохнула. И, обмякнув, села на стул.

– Нельзя так, милая, – сказал ей Грегори. – Видал я тараканов, которые вопреки обстоятельствам выпячивали своё «я». Знаешь, что с ними случилось? Развоплотились.

– Что же мне делать? Владетельнице подработка нужна, когда поступала в вуз – родители на волне были, а сейчас – у них дела не очень. Вот и пошла она туда, где ей совсем не место. А я… я не могу… Я – вот такая, как есть? Куда деваться?

– Молодая ещё, глупая. Иногда стоит и под плинтус залезть. Отдышаться, пересидеть плохие времена, а потом выбраться живой и здоровой.

– Не могу-у-у… У меня и плинтуса-то нет.

Грегори осмотрелся. Действительно – нет. Зато на диване, на красных бархатных подушках обнаружилась ещё одна тараканочка. Она лежала неподвижно и, кажется, спала, но несмотря на это исходило от неё странное ощущение – тепла и света, и показалось Грегори на миг, что стал он снова маленьким тараканёнком, и никаких бед вокруг, только радость.

Грегори яростно замотал усами, возвращаясь в реальность. Посмотрел на Ллару.

– Вот. Заболела, – ответила она на немой вопрос. – Не успела появиться здесь, как сразу и слегла.

– А кто это?

– Ладушка. Совсем с ума владетельницу свела. Теперь той хочется чуть ли не каждого бомжа пригреть, чуть ли не каждого алкоголика под капельницу уложить. Хорошо ещё, я успеваю вмешиваться.

– Тараканочка-эмпатка! – зачарованно прошептал Грегори.

– На мою голову, – Ллара упёрла руки в боки. – Владетельница всегда добрая была. Котят домой таскала, одноклассников обиженных защищала, одногруппницу загноблённую тоже домой приволокла. Родителям, вот, помогать пошла… На мою, опять же, голову. Мало того, что у меня даже плинтуса нет, куда гордость можно спрятать и самой залезть. Так ещё и на третий день работы владетельница как насмотрелась на клиентуру ночного киоска, как наслушалась историй поломанных судеб, так словно сломалось в ней что-то. Стояла, минут пять воздух глотала, хорошо хоть покупателей не было. Зато ко мне – ко мне соседка пожаловала. Еле ноголапы волочила, видать долго искала, где бы её приняли.

– А сейчас болеет чего?

– А вы представьте, смотрит владетельница на безобразие вокруг, а сделать ничего не может. Таракан себе приют нашёл, но его энергия выхода не находит…

– Как я с потолком, – пробормотал Горнило.

А Грегори заметил, что с товарищем происходит странное. Горнило, как будто, прибавил в росте, даже в плечах шире стал, взгляд его при этом застыл, а сам он постоял-постоял немного, а затем принялся методично карабкаться по стене.

– Ты куда, друг?

Горнило встрепенулся, плюхнулся на пол.

– Не знаю. Вдруг к потолку потянуло.

– Ты же не дома.

– Точно! – и бросился прочь.

– Ничего у него не получится, – вздохнула Ллара. – Пока те двое рядом.

– Но, кажется, его вдохновляешь ты. Вы. С Ладушкой.

– Боюсь, и это ненадолго…

«Ситуация!» – думал Грегори, топая домой. Лларе и Ладушке нельзя, чтобы владетельница оставалась в киоске, бедняжка даже до сентября не дотянет, а Горниле необходима их близость. Таракан затянулся трубкой.

* * *

– Шалава поганая, в рожу дам!

– Ааааууууыыыы!

Лариса вздрогнула, высунулась в окошко. Ночь была тёплой, звёздной, тихой… В общем, во всех смыслах приятной, пока волшебную тишину не разорвал мужской надрывный крик и протяжный женский вой.

Лариса вгляделась в темноту. Шагах в двадцати от киоска просматривалось два силуэта – один корчился и визжал, другой крепко держал за волосы.

– В рожу, дрянь, ты мне ещё врать будешь? Ещё раз посмеешь не прийти, я тебя вообще убью, шлюха подзаборная.

Мужчина дёрнул женщину за волосы, потянул по направлению к киоску, та снова заголосила. За что и получила кулаком в живот.

Лариса сильнее высунулась из окошка.

– Эй, ты! – закричала. – Отпусти девушку, или я сейчас же полицию вызову!

– Чего-о-о? – мужик завертел головой и на мгновение ослабил хватку.

Этого мгновения его жертве хватило, чтобы освободить волосы, топнуть изо всех сил каблуком по мужской ступне и броситься наутёк. Девушка выбежала на свет фонаря и Лариса её узнала – Светка, жена Рогатого Васи! И гнался за ней не Вася…

Она дура, конечно, но жалко, если изобьют в ночи. Лариса, не задумываясь, щёлкнула замком и распахнула двери киоска.

– Света! Быстрей, сюда!

Свету не пришлось просить дважды – мигом ввалилась в киоск, Лариса захлопнула за ней дверь, и тут же в дверь бахнуло.

– Открывайте, шалавы! Эта тварь мне ещё не отработала! – мужик бегал вокруг киоска и лупил по стенам, был он небольшого роста, но крепкий и плечистый. – Или я вам сейчас все стёкла выбью.

– Полиция приедет, – через стекло заявила Лариса. – Если сейчас же не уйдёте.

– Ага, прибежит, – сплюнул мужик, но прыти у него поубавилось.

Он ещё потоптался перед киоском, отступив, правда, в тень, потом снова сплюнул и ушёл в ночь. Но не успели Лариса со Светой выдохнуть, как из темноты прилетело два камня, один врезался в решётку, защищавшую ночью окна киоска, но второй, более мелкий, угодил в стекло, оно пошло трещинами. И всё затихло.

За спиной у Ларисы всхлипнула Света.

– Все мужики – козлы и уроды, – хрипло сообщила она, тушь у неё потекла, крашеные грязно-рыжие волосы всклокочены. – Что Васька мой… Кричит «шалава, шалава», а сам-то ничего не зарабатывает. А мне ещё и дочку кормить надо.

– Дочку? – тупо моргнула Лариса.

– От первого брака. Она с мамой живёт, чтобы не видеть всего этого. Но я денег даю, что заработаю. Ты не думай, я на базаре овощами торгую. У этих, – махнула рукой на кусты, – бабки почти никогда не беру. Это, скажем так, услуга за услугу. В хороший садик дочку пристроить, продуктов или детской одежды купить, или игрушек. Врача проверенного, если надо. Тому же Ваське, дураку, подработку какую-нибудь подогнать.

Она провела по макушке ладонью – на ладони остался пучок волос.

– Целый клок выдрал, сволочь, – прошипела Светка.

– За что он тебя? – спросила Лариса и прикусила язык.

Какое её дело? Но Светка ответила:

– Я, конечно, им услуги за услуги оказываю. Но это не значит, что можно меня бить и издеваться, как ему угодно. То есть, один раз я вытерпела его извращения за то, что дочку к осени одел, а потом сказала – извините-прощайте. А его это заело, – она опустила голову, заговорила глуше, – что какая-то шлюха смеет отказывать. Оскорбился донельзя. Заявил, что я нифига ещё одежду не отработала. А что он думал? Я всю осень буду в синяках ходить? Ох, боюсь, как бы и тебе мстить не начал. Ещё и стекло это…

Она мазнула взглядом по окну, встала.

– Пойду я.

– А он не…

– Не думаю. Дома его ждут – жена, мать, дети – на год и два старше моей, для них он примерный семьянин. А для садистских штучек – такие, как я существуют. Которых не жалко. Сам сказал.

До утра Лариса не находила себе места. То вспоминала опухшее Светкино лицо, то представляла себе её дочку – для неё мама тоже «примерная»? Когда подрастёт, оценит жертву матери или назовёт «шлюхой»? То вставал перед глазами Рогатый Вася, рассказывающий всем, какая шалава его жена…

А утром хозяйка киоска, смуглолицая и шустрая Алиша, объявила, что вычтет стоимость окна из её зарплаты.

– Сначала пиво, теперь стекло. Почему все неприятности случаются на твоей смене? И как ты смеешь не принимать бутылки у людей? Мне Мила рассказывала…

Лариса выслушала все претензии молча. После чего также молча принялась собирать вещи. Хозяйка насторожилась:

– Ты что задумала?

– Зарплату за эту неделю можете оставить себе. Надеюсь, она стекло покроет.

– Но ты ещё не доработала неделю. Кто ночью торговать будет?

Лариса пожала плечами.

– Может, Мила? Или вы.

И, отодвинув остолбеневшую Алишу, пошла прочь. И с каждым шагом становилось легче.

* * *

Горнило метался по потолку. С тех пор, как от Ллары с Ладушкой вернулся, никак успокоиться не мог. Уже почти сутки не ел, не пил, только скрёб лапками побелку и посыпал мелом головы соседей.

– По-моему, он совсем того, – прогудел Горовушка, которому, напротив, становилось всё хуже. Вот и сейчас лежал с мокрым полотенцем на голове и даже на жизнь жаловался без прежнего азарта.

– Двинулся, бедняга. А ещё говорят, у алкоголиков крыша едет. Ха! Я, вот, сколько уже пью – и ничего.

Зазвенела от столкновения с Горнилом люстра, шлепнулся на диван очередной пласт мела.

– Нет, ну осточертел он мне! – воскликнул пьяный-Ик и запустил в бегуна стаканом с виски.

Мокрый и обескураженный Горнило приземлился на пол.

* * *

Горовин выжимал педаль газа на полную.

Перед глазами стояла омерзительнейшая сцена.

Милка, сокрушающаяся, что «урод какой-то стекло ухайдокал, не подумав, что здесь кроме этой гордячки ещё и другие люди работают». Едва уловимые нотки злорадства в её голосе настораживают Горовина.

– Ты никак рада её несчастью?

– Может, гонору поубавится. А то ходила такая вся из себя ко-ро-лева, думала, она лучше других, тьфу. Ещё и спасительницей себя возомнила – зачем всяких шлюх ночью в киоск пускать? Вот и получила по заслугам. И вовремя. Я бы до сентября её не выдержала.

– В смысле, до сентября…

Вот и вышло, что Лариса уволилась, а у него даже номера телефона её не осталось. Он даже фамилии её не знает. Зачем? Ведь она всегда под рукой, в киоске за домом. Дурак! Три дня пытался у Алиши выспросить телефон, адрес, что-нибудь. Безуспешно. Милка зато названивает по двадцать раз на день, смс-ки шлёт и искренне не понимает, почему он не берёт трубку. Что она сделала не так?

На четвёртый день Горовин напился.

На пятый опохмелился и отправился развозить булочки. Нехорошо, конечно, с перегаром за рулём, но он водитель опытный, авось обойдётся. Алкоголь – ерунда. Хуже, когда перед глазами то гордая Ларискина улыбка, то Милкина мерзкая ухмылочка, всплывают, заслоняют дорогу.

Столб возник перед глазами совершенно неожиданно. Горовин успел выкрутить руль, затормозить, но всё же – удар и искры из глаз…

* * *

Тряхнуло.

Сильно.

Да так, что Грегори едва удержался за край попавшегося под руколапу сознания. Это оказалось сознание Милки. Дежавю, однако, подумал таракан, открыв глаза. Он долго тряс головой, сидя на полу, туман перед глазами вскоре развеялся, но остался звук. Тонкий, пронзительный, словно комар в ночи. Грегори обернулся и увидел плачущую Милашку.

– Что с тобой?

– Ой! Ты очнулся. Ну, хоть ты-ы-ы…

– С остальными – что? С владетелем?

– Владетель-то ваш головой стукнулся, вас всех троих из его сознания и вынесло. Горовушка с Иком целый день кругами бродили – не могут войти, хоть вешайся. И мне без них хода нет в квартиру. Ик, в итоге, напился, и они ушли неведомо куда. А моя владелица без вашего – пропадё-ё-ёт.

– То есть, он жив? Горовин?

Милашка подняла на Грегори заплаканные глаза.

– Жив, что ему сделается. Сотрясение небольшое мозга его бестолкового. Может, хоть тебя оно пропустит?

Грегори встал и, пошатываясь пошёл к дому, гадая, можно ли его уже считать бывшим? В квартире царил бардак! На полу валялась люстра, диван похоронен под грудой кирпичей и кучей мусора. В потолке зияла дыра. Грегори встал на табурет, заглянул в дырку. А ничего так квартирка. Чистенькая, светлая. Откуда-то справа доносился голос Горнило – таракан-хамелеон, напевая, вовсю хозяйничал в новых владениях. На новом уровне.

Грегори осторожно спустился с табурета и на цыпочках вышел за порог.

– Ну что?! – набросилась на него Милашка.

В глазах её горела надежда. Если Грегори прошёл, то наверняка и её провести сумеет. Пусть не сразу, но она подождёт. День, месяц, год…

– Я не останусь. Мог бы, но не буду. У нашего Николая Горовина, судя по всему, теперь совершенно новая жизнь наступит. И никому из нас в ней не место.

Милашка заскулила, но вдруг вытерла слёзы и резко успокоилась. Принюхалась, пошевелила усами.

– А знаешь, ты прав. Без Горовушки нам с владелицей здесь делать нечего – они теперь слишком разные станут. И она со временем это поймёт. А уж он-то… уже понял…

Грегори дёрнул усами, набил трубку и в который раз шагнул в пустоту.

* * *

Николай Горовин валялся на больничной койке. Голова болела, тошнило, из вены торчала мерзкая игла капельницы, и всё же… Как ни странно, он чувствовал невероятное облегчение. Будто избавился от тяжкого груза.

В окно пробивался утренний луч солнца. Горовин улыбнулся ему. Просто улыбнулся солнцу – впервые за много лет. И подумал, что жизнь, несмотря ни на что, хороша. Ведь мог бы разбиться насмерть или калекой остаться, а он отделался лишь сотрясением. Права, наверняка, заберут, но оно и к лучшему. Хватит баранку крутить с утра до ночи. В универе восстановится на заочном, работу найдёт новую. И никакого алкоголя. Вот, прямо сейчас, – он снова покосился на капельницу – уже и чистимся.

Да, будет сложно, и не всё сладится сразу, но он справится. Он и раньше справлялся с трудностями и никогда их не боялся. Только последние три года, как в тумане жил. Но это в прошлом.

Всё получится.

Откуда-то в душе жила чёткая уверенность – теперь всё получится.

Шаг шестой

Неуловимые мстители

Сознание пустовало.

Грегори постоял на пороге, призывая хозяев, затем осторожно зашёл, снял шляпу и прикрыл за собой дверь. Принюхался, пошевелил усами. Что-то знакомое. Где-то он уже с владетелем сего сознания пересекался. Грегори побродил по комнате, заглянул на кухню – жилище выглядело откровенно заброшенным. Всюду пыль, паутина, засохший кактус… Неужели здесь никто не живёт?

Сознание без тараканов?!

Грегори остановился, подёргал себя за ус. Даже неловко как-то. Занимать девственно чистое… Впрочем – он снова огляделся – не такое уж чистое, но, скажем так, бестараканье пространство. Жил себе человек, горя не знал, а тут он – в шляпе и с трубкой. Но ведь – Грегори присел на край запылённой кровати – с тараканом-то веселее!

Грегори вскочил на ноголапы.

Точно. Его новый владелец наверняка совсем заскучал без насекомых в голове. Оттого и бардак такой вокруг, даже убраться от тоски не может. Ничего, сейчас мы это дело поправим. Где тут у нас вода и тряпка?

Грегори забегал по квартире, усы весело зазвенели. С другой стороны, оно и лучше, без соседей по сознанию. Может, обживётся, наконец, осядет. А то Великое Сознание с подозрением относится к тараканам, которые владетелей одного за другим меняют. Зачислит ещё в неконтактные…

Размышление прервал негромкий щелчок, и в комнате появились двое. Тараканов. Или – тараканих. Грегори поймал себя на том, что совершенно непристойно пялится на хозяев. Но одно узрел точно – хозяева похожи друг на друга, как две капли воды.

– З-здравствуйте, – он слегка поклонился близнецам. – А я тут… к вам… Открыто было.

– Заходи, заходи, нам лишние руколапы не помешают в нашем благородном деле.

Грегори чуть расслабился.

– Благородное – это хорошо. Это – я завсегда, – и осёкся, вспомнил вдруг Благородного труса Геннадия. – А чем конкретно занимаетесь? – осторожно добавил он.

– Справедливость восстанавливаем, – гордо заявил один. – Защищаем наших владетелей от врагов. И зовут нас одинаково – Герки Неуловимые.

– Как «неуловимые мстители», – приосанился второй.

– Мило… – пробормотал Грегори. – Постойте, вы сказали: ваших владетелей? Вы не вместе здесь живёте?

– Нет. Наши владетели – муж и жена. Гражданские.

– А… Простите. Вы так одинаково выглядите. Кто из вас таракан мужа?

– А мы ещё не определились.

– Да и неважно это. Главное – общее дело.

Грегори потёр междуусие. Почему-то Герки симпатии у него не вызвали. Но попасть в список «неконтактных» тоже не хотелось. Он вздохнул.

– Хорошо. Расскажите мне про ваших владетелей.

* * *

Журнал «Жёлтый сплетник» праздновал пятилетие.

Главный редактор Герасим Симовский встал из-за стола.

– Спасибо, что пришли друзья. Я хочу поднять бокал за журнал, который возглавляю и которым горжусь. И знаете, почему? Мы даём людям то, чего они действительно хотят. Всякого умняка, мрачняка и пафоса и без нас хватает. Оглянитесь – они повсюду. Мы же позволяем читателям расслабиться, поковыряться в грязном белье звёзд и тем самым стать ближе к звёздам, почувствовать себя выше звёзд! И пусть другие кормят потребителя занудным пафосом с потугами на креатив. Мы – проще и ближе к народу!

Гости зааплодировали, и Герасим вернулся за свой столик. Там его уже ждала сияющая Лиза в белоснежном вечернем платье.

– Молодец, прекрасная речь, – шепнула она.

Ему и самому понравилось.

Достойный ответ этой заносчивой ледяной статуе Тамаре, которая полтора месяца и один день назад на презентации нового приложения к своему «элитному журналу», заявила, что «в отличие от некоторых, они пишут для умных читателей». Под «некоторыми», разумеется, подразумевала их с Лизой. Кого же ещё? С тех пор, как Лиза устроилась в редакцию «Жёлтого сплетника», злюка не упускала случая, чтобы пнуть бывших подругу и возлюбленного.

А ведь сама сбросила Герасиму номер телефона Лизы и сказала: «Позвони, утешь». Нельзя сказать, что у него его не было – всё-таки главреды разных изданий пересекаются иногда на презентациях, но… Если уж прямо говорят: позвони… Он и позвонил. И вовремя. Лиза как раз выбирала между прыжком с восьмого этажа и упаковкой димедрола. Где только достала пакость? Герасим уговорил дождаться его и приехал в ночь, прихватив с собой бутылку Каберне. Они пили до утра, а потом заснули. В одной постели. На следующий день Гера устроил её к себе редактором новостей, благо предыдущий как раз уволился.

Лиза, правда, тут же озадачила его вопросом: «Почему простым редактором, а не твоим заместителем, хотя бы?» Гера пропустил вопрос мимо ушей: от стресса ещё не отошла девочка. К тому же действующий заместитель его более чем устраивал.

Он склонился к Лизе, ткнувшись носом в чёрные волосы:

– Ты успела поставить новость о том, что певица Матюхина не беременна?

– Да.

– Отлично. Гавринская позеленеет от злости, когда увидит. Она-то в прошлом номере успела заявить, что Матюхина носит двойню.

– О да, волосы на себе порвёт. Я уж расстаралась, расписала, какие подлые лгуны все, кто приписал звезде беременность. И самой звезде тоже досталось.

– Без этого никуда, – кивнул Гера.

Лиза расплылась в улыбке и потёрлась о него щекой.

– Дорогой мой, может, в честь юбилея нашего журнала ты подумаешь о моём повышении?

– Послушай, куда я, по-твоему, должен деть Антона? Уволить без причин?

– Ради любимой женщины мог бы и уволить, – надула Лиза губы, но тут же продолжила. – Или – придумать для меня новую должность!

– Не говори глупостей. Штатные единицы так просто не открываются. Давай лучше Костю поймаем, пока не напился.

Костя, их сисадмин и вообще – компьютерный гений, обнаружился в другом конце длинного стола и, действительно, относительно трезвым. Гера сунул ему под нос планшет с открытой страничкой своего ЖЖ.

– Можешь по ай-пи вычислить анонима?

Костя моргнул, отставил бокал с коньяком, вчитался в написанное. Под постом о недавней поездке Герасима и Лизы во Францию некто с ником «Слонотоп_18» написал: «И оставались бы в своих заграницах, буржуи хреновы».

– Журнал пустой и создан недавно, – сообщила Лиза из-за Гериного плеча.

Костя пожал плечами.

– Похоже на обычного бота. Ко мне таких куча приползает, стоит что-нибудь эдакое написать…

– У нас ничего эдакого, – возразил Герасим. – Просто рассказ о путешествии с фотками.

– Боту достаточно. Забань его и забудь.

– Нет уж, никакой это не бот! – выступила вперёд Лиза. – Это всё она, они… им неймётся.

– Я не понимаю, о ком речь.

– Например, о той, которая вынюхала, что мы готовим материал о суррогатном материнстве и выпустила его неделей раньше нас.

Костя пожал плечами, тоскливо покосился на коньяк. Антон, заместитель главреда, вскинул голову:

– Вы всё ещё из-за этого переживаете? Бросьте. Материалы были абсолютно разные. У них – аналитика, у нас, как обычно, какашки в тазике.

– Она вынюхала…

– Да перед этим большой сюжет по телеку вышел, тема просто товарная. Давайте лучше выпьем.

Антон встал, а Лиза пронзила Герасима взглядом, в котором чётко читалось: «Уволь ты уже этого тупицу!» Потом повернулась в Косте:

– Ты вычислишь ай-пи или нет?!

Сисадмин вздохнул:

– Постараюсь, присылай ссылку, – и потянулся за лимоном.

* * *

Вместо того, чтобы исполнить просьбу и рассказать о владетелях, Герки-Неуловимые принялись воодушевлённо талдычить об их врагах.

И такие они, и сякие, всячески владетелей Герок унижают, сочиняют про них гадости, на каждом шагу подстерегают, делают всё, чтобы уничтожить, а всё из-за ревности и зависти, хотя же сама главная врагиня одного владетеля меньше года назад бросила, а другую – уволила.

– Постойте. А как зовут эту вашу великую и ужасную?

– Тамара Гавринская. При ней мужик по кличке Ого и ещё одна предательница…

– Тома-Гавк? Не может быть!

– Ты знаешь её таракана? – в один голос воскликнули Герки.

– Да, пересекался. И насколько могу судить, она не из тех, кто станет кого-то преследовать. Ей главное, чтобы на её личную территорию не посягали. А от тех, кто не оправдал доверия, скорее просто отшатнётся…

Грегори задумался. Он не видел Тому-Гавк почти год, последнее, что знает о ней – ледяная королева всё же решилась поэкспериментировать с термо-одеялом. А если эксперимент оказался неудачным? Если опасения Морозкиной оправдались, и переключение температурных режимов сгубило её дочь?

Грегори мотнул головой.

* * *

– Тамара, я в магазин. Тебе что-нибудь купить?

Олеся заглянула в кабинет начальства. И в который раз себе удивилась. Скажи ей кто-то около года назад, что они с Тамарой Гавринской станут подругами – не поверила бы! Да что там «не поверила» – бригаду «скорой» бы вызвала!

– Погоди с магазином, – Тамара махнула рукой, приглашая войти. – У Ангелины Матюхиной выкидыш. Только что позвонили из пресс-службы. И письмо прислали. Пока – только для нас информация.

– Опаньки, – Олеся вошла в кабинет, прикрыла за собой двери.

Неделю назад она упомянула молодую певицу, знакомую Тамары, в своей «Детской площадке» – привела в пример как будущую маму. А теперь…

– Вечером я к ней в больницу съезжу. С неофициальным визитом. А пока надо сделать новость, – проговорила Тамара. – Очень аккуратно, с выражением сочувствия. Это, конечно, не то, о чём стоит кричать, но поскольку мы ранее заявляли о беременности…

Олеся кивнула, а в животе заурчало. Ангелину было жалко, но есть хотелось нестерпимо.

– Я перешлю тебе письмо пресс-службы, – Тамара отвернулась к монитору. – Не откладывай, займись новостью сейчас же. А в магазин Ого сходит, ему всё равно пока верстать нечего.

Олеся снова кивнула и потопала к рабочему месту.

Спорить в таких случаях бесполезно – дело у Тамары всегда на первом месте.

В почте, кроме новости об Ангелине Матюхиной, Олесю ждало истеричное письмо с подзабытого адреса: «Этот коммент кто-то из вашей редакции написал!!!!!!! Первые пять цифр ай-пи совпадают!!!!!!!!!!» И ссылка на пост главреда «Жёлтого сплетника» о том, как он с бывшим главредом «Под микроскопом» по Франции разъезжал.

Олеся мигом сообразила, о каком комментарии речь, и отстучала в ответ: «В ай-пи больше пяти цифр, а коммент, похоже, ботский»

После закрыла переписку и вернулась к певице Ангелине. Новость написала быстро, отправила Тамаре, и тут же в почту свалилось новое письмо:

«А мы вас с Матюхиной сделали! Вот, выкусите!» И – скрин страницы с новостью, где грязью поливается и Матюхина, и издания, посмевшие «поддержать попытку самопиара дешёвой певички путём продвижения мифа о ложной беременности»

– Дура, – пробормотала Олеся. – У человека горе.

Но отвечать ничего не стала. Всё равно не поймёт.

Пришёл Ого, принёс кефир и салат с курицей из отдела кулинарии – для Олеси. После вознёсся в кабинет главреда, оставил там второй пакет с едой, а сам отправился верстать и жевать перед монитором – подоспела полоса новостей.

«Сами вы боты вонючие со своей Тамарой!» – гласило следующее письмо.

Олеся вздохнула. И почему вдруг именно сейчас такая повышенная активность? Не иначе, как из-за нового приложения «Под микроскопом – Домашний психолог», который уже больше месяца как вышел на рынок и успешно продаётся.

Первое письмо Олеся получила сразу после презентации новинки. И долго смеялась. Оказывается, фраза Тамары о том, что оба её детища рассчитаны на умного читателя, ужасно оскорбила редакцию «Жёлтого сплетника», которого они даже за конкурента никогда не считали.

Она рассказала о письме Тамаре, но та лишь рукой махнула и велела обдумывать темы для второго выпуска «Домашнего психолога». А приложение, между тем, действительно писалось для людей не самых глупых – в статьях разносторонне рассматривались реальные примеры и искались разные выходы из ситуаций, материалы сопровождались комментариями профессиональных психотерапевтов, а также имелся сеанс разоблачения «популярной психологии». Первый выпуск посвящался детской психологии, что особенно близко Олесе.

«А ты – подлая предательница! Сколько я тебе помогала, входила в твоё положение, отпускала к ребёнку? Работу даже предлагала новую. А ты предпочла лизать задницу этой твари! Да ты мазохистка, не иначе!»

Олеся хмуро уставилась в монитор. Закончится это сегодня или нет?

Но ведь если подумать, Лиза права. И в положение входила, и на работу звала – вскоре после того, как устроилась в «Жёлтый сплетник». Но издания, построенные исключительно на перемывании костей знаменитостям и поиске, а то и сочинению компроматов на них, никогда не интересовали Олесю.

Да и потом, звала Лиза не только её – вообще всех призывала массово увольняться из журнала «Под микроскопом» и устраиваться к ним в «Жёлтый сплетник». Вопрос: «Откуда в последнем возьмётся столько мест?» – оставался открытым. Вдобавок Лиза рассылала письма партнёрам журнала и даже некоторым читателям с требованиями бойкотировать «подлых предателей».

Работать с таким человеком хотелось всё меньше.

К тому же, Олеся быстро поняла, что рядом с Тамарой она растёт – и как личность, и как редактор. Да, с ней бывает тяжело, Гавринская сама выкладывается на работе и требует того же от других. Но зато и интересно! И аккредитацию на международный форум по вопросам детской психологии Тамара для неё выбила, что очень помогло молодой матери и в работе, и дома.

А Лиза… Что Лиза? Ей, действительно, было удобнее свалить Олесины обязанности на других, вместо того, чтобы грамотно перестроить работу редакции. Олесю поначалу это устраивало, пока – опять же, с подачи Тамары – не задумалась: какой пример она подаст подрастающему сыну, если станет постоянно перекладывать ответственность на других?

Первое время Олеся даже пыталась объяснять всё это Лизе. Однако та каждое доброе слово в адрес Тамары воспринимала, как жуткое оскорбление в свой адрес. Более того, оскорбления она находила в каждой рубрике «Слово редактора», где Гавринская смела приветствовать читателей. В стандартном мини-эссе Лизе мерещилось напоминание, что главред – теперь не она. И вообще – оскорбительным считался каждый выпуск журнала «Под микроскопом», посмевший не закрыться сразу после ухода её гениального величества.

В итоге Олеся свела общение с Лизой на нет.

Но теперь оно, похоже, возобновилось.

* * *

Попасть в квартиру Томы-Гавк не получилось.

Двери оказались наглухо заперты, то ли хозяйка отлучилась надолго, то ли заморозилась окончательно. Тогда Грегори решил наведаться в сознание Елизаветы Гречкиной, бывшей Томиной начальницы, а сейчас, похоже, лютого её врага. Пока оба – обе? – Герки заняты составлением новых планов по неуловимому мщению, можно осмотреться. В сознании Елизаветы обнаружилась напыщенная тараканиха в золотом плаще и с короной на голове.

– Реджина Элиз! – представилась она и вперила в Грегори оценивающий взгляд. – А ты, значит, новое насекомое Герасима? Это из-за тебя он перешёл с сигарет на трубку? Ему идёт. Но, может, хоть ты втолкуешь владетелю, чтобы сделал нас своим заместителем? Да и зарплату повысить не помешало бы.

– Э… – Грегори опешил от внезапного напора. – Тараканы не вступают в прямой контакт с владетелями, – напомнил он.

– Ай, но подсказки, там, всякие, намёки ты же можешь кидать. Как и все мы. Вот и приступай к делу.

Грегори дёрнул усами.

– А почему ты считаешь, что твоей владетельнице непременно нужно быть заместителем?

– Ты прав! Должность главного редактора нам подходит больше, но, боюсь, своим местом Герасим точно не поступится.

– Ладно. Перефразируем вопрос. Почему ты считаешь, что вам с владетельницей непременно надо быть главными?

– Мы – великие! – взвизгнула Реджина. – Мы не можем сидеть в простых редакторах!

– Ага… И чем же именно вы велики?

Реджина Элиз посмотрела на него, как на полное ничтожество.

– Тем, что мы – это мы!

– Но так может каждый сказать. А конкретный пример приведи – в чём величие?

Реджина побагровела.

– Пошёл вон отсюда, холуй!

В дверях Грегори столкнулся с Герками, галантно отступил в сторону и снял шляпу, пропуская, после чего с облегчением вернулся в сознание владетеля и попытался собраться с мыслями. Неуловимые близнецы и их окружение нравились ему всё меньше, но прослыть «неконтактным» тоже ой как не хотелось.

Однако мысли прервал невнятный шорох.

* * *

– Ха! Готова рубрика «Конкуренты налажали»! – Лиза ткнула в лицо Герасиму свежий выпуск «Под микроскопом». – Попытались выкрутиться, типа у этой звездульки выкидыш. Ох, сейчас я их размажу! Я фотку сохранила, на которой Матюхина на вечеринке выплясывает. Разве после выкидышей танцуют?

– Однозначно не танцуют, – удовлетворённо кивнул Герасим.

– Это ж надо, увидели нашу новость и запаниковали. Настолько, что даже умного ничего сочинить не сумели! Это даже круче, чем тогда, когда они у нас идею о суррогатном материнстве украли. Сейчас я им!

Возбуждённая Лиза пулей вылетела из кабинета Геры, а он подумал, что идея рубрики «Конкуренты налажали» – совсем не плоха, что бы там Антон ни бурчал, и как бы сам Гера поначалу ни сомневался. А что, одним только певцам, актёрам и стилистам кости перемывать? Чем коллеги по перу хуже? Приходится, правда, проезжаться и по другим изданиям, кроме «Под микроскопом», чтобы слишком уж подозрительно не выглядело, ну так – пусть не расслабляются!

К тому же, сама Тамара написала в своём психологическом приложении, что «сильно залюбленные сыновья так вечными мальчиками и остаются». Его ведь имела в виду, кого же ещё? Знает же, что учредитель издательского дома, которому принадлежит «Жёлтый сплетник» – родной дядя Герасима. Да и сам Гера не раз рассказывал, что родители его всегда любили и ни в чём не отказывали. Однако кто бы говорил? Тамара – сама ещё та мамочкина дочка. Чуть что – домой бежит, к маме.

Лиза – другое дело. Лизе всегда надо только к нему. Они с ней так похожи, думают и чувствуют одинаково. Иногда её заносит, правда, начинает требовать больше, чем он может дать. Но это можно перетерпеть, это не так важно. Главное – она его девочка. Не окажись он тогда рядом, её бы уже и в живых не было. А сколько ещё вечеров он заставал её в слезах? Как бы она сама справилась? Хоть за что-то Тамаре спасибо – телефон Лизин тогда подсунула. Можно сказать, стала крёстной матерью их любви. Смешно даже.

Гера хмыкнул. Потянулся за курительной трубкой, недавним своим приобретением.

И вдруг – словно тень набежала на залитый солнцем кабинет. Перехватило горло. Всколыхнулось в душе что-то старое, забытое.

Гера помотал головой, отгоняя наваждение. И через секунду уже не мог вспомнить, что же его встревожило?

* * *

Грегори обернулся на шум и увидел ползущего по полу таракана.

– Ух ты! Ты кто такой? Откуда?

Таракан сильнее вжался в пол.

– Ты что? Нешто я тебя прихлопывать собрался? – удивился Грегори.

Таракан приподнял голову.

– Я это… хозяин квартиры.

– Извини, но что-то не похоже, – Грегори сел на пол рядом с «находкой».

– Ну-у-у… Был хозяином, пока не явились эти…

– Ага… Кажется, начинаю понимать. А зовут тебя как?

– ГереЖалко.

– Кого? Жалко?

Таракан пожал плечами.

– Всех. Каждого, кто даёт повод для жалости в данную минуту. Из-за меня у владетеля синдром спасателя. Был…

– Так-так-так. Картинка проясняется. В какой-то момент твой владетель пожалел Лизу?

– Пожалел.

– После увольнения?

– Именно.

– И потом явились тараканы-близнецы?

– Какие это тараканы! – ГереЖалко вскочил на ноголапы, забыв о необходимости впечатываться в пол. – Они только с виду на нас похожи, маскируются. А по сути – самый настоящий Диагноз. Один на двоих.

Грегори удивлённо вытянул усы.

– А сам посмотри, – оживился ГереЖалко, уселся у стены и скрестил ноголапы. – Всех ненавидят, всюду им враги мерещатся, почти год назад эту красавицу уволили – абсолютно заслуженно, заметь, а она всё успокоиться не может, ничем не интересуется, ничему не радуется, ни о чём другом не думает – только планы мести вынашивает. Только этим и живёт, представляешь? Что это, как не мания?

– Пожалуй, ты прав, – Грегори задумался. – Тут ещё такое дело, я к Томе-Гавк пробиться не могу. У её квартиры – будто стена глухая стоит.

– А она сознание нашего владетеля в игнор поставила. И сознание Лизы – тоже. Сразу после того, как эти красавцы в своём журнальчике Тамару грязью поливать стали и начали с такой мерзости, что и говорить противно. А близнецы с Реджиной радостно этим бахвалились. Я тогда к Томе-Гавк зашёл сказать, что, мол, я здесь ни при чём… Она ответила: верю, но всё равно – всему сознанию игнор. Не хочу, мол, ни слышать ничего, ни видеть.

– Это на неё похоже.

– Так оно и верно. Ощутимого вреда они ей всё равно причинить не могут – категория газетёнки не та, а смотреть на метания какашек в свой адрес… Кому это надо?

– Забавно, – Грегори встал, зашагал по квартире. – Значит, они ей усиленно мстят, а она даже не замечает? Неуловимые мстители – потому как никто их не ловит?

– Вроде того, – ГереЖалко плавно пошевелил усами, словно разминая их.

Неудивительно.

– А ты, получается, под плинтусом ютишься и с полом сливаешься? Не годится это.

– А что поделать-то? Уйти куда? Одному боязно. А давай вместе уйдём?

– Ничего хорошего в жизни скитальца нет, поверь мне. К тому же, была у меня уже похожая ситуация. Тогда я не справился, но сейчас, кажется, вижу выход.

ГереЖалко внимательно на него посмотрел.

– Если Диагноз мешает и владетелю, и его таракану, значит, надо избавляться от Диагноза. Говоришь, этих двоих Лиза привела?

* * *

– Как же они лажанулись, Тамара, ты не представляешь, – Олеся бросилась к подруге, которая только что вернулась с предпоказа нового фильма и ещё не успела подняться к себе. – Теперь этому «Жёлтому сплетнику» точно конец!

– Олеся, – укоризненно посмотрела та сквозь очки, – я сколько раз говорила: не хочу ничего слышать об этих людях. Их для меня не существует, их журнал – нам не конкурент, стало быть, следить за ним не нужно, и мне совершенно не интересно, как они там налажали.

Тамара шагнула к лестнице, но Олеся дерзко преградила ей путь.

– Но в этот раз всё по-другому! Ангелина Матюхина подала на них в суд! За клевету и оскорбления. Требует огромную компенсацию. В качестве доказательств предоставляет выписки из больницы, а фотография с вечеринки, которую они опубликовали, вообще прошлогодняя.

– Откуда информация?

– Рассылка пришла из пресс-службы Ангелины, они, похоже, всем подряд её рассылают. Очень уж разозлились.

Тамара подняла бровь.

– Занятно. Очень занятно.

И пошла к себе.

* * *

Из путаных объяснений ГерыЖалко стало понятно, что близнецов Лиза не то чтобы привела – они материализовались с появлением Лизы в жизни владетеля. Материализовались и с каждым днём усиливались, подогреваемые обидами на Тамару и жаждой мести.

Но суть от этого не поменялась: причина близнецов – Лиза.

Стало быть, нужно поставить в игнор её сознание. Проблема заключалась в том, что ни Грегори, ни ГереЖалко понятия не имели, как это делается. Знала Тома-Гавк, но к ней путь заказан.

– Это не беда, – Грегори подхватил шляпу и шагнул к двери, – нормальные герои всегда идут в обход! Если что, прячься в левом тёмном углу, – обернулся он у порога.

В сознании Ого пахло любовью.

Любовь явилась и глазам: в кожаном кресле таракан верстальщика обнимал Тому-Гавк, бережно приглаживал ей усы и кутал в одеяло. Гостя никто не заметил.

– Кхм, – деликатно заявил о себе Грегори.

Тараканы повернулись к нему. В глазах у Томы-Гавк мелькнуло узнавание, хотя и принюхивалась она с подозрением.

– Прошу прощения за вторжение, но мне очень нужна ваша помощь.

– Это из-за него твоя владетельница курить начала? – хозяин посмотрел на Тому.

Та кивнула.

– Из-за него. И из-за нервов ещё. Здравствуй, Грегори. Как-то странно от тебя пахнет.

– Ты только сразу меня не выставляй. Вышло так, что я временно осел в сознании Герасима, того самого…

– Ах вот оно что! – Тома-Гавк вскочила, одеяло скользнуло на пол.

– Я с миром! Я и сам не в восторге от того, что у него в голове творится. Потому и пришёл за помощью.

Таракан Ого тоже поднялся и воинственно выставил вперёд усы, натянутые струной, Тома-Гавк смотрела, впрочем, спокойно.

– И что же тебе нужно? Новое убежище? Говорила, у меня оставайся.

Таракан Ого уставился на неё с возмущением.

– Нет, нужна инструкция по установлению игнор-режима. Понимаете, в голове у Герасима завелось нечто такое – не таракан, а целый Диагноз, – и Грегори вкратце изложил суть проблемы и их с ГеройЖалко план.

– Всё это замечательно, – заговорил таракан Ого, – но зачем это нам? Мы их вообще не замечаем и прекрасно живём. И потом, как нам знать, что ты эту инструкцию против Томы и не используешь?

Грегори открыл рот, соображая, что же умного сказать, но тараканочка его опередила.

– Дай ему инструкцию, – обратилась она к кавалеру.

Тот нахмурился.

– Пожалуйста, – добавила она.

Таракан шумно выдохнул, но полез в ящик письменного стола и достал лист бумаги с алгоритмом действий, записанным в столбик.

– С возвратом, – буркнул он.

– Разумеется! – Грегори раскланялся, сердечно поблагодарил и бросился к выходу.

Уже за дверью услышал удивлённое:

– Ты что, ревнуешь? Нашёл, к кому. У него даже владельца постоянного нет.

Грегори вздохнул. Но сетовать на судьбу было некогда. Нужно торопиться, пока близнецы не вернулись.

* * *

Напряжение, казалось, висело в воздухе.

С утра стало известно об иске Матюхиной, а сейчас учредитель издательского дома вызывал к себе Герасима Симовского. И ничего хорошего от этой встречи никто не ждал, хотя и связывали учредителя и главреда родственные узы.

– Удачи, – похлопал по плечу Антон.

А Лиза вцепилась в руку и заглянула в глаза:

– Если тебя сейчас уволят, ты не будешь против, если я займу твоё место?

Герасим неопределённо мотнул головой. Смысл фразы дошёл до него не сразу.

У кабинета родного дядюшки, Гера оправил рубашку и пожалел, что сегодня без галстука. Дядя любит официоз.

Рыжая секретарша доложила учредителю издательства о новом посетителе, и Гера шагнул за порог.

– Вызывали, Борис Михайлович?

– Ты что натворил, мерзавец? – высокий плотный мужчина в синем костюме и при галстуке в полоску стоял возле широкого круглого стола и потирал кулаки. – Ты понимаешь, что певица с вероятностью девяносто девять и девять процентов выиграет дело? У неё все козыри, неопровержимые доказательства, с чего вы вообще вздумали её травить?

– Позволю вам напомнить, что наш журнал называется «Жёлтый сплетник»…

Борис Михайлович грохнул кулаком по столу.

– Одно дело просто раздувать сплетни вокруг звёзд, подогревая тем самым к этим звёздам интерес, а совсем другое – устраивать травлю и поливать дерьмищем! Разницу сечёшь или нет?

– Но мы… Этой рубрикой занималась Елизавета Гречкина, я ей полностью доверял и был уверен, что информация по Ангелине Матюхиной проверенная.

– Знаю я, как ты этой Елизавете «доверяешь», навёл справки. А рубрика ваша – отдельная песня. Кому вообще пришла в голову такая идиотская идея – «Конкуренты налажали»? Что за бред? Я зашёл на сайт – там сплошные ругательные отзывы.

– Это всё происки Тамары Гавринской, – брякнул и сам понял, насколько глупо и неуместно прозвучало.

– Та-ак, – Борис Михайлович медленно опустился в кресло за столом, – А о Тамаре Гавринской мы сейчас поговорим отдельно.

* * *

Близнецы вернулись.

Грегори ворвался в запылённую квартиру, которую так и не привык называть новым домом, и столкнулся нос к носу с неуловимыми мстителями.

– Ты чего носишься? – сощурились они.

– А я это… Спортом занимаюсь! – Грегори принялся бежать на месте. – Полезно, знаете ли.

– Ха. Курильщик. И спортом. Нечего тут по квартире носиться!

– Именно потому я и ношусь по межсознанию. Сейчас ещё кружок сделаю и вернусь, – Грегори ослепительно улыбнулся близнецам, оббежал вокруг своей оси, незаметно приблизился к означенному левому тёмному углу и бросил туда свёрнутый в трубочку листок с алгоритмом.

После чего шумно вдохнул-выдохнул и рванул к двери.

Оставалось надеяться, что ГереЖалко внял его совету и ушёл в правильное укрытие, а ещё – что он сообразит поднять бумажку раньше близнецов. И вообще, поймёт, что её нужно поднять. И…

Грегори оборвал поток мыслей. Без паники. Он справится. Не первая переделка и – видит Великое Сознание – не последнее.

Перед жилищем Реджины Элиз он остановился и отдышался. Вытер пот со лба, поправил шляпу и перекошенные усы. И с видом светского гостя вошёл внутрь.

Реджина сидела за туалетным столиком перед зеркалом и красила ногти на нижней руколапе. Корона всё также красовалась на голове.

– Уважаемая, я вот тут подумал: а вам головной убор не жмёт?

– Хамите, парниша, – бросила Реджина, не отрываясь от маникюра.

– Нет, правда. Кажется мне, из-за вашего избыточного величия у моего владетеля проблемы начались. Что если мы корону снимем хотя бы ненадолго?

Он шагнул к туалетному столику.

Тараканиха с визгом вскочила, опрокинув баночку с лаком.

– Пошёл вон отсюда, хам!

– Дежавю, однако – ухмыльнулся Грегори и потянулся к короне всеми руколапами, Реджина Элиз впечаталась спиной в зеркало. – А если не уйду? Что ты сделаешь? Близнецов позовешь? Так они и прибегут, ха-ха!

– А вот и позову. Не приближайся! А вот и прибегут. А-а-а-а! На помощь! Ко мне! Ко мне, мои мстители!

Щелчок раздался почти мгновенно, но Грегори всё же успел отскочить к выходу и сунуть руколапу в кисет с табаком. Близнецы материализовались в обход двери, посреди комнаты, и встали между Грегори и Реджиной.

– Он на корону посягнул! – возвестила та. – И гадостей наговорил. Он неблагополучный, диверсант какой-то.

– Я подозревал, – ощерился один близнец. – Я чуял, что он – не наш.

– Давно пора было по душам поговорить, – проговорил второй.

И оба шагнули к Грегори.

Он подождал, пока приблизятся достаточно, и швырнул им в лица горсть табака. А сам бросился за порог с отчаянным криком: «Действуй!»

Оставалось надеяться, что его услышали.

* * *

Борис Михайлович откинулся на спинку кресла, Герасиму сесть не предложил. Плохой признак. Впрочем, откуда же взяться хорошему?

– Тамара Гавринская, – вкрадчиво заговорил главный человек издательского дома, – человек уважаемый, с репутацией профессионала своего дела. И я ни разу не видел, чтобы она написала что-либо непристойное о нашем журнале или о тебе. И не слышал ничего подобного на неформальных встречах.

– Я… Она… – Герасим вспотел под рубашкой.

– Закрой рот, – сказал Борис Михайлович. – Будь на твоём месте кто-то другой, летел бы уже прочь без выходного пособия и с соответствующей записью в трудовой книжке. А тебе я даю шанс объясниться. Что за цирк вы устроили? С чего взялись преследовать журнал «Под микроскопом»?

– Мы… Я…

Странно, все объяснения, которые им с Лизой казались такими логичными и всё оправдывающими, сейчас выглядели до ужаса нелепыми.

Борис Михайлович привстал в кресле и подался вперёд.

– Да как ты вообще посмел использовать рабочую площадку для сведения личных счётов? Я изучил эту вашу, так называемую рубрику. Скажите спасибо, что сама Гавринская нам иск не вкатала.

– Позвольте, но рубрика существует уже полгода, вы раньше вроде бы не возражали…

– Щенок. В нашем холдинге тридцать два издания, по-твоему, я должен только и делать, что изучать их все? Я тебе доверял, как родному, а ты… Как ты мог опуститься до такого? – с необычайной ловкостью Борис Михайлович извлёк из-под стопки бумаг журнал полугодичной давности.

Тот самый, с первой рубрикой «Конкуренты налажали». В ней они с Лизой проехались по всему журналу обидчицы. После чего помянули маму Гавринской, обозвав её спившейся торговкой, сделали громкий вывод, что «Тамаре, как потомственной торгашке, в журналистике вообще не место», и украсили статью коллажем: перекошенное лицо Гавринской прилепили к телу гориллы, приматка стоит возле унитаза, а вместо туалетной бумаги висит свежий выпуск «Под микроскопом».

Как они с Лизой тогда смеялись.

Теперь стало не до смеха.

Помнится, он тогда ждал возмущённого звонка Тамары. Ждал криков и угроз. И больше всего боялся даже не того, что Тамара предъявит претензии издательству – волновался, что Гавринская опубликует его неприглядные фото. И вывалит на свет божий какой-нибудь компромат на него. Но сейчас вдруг чётко осознал: Тамара на такое просто не способна. Она бы до подобного никогда не опустилась.

В отличие от…

– Я… виноват… – выдавил он, наконец.

– Да неужели? – поднял брови Борис Михайлович. – Значит так. В следующем – тире последнем выпуске вашего «сплетника» – официальные извинения и Ангелине Матюхиной, и Тамаре Гавринской. С опровержениями всего этого бреда. После этого попробуем договориться с певицей по-хорошему и за меньшую сумму.

– Будет сделано. Постойте, вы сказали «последнем»?

– Сплетен и в Интернете хватает. А вы за последние месяцы уронили рейтинг журнала так, что его и без скандала следовало бы закрыть. Не бледней. Возглавишь новое издание об элитных автомобилях. С этим, надеюсь, справишься? Не могу же я тебя твоей матери на шею повесить, щенок.

Гера кивнул. Младшую сестру Борис Михайлович очень любил.

– Людей из бывшего «сплетника» по возможности пристроим в другие издания холдинга. Но твоей Лизы, – дядя посмотрел на него в упор, – чтобы и близко здесь не было, понял?

Гера снова кивнул.

Вернувшись в редакцию, Гера молча прошёл в свой кабинет. Ему нужно было пару минут, чтобы успокоиться, сосредоточиться и объявить коллегам о закрытии журнала. Однако в кабинет тут же ворвалась Лиза.

– Я запустила в Интернете волну, написала, что Гавринская натравила на нас певицу. Это всё её происки, я уверена. Они всегда дружили, ещё когда Матюхина не была знаменитостью. Поэтому «Под микроскопом» о ней всё первый узнавал.

Гера поднял на неё взгляд.

– Узнавал. А вот ты проверить информацию не потрудилась.

– Мы их порвём. Я попросила о перепостах. Сказала, что «Жёлтому сплетнику» нужна помощь, что нас травят из банальной ревности и мести.

– Лиза, угомонись. Травили мы. И получили результат.

– О чём ты? Что тебе главный сказал? Тебя не уволили?

Он рассказал, что сказал главный. И в каких выражениях.

– Готовься писать опровержение. И искать новую работу.

– Значит, всё на меня решили свалить, да? И это честно, по-твоему? И ты даже за меня не заступился? Ты предатель.

У Герасима вырвался нервный смешок. Больше всего ему сейчас, почему-то, захотелось позвонить Тамаре и принести извинения. Он не удержался и сообщил об этом вслух.

– Ты ещё и насмехаешься? – Лизу затрясло. – Ты издеваешься надо мной, да? Посмей только ей позвонить, я… Я в окно выброшусь! Прямо сейчас, у тебя на глазах.

– Здесь третий этаж. Не убьёшься. Только покалечишься.

Ответить она не успела. В кабинет вошли замглавреда Антон и сисадмин Костя. Гера вяло от них отмахнулся.

– С чем бы вы ни пожаловали, сейчас не время.

– Нет, самое время, – возразил Антон. – Чтобы окончательно закрыть вопрос с Гавринской, взгляни сюда. Костя, покажи.

Костя положил перед Герасимом распечатки сканов страниц ЖЖ и какие-то цифры. Ткнул пальцем:

– Это – ваш комментатор. А вот этот – пришёл недавно к Антону и написал аналогичную ерунду. Ай-пи совпадает полностью, хотя аккаунты разные. Я прошерстил свои старые околополитические записи – нашёл ещё одного его клона. Как я и говорил: обычный бот. Плодит аккаунты и постит фигню.

– Вы все против меня! – задохнулась Лиза, лицо её перекосилось от злобы.

– Я понял, – сказал Гера мужчинам. – Оставьте меня на пять минут. Антон, собери всех в редакции. Я сделаю важное объявление. Лиза, димедролом тоже не убьёшься, разве что, протошнит тебя.

Когда двери, наконец, закрылись, он потянулся за трубкой.

* * *

Грегори мчался со всех ноголап.

За спиной чихали и угрожали раздавить, как блоху, не оставив даже усов. Только бы ГереЖалко не сплоховал, только бы всё понял, услышал, успел…

Грегори влетел в сознание Герасима, захлопнул дверь. И за спиной раздался грохот. Грегори осторожно обернулся. Посмотрел в глазок, метнулся к окну. Близнецы наткнулись на невидимую преграду, сбились с ног, повалились друг на друга, вскочили и теперь, плюясь ядом, бегали вдоль стен, не в силах приблизиться. Они изрыгали проклятья, размахивали руко- и ноголапами, чихали, но ничего поделать не могли.

– Ты успел, – выдохнул Грегори.

– Конечно! – распрямил плечи ГереЖалко. – Твой лист сразу увидел и прикарманил. Читать в темноте мне не впервой – чем ещё под плинтусом заниматься? А инструкция написана очень доступно, даже блондинка поймет.

– Для блондинки и писано, – Грегори устало опустился на стул. – Хоть и умной. А звук уменьшить можно? – он махнул на стену, за которой отчаянно вопили.

– Думаю, да. Надо поковыряться в настройках. Я торопился, самое главное пока сделал.

– Молодец. Перепиши инструкцию и мне копию сделай, оригинал надо хозяину вернуть.

– Перепишу, не сомневайся! – таракан возбуждённо потёр руколапы. – Ох, теперь мы заживём. Порядок наведём. Никакая зараза больше не сунется.

Грегори кивнул.

– Наведешь. И заживёшь. И уж постарайся не жалеть кого ни попадя. Сочувствие – это хорошо, но только когда оно по справедливости.

ГереЖалко опустил усы.

– Уходишь, значит?

– Всё-таки твой владелец – не мой владелец, даже без диагноза.

ГереЖалко покрутил в руколапах листок.

– Копию, говоришь. Сейчас всё оформим.

Шаг седьмой

Серый гений

В дверь он зашёл, когда истекали последние минуты. Сколько раз уходил от старых хозяев, но никогда ещё поиски новых так не затягивались. Пару раз вроде бы находилось подходящее жильё, но оба раза унюхивал поблизости след Диагнозов, а один раз вообще столкнулся с ними нос к носу – еле ноголапы унёс.

После очередной неудачи Грегори уже решил, что всё, добегался инсект, прощай Великое Сознание. Но потом на горизонте замаячила дверь. Грегори видел её ещё в начале пути, не просто видел – она была открыта, она приглашала. Однако путник слишком хорошо помнил, кто за ней живёт.

Помнил он, ага…

Грегори мысленно надавал себе по усам. Тоже мне, привереда, еле ноголапы волочит, а харчами перебирает. Не подарок, конечно, будущий сосед, но почему бы не присмотреться к нему поближе? Может, всё не так плохо? И уж вряд ли ему встретится что-то хуже Неуловимых Герок.

Грегори потянул за дверную ручку. От повеявшего из щели тепла булькнуло в животе. М-да, не к месту подумал он, чего-чего, а харчей теперь будет предостаточно.

Он ввалился в узкий коридор и сел у порога – на большее сил не хватило.

Навстречу Грегори высунулись два таракана. Один маленький, уже знакомый, с досками на голове и по бокам. Второй – тоже мелкий, но хотя бы без досок, почему-то серого цвета и закутанный в серый плащ.

– Здравствуй, здравствуй, – просипел второй, оббегая вокруг Грегори. – Наконец-то, мой заказ выполнили.

– Вы заказывали курительного таракана? – Грегори на всякий случай крепче сжал трубку.

– Не совсем. Я заказывал экстравагантного. С какой-то особенностью. Которая бы его выделяла. Вернее – помогла бы выделиться владетелю.

– Простите, как вас зовут? – вскинул усы Грегори и опасливо принюхался.

– Я – Гигант Мысли, – расправил плечи мелкий таракан. – А это – Горочка.

– Горочка и Гигант Мысли… Что ж, хотя бы не Диагноз. А что, ваш гигантизм владетелю выделяться не помогает?

– Нет, – последовал спокойный ответ. – Не ценят в наше время гениальных умов. Потому приходится прибегать к дешёвым маркетинговым ходам. Вот, к примеру. Взять хотя бы Сталина. Что вспоминается? Усы и трубка. У Черчилля – сигара. И так далее. У всех великих людей была в образе некая ключевая деталь. Трубка моему владетелю подойдёт.

– И кстати, – встрял Горочка, – есть хочешь? Мамаша Марго еды передала.

* * *

– Гордончик, ты уже встал? Я кофеёчек сварила.

Писатель Гордон Маслёнов, автор десяти детективных романов и множества рассказов, скривился и спустил ноги с кровати. В голую лодыжку тут же впились мелкие когти и зубы, Гордон вскрикнул и лягнулся: серый котёнок отскочил к стене.

Задолбала мать.

Стоит коту вырасти и чуть-чуть поумнеть, как она его вышвыривает и заводит очередную безмозглую мелочь. Гордон нащупал тапки. «Мелочь» тем временем прижала уши, встала на дыбы и попятилась к выходу, затем пулей вылетела из комнаты. В коридоре послышались шаркающие шаги.

– Гордончик?

– Встал я. Иду.

– Я тебе бутербродики к кофеёчку сделала. С буженинкой.

Задолбала. Квохчет, как курица, ни минуты покоя.

– Иду я.

Гордон натянул синий махровый халат, пригладил волосы на голове и поплёлся на кухню. По дороге остановился, вспомнил кое-что важное, вернулся в комнату, достал из сумки вчерашнюю покупку.

На кухне он вальяжно развалился на табурете, выложил на стол курительную трубку и принялся методично её набивать. Справившись, отхлебнул кофе и затянулся.

– Гордончик. Ты что это удумал? На кухне курить?

– Мать, уймись. Это – трубка. Предмет статусный и не терпящий суеты.

– Так что ж теперь – в хате дымить? – мать открыла форточку, дохнуло ноябрьским холодом. – И денег, наверное, стоит предмет твой.

Гордон раздражённо вздохнул.

– Мне имидж нужен, понимаешь? Чтобы пришёл я в издательство, и сразу все увидели – солидный человек.

– На кой тебе то издательство? Мы, вот, сами уже две книги твои напечатали.

– Ну и толку с того? Ты хоть кому-нибудь ещё продала мою книжку?

– Так кому ж я продам? – хлопнула мать глазами. – У меня ж все друзья – старики и старухи, а пенсии у них, сам знаешь, какие.

– У них есть дети с нормальными зарплатами, – отмахнулся Гордон. – Первую же у тебя покупали.

– Купил кое-кто… – мать обмякла и уставилась куда-то в угол.

– Ну-у? А теперь что? Не можешь объяснить, что продолжение вышло? Где всё на порядок круче, чем в первой книге? Первую они хоть прочитали, пенсионеры твои? Или у них уже мозги от старости расплавились?

– Гордончик…

– Что, Гордончик? Что, Гордончик? Если ты не в состоянии даже книгу продать, не мешай мне работать над имиджем. Они должны понять, что к ним пришёл гений. С первого взгляда, понимаешь? Они всяким бездарям гонорары платят, а я вынужден ночами тачки таскать. Это справедливо, по-твоему?

– Да что ж я могу сделать, – мать поджала губы, – я, вот, вчера Гастонычу говорю: купи книжку, хорошая. А он мне: а в этой тоже запятые как зря расставлены?

– Что-о-о-о? – Гордон едва трубку не выронил. – Он с ума спятил, дурак старый? Кому вообще нужны те запятые? Сюжет! Сюжет – главное. Он догадался, кто убийца? Он вообще хоть что-нибудь в замысле понял? Кретин. Запятые ему не нравятся. Да я ему все зубы пересчитаю, когда встречу.

Гордон вскочил, пнул в сердцах табурет и бросился вон из кухни.

– Гордончик… Кофе… – понёсся в спину скулёж.

Гордон закрылся в комнате и гневно вышагивал из угла в угол. Запятые им не нравятся. Что они вообще понимают? Для запятых корректоры существуют и редакторы, а дело гениев – скользить за полётом мысли. Творить. Писать о высоком. За-пя-тые… Он с трудом сдержался, чтобы не сплюнуть на пол.

– Гордончик, у тебя всё хорошо? – мать скулила за дверью.

– Отстань от меня. Всё прекрасно!

Задолбала. Как же она задолбала. Гордон Маслёнов мечтал о времени, когда станет богатым и знаменитым. Однажды издательства выстроятся в очередь за его рукописями, однажды его труд оплатят по достоинству, и тогда он купит большой особняк, наймёт прислугу, чтобы готовила-убирала-стирала, и наконец сможет работать в тишине. В достойных гения условиях.

Котёнок, чёрт знает как просочившийся в комнату, взметнулся на настенный ковёр, оттуда плюхнулся на кровать и зарылся в подушки.

– Развела живности, дура старая! – зарычал Гордон.

За дверью красноречиво всхлипнули.

Гордон распахнул окно, высунулся и затянулся трубкой. Иногда он завидовал младшему брату. Свалил на съемную хату и не выслушивает каждый день этих сюсюканий с причитаниями. Он бы и сам ушёл, оцени хоть один издатель его талант. К слову, о брате…

Гордон резко выпрямился.

Как же он раньше об этом не подумал?

* * *

– Тяжела участь гениев! – Гигант Мысли развалился на диване, разметав полы серого плаща, Грегори и Горочке достались места на стульях. – Наша участь оставаться непонятыми и непризнанными. И раз уж ты, Грегори, теперь с нами, включайся в работу. Надо придумать, как доказать всему миру, что наш владетель – гений.

Грегори почесал междуусие и оглядел тараканов.

– Серьёзная задачка. Насколько я понял, Горочка – типичный маменькин сынок. А твоя функция…

– Внушать владетелю, что он – гений!

– Хм. Но это же не всегда полезно.

– Что-о? – серый таракан вскинулся на кровати. – Я – Гигант Мысли! Я – одна сплошная польза!

– Хорошо. Внушил ты владетелю, что – гений. И чего он в результате добился?

Гений Мысли поник, потеребил полу плаща.

– Добьёшься тут, когда вокруг одна серость. Только и знают, что критиковать и с советами дурацкими лезть!

– И что же советуют?

– Да ерунду всякую! Недостойную гения. Я её даже не слушаю.

– А может, стоило бы? Я понимаю, что ты Гигант Мысли и всякое такое, но вот я, к примеру, курительный таракан. По идее, я должен только и делать, что внушать владетелю желание курить. Но когда мой самый первый владетель слёг с сердечной хворью, я ушёл из его сознания.

– И бродишь теперь как неприкаянный по межсознанию! – хихикнул Горочка. – Очень умно.

– Видишь ли, если бы мой владетель умер от никотина, я бы всё равно без дома остался…

– Постой, постой, – Гигант Мысли подался вперёд, – да ты никак мне на дверь указать пытаешься?

– Что ты! Совсем нет. Я лишь хочу сказать, что иногда нашему брату надо чуть-чуть отойти в сторонку. Был у меня один знакомый таракан – он именно так и поступил, когда его владетель оказался в трудном положении.

– А теперь ты мне указываешь на плинтус?! – Гигант Мысли вскочил, расправил плащ и серой тучей двинулся на Грегори. – Да я тебя щас самого! Под плинтус! Или – куда поглубже…

– Под плинтусом курить неудобно. И несолидно. Владелец наш будет глупо выглядеть, – Грегори не шелохнулся. – Ты мне вот что скажи. Ты сам-то уверен, что наш владетель – гений?

– А какая разница? Моё дело внушать, а не анализировать. А ты всё-таки задаёшь много неудобных вопросов, – Гигант Мысли прищурился. – Сдаётся мне, Великое Сознание что-то напутало с моим заказом…

Грегори вздохнул, но предпочёл промолчать. К столь скорому возвращению в межсознанье он был не готов.

* * *

– Слышь, брателло, ты ведь в какой-то газетёнке работаешь, верно?

В трубке повисла пауза.

– В журнале «Под микроскопом».

– Зашибись. А напиши про меня статью, а? У меня уже вторая книжка вышла. Напиши рецензию или там обзор моего творчества сделай.

Вторая пауза тянулась дольше первой.

– Послушай, я отвечаю за рубрику «Жизнь города»…

– Супер! Напиши о том, что в нашем городе живёт гениальный писатель – Гордон Маслёнов. А давай я тебе интервью дам, а? Хошь, к тебе в редакцию приеду, где вы там сидите? Книг привезу, подарок сделаю журналу вашему. Пусть читают. Я, между прочим, трубку курительную купил. Теперь, знаешь, как солидно выгляжу? У вас фотограф есть? Сфоткаете меня для интервью с трубой.

– Послушай, – на этот раз брат ответил мгновенно, – я не могу ставить в номер всё, что мне вздумается. Я должен обсудить твоё предложение с главным редактором, и если она утвердит…

– Так обсуди. Скажи, что крутой писатель даёт интервью вашему журнальчику. Не. Не так. Скажи, что сам Гордон Маслёнов, автор крутых детективных романов, готов дать интервью. Время нашёл. И книжку дарит. Даже две. К ней что, каждый день с такими предложениями приходят? Может, меня даже на обложку вынесут.

– Это вряд ли.

– Да ты поговори сначала! Шутник.

– Хорошо. Меня главред вызывает.

– О, вперёд. Скажи, что гордость нашего города…

– Я понял.

– Или я сам могу с ней побазарить.

– До связи.

Гордон Маслёнов радостно потирал ладони. Конечно же, ему нужно засветиться в прессе. Пусть для начала всего лишь в рубрике о жизни города, как городская достопримечательность, хе-хе. Но потом его заметят, станут приглашать в другие издания – по-настоящему солидные. Надо будет обязательно дать ссылку на свой Фэйсбук. У него там уже есть пара поклонников, не далее как сегодня один написал: «Пеши есчо». Но после интервью их станет больше. Намного больше!

Кстати. Нужно сообщить о предстоящем интервью. Гордон бросился к компьютеру, вошёл на свою страницу и возбуждённо застучал по клавишам.

– Гордончик, это Гошка звонил? Он придёт ужинать сегодня? Я борща наварила, звала его.

– Не знаю, мать, не до борщей нам. Я звездой журнала стану!

– О, как. Ну, ты иди поешь перед работой. А то на голодный желудок много тачек не укатишь.

– Ничего ты, мать, не понимаешь. Тебе лишь бы жрать, – скривился Гордон, запостил сообщение о будущем интервью, после чего всё же поплёлся на кухню.

* * *

Грегори уныло топтался у входа в родственное сознание.

С одной стороны, ему давно хотелось посмотреть, кто обитает в голове у брата Гордона – ещё со времён, когда он жил со стариком Гастонычем. С другой стороны, задание, с которым его в эту голову послали, было не из приятных.

– Пойди и убеди этих неразумных насекомых склонить владетеля на нашу сторону! Меня они совсем слушать не желают. А ты солидный, с трубкой.

Грегори вздохнул.

Он прекрасно понимал, почему тараканы брата «совсем слушать не желают» Гиганта Мысли, но снова остаться без дома тоже не хотел. Поэтому постучал в дверь.

Ему открыл юный таракан с ромашкой в петлице пиджака баклажанного цвета. За его спиной, на кровати виднелся другой таракан – солидный, с газетой в руках.

– Гоша, к нам гости, – обернулся на него юный.

«Странно, – подумал Грегори, заходя в квартиру, – почему один молодой совсем, а второй…» Он пригляделся к Гоше и понял, что тот тоже весьма юн, просто… вид на себя такой напускает, что ли? Смотришь и веришь: перед тобой не мальчик зеленый, а муж солидный и уважаемый! Что ж, разъясним со временем, тот ли он, кем казаться старается?

– С чем пожаловали? – спросил между тем Гоша.

Юный представился Жоржиком и тоже уселся на диван.

– Кхм. Я из сознания брата вашего владетеля…

– Это я вижу.

– Я, конечно, очень извиняюсь за беспокойство, – Грегори теребил в руколапах шляпу. – Но я здесь не по своей воле. Они хотят… То есть – мы хотим… Нам нужна ваша помощь – нужно, чтобы вы повлияли на своего владетеля. Чтобы он непременно сделал интервью с нашим владетелем.

Тараканы переглянулись.

– Видишь ли, – осторожно начал Жоржик, – я бы с радостью, но я – таракан, отвечающий за романтическое настроение владетеля. А в книгах вашего Гордона ни капли романтики. Только грязь, кровь и извращения.

– Ну а я, – скрестил усы Гоша, – тебе тем более не помощник.

Грегори посмотрел на него вопросительно, и таракан нехотя продолжил.

– Вы хотите, чтобы вашего владетеля представили, как некую городскую знаменитость, а мой Георгий слишком любит родной город, чтобы расхваливать абсолютную бездарность. Пусть даже эта бездарность – его брат. Его книги – скорее, позор городу!

Грегори опустил усы.

– Да я всё это понимаю. И даже пытался объяснить Гиганту Мысли, а он в ответ грозил из дома вышвырнуть. Можно я у вас покурю, а?

Грегори с надеждой достал трубку.

– Только на балконе! – вскинулся Гоша. – И с раскрытыми окнами. Наш владелец – некурящий.

Грегори поблагодарил и пошёл на балкон, усы его беспомощно болтались по спине.

– Из дома вышвырнуть, говоришь? – пробормотал ему вслед Жоржик. – Пожалуй, в помощи брату, даже бездарному, тоже есть некая романтика. Наш владетель сомневается, стоит ли вообще говорить со своей главной на эту тему. Я попробую склонить его в сторону разговора. Это всё, что я могу для тебя сделать.

* * *

Гордон Маслёнов едва дождался, пока закончится смена.

Как же ему надоел этот цех. Эта сраная машина по производству пластиковых бутылок – шумит и шумит без конца. А ты – только и знай, что катай тачку с пластами бутылок. Одну оттащишь, вернёшься – уже другую загрузили. И так до утра. А если девки на конвейере затормозят, не успеют вовремя собрать вылетающие из машины бутылки – совсем абзац наступает. Их потом вообще не разгребёшь, ещё и его припахивают – помоги, мол, а то сейчас засыплемся. А кто вам, курицам, виноват, что глазами хлопали?

Приходится помогать, директор не станет разбираться, кто неправ был.

Вот и сегодня, разгрёб кучу полторалитровых баклажек, выстроил в квадрат десять на десять, упаковал в полиэтилен, закинул на тачку. Потом ещё один такой же «квадрат», и ещё, ещё – потом сам же это и поволок на склад. Пока вернулся – девки остальное разгребли и новую тележку загрузили.

Гордон пялился на ненавистные бутылки, а в голове уже выстраивался сюжет – сотни универсальных солдат в прозрачных костюмах с эффектом невидимости шеренгами маршируют на одинокого гениального сыщика… И шумит за спинами их адская машина смерти… Гениально же! Записать бы куда-нибудь, пока не забыл. Но надо катить новую тачку.

Хорошо, хоть потом эта сраная машина – не адова, а та, что бутылки выплёвывает – заглохла. Устроена она так, что останавливать её нельзя, разве что сама поломается. И тогда – наконец перерыв. На десять, двадцать, тридцать минут – пока механики её снова не запустят. Сегодня вообще повезло – часа два возились.

Гордон прилёг на мешки с бракованными бутылками да и заснул. И снились ему марширующие солдаты, свирепые, но почему-то хрупкие и малоустойчивые, а сыщик и вовсе парил над ними воздушным шариком… Проснулся великий писатель от хохота: «Спящий гений! Не изволите ли оттащить мешок, ваше гениальшество?» – ещё и в бок ткнули. Сволочи. Сброд чернорабочий. Только и знают, что ржать: «Когда же мы твои миллионы увидим?» С какого перепугу вы должны их видеть? Кому-кому, а вам уж точно из моих гонораров ничего не перепадёт.

Как же хочется наконец послать к чертям и этот цех, и эти тачки, и этот сброд весь. Он представил, как однажды проедет на собственном авто мимо постылого бутылочного завода с длинноногой цыпочкой, остановится покурить как раз, когда пересменка – тут-то у них глаза на лоб и повылазят.

Но для этого нужно, чтобы о нём хотя бы узнали.

Гордон сплюнул на ходу, торопясь домой.

Всё всегда приходится делать самому. Сначала его бездарный брат неделю тянул, прежде чем поговорить с главным редактором, а потом нагородил ей какой-то ерунды, что она так и не поняла всей важности интервью с гениальным, хоть и неизвестным пока писателем.

Дома он наспех принял душ, переоделся в чистое и солидное и помчался в редакцию «Под микроскопом».

В офис вошёл так стремительно, что никто не осмелился его остановить. Спросил, как ему увидеть Тамару Гавринскую, темноволосая барышня указала на лестницу, ведущую на второй этаж кабинета. Умно. Начальник должен возвышаться. Брательник говорил с кем-то по телефону, потому не сразу его заметил. Увидел, лишь когда Гордон уже поднимался по лестнице, вытянул и без того тупое лицо, но было поздно. Гордон Маслёнов шагнул в кабинет главреда.

Надменная дама с короткой стрижкой на светлых волосах и в очках с дорогой оправой подняла взгляд. На её столе ароматно дымилась чашка кофе.

– Добрый день, уважаемая Тамара Александровна, – Гордон старался, чтобы голос звучал уважительно, но без перебора. – Вы обо мне слышали, но, боюсь, вам представили меня в неверном свете. Я – Гордон Маслёнов. Кстати, от кофе я бы тоже не отказался.

И, не дожидаясь приглашения, плюхнулся в кресло напротив главреда. Тамара Гавринская сверкнула глазами и выпрямила спину. Реплику про кофе, похоже, проигнорировала.

– Я хочу подарить вам свои книги. Уверен, когда вы их прочтёте, и сами захотите интервью со мной. Но я даю вам шанс сыграть на опережение – подумайте, вы будете первой, кто откроет будущего автора бестселлера. Когда я стану знаменитым, журналисты передерутся за право первыми написать обо мне, а вы можете стать первой уже сейчас.

– Знаете, вы правы, – медленно проговорила Тамара Гавринская и поправила очки. – Ваш брат представил вас в неверном свете. В его описании вы выглядели более приличным человеком.

Гордон Маслёнов на секунду запнулся.

– Если на то пошло, уважаемая Тамара Александровна, то ни один гений не отличался приятным характером. Вы почитайте мои книги, а потом вернёмся к разговору. Но имейте в виду, пока дочитаете, я успею дать интервью парочке ваших конкурентов. Я к вам-то пришёл лишь из любви к братишке, хе-хе.

– Что ж, успехов с моими конкурентами, – на лице Гавринской не дрогнул ни один мускул.

Ну и стерва. Надо будет приударить за ней, когда перестанет выделываться. Он вздохнул, с трудом удерживая остатки спокойствия.

– Как скажете, дорогая Тамара Александровна. Но, должен заметить, что судить о книге, которую не читали, недостойно умного человека.

– Я читала, – отчеканила Гавринская. – Одну. Ваш брат подарил. Я даже заставила себя дочитать её до конца. У вас шаблонные персонажи, обрывочные сюжетные линии, неживые диалоги и жуткие орфографические ошибки. Впрочем, всё это компенсируется обилием чернухи.

Она презрительно усмехнулась.

– А теперь прошу извинить, мне нужно работать.

– Ах ты, тварь! Да что ты… – Гордон подался вперёд, но в плечи вцепились чьи-то руки.

Брат.

Под дверью стоял, что ли?

– Мне вызвать охрану, или сами справитесь? – спросила у брата Гавринская.

– Справлюсь, – пропыхтел за спиной Гоша. – Гордон, уходим.

– Руки убрал, – дёрнулся Гордон. – Провалитесь вы все, я сам уйду. Вы ещё локти кусать себе будете.

Великий писатель вырвался из хватки и бросился вниз по лестнице.

Брат устремился за ним. Через десять минут они сидели в кафешке напротив редакции, Гордон мрачно пялился в чашку с кофе.

– Ну и на суку ты работаешь, – процедил он.

– Может, уже и не работаю… После твоей выходки.

– Она мне просто завидует. Сама сидит в жалкой газетёнке, а я книги пишу. Я – талант, а она – ремесленник.

– Я, наверное, пожалею о своих словах, но всё же скажу… У тебя, несомненно, есть талант к писательству. Но талант – это ещё не всё. Талант – это лишь три процента успеха, остальное – тяжёлая работа. Знаешь, сколько статей мне отправили на доработку, прежде чем начали принимать без замечаний?

– Пф. Сравнил. Статьи.

– А с книгой ещё сложнее. Ты бы почитал умную литературу, изучил бы, как текст строится, экспозиция, там, завязка… Предшественников своих бы почитал – классику детективов. Да и просто – классику.

– Это всё для бездарей! Пусть они тратят время на всякую чушь. А мне творить надо. Ничего-ничего, ни одного гения не признали при жизни. Умру – плакать будете.

Брат протяжно вздохнул. Что с него взять?

* * *

Грегори проснулся от пронзительного вопля.

– Сейчас я ей! – заорал Гигант Мысли и бросился прочь.

– Куда он? – сонно моргнул Грегори на Горочку.

– В сознание начальницы газетёнки. Она только что оскорбила владетеля.

– О, нет, – застонал Грегори, выпутываясь из одеяла и отчаянно принюхиваясь к недавним событиям.

Только очередной ссоры с Томой-Гавк ему не хватало. После этого она точно его в игнор поставит. Грегори пригладил усы и бросился к двери, однако выйти не успел.

Вернулся Гигант Мысли. Плащ его покрылся инеем, а сам он выглядел обескураженным и непривычно поникшим.

– Ох и ледник у неё, чуть не околел за две минуты, – пробормотал таракан, оглядывая себя. – Как она сама там живёт? Не понимаю.

– Вижу, разговор прошёл спокойно? – спросил Грегори.

– Да какой разговор, – Гигант Мысли опустился на стул, с усов закапала вода. – Она меня едва увидела и как давай ржать: «Ха, ха, ха, серый гений!» Не ожидал такого всплеска от столь ледяной особы.

Грегори и Горочка молча ждали продолжения.

– Что вы на меня уставились? Я же и вправду серый!

– Только сейчас заметил? – бросил Грегори.

– Я не был таким. Точно помню – не был. Знаешь, ты прав. Наш владетель – не гений. Внушать уверенность в своей гениальности можно лишь тем, кто этому соответствует. Хоть немножко.

Он поднялся, отряхнул капли воды с плаща.

– Я, пожалуй, пойду. Не одному же тебе по межсознанию шляться. Авось найду кого-нибудь достойного. Нет, нет, молчите. Не надо слов сожаления. Вы меня не остановите.

И шагнул за дверь.

Горочка с Грегори выдохнули с облегчением.

– Никогда его не любил! – заявил Горочка. – Из-за него наш владетель только мать расстраивал. К слову, твоя трубка её тоже не радует, – таракан из-под доски зыркнул на Грегори.

– Не переживай. Я тоже пойду. Думаю, я свой «заказ» уже выполнил.

* * *

– Сыночка, ты чего грустный такой? Кто тебя обидел?

– Знаешь, мать, я тут подумал… – Гордон уныло помешивал гороховый суп. – По-моему, писательство всё-таки не моё.

– Ой, да что ты?

– Я с Гошей говорил сегодня. Едва не поссорились. А потом вдруг зашёл в магазин и по его совету купил пару книг по литературоведению. И понял, что не могу я так – загонять свой талант в какие-то схемы и стандарты.

– Ой, сыночек, да не слушай ты Гошку. Разве он что-то путное скажет?

– Нет, мама. Книги – это не моё. Посмотри, чего я добился? Только на тебе срывался постоянно. Не буду я больше писать. Критиком стану! У меня теперь книжки умные есть, я знаю, как надо – я им расскажу!

– Вот и хорошо, сыночка. Лишь бы тебе хорошо было. Компотику налить?

Гордон радостно закивал. Кажется, жизнь налаживалась.

Шаг восьмой

Есть такая странность…

Прежде чем пуститься в путь, Грегори решил заглянуть в сознание к Георгию Маслёнову. Хотелось извиниться и выяснить, не уволили ли журналиста? Всё-таки, это с его подачи Жоржик подбил владетеля поговорить с начальницей.

Жоржик с Гошей встретили его приветливо.

– Слышали, ты избавил сознание брата от одного вредного насекомого?

– Не то, чтобы я… Скорее, оно самоликвидировалось. Но второе – осталось. Потому я снова в поисках жилья.

– Так оставайся у нас, а? – неожиданно воскликнул Жоржик. – Что скажешь, Гоша? У нас ведь на балконе кровать пустует, уже давно.

– А почему бы и нет, – Гоша задумчиво его оглядывал. – Ты нам вполне симпатичен.

– Честно говоря, мне тоже у вас нравится. Но вы же говорили, что ваш владетель не курит. К слову, его не уволили?

– Не уволили. И, похоже, что курить он скоро начнёт.

* * *

– Что вы здесь понаписывали?

Ледяной голос главреда пригвоздил молодого журналиста, Георгия Маслёнова, к полу.

– Это… Интервью с директором детского дома. Тамара Александровна, что не так? Вы же сами хотели…

Тамара Александровна посмотрела на него поверх дорогих очков, поправила выбившуюся из прически светлую прядь. Затем поднесла к глазам распечатанное интервью.

– Компания «Карамельный фонтан», которая организовала акцию по сбору тёплой одежды для детдомовцев, на деле провела эту акцию всего три дня вместо обещанных двадцати, а затем устроила в благотворительном павильоне платные мероприятия для городских детей. Звонкий смех звучал на главной площади города, но не в детских домах – собранных за три жалких дня вещей хватило далеко не всем…

Главред снова подняла взгляд на Георгия. Тот пожал плечами.

– Это правда. Я сам ездил на площадь в тот павильон. С мешком теплых вещей, между прочим.

– Знаю, – отчеканила Тамара Александровна, – прочитала.

Журналист кивнул. Поездку свою он описал красочно. Особенно момент, когда он, не найдя на площади и намека на благотворительность и окоченев от раннего декабрьского мороза, безуспешно пытался дозвониться до «Карамельного фонтана».

– Вот что я вам скажу, молодой человек. Компания «Карамельный фонтан» – крупнейший наш рекламодатель. Кормилец, понимаете? Одна рекламная полоса отбивает месячную зарплату – вашу, мою и всех наших коллег. Я доступно объясняю?

Георгий кивнул.

– Вполне. Но, послушайте, я не один был в их павильоне, если напишу, что всё прекрасно, нас уличат во лжи, да и дети…

– Значит, напишите так, чтобы не уличили. Исправленная статья нужна мне к концу дня. Её ещё заверять у «Карамельного фонтана». Что вы на меня так смотрите? – она горько улыбнулась, и на короткий миг слетела прочь маска ледяной королевы. – Он деньги издательству приносит. А если сорвётся, перед руководством мне отвечать. Да и вам мало не покажется.

– Я понимаю, – Георгий отвёл взгляд.

– Да, и ещё, – вздохнула главред. – За статью вы получите двойной гонорар. А теперь, идите. У вас вдобавок ещё два материала не сдано. И что это за запах? Вы курите?

Георгий вышел из кабинета молча. О гонораре сейчас беспокоился меньше всего… Но спорить не стал. Ещё свежа была в памяти выходка братца, и снова злить начальницу не хотелось. А вот чего отчаянно хотелось в последние дни – так это сигарет. Он никогда не курил, так, баловался в старшей школе, и сейчас сам себе удивлялся – откуда такая тяга к никотину? Перед глазами вдруг всплыл образ брата с трубкой в зубах. Для солидности, говорит, купил. Смешно.

И ещё смешнее от того, что самому снова жутко захотелось затянуться. Именно трубкой.

* * *

– Отдохнуть бы, – мечтательно протянул Грегори, вытягивая ноголапы на балконной кровати. – Отоспаться.

Из кармана выпала трубка, Грегори попытался поднять её и понял, насколько устал за последнее время – трубка вновь выскользнула из непослушных пальцев.

– Курить только здесь, на балконе! – напомнил Гоша.

– И отсыпаться можешь сколько угодно, – добавил Жоржик, он стоял на пороге балкона и вертел в руколапах большой букет полевых цветов. – Это тебя наш гений так утомил?

– Не только. Я, перед тем как к нему попасть, две недели гулял по межсознанью.

Тараканы переглянулись. Две недели без человеческого сознания для их брата смерти подобны! В глазах блеснуло сочувствие и уважение.

– Хочешь, тебе на балконе поставим? – Жоржик кивнул на букет.

– Романтик ты наш, – фыркнул Гоша. – Дитё малое.

– Я, Гоша, как раз таракан своих лет. Это ты – словно дед старый.

– Да, букет на балконе – это прекрасно, – сонно пробормотал Грегори. – Буду спать и нюхать.

Он повернулся на бок и мгновенно отключился.

Но отдохнуть усталому путнику не дали. Долгожданный сон очень скоро прогнали жалобные поскуливания. Таракан протёр глаза, выполз в комнату и увидел душераздирающую картину – Гоша сидел на диване, запрокинув голову к потолку, обхватив себя всеми шестью лапами, и жалобно завывал. Жоржик бегал вокруг него, тряся усами и лопоча слова утешения, но сделать ничего не мог.

– Что стряслось у вас?! – рявкнул Грегори, да так, что оба на миг застыли и умолкли.

– Владетеля нашего ломает, – Жоржик покосился на товарища. – Тяжело человеку жить с таким, как…

– Ой, несчастный я тарака-а-ан, – вновь заскулил Гоша, – ой, зачем я на свет уроди-и-ился…

– Стоп! Давайте по порядку. Ты у нас типа Ромео, а собрат твой – кто? Я из прошлого разговора толком и не понял…

– Да как тебе сказать. Большой любитель родной земли он.

– Родину свою люблю. И владетель мой любит! И детей он любит. А сейчас сидит – и душу наизнанку выворачивает. И свою, и мою. Ой, как же бо-о-ольно-о-о-о.

– Любит родину и детей, – пробормотал Грегори, оглядываясь. – А где же третий?

– Кто?

– Ну, детолюб.

– Что ты, – рассмеялся Жоржик, – разве же любовь к детям – это странность?

– А к родине, значит… Кхм-кхм, – Грегори поскрёб затылок. – Весело у вас.

Спустя полчаса он не без труда собрал воедино картинку. Владетель их сразу после университета устроился в журнал «Под микроскопом», в рубрику «Жизнь города». Социальную тематику выбрал, наивно веря в пресловутую «четвёртую власть», и вот уже полгода как усиленно старается повлиять своими статьями хоть на что-нибудь в этой стране. Или – хотя бы в родном Киеве. Пока получается не очень. Статьей о детдомовской акции Георгий безумно гордился, а теперь вынужден «превращать её в дерьмо собачье, вырезая каждое слово, будто ножом по яйцам».

– Не совсем понял последней фразы, – медленно проговорил Грегори. – Но, кажется, я знаю, что делать. Статью мы, конечно, не спасём, но души ваши немного подлечим.

* * *

– Та не парься ты, Жорка! – Серёга, университетский товарищ, хлопнул по плечу. – Бери с меня пример! Почему, думаешь, я на «знаменитостей» пошел? Потому что эти сраные звездульки на интервью пальцы гнут и пургу городят, но от их пурги никому ни горячо, ни холодно. Пипл хавает, мочится кипятком на фотки – и прекрасно. Пипл опускается ниже плинтуса, и я иду за ним, и не я один, потому что за это платят. И душу при этом не вынимают. А на твоей «социалке»… Кстати, о нашей общей статье. Думаю, её тебе тоже не дадут опубликовать. Так что, плюнь, наверное. Мы всем домом подписи собрали, в горисполком отнесли, думаю, обойдётся.

– Нет уж! Из-за одной зарубленной статьи я лапки не сложу. И тем более, не позволю, чтобы развалили дом моего друга.

– Борец ты наш за справедливость… Я тебе тоже как друг скажу: бросай ты свою социалку. Всё равно правду не сможешь писать, а только то, что продиктуют мешки с баблом.

Он отхлебнул пива, грохнул кружкой о хлипкий стол холодной забегаловки.

– К слову, о бабле! Смотри – есть и светлый момент. Двойной гонорар! Пропьём его с размахом, а?

– Нет. Не пропьём.

– Да шучу я. Сам пропьёшь. Или купишь себе что-нибудь.

– Не куплю, – он посмотрел за окно, за грязным стеклом кружились снежинки, невысокий мужчина тащил огромную ёлку, двое детишек весело носились рядом. – В детский дом отнесу. Хоть так заглажу… Директор, Евгения Михайловна, ведь на мою статью рассчитывала…

Сказал, и сразу легче на душе стало.

В детский дом поехал под Киевом, не дожидаясь гонорара – хотел объяснить всё до выхода статьи. По дороге пришлось заскочить на презентацию продукции хлебзавода «Пампушка». Георгий жевал кусочки хлеба с сыром, сладкие булочки с изюмом, корицей и прочим, запивал горячим чаем и не чувствовал вкуса. Все мысли были в детдоме. Хорошо Гавринской, она честь спонсора отстояла и довольна. А ему – людям в глаза смотреть.

– Понравилось вам? – пухлая тётечка средних лет схватила за руку у самого порога.

А он, наивный, думал, что незаметно ускользнул.

– Да, очень, – кивок, улыбка. – Спасибо. Мне уже пора.

– Постойте ровно три секундочки! – запищала тётечка. – Нельзя же уходить с пустыми ручками. Что вам больше всего у нас понравилось?

Георгий лихорадочно вспоминал, чем же его угощали?

– Э-э-э… Булочки с этой… с корицей! Я их люблю.

– Вот и славненько! Вот и замечательно! – тётенька метнулась к столу, заваленному всевозможными хлебами, и через миг вернулась с пакетом в руках. – Держите! Вы же напишете, что наш хлебзаводик – самый лучший в городе?

– Именно так и напишем. Хлебзаводик.

– Ждем с нетерпеньицем материальчик. Хорошего вам денёчка. До свиданьица!

И упорхнула. Георгий заглянул в пакет. Десяток свежих булок пахнули в лицо корицей. Отлично. Будет, чем сирот угостить…

Евгения Михайловна, высокая женщина с гордой сединой, встретила его радушно. Но по мере того, как журналист говорил, становилась всё мрачнее. Углублялась складочка на лбу, таял блеск в глазах.

– Понятно, – наконец сказала она.

Встала, отвернулась к окну.

Разговор окончен, стало быть. И неважно, как сам журналист болеет душой и за статью, и за сирот, и за страну, в которой эти сироты оказались если не на последнем месте, то где-то около. Для директора детдома – он чужак, обманщик, как и все остальные.

И вдруг – что-то изменилось. Женщина у окна приподняла голову, расправила плечи, прислушалась к чему-то…

* * *

– Эй, Жоржик! Жорж, где тебя носит? – под недоумённые взгляды таракана-патриота Грегори метался по квартире, заглядывал во все кладовки, под кровать, под стол, за батарею и даже в вазу. После чего внимательно исследовал сложную конструкцию из цветов, свисавших с люстры до пола, но и там не обнаружил романтика.

– В дружественных сознаниях он бродит. Новые разновидности флоры разыскивает, – объяснил Гоша.

– А чтоб его…

– Не скажи. К счастью, он там же где-то и свои букеты оставляет на хранение, иначе – представляешь, во что бы квартира превратилась?

Грегори попытался представить, но в это время пропажа материализовалась на пороге.

– О! – Грегори бросился к Жоржику. – Хватай цветы и дуй за мной!

– Куда? – таракан моргнул на Грегори.

– Владетеля выручать! Вы же, молодёжь, нигде сами не справитесь. Бегом, пошли.

– Цветов-то каких брать?

– Самых лучших! К Даме идём.

Дама, что встретила их на пороге строгой черно-белой комнаты, напомнила Грегори знакомую из прошлой жизни – Леди Т, если бы та постарела и выцвела. Именовала себя хозяйка Мадам Эжени, гостей встретила сухо, но когда Жоржик вручил ей букет из роз, лилий, орхидей и дивной серебристой травы, при этом раскланялся, да уместный комплимент ввернул, слегка смягчилась и разрешила войти.

– Зачем пришли? – спросила надменно. – Мало того, что ваш прохвост мою владетельницу расстроил, так еще и вы… пожаловали. И – это что? У меня не курят!

– Не прохвост он! – Грегори быстро спрятал трубку. – Он очень добрый юноша. Детей любит, да что я вам рассказываю – покажу лучше.

* * *

Евгения Михайловна, женщина бездетная и в тоже время – мать многих детей. Много лет назад, в суровые девяностые, отчаявшись родить ребенка, она решила посвятить себя сиротам. Открыла на базе больницы родного городка группу социальной защиты для брошенных деток, со временем группа разрослась, Евгения Михайловна добилась для воспитанников отдельного помещения и статуса детского дома. В родном горсовете пороги оббивала и в столицу ездила, пока все бумаги не утрясла. Тогда о ней статьи писали, чуть ли не героиней объявляли, а теперь с каждым годом усиливается ощущение ненужности – нет, детям, разумеется, она нужна, но сами дети?.. Сейчас зима, батареи в приюте еле теплые, малютки часто простуживаются, а на лекарства денег не хватает, их вообще ни на что не хватает. Волонтёры стараются, но всё равно остаётся много не заткнутых дыр. Дети – будущее страны. Но если государство вытирает о своё же будущее ноги, каким оно станет?

А те, кто могут реально помочь, только и делают, что пиарятся за счёт чужой беды да статейки лживые пишут. Женщина поморщилась. Этот журналюга ещё здесь? Выставить. Пусть убирается. И вдруг слегка закружилась голова и будто наяву встала картинка перед глазами: молодой журналист перед чопорной начальницей, спорит, доказывает, выходит прочь сам не свой, отчаянно борется с желанием закурить, а потом – разбить клавиатуру.

Евгения Михайловна мотнула головой. Привидится же. Или нет? Может зря она? Парнишка молодой, подневольный, но видно же – добрый, чистосердечный.

– Ладно, Гоша, – повернулась она к гостю. – Я понимаю, вы не виноваты. Иначе не пришли бы ко мне.

– Я… Послушайте, если я могу чем-нибудь помочь… Зарабатываю я немного, но… О! У меня же булки есть. Свежие. С презентации.

– Хотите сами отдать их детям?

* * *

– Это у тебя что – трубка? Счастье моё, с каких пор ты куришь?

– Да вот, захотелось. Сам не знаю… Но это же не сигареты пошлые, это – трубка!

– Понятно, – девушка тихо засмеялась, – такому романтику, как ты, сигареты не комильфо!

Они стояли на балконе съёмной квартиры Георгия – от матери с братом молодой журналист съехал, как только начал работать – и вслушивались в шорох снежинок. Наташа поёжилась.

– А мы еще долго будем снег слушать? Я замерзла, – она демонстративно чихнула и зашла в комнату, Георгий со вздохом отложил нераскуренную трубку и пошёл следом.

– А я сегодня с детьми познакомился. С группой дошколят. Булки им раздал, пожалел, что так мало принес. Надо было по дороге ещё купить. Знаешь, я боялся увидеть дикарят каких-то, дурак. Они самые обычные дети. Может, чуть более серьёзные. Старшие в школу ходят районную. Я решил, когда потеплеет, стану мальчишек футболу учить. И девчонок, которые захотят… А пока игровые занятия проводить буду, сегодня интернет прошерстил, много интересного по теме. Я к ним на выходные поеду. Хочешь, со мной?

Наташа неожиданно зло фыркнула.

– А когда я заикнулась о том, чтобы у нас был свой ребёнок, ты ответил: рано ещё!

– Но… Это же совсем другое. Нам действительно рано – я недавно универ закончил, ты ещё учишься. Сами, считай, дети.

– И что? Половина моих однокурсниц замужем! А две уже забеременели.

Георгий слегка опешил от такого поворота.

– Послушай, но… Свой ребенок и помощь детям-сиротам – это разные вещи. К семье я не готов, а помогать могу уже сейчас. Понимаешь, я верю, что нашу страну, наш мир можно сделать лучше…

– Таская детдомовцам булки с презентаций?

– Нет. И да. Булочка – это малая капля, но «что есть океан, как не множество капель»?

– Я не понимаю! По мне лучше родить своего ребенка и ему покупать сладости, с ним играть в футбол. Через пять, десять лет, думаешь, кто-нибудь из этих детдомовцев тебя вспомнит?

– Может, и не вспомнит. Но у них останется ощущение заботы и тепла. Ты поедешь со мной или нет?

– В субботу у меня занятия. А в воскресенье у Тани день рождения. Мы, между прочим, оба приглашены, – и добавила капризным тоном. – Там все с парнями будут!

Георгий решил, что начинать знакомство лучше с простых и весёлых вещей. Потому для первой встречи распечатал детские стихи и раздал подопечным.

– Сейчас мы поиграем в воробышка, который совершил удивительное путешествие. Прочитаем стих, а потом нарисуем его героев. Итак, я начинаю, а вы мне помогайте.

Он сделал хитрое лицо и продекламировал:

– «Где обедал воробей? – В зоопарке у зверей!» Машенька, что было дальше?

Белокурая девочка деловито вздохнула и зачитала, написанное на бумажке:

– Пообедал я сперва

За решёткою у льва.

Подкрепился у лисицы,

У моржа попил водицы[1].

– А зубатый крокодил чуть меня не проглотил! – закричал смуглый мальчуган, замахал руками, видимо, представляя себя тем самым воробышком, и, довольный, уставился на Георгия.

– Верно, – кивнул журналист. – Но мы потеряли середину истории. А её нам расскажет…

Георгий на миг запнулся. Второе четверостишье должен был читать мальчик, который представлялся не иначе, как Гаврик. «Гаврила он», – объяснила нянечка. И вздохнула.

– Гаврила зачитает.

– Не хочу, – ответил мальчишка с пронзительными зелёными глазами. – Скучные стихи. Я лучше песню спою.

И затянул тонким голосом.

– От улыбки лопнул бегемот, Обезьяна подавилася бананом, Тёмный лес закрылся на ремонт, И улитку придавило чемоданом.

Дети захихикали, Георгий улыбнулся.

– Есть такая песня. Но в ней слова другие. Её мы тоже разучим, если хотите.

– И тогда наверняка мы напьёмся коньяка… – не угомонялся Гаврик.

– Стоп, стоп, стоп. Кто же тебя научил такому?

– Васька его учит, – пискнула белокурая Маша. – Взрослый мальчик из города.

– Из города… – пробормотал Георгий.

Дети тем временем расщебетались, став и правда похожими на стаю воробьёв, принялись обсуждать несчастную улитку, придавленную чемоданом, и отпускать реплики в адрес Васьки, который был чьим-то родственником, а потому часто захаживал в детдом. Георгий попытался вернуться к стихам, но… внимание рассеяно, контакт разрушен. Журналист растерянно смотрел по сторонам.

* * *

Грегори шагнул в широкую комнату без мебели и с крохотными окнами на высоких стенах и задумчиво посмотрел на беспорядочную стайку тараканят, грозящую испортить владетелю день. Те визжали, смеялись и скакали туда-сюда не хуже блох неразумных.

Попробовал окрикнуть – ноль внимания. Попытался ухватить пару тараканят за руко- (или ного-?) – лапку, но безуспешно.

Отчаявшись, он затянулся поглубже трубкой, и выдохнул на шумящую ораву облако дыма. После чего рявкнул:

– Ти-и-и-и-и-и-хо-о-о-о-о-о!

Тараканята застыли, уставились на него, не мигая.

– Чего расшумелись? – уже спокойно спросил он. – Вы тараканы или паразиты какие-то?

– Т-тараканы, – послышались неуверенные голоса.

– Вот и ведите себя соответственно. Слушайтесь старших. И владетелей своих в чувство приведите, если хотите, чтобы они людьми стали, а не… В общем, людьми, да, – и подумав, добавил. – А тому из вас, кто лучше всех себя вести будет, помогу, когда придет время, из повзрослевшего сознания не вывалиться.

Тараканята заинтересованно вытянулись в струнку, даже усы зазвенели.

– Всё, займитесь делом. Я ещё загляну. Бывайте.

И исчез в дверном проёме.

* * *

Дети вдруг умолкли. Все, как один, словно по команде. Машенька подошла к журналисту, дёрнула за рукав.

– Давайте играть в воробышка. Гаврик, пожалуйста, прочти, что было дальше?

Гаврила хоть и с неохотой, но взял свой листок…

– Извините меня, – он стоял на лестничном пролёте в тени, Георгий даже не заметил сразу. – Я не должен был сегодня…

– Всё в порядке, Гаврила, – журналист потрепал мальчика по плечу.

А тот хлюпнул носом.

– Эй. Ты чего? Ты что – плакать собрался? Я же сказал, всё…

– Они утром приезжали. Катюху усыновили… удочерили… – он отвёл глаза.

Георгий застыл. Надо было что-то сказать, подбодрить, но в голову не шло ни одного умного слова. Да и что говорят в таких случаях? Всяких банальностей мальчик, наверняка, и без него наслушался.

– Я не плачу, – тихо сказал Гаврила. – Мужчины не плачут, верно?

– Да, – охрипшим голосом ответил журналист. – То есть, нет. Если надо – можно и поплакать. Но лучше давай вот что сделаем. Ты подожди, а я схожу в магазин и куплю тебе вкусное… Что ты любишь?

– Вертолётики. У меня был когда-то…

– Э… Сейчас могу предложить тебе пирожное, а в следующий раз обязательно привезу вертолёт. Послезавтра с утра привезу, годится?

Мальчик молча кивнул.

На Танюхином дне рождения журчало пиво, хрустели сухарики и чипсы, смачно чавкалась пицца. Типичная студенческая вечеринка, Георгий побывал на десятках таких, но почему-то сейчас привычное веселье не радовало. Журналиста раздражало всё – лужа пива на столе, раздавленные на ковре чипсы, остывшая пицца, душная прокуренная комната, гогот Наташкиных и Танькиных дружков. И даже разговоры, которые ещё недавно сам охотно поддерживал.

– Наш препод такой урод! Приколи, не пустил меня…

– А у нас возле общаги новый клуб открылся. Крута-а-а-а…

– Я вчера дошёл до восьмого уровня! Мой герой теперь…

– Предки мне новогодний тур подогнали, а я их просил?

– А я своему волшебный меч купил. ХанА гоблинам.

– Вот мне из Германии пиво привезли! Настоящее! Здесь такого нет.

– И где же оно, твоё пиво?..

Георгий встал, проскользнул на балкон, с наслаждением вдохнул холодный воздух, посмотрел на подтаявший за день снег. Нехорошо, когда зимой снег тает, некрасиво. Он раскурил трубку. Выпустил первое колечко и вспомнил вчерашнюю прогулку с Гаврилой.

Мальчишка радостно, посреди детдомовского двора распаковал заварные пирожные, схватил одно, кусок обёртки упал на мокрый декабрьский асфальт, и что-то показалось журналисту неправильным.

– И зачем же ты обёртку на пол бросил? – спросил он неожиданно для самого себя.

Гаврила беспечно пожал плечами.

– Все бросают.

– А как ты думаешь, почему эти «все» потом живут, будто в свинюшнике?

– Я знаю, я знаю! Нам нянечка говорила! Мы все плохо живём, потому что правительство у нас плохое.

– Нет, Гаврик ты мой. Не правительство бросает бумажки на дорогу…

Мальчишка задумался на секунду и пошёл подбирать обёртку.

Георгий смотрел на празднующую компанию сквозь грязное окно. Мерзли ноги, но возвращаться в комнату не хотелось. В кармане джинсов загудел мобильник – Серёга.

– Друг, мы журнал купили с твоей статьей, – затараторил он сходу. – Весь дом её читает, все передают тебе благодарности! Ты теперь герой нашего двора, друг! Настоящий борец за справедливость.

– Брось, – фыркнул Георгий.

– Серьёзно, всё так чётко расписано. Профессионально, – и он принялся зачитывать: – «…стало известно, что возле нашего дома будет построен новый офисный центр. Казалось бы – подобными намерениями никого уже не удивишь. Но! Есть несколько нюансов. Дом стоит на насыпном грунте. То есть, на намывном речном песке. И чтобы этот песок никуда из-под здания не уплыл, его с одной стороны сдерживают уплотнение и зеленые насаждения, а с другой – подпорная стена. Так вот, строительная компания „Столичный одуванчик“ собирается возводить свой центр – читай: бурить, копать, вбивать – впритык к этой стене. На которой, как мы помним, держится весь наш дом…»

Георгий улыбнулся трубке.

– Да, я помню свою статью.

Помнил он и то, как пришёл к Серёге в гости и застал всю семью в расстроенных чувствах. Родители друга рассказали, что скоро вид из их окон превратится в сплошные строительные леса. А потом – в заднюю стену офисного центра. Мало того, что удовольствия масса, так ещё и небезопасно.

– А отец наш там яблоню высадил, – сказала напоследок Серёгина мама.

Георгий некоторое время вынюхивал, расспрашивал специалистов – что можно сделать? Три разных архитектора ему растолковали, что строить в этом месте вообще ничего нельзя, ибо с большой вероятностью всё закончится печально как для Серёгиного дома, так и для нового здания. Правда, подписывать статью своим именем ни один не позволил, поэтому материал оформили в виде анонимного читательского письма.

– Уж не знаю, поможет ли твоя публикация справиться с уродами из стройфирмы, но наш дом всё равно тебе благодарен!

– Не стОит. Работа у меня такая.

Из комнаты журналисту уже махала Наташа, всем своим видом выражая неудовольствие: «Куда так надолго запропастился?» А Георгий окончательно понял, что хочет сейчас находиться где угодно, только не на этой развесёлой пирушке.

– Гошенька, – запищала Наташа, стоило ему переступить порог комнаты, – а мы тут решили Новый год праздновать этой же компанией. Здорово, правда?

– М-м-м… Наверно. Слушай, мне пора. Я обещал Гавриле вертолётик купить, хочу по магазинам пройтись, пока не закрылись…

Он бочком отшагивал к прихожей.

– Что за глупости? Они допоздна работают. Гоша?!

– Хочешь, со мной пошли.

– Мы же пришли недавно. Таня обидится, если я сейчас уйду.

– Тогда оставайся. Я не против.

– Но я… я против. Тебе эти дети дороже меня! – она сердито топнула.

– Не передёргивай. Я же не обижаюсь, что ты не идёшь со мной, не говорю, что тебе твои друзья дороже меня?

Наташа задумалась. Её замешательства хватило Георгию, чтобы одеться.

Маршрутка из городка сломалась на полпути к Киеву, следующая приехала только через двадцать минут и тащилась с прытью полусонной улитки. В общем, на работу Георгий опоздал, за что был тут же оштрафован. Однако на этом неприятности понедельника не закончились. В кабинете главреда его ждали трое – маленький колобкообразный дядечка, высокий мужчина, похожий на батон и, собственно, Тамара Александровна. Лицо последней не предвещало ничего хорошего, лица первых двух, впрочем, тоже.

– А-а, вот и автор! – воскликнул дядечка.

А Тамара Александровна представила гостей – главный архитектор строительной компании «Столичный одуванчик», Константин Викторович, и её пиар-менеджер, Вадим.

– Что вы здесь понаписывали? – мрачно спросил Батон-Вадим.

А у Георгия возникло ощущение дежавю.

Между тем, ответить ему не дали. Дядечка с Батоном принялись сыпать возмущениями: мол, опорочили их, очернили, написали полную ерунду, не соответствующую никакой действительности, а у них – документы, всё по нормам, но не-е-ет, они, конечно, понимают, что журналист – ха-ха – ещё совсем молодой и неопытный, ему лапши навешали, он и доверился какому-то недоумку…

– Да! – воодушевлённо закричал дядечка. – Где этот ваш «инженер Николай», автор статьи? Почему не написал фамилию, регалии? Пусть придёт и поговорит с нами!

– Ага… – саркастически бросил Георгий.

– Да «липа» это всё, – процедил Батон. – Ясно же, нет никакого «инженера Николая».

– Ясно одно – наш юный друг по неопытности оступился, но исправится. Правда же? Сейчас напишем статью-опровержение…

– Я вам не «юный друг», – отрезал Георгий. – И не неопытный мальчишка. Я нескольких специалистов обошёл, прежде чем эту статью написал. И я уверен в каждом написанном там слове!

– Значит, так, дорогая Тамара Александровна. Вы, как я вижу, взрослая умная женщина, уговорите своего юного сотрудника не делать глупостей. А нас дела ждут. Мы же – ждём статью с опровержением. Наши специалисты в любую минуту дадут всю необходимую информацию по этому строительству. Я сам готов дать интервью.

– Мы это учтём, – бесцветным голосом ответила Тамара Александровна.

Гости поднялись и двинулись к дверям.

– Всего хорошего, – проговорила им вслед главред. – А вы, Георгий, останьтесь.

Журналист поёжился. В кабинете шефини он всегда чувствовал себя зябко. И дело не в вечно включённом кондиционере…

* * *

Выспавшись и приняв душ, тараканы встали на зарядку. Для Грегори такой распорядок дня – долго спать, быстро взбодриться – был нов, но в целом приемлем. Включили они бодрую музыку, заняли позиции и… едва успели размять лапы, как повеяло холодом. Даже стены инеем покрылись. Тараканы насторожились. Конечно, для зарядки свежесть не помешает, но – откуда ветер дует? Впрочем, могли бы и догадаться. На пороге комнаты возникла дама – вся будто скованная изо льда. Она медленно огляделась, скользнула взглядом по трём друзьям.

– Значит, здесь вы живете? – спросила равнодушно.

– А в-вы-то кто? – промямлил Жоржик.

– Известно кто, – дёрнул усами Грегори. – Термоодеяла нет под рукой?

– И снова вы, – гостья поджала губы. – А я, вот, зашла посмотреть, что у этого юноши в голове.

Жоржик с Гошей, впрочем, уже тоже всё поняли.

– Эх, стоит только отвлечься, как во что-то влипнешь, – прошептал Жоржик. – Снова цветы тащить?

– Не-ет, – еле слышно протянул Грегори, – тут одними цветами не обойдёшься. Одеяло бы…

И поспешно повернулся к Томе-Гавк.

– Вы только в игнор нашего владетеля не ставьте. Он хороший. Просто ещё неопытный.

Тома-Гавк едва заметно усмехнулась, Грегори лихорадочно соображал, чем бы её задобрить.

– А-а как поживает госпожа Морозкина?

Тома-Гавк открыла рот, но ответить не успела.

– До чего же эти варвары довели наших женщин! – возопил таракан-патриот.

Его товарищи вздрогнули. Даже у гостьи промелькнуло удивление на ледяном лице. А Гоша тем временем подбежал к ней, приобнял за плечи, не обращая внимания на заиндевевшую руколапу, и сочувственно спросил:

– Скажите, при нормальной жизни стали бы прекрасные женщины вот так… замерзать? Кто же тебя, красавица, довел до такого?

Гостья задумалась на миг, затем проговорила растерянно.

– Да так, были всякие…

– Ты присядь, присядь. Чайку выпей. Глядишь – отогреешься, – и к огромному ужасу товарищей повёл ледяную статую к дивану.

Статуя присела на подушки. «Промокнут, и придётся выбрасывать», – машинально отметил Грегори, но ничего не сказал, только на всякий случай заслонил собой балконную дверь. Гостья тем временем взяла чашку, сделала глоток и тут же вскочила.

– Пока я тут рассиживаюсь, моя владелица там совсем одна! А у вас… – она снова огляделась, в этот раз в глазах промелькнул интерес, – мило. Поздравляю, Грегори. Наконец-то достойный дом.

– Заходите в гости почаще. Добро пожаловать, – выдал Гоша.

– Да, – подхватил Грегори. – Я лично всегда вам рад, дорогая Тома. И Морозкину можете с собой брать. Только одеяло не забудьте!

– Постараюсь. Как-нибудь заглянем. Когда дел поменьше будет, – она еле слышно вздохнула и вышла прочь.

* * *

Провожая взглядом сотрудников «Столичного одуванчика», Георгий мысленно написал заявление об увольнении, высказал главреду всё, что накопилось за месяцы работы, искромсал в клочья свежий выпуск журнала…

Но главред удивила:

– Молодец! Умеете отстаивать своё мнение! – в глазах у Тамары Александровны промелькнуло нечто, похожее на уважение.

– Гм. Я думал, вы на их стороне.

– Почему это? Ах, вы о той статье о детдоме. Милый юноша, к счастью, компания «Столичный одуванчик» не является нашим спонсором. Да и потом, тема живая, интересная…

– А опровержение мне писать?

– Как хотите.

Георгий выдохнул. И он не знал, что одновременно с ним вздохнули с облегчением все жители его маленького тараканьего царства.

– Но штраф за опоздание никто не отменял! – улыбнулась начальница.

Зачётная неделя была в разгаре. Студенты носились туда-сюда, что-то на ходу доучивали, получали «автоматы», подрезали «хвосты». В другое бы время Георгий поностальгировал, но сейчас было не до этого…

– Не могу больше, не могу! Одно дело, слушать твои бредни про спасение страны и мира, а другое – видеть их в действии, – пять минут назад журналист сообщил Наташе, что Новый год хочет встретить с сиротами. – Нет, ты и правда веришь, что твоя возня с этими детдомовцами изменит мир? Да посмотри вокруг! Спустись на землю, Гоша! Ты всех друзей забросил, на работу опаздываешь, меня игнорируешь, а ради чего? Девчонки надо мной смеются, говорят: «Нашла себе блаженного патриота».

Рыжий студент, пробегая мимо, толкнул Георгия в плечо, но он даже не заметил. Смотрел на подругу с грустью. Где та девушка, которая выбиралась с ним ночью на крышу и смеялась, когда он под дождём играл на гитаре? Где та, с кем он делился сокровенными мечтами и мыслями? Где та, с которой было так уютно, легко, радостно? Здесь она, здесь. Она всё та же, только он, кажется, другой.

– Что ж, Наташа, видимо нам не по пути, – сказал он.

И стало легче.

* * *

– Можно что-нибудь сделать? – Грегори снял чайник с огня, залил кипятком ароматные травы, повернулся к старожилам.

– Нет, – Жоржик уныло вертел в руколапках ромашку. – У неё ни одного дружественного нам таракана. Все какие-то… даже на тараканов не похожи. Ходят с табличкой на шее: «Я – особенный! Я – не такой как все!», а сами боятся сделать что-нибудь наперекор большинству, выделиться из толпы. Даже на мою романтику всегда со снисхождением смотрели, не говоря уже об… ином.

– Ладно. Может, всё и к лучшему. Слишком они разные. Она – ещё ребенок, а он взрослеет не по часам.

– Но он страдает, – тихо сказал Гоша.

– Он сам от неё отказался, – ответил Грегори.

– Из-за меня страдает… – не слушая его, пробормотал таракан-патриот. – Всё время – из-за меня.

Гоша вышел с кухни, где тараканы уселись за чай, краем уха услышал голос Жоржика: «Оставь, это у него бывает, пройдёт». В глазах стало темно, на душе – паршиво-препаршиво. Что это? Среди черноты – белое пятно. В васильковую крапинку. Вот он – выход. Спасение для владетеля и избавление для Гоши. Белая ткань в ярко-синий цветок легко рвётся в руколапках, миг – и готова верёвка. Где-то была табуретка. Скорее-скорее, пока никого нет. Люстра выдержит, она и не такое выдерживала. Петля, петля, руколапы мои кривые, как же эти галстуки завязываются, забыл…

– Эй-эй, друг мой, ты что делаешь? – Грегори подскочил к товарищу, стащил его с табуретки.

Тот поник усами. Сел на пол.

– А это что? – Грегори пригляделся к веревке в веселый цветочек. – Моя простынь?

– Моя в стирке, – пробурчал Гоша. – И вообще, отдай сюда. Я только владетелю жизнь порчу, если бы не я, он бы уже давно стал, как все, и жил бы спокойно! А я… Я, в отличие от тебя, даже уйти никуда не могу. Где нового владетеля найду? Кому я в наше время нужен… такой? А две недели ждать смерти в бессознательном пространстве – лучше сразу в петлю.

– Если бы не ты, – Грегори спокойно расплетал верёвку, – в мире стало бы чуть больше серости и чуть меньше личностей. Так что – топай на кухню, пока чай не остыл.

* * *

Мишку, большого плюшевого мишку! Банально, конечно, но Машенька о нём так мечтает… А он, дурак, забыл! Всё купил, кроме этого медведя. Хорошо хоть немного денег осталось. Георгий кинулся назад к супермаркету. Благо, он круглосуточный. Нырнуть в переулок, срезать путь… В темноте тускло мерцала вывеска пивной забегаловки. Из дверей навстречу журналисту вывалила пьяная компания.

– Премии лишили, зарплату пропили… ик! Хороший Новый год.

– Пре-е-емия! Встретить бы того гадёныша, из-за которого…

– Да вот же он! – в Георгия ткнули пальцем, и он узнал Вадима-Батона, пиар-менеджера компании «Столичный одуванчик». – Сракой клянусь, тот самый писака!

Казалось, все трое мгновенно протрезвели. Или наоборот – алкоголь забурлил в крови с новой силой. Как бы там ни было, но троица мрачно двинулась на Георгия. Ему бы сразу сообразить, что к чему, да схватить ноги в руки, но… В общем, какое-то время журналист отбивался, кажется, даже сломал кому-то нос, запоздало решил удрать, но поскользнулся, упал. Потерял счёт ударам.

Сквозь пелену боли доносятся слова.

– Паскуда, знать будешь, на кого бочку катить! Да кто ты такой, мразь, чтобы нам палки в колеса вставлять?

– Опровержение будешь писать?

– Эй, Вадька, стой…

– Руки тебе повыдираю, писака!

– Стой ты, что это с ним?

– Виском о бордюр… Кажется, того…

– Вы что? Что вы наделали?

– Мы? Слышь, а сам-то…

– Сматываемся!

Боль разрывает виски. Мир разлетается разноцветными осколками…

* * *

…Взрыв. Мир расплывается каплями разноцветного стекла, а за ними уже виднеется пропасть. Это и есть конец? Уютной тараканьей комнатки больше нет. Секунды растягиваются в часы. Издалека доползают слова Гоши:

– Гре-е-е-его-о-о-р-р-ри-и-и, др-р-р-уг! Беги-и-и-спаса-а-ай-й-йся!

– Тараканы остаются с владетелем до конца.

– Ты пришлый. Ты можешь спастись. Ты должен…

– Это я уже слышал.

Время растянулось. Чернота наползает очень медленно, но всё же неотвратимо. Ещё немного, и останется Грегори в ней навсегда, с другими тараканами, с последним своим владетелем. С единственным, с кем хотелось бы остаться.

– Продолжи моё дело. Найди… мальчишку. Гаврилу, он самый толковый… И на Гэ… Он…

Разноцветные осколки мира тускнеют, растворяются в темноте. Где же? Хоть что-нибудь? У старика Гастоныча он мог ухватиться за мысли о кошке. И ухватился. А здесь – нет ничего. Дети… Дети! Ты нужен детям. Не получается… Слишком сильным оказался удар. Но должно же быть хоть что-нибудь… Должно… Не верю… Грегори в отчаянии вертит головой.

И краем глаза замечает… В нескольких шагах – руколапкой подать – тонкая мерцающая ниточка, несформировавшаяся мысль, незаконченное дело… едва заметное серебро во тьме, слабое, одинокое, но отчаянно цепляющееся за… жизнь? Серебро хочет жить. Жить. Хочет. Грегори рвётся к ней, в вязкой черноте каждый шаг – подвиг. Не понимая до конца, что делает, хватается за готовое растаять серебро, кажется, у людей есть поговорка – что-то об утопающих, цепляющихся за ниточку… неважно. Только не исчезай, не тай. Нет. Серебряная нить не потухла в руколапке, как боялся Грегори, наоборот – запульсировала, замерцала сильнее, но всё равно – очень слабо.

– Гоша, Жоржик! Ко мне, скорее! Идите на свет.

– Ты… ещё… здесь?

– Сюда, быстро!!!

– Легко сказать, – пропыхтели тараканы, пробираясь сквозь тьму. – Что ты творишь?

– Держите нить! – он сунул серебро Гоше. – Крепко, не упустите, пока она светится, мы в безопасности.

– А ты куда? – пискнул Жоржик.

– С владетелем поговорю.

– Но тараканы не должны выходить на прямую связь с людьми!

– С живыми – нет, – Грегори достал из кармана трубку и шагнул во тьму.

* * *

Тьма поглотила всё. Нет ни боли, ни суеты, абсолютный покой. Просто отпустить, отрешиться. Жаль – на долю секунды становится жаль мать, брата. Детей. Но пустота сильнее сожалений. Молодой журналист Георгий Маслёнов уходил в небытие. Ещё один шаг. Но – что-то задержало на пороге. Голос.

– Держись, владетель. Я тебя вытащу! Не сдавайся, рано тебе уходить.

В затухающем сознании замелькали вопросы. Кто здесь? Ангел смерти? Почему называет «владетелем»? Что за странное слово? Бред, я брежу.

– Потерпи немножко, сейчас найду кого-нибудь на подмогу.

Что ещё за… Пахнет табачным дымом. Ангелы курят?

«Нет, у этого помощи не сыщешь… У этой тем более… А тут… Тьфу! Сплошные Пьяные Ики! А вот здесь можно попробовать».

– Эй, есть кто дома? О! Ладушка!

Брежу я, брежу…

– Помощь нужна, добрая хозяюшка. Ты уж сориентируй владетельницу, переулок направо, человек хороший погибает.

Женский вскрик совсем рядом. И тут же возмущенное:

– Алкаш какой-то или бомж. Много их валяется. Ларка, идем! Тебе же на поезд в Харьков твой… Вечно тебе больше всех надо. Лариса!

Нет сил больше. Холодный чуждый мир… Безнадёжный.

Холодная рука на лбу. Ласковая речь – не разобрать слов. Вой сирены. Запах лекарств.

– Вы жена?

– Нет, я…

Игла впивается в кожу. Подушка под головой. Ярко-медные волосы мелькают перед глазами.

– Жить будет. Вовремя вы…

Георгий провалился в долгожданное беспамятство. Теперь уже безопасное.

* * *

– Отпускай нить, Гоша. Владетель в безопасности, – выдохнул Грегори, утёр пот и упал на пол.

Их жилище вернулось, только уж больно темно в нём было. Одна серебряная ниточка и светила тараканам.

– Вижу, что в безопасности, – ответил Гоша, впрочем, на серебряную нить смотрел с опаской, отпустил неохотно. Она блеснула и расплылась, осветив собой комнату. – Так ты… это… не уйдешь?

– Смеёшься? Я дома. Наконец-то дома.

Окончено в июле 2016 г

Примечания

1

Маршак С.Я. Где обедал воробей? – СПб.: Химия, 1993. - 84 с.

Content

Юлиана Лебединская
У каждого свои тараканы, или – Шаги к дому

Шаг первый Ба-а-арин приехал

Шаг второй Трусливое благородство

Шаг третий Лёд и одеяло

Шаг четвёртый Отцы, дети и их тараканы

Шаг пятый Потолок – не предел

Шаг шестой Неуловимые мстители

Шаг седьмой Серый гений

Шаг восьмой Есть такая странность…

Примечания