Юлиана Лебединская

Они были мелкие и золотокрылые

Издательство «Снежный Ком М»

ИП Штепин Дмитрий Вадимович

www.skomm.ru

E-mail: contact@skomm.ru

© Юлиана Лебединская, 2023

© ИП Штепин Д.В., 2023

Они были мелкие и золотокрылые

Часть первая

Будильник

Глава первая

Апрель 42 год новой космической эры, Зарина

Виктор опаздывал.

Впрочем, лифт, умчавший их группу на сто двенадцатый этаж, тоже не спешил возвращаться. Зарина переминалась с ноги на ногу и ерошила короткие чёрные кудри, еле сдерживаясь, чтобы не начать мерить бело-голубой вестибюль шагами. Или вообще, не выйти прочь из отеля – под легкий запланированный дождь – и не закурить в беседке с анти-дымом. При том, что она не курит.

Хорошо, что доктор Гандз остался с ней. При нём она точно не даст воли чувствам, как бы те ни бушевали в душе и ни рвались наружу. Зарина покосилась на спутника – темноволосого, темноглазого, слегка горбоносого и с острым взглядом эдакого Мефистофеля с дипломом межпланетного психотерапевта. И с внушительным сообществом в мировом парламенте. Его поддержка – на вес золота.

Доктор Юрий Гандз перехватил её взгляд, и Зарина тут же сделала вид, что изучает большие водяные часы над входом, изогнутые, с мерцающей синеватой жидкостью. Поплавок в виде диковинной рыбы колыхался у отметки «восемь-двадцать». Конференция должна была начаться ровно в восемь. Гандз приподнял бровь, тёмные глаза смотрели иронично.

Зарина принялась постукивать каблуком по полу.

– Может быть, кофе, миледи? – спросил доктор Гандз и кивнул в сторону ресторана-бара.

Там разноцветно сновали бот-гарсоны.

Зарина замотала головой. Она не хотела кофе. Она хотела придушить мелкого засранца-аспиранта, которого по просьбе двоюродной тётушки по материнской линии год назад взяла в свою лабораторию. А перед этим тётушка полгода жужжала в уши, какой у неё талантливый и прогрессивный сынок. Даже златокрыла взял, не побоялся.

– А я не могу себе отказать. На третьих полосах ужасный кофе. Хотя официанты клялись, что предлагают лучший. И по лицам было видно – не врут. Не знали, что врут.

Он помолчал, поклацал пальцами по табло у стены, чуть в стороне от лифта, и вскоре к нему подкатил бот-гарсон с чашкой чёрного кофе. Гандз с удовольствием её понюхал, став похожим на довольного кота.

– Очень соскучился по хорошему кофе. Теперь пью – не могу напиться, – он сделал глоток. – Странно это. Даже мне – странно. Знаете, мы редко выбираемся из-под купола, с первой своей полосы, а ведь это – другой мир, хоть и одна Земля. Очень интересный мир. Но кофе – паршивый.

– Предлагаете спуститься и улучшить? – улыбнулась Зарина.

– Предлагаете начать конференцию прямо здесь? – парировал Гандз.

– Нет, не думаю. Да и тема у нас всё же немного другая…

– Немного, – согласился доктор.

– Я рада, что вы сегодня с нами, – тихо сказала Зарина.

И задумалась о том, что Гандзу должны были нейтрализовать блокиратор перед конференцией. Иначе, как же ему высказываться? Но сейчас по невнятным фразам о третьей полосе не поймешь, сделали это уже или нет. Может, нейтрализуют, когда поднимутся? А может, сам Гандз не хочет говорить раньше времени… В любом случае, стоит поторопиться.

Лифт приехал, тренькнул мелодично, забрал новую порцию посетителей и умчался ввысь. Мимо к его грузовому собрату деловито прошуршали бот-носильщики.

– Мы могли бы подняться и ждать его там, – заметил доктор Гандз.

Зарина хотела ответить, что тогда ждать придётся ещё дольше, но не успела.

В вестибюль, наконец-то, вошёл Виктор и красноречиво посмотрел в сторону бара. За собой на поводке он тащил упирающегося златокрыла.

Зарина со злорадным облегчением вызвала лифт.

– Тварь сегодня словно взбесилась, – вместо приветствия выдохнул Виктор.

– Только сегодня? – дёрнул бровью Гандз.

Зарина спрятала улыбку. Виктор завёл экзотического питомца в числе первых смельчаков, но так не сумел мало-мальски приручить, не говоря уже о том, чтобы войти в контакт. Собственно, потому Зарина и взяла его на сегодняшнюю встречу – в качестве контрольного образца. Наверху ждала дюжина более успешных владельцев златокрылов.

– Нет, не только, – огрызнулся на доктора Виктор, дёргая за поводок. Златокрыл зашипел и встопорщил крылья. – Эта тварь по жизни тупая, но сегодня стала тупее некуда. Полчаса не мог из-под дивана достать. А потом еле до флаймобиля дотянул. У-у, гадость! – Виктор замахнулся на питомца поводком, но в эту минуту приехал лифт.

Они вошли в просторную цилиндрическую кабину с прозрачным потолком, полом и стенами. Часть стен выходили на улицу, являю взору первую апрельскую зелень и лёгкий дождик – «по ментальному заказу шестидесяти семи процентов жителей, считанному Системой всеобщего порядка и уюта “Аколитус”». На прочих стенах голографические картины изображали весну более позднюю, с первыми цветами и ясным небом.

Зарина задумалась. Все двенадцать златокрылов, прибывшие с хозяевами на встречу, вели себя сегодня странно – об этом говорили их владельцы, это было заметно и без слов.

Златокрыл Марии, элитной домохозяйки и матери двоих детей, всё время крутился и норовил сбить её с ног, хотя у них давно установилось взаимопонимание.

Златокрылка Петра, офицера в отставке, без конца и без видимых причин переносила хозяина на секунды вперёд и назад. Но при этом – промахивалась со временем возврата, отчего тот мигал, исчезая и появляясь в вестибюле. Далеко не все владельцы златокрылов освоили игры со временем, но в любом случае, они не должны включаться настолько беспорядочно.

У студента же Кирилла златокрыл задремал у ног, а проснувшись, выдал струю на хозяйские ботинки.

Чувствуют они, что ли? Зарина хмыкнула. Что за глупость? Конечно, чувствуют. Им положено чувствовать. А людям?

Зарина посмотрела в хмурое апрельское небо. Затем – на табло с этажами. Мигнула цифра «пятьдесят».

Скоростной лифт полз на удивление медленно.

Златокрыл Виктора забился в угол лифта и оттуда тихонько взрыкивал. Может, ей всё же стоило завести собственного? Возможно, тогда она бы лучше понимала положение дел? Зарина неотрывно смотрела златокрылу в глаза, что притягивали магнитом. Она уже сто раз отвечала на это себе и другим. Она хотела сохранить беспристрастность. Хотела остаться «чистым» наблюдателем. Хотела остаться… человеком?

Зарина мотнула головой, отгоняя внезапно модную мантру. Она не боялась потерять человечность, и все наблюдения за озлатокрыленными людьми говорили, что и не потеряет. Просто… Златокрыл требовал много внимания – слишком много для её ритма жизни, к которому пару лет назад добавилась ещё одна любовь. Танцы! Однажды Зарине попался чип с историей Древнего Востока. И там танцевали девушки, да и парни тоже. И пробуждали эти танцы в душе что-то такое… до этого неизвестное. У девушек были гибкие руки и мягкие бёдра, они двигались, словно вода текла, но при этом выглядели так естественно, будто вышли на прогулку. С того дня Зарина заболела. Всё свободное время она по крупицам изучала древний материал, восстанавливала полузатёртые сведения – как должен выглядеть тот или иной восточный танец, какой для него подходит костюм… И одновременно училась танцевать сама! Бывало, что спала по три часа в сутки. И куда здесь ещё и златокрыла заводить?

Лифт тряхнуло. На миг он застыл между девяностым и девяносто первым этажами, задрожал, словно пёс на морозе. Потом ухнул вниз на несколько этажей. Пейзаж за стеклом размазался в серую кашу. Златокрыл свистнул, вскинул крылья, по его тельцу пробежала яркая радуга.

– Что за херня?! – заорал Виктор, падая на пол.

Зарина с доктором вцепились в стены лифта, но тот снова замер, тренькнул задумчиво, затем, осознав свою ошибку, заскользил вверх.

Что за ерунда? Аколитус сбойнула? Отродясь такого не было…

Через несколько секунд они оказались на сто двенадцатом этаже, прошли сквозь стеклянные двери в белоснежный коридор, который заканчивался такой же ослепительно-белой стойкой ресепшена. За стойкой сидела молоденькая девушка, рыжеволосая и в очках, и изучала что-то на «воздушном» экране эйртопа.

Увидев её, Зарина удивилась. Конечно, ходили разговоры о том, чтобы брать больше людей с нижних полос на подобные должности, но вроде бы сначала решили дождаться результатов конференции.

– Нам во второй конференц-зал, – сказала ей Зарина. – Нас уже ждут.

– Простите, – равнодушно ответила девушка, – второй зал занят. Как и первый, и третий. На целый день.

Она отвернулась к экрану эйртопа.

– Да, конечно, он занят, – натянуто улыбнулась Зарина. – Моими коллегами и приглашёнными мною людьми. Я Зарина Заревская, руководитель научной группы по вопросам изучения внеземных форм жизни.

Девушка по-прежнему смотрела равнодушно, а Зарина теряла терпение. Она взмахнула рукой перед мини-секьюром, предъявляя личную карту.

– Этот отель принадлежит нашему университету. И у нас конференция по вопросу сосуществования с внепланетным разумом.

– Ага. С вот этим! – Виктор выразительно кивнул на когтящего белоснежный пол златокрыла.

Девушка покосилась на фотографию Зарины, возникшую на экране эйртопа, выглянула из-за стойки, уставилась на зверушку и побледнела. Равнодушие слетело с лица, глаза стали больше очков.

– Простите, – пробормотала она. – Я должна позвонить…

– В такие минуты и ценишь ботов, – Зарина резко развернулась и зашагала в коридор. – Может, мы не на тот этаж заехали? Лифт сбоил… Нет, этаж наш. Я сейчас позвоню…

Она полезла в сумочку за слимфоном.

– Зарина, подожди, – позвал доктор Гандз. – Вернись. Взгляни на это.

Зарина, холодея от его тона, подошла. И взглянула. На жидкий настенный календарь.

Июнь 41 год н.к.э., Дора

Тренькнул колокольчик, и в кафе «Утро-Булка» вошёл поздний посетитель.

– Приветствую тебя, о, царица Феодора!

Дора вздохнула.

– Сколько раз я просила? Просто – Дора.

Она терпеть не могла полное имя. И особенно – тех, кто не мог этого понять и запомнить.

– Но я же добавил «царица», – моргнул светлыми глазами пухлый юноша и сел за столик у окна. – Мне чай, пожалуйста. Зелёный с сиреневой мятой. И печенье.

Дора послала запрос бот-повару. Усмехнулась.

Хоть, не кофе с имбирным ликёром, как требовал в прошлый раз. Ликёр юноше ещё рановато, только-только переходит из школяров в студиозы. Ещё два месяца пройдёт, прежде чем кто-либо сможет продать ему ликёр и не вылететь на обочину.

Но, как и все юноши в его возрасте, Артемий отчаянно старался казаться старше. Мужественнее. Смелее. Забывая, что в каждом магазине, в каждом кафе при входе бот-секьюр сканирует личную карту, где чётко сказано: кто дорос до имбирного ликёра, а кто обойдётся сиреневой мятой.

Впрочем, находятся продавцы, которые продают втихаря ликёры всем подряд на свой страх и риск, но Доре подобное совершенно ни к чему. На ней вся семья держится… Так что, обойдутся недоросли без имбирного ликёра.

А оный, между тем, с некоторых пор – писк сезона. Ох, сколько студиозов валялось у неё под столами, налакавшись внеземного ликёра, мешая допотопным ботам-уборщикам! И ещё поваляется, пусть только осень наступит. Потом можно мелочи насобирать – иных чаевых от студиозов не дождёшься. Впрочем, юноша Артемий – исключение.

Выпив чай, он сунул личную карту бот-кассиру, бот-кассир долго жужжал и скрипел от натуги – надо снова техника вызывать, чтобы проверил, чего там с ним на этот раз, покуда не задымился к такой-то матери. Дождавшись ответа от бот-кассира, Артемий старательно отсчитал несколько монет чаевых и положил на барную стойку.

Дора позволила себе улыбнуться.

– Вы очень щедры, мой юный друг.

– Ерунда, – покраснел парень и заговорил быстро-быстро. – Вот начну получать стипендию, я ещё больше смогу… Папашка мой, жлоб ещё тот, на карман жмётся нормально дать. Вот, говорит, станешь мужчиной – будешь тратиться, а пока сиди и радуйся тому, что дают.

Дора решила промолчать. Собрала грязную пластиковую посуду, выбросила в мусор. Выписала чек пожилой паре – последним посетителям на сегодня. Покосилась на парня. Здесь и в личную карту можно не заглядывать… Видала она сынков богатых отцов со вторых полос, которым намеренно урезали карманные расходы – в целях закалки и воспитания. Не так они выглядели, совсем не так. Как бы ни скупились отцы, никогда не допускали, чтобы отпрыск ходил в потёртой обуви и застиранной рубашке.

Артемий – голь третьеполосная. Как и она сама. Но о том никогда прямо не скажет. Не ей. Только не ей.

Дора вздохнула, взглянула на своё отражение в зеркальной дверце бара. Блондинка, стрижка под мальчика, длинная чёлка, светло-голубые глаза. Выглядит неплохо, даже с учётом недосыпов, но всё же любой увидит, что Артемий рядом с ней – дитё. Лет восемь разницы.

– До скорой встречи, о прекрасная царица Феодора, – старательно отчеканил всё ещё красный мальчишка и пошёл к выходу.

Дора кивнула ему вслед. Глупый, думает, что дело в деньгах. Думает, она мечтает о богатее с высших полос. А она просто не воспринимала мужчин младше себя. Начни с ней флиртовать богатый школяр-второполосник, она и на него посмотрит, как на дитё неразумное.

И вообще, сейчас она думала лишь о том, что рабочий день вот-вот закончится, она закроет «Утро-Булку», сдаст ключи бот-секьюру… И почему кафе назвали «Утро-Булка», если все клиенты сваливаются под вечер?

Дора тряхнула головой, борясь с зевотой. Ладно, «утро» – так «утро». Хорошо, хоть официантов не заменили ботами. А то уборщиков и поваров – уже. Но если на второй и первой полосах это делалось, чтобы людям не приходилось выполнять «чёрную» работу, то здесь единственная цель – удешевить рабочую силу. Устаревших, списанных Аколитус ботов деловитые третьеполосники получали едва ли не даром. А иногда и без всякого «едва» – со свалок-нулёвок утаскивали. Техник же, обслуживающий их, один на несколько заведений. И жди его, когда нужен…

Но официантов не трогали. Последние ментальные опросы Аколитус показывали, что живое общение создаёт клиенту «особый уют там, где уют, как правило, в дефиците». На третьих полосах, то есть. Да что там – даже на вторых полосах стало модно брать на работу официантов-людей. Были шикарные заведения «под старину», где вообще всю работу выполняли люди! Дора видела один такой ресторан на второй полосе – «Жасминовый туман», его же владелец и открыл «Утро-Булку». И выписал Доре приглашение на вторую полосу – на собеседование. Сам до третьей полосы не снизошёл. Ехать пришлось всю ночь, из выделенного «коридора» ничего не увидишь, но ресторан разглядела.

Красивый, ничего не скажешь. Фонтан в центре зала, старинные занавески на окнах и стенах, деревянные столы и стулья с резными ножками, стеклянная и фарфоровая посуда… Во дворике тоже фонтаны. И официанты в униформах.

Кто-то крутил пальцем у виска: «В наш-то век? На культурной полосе? Извращение!». Кто-то получал удовольствие, отдыхая, когда живой человек перед ним работал. А кто-то, наверняка, просто радовался возможности заработать. Как Дора. Говорят, на подобные работы как раз и набрали бывших третьеполосников.

Пожилая пара расплатилась с бот-кассиром, улыбнулась Доре и степенно покинула кафе.

Что ж. Можно закрываться. Дора сняла весёлый бело-зелёный фартук, полупрозрачный и с оборками. Говорят, в особо эпатажных заведениях вторых полос такие фартуки надевают на голое тело… Мол, если уж экзотика – то до конца! Впрочем, кто их видел, те заведения… Она поправила бежевую блузу, выбившуюся из-под пояса зелёной юбки.

Вышла на порог. Вздохнула полной грудью, закурила. Ещё надо успеть купить еды и имбирный ликёр для матери. Заканчивается, говорит.

– Курррлхххы! – послышалось под ногами.

Дора скосила глаза. Моргнула. Посмотрела снова. Нет, не почудилось.

– Курррлхххы! – повторило существо, сидевшее у ног.

Существо было мелкое, размером со взрослого кота. У него была продолговатая прямоугольная морда, острые короткие уши, внимательные янтарные глаза, узкое тельце, покрытое блестящей золотистой чешуёй, четыре лапы и длинный хвост. И крылья.

Только этого не хватало!

Дора огляделась – темно, никого вокруг. Лишь одинокий бот-секьюр ползает, шуршит колёсами. Она присела перед златокрылом.

– Откуда ты здесь? Потерялся? Давай-ка твой чип проверим.

Она протянула руку к шее зверя. Своего златокрыла у неё никогда не было, развлечение это не для бедных, но всякий знал: нашёл златокрыла – проверь чип. И верни потеряху хозяину.

Златокрыл снова курлыкнул, посмотрел грустно и доверчиво повернул шею.

– Мать твою! – вырвалось у Доры.

Чип вырезали. Рана ещё свежая совсем.

Златокрыла тяжело купить, но отказаться от него ещё сложнее. Без уважительной причины и кучи объяснительных записок – вообще нельзя. Попадёшь в чёрные списки Аколитус, ни работы нормальной не увидишь, ни вообще чего-то нормального. Так она слышала, по крайней мере. А ещё слышала, что не все справляются с экзотическими питомцами. Или случается, что хозяин златокрыла погиб, а родственники с диковинным наследством возиться не хотят. Вот и избавляются таким способом. Вырезают чип и подкидывают кому-то под порог, как котят.

А этот ещё молоденький совсем, похоже.

Зверёныш ткнулся ей в бок. Курлыкнул.

– Я не могу тебя взять, – прошептала Дора. – Не могу. Я учёбу бросила, чтобы еда в доме была. Ещё и тебя кормить…

Зверь тронул её лапой, заглянул в глаза.

– Вас же чем попало не накормишь. Да и оформлять тебя….

Златокрыл вздохнул. Повернулся израненной шеей.

– Мать твою, – повторила Дора.

Мать встретила её отчаянным воплем:

– Это что такое?!

– Златокрыл, – устало ответила Дора, спуская зверя с плеча. – Сидел под дверью кафе, раненый. Не могла же я его там оставить… Да не бойся, я его подлечу немного и найду хозяина.

– Тварь инопланетная, – мать отшатнулась от сунувшегося к ней златокрыла, – не подходи ко мне! – златокрыл вжался в стену. – Не давай ему шляться по квартире! Пусть в твоей комнате сидит и не выходит, пока не сплавишь.

Мать взяла у неё пакет с продуктами. Пельмени с синто-мясом, синтетическое молоко, яйца натуральные, огурцы голубые, немного кофейных зёрен, пачка сухого печенья и сигареты. Что ещё нужно?

– А имбирный ликер где?

– У тебя же есть ещё на завтра. А я златокрылу еды купила. И лоток. Ты же не хочешь, чтобы он на полу кучу сделал.

Про мазь для заживления раны зверя она промолчала. Ради неё пришлось выписать кредит у кафешного бот-кассира. А потом ещё и сбиться с ног в поисках всего необходимого – на третьей полосе продукты для златокрылов не продают на каждом углу. Один магазин только нашла, где был небольшой запас – для проезжих с высших полос.

– С ума сошла? Мать без ликера оставила ради этой дряни? Что ты за человек такой? Всю дорогу от тебя толку нет! Учёбу бросила, тварь домой притащила. Что дальше? К сиреневым пойдёшь в услужение?

– Тебе напомнить, из-за чего я бросила учёбу?

– Напоминать она мне будет! Мать ей в тягость! Дрянь неблагодарная!

Дора влетела в свою комнатушку и закрыла дверь, едва не прищемив златокрылу хвост. Села на пол, прислонилась к стене и обхватила себя руками. Златокрыл, курлыкнув, пристроился рядом.

На следующий день она ни свет, ни заря отправилась на нулевую полосу – в ближайший филиал Центра внеземного сотрудничества. Оформлять златокрыла. Предупредила хозяина кафе, что задержится – в утренние часы, пока народа мало, бот-кассир и бот-секьюр сами справятся. Если не зависнут.

Голографические стены широкого коридора Центра показывали картины из жизни златокрылов. Вот они на родной планете, маленькой Эли-Тринадцать – здесь они могут летать, сила тяжести меньше земной. Вот они на руках у гуманоидов, похожих на людей, но с сиреневатой кожей и вытянутыми лицами, жителей планеты Феодоры – первой в кольце, в честь которой родители её и назвали. Додумались же! А вот златокрылы со всевозможными инопланетными существами на других планетах, куда их переселили после катастрофы на Эли-Тринадцать и где они полноценно прижились. В отличие от Земли.

Дора шла медленно, внимательно рассматривая голо-картины. Подлёдные города на Калипсо и Ганимеде, из которых вроде как златокрылы и вышли изначально, откуда их давным-давно и переселили на Эли, и куда, спустя годы, снова доставили в надежде, что местные колонии отличаются от земных. Зелёные джунгли далёких планет кольца. Песчаные пустыни Радаманта с разумными ящерами, где выносливые златокрылы тоже прижились. Они прижились даже на Жемчужной планете-океане – местные разумные амфибии обустроили для них висячие островки суши, и крылатые гости летали с одного островка на другой.

Гость-подобрашка бодро трусил рядом с Дорой. Наконец они вошли в кабинет специалиста по оформлению и поддержке в содержании златокрылов.

– Мы обязательно найдём и накажем виновных, – сказал молодой русоволосый специалист, Иоанн Кралов, выслушав рассказ Доры и старательно нахмурив брови. – Я уже сделал запрос в Аколитус. Но златокрыла им, конечно же, никто не вернёт. Мы зарегистрируем его и будем искать нового хозяина. Или, – он посмотрел на Дору, – можем оформить на вас на льготных условиях.

– Но я… – Дора растерялась.

– Вам не придётся за него платить, поскольку Всемирное государство уже получило за него плату, а вы своим вмешательством не дали оплаченному экземпляру бездарно пропасть. Также вам выдадут питание для златокрыла на первый месяц. Вам останется лишь соблюдать условия содержания.

Дора хотела ответить, что подходящих условий у неё как раз и нет. Мать ненавидит златокрылов, а младшие брат с сестрой восприняли его, как игрушку. Дома бардак и теснота, а сама она с утра до вечера – на работе. Но все слова вдруг застряли в горле. Златокрыл выполз из медбокса, где его взвешивали, измеряли температуру, проверяли состояние костей и кожи и ещё много чего, тихонько курлыкнул и тронул когтём ножку кресла, на котором сидела Дора. Затем сел на задние лапы и хлопнул крыльями по полу.

– Это – молодая особь, самец. Судя по всему, с прежним владельцем в контакт войти не успел – это облегчит общение с новым хозяином, – он снова бросил суровый взгляд на Дору. – Или – хозяйкой.

– Я… Послушайте, моя семья…

Иоанн посмотрел на данные приборов, выданные медбоксом.

– Судя по эмпатическим волнам, златокрыл к вам благосклонен. Обиды на род человеческий не наблюдается. Если верить приборам, он уже и не вспоминает, что не так давно ему причинили боль. Удивительно, не правда ли? – в серых глазах «специалиста по оформлению…» – ни капли удивления, да и вообще никаких чувств.

Дора вдруг подумала, что с таким человеком златокрылу было бы совсем неуютно. А ещё подумала, что могла бы брать зверя с собой на работу – он чистоплотный, лоток сразу опознал, нешумный, днём, говорят, в основном спит, да и большинство людей всё-таки к златокрылам благоволят. Во всяком случае, остерегаются показывать обратное. Он мог бы стать символом кафе. Их посетители – простые люди, которые не могут себе позволить редкого зверя. А ночью и в нечастые выходные его как-нибудь потерпят дома. В конце концов, она их всех кормит, благодаря ей брат Эжен в этом году перешёл в студиозы, да не куда-нибудь, а на квантово-механический факультет по специальности «конструктор уборщиков-многоножек с уклоном в многообразие инопланетных инсектов» – одной из лучших, что доступны третьеполосникам. Конечно, в космос третьеполосную голь никто не пустит, даже второполосника – навряд ли. Но если вдруг на Землю прилетит делегация разумных инсектов и случайно окажется на третьей полосе, Эжен узнает их в лицо. Ну а «конструктор» – чтобы списанных роботов чинить.

А сестра, Анна, благодаря ей, может спокойно школярить. А мать… Мать может запивать таблетки от застарелой язвы кофе с имбирным ликёром, дымить дешёвыми сигаретами и портить всем жизнь. Дора зажмурилась, представив, как минимум, испорченный сегодняшний вечер, и быстро выдохнула:

– Оформляйте!

Иоанн Кралов кивнул, и златокрыла тут же унесли – вживлять новый чип с данными Феодоры Славской. А перед самой Феодорой возник экран эйртопа с кучкой документов на нем. И она принялась раз за разом вбивать свои данные и прикладывать отпечаток пальца, обязуясь выполнять каждое условие содержания экзотического питомца. От некоторых бросало в дрожь.

«Златокрыл должен питаться только специальной смесью, купленной в специальном магазине. Гуманоидная еда не подходит им даже в качестве угощения или временного перекуса. Исключение в качестве угощения – имбирь, и то нечасто. Обязуюсь… Приложить палец…».

Ладно, сэкономлю на чём-нибудь другом. Например, на куреве. Давно хотела бросить…

«У златокрыла должно быть пусть небольшое, но своё помещение в доме. Где он может побыть в одиночестве, наедине со своим энергополем и своими мыслями. Обязуюсь… Приложить палец…»

Дора представила собственную тесную комнатушку, где помещались кровать, стол и треснувший шкаф. Сделать под столом подобие домика? Расчистить от хлама и утеплить балкон? Пожалуй, для начала обойдёмся домиком…

«Златокрыл должен проводить наедине с вами не менее трёх часов в день. Также необходимы ежедневные прогулки на свежем воздухе. Обязуюсь… Приложить палец…»

Что ж, придётся позже ложиться. Или раньше вставать. Да и днём в кафе клиентов не так уж много, можно выскочить…

«Минимум один раз в неделю необходимо посещение комнат с пониженной гравитацией, где златокрыл может размять крылья. Обязуюсь… Приложить палец…

П.С. В идеале – создать подобные условия в своём доме.»

Всё чётче и чётче становилось понятно, почему златокрылов не продают беднякам.

«Уведомлять куратора, в вашем случае, господина Иоанна Кралова, о каждом изменении в поведении златокрыла и в его отношениях с вами. Обязуюсь… Приложить палец…»

«Впишите имя златокрыла»

Дора задумалась – ничего умного не приходило в голову. Тогда она вбила первую придуманную глупость: «Имбирный Пряник», – раз уж имбирь вам можно… Заверила последний документ, получив в ответ на личную карту копию документов и права на питомца. Вскоре ей привели златокрыла. На чешуйчатой шее красовался свежий пластырь.

Расчёты Доры оправдались: посетители кафе были в восторге от Пряника! Большую часть времени он спал в углу барной стойки, но иногда спускался и важно вышагивал между столами. Курлыкал, расправлял золотые крылья, охотно подставлял шею желающим погладить. Оставалось только следить, чтобы никакую еду ему не всунули. Ну, и чтобы утащить не попытались. Впрочем, и то, и другое не так-то просто. Златокрыл сам знал, что ему есть, и с кем ему быть. И рычать умел не хуже, чем курлыкать.

Мать не разговаривала с Дорой семь дней, пока на восьмой не обнаружила, что еды в доме неожиданно стало больше, и была она даже не сплошной синтетикой. Желающих посмотреть на Пряника и оставить ему чаевые становилось всё больше. Если раньше Дора могла целый час просидеть за стойкой без дела, то сейчас сбивалась с ног, разнося и принимая заказы. Когда, к концу лета, наплыв не схлынул, владелец кафе нанял для Доры помощницу.

Тоже человека.

Август 41 год н.к.э., Эдуард

Эдуард допил черный кофе и задумался о втором стакане.

Его сын, Артемий Орлов, сидел на грубой деревянной скамейке под общипанным рябиновым деревом и уныло пил латте, который родной отец ему принёс из «Утро-Булки». Потому как сам отпрыск идти в кафе наотрез отказывался, и – ладно бы просто отказывался! Сын уже полчаса излагал Эдуарду, почему нога его никогда больше не ступит в «Утро-Булку».

– С тех пор, как у неё эта пакость появилась, к ней вообще не подступиться!

– Да у неё просто работы прибавилось. Все хотят посмотреть на златокрыла. Люди третьей полосы не могут себе позволить этих зверушек. Но знаешь, что я подумал…

– Она и нос задрала! Раньше ей никто и копейки чаевых кроме меня не давал, а теперь богатенькие второполосные сынки забрасывают монетами и кредитами её паскудного златокрыла.

– По моим наблюдениям, скорее уж дочки, а не сынки, – Эдуард не раз приходил чинить и настраивать перегруженный бот-персонал в кафе и лично наблюдал, как пищали девочки над чудо-зверем. – Я вот что хотел тебе сказать…

– И сынки – тоже, – прорычал сын и побагровел.

Эдуард вздохнул.

– Послушай, Артемий, разве тебе эта девушка когда-то что-то обещала?

– Нет, конечно. Зачем ей нищеброд?!

– То есть, ты даже ни разу с ней не поговорил?

– А что я ей скажу? Что мой папаша профукал моё будущее?

– Здрасьте-приехали, – опешил Эдуард.

– Если бы ты не отказался от второй полосы…

– Я бы не смог жениться на твоей матери, – спокойно ответил Эдуард, хотя и вздрогнул от изумления.

Вот, значит, что ты в душе носишь, сын мой?

– Ты мог бы забрать меня у неё, – взвизгнул Артемий, расплескав на шорты латте. – Сексом же вам никто не запрещал заниматься! Боги святые, да другие женщины только рады забеременеть от второполосника и отдать ему ребёнка, чтобы хоть он жил нормально. Вот и она, – кивок в сторону «Утро-Булки», – небось, надеется.

– Мы живём нормально. Поверь, уж мне-то есть с чем сравнивать. Доходы поменьше, одежда попроще, но это – не всегда хуже, – в голове слегка зашумело, блокиратор о себе напомнил: нельзя, мол, на запретные темы. Даже с сыном. Эдуард поморгал, перевёл дух. – Да и потом, если бы ты вырос на второй полосе, у тебя тем более не было бы надежды на нормальные отношения с этой девушкой.

– Да я бы… – Артемий осёкся.

– Что? Поимел бы её и забрал ребёнка?

Артемий вскочил.

– Знаешь что, батя… – выдохнул он. – Я… Мне уже пора!

И, швырнув недопитый латте в мусорный бак, зашагал прочь.

Эдуард смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на широкое окно «Утро-Булки», за которым спал на прилавке златокрыл и улыбалась кому-то коротко стриженная блондинка.

М-да. Вот и провёл вечер с сыном. Вот и рассказал ему о важном решении…

Эдуард бесцельно брёл по вечернему парку, на ходу допивая кофе. Он таки купил второй стакан. Было только начало седьмого. До встречи с клиентом оставалось почти два часа, а домой возвращаться не хотелось. Сидеть в машине – тоже. В голову, между тем, тараканами лезли разбуженные сыном воспоминания.

С Терезой они познакомились в цветочном магазине третьей полосы, стоящем недалеко от нулёвки, граничащей с его второй полосой. Он любил приезжать к ней за букетами и вазонами. Не потому что у третьеполосной флористки дешевле, просто… Были её цветы более живые, что ли. Именно такие и хотелось подарить маме. Или старенькой учительнице. Или кому-то ещё, кто по-настоящему дорог.

Таланты Терезы замечал не только он. Когда в базе второй полосы освободилось место, Аколитус выбрала её из ряда других претендентов. Ей предложили подняться. Стать хозяйкой дорогого цветочного бутика. Жить в роскошной квартире, а не в пристройке к магазину. Она отказалась. Смешно сказать – из-за любви к растениям.

– То, как они их там выращивают – это издевательство, – говорила она Эдуарду. – Их заливают удобрениями, пропитывают красителями, чтобы получались невиданные расцветки. Выдают земные цветы за инопланетные. Чушь какая! Где вы видели розовый сириусяник? У него цветы – разных оттенков зелёного, а листья – белые, тем и прекрасны. И вообще, такие перекормленные и перекрашенные растения долго не живут. Их хватает на пару недель от силы.

– Потом можно новые купить, – брякнул Эдуард.

Тереза испепелила его взглядом.

Он галантно извинился.

В теплице при доме-магазине Тереза создавала для каждого растения – и земного, и инопланетного – все необходимые условия. По двадцать раз на день проверяла температуру, влажность воздуха и ещё бог знает что. Цветов у неё росло не так уж много, и выглядели они не столь вырвиглазно, как в бутиках вторых и первых полос, но зато каждое растение было настоящим.

Тереза… волнистые светлые волосы, голубые глаза, чуть стеснительная улыбка… Чем-то похожа на девушку из «Утро-Булки», по которой Артемий с ума сходит. Только Тереза не стриглась коротко.

Когда он объявил о намерении переселиться на третью полосу и жениться на Терезе, друзья и родные долго и настойчиво крутили пальцем у виска. Говорили, что потом он не сможет вернуться – «изгнанников» повышают крайне неохотно, даже, если их выбирает Аколитус. И поди докажи, что ты изгнанник добровольный. А докажешь, ещё хуже сделаешь – мол, чего выделывался, искал приключений на задницу? Твердили, что он, с рождения привыкший к хорошему уровню, никогда не уживётся на более низком. И самое отвратительное – спрашивали: зачем отказываться от всего ради женщины, которой и жить-то недолго осталось?

Да, Тереза была неизлечимо больна, и он знал об этом с самого начала. И всё же она успела подарить ему сына и семь счастливых лет. Самых счастливых в его жизни – даром, что прошли они на третьей полосе.

Единственной, кто поддержал его тогда, была та самая старенькая школьная учительница, которой он таскал вазоны с лунными фиалками и серебристыми лианами.

– Слушай своё сердце, – сказала она. – Сердцу плевать на полосы.

И ни разу за всё время Эдуард не пытался вернуться. Сыну, если захочет повыситься, препятствовать не станет. Правда, сначала Артемию придётся выучиться, начать работать, зарекомендовать себя, как лучшего специалиста в своей области… И дождаться, пока на второй полосе освободится место.

Эдуард давно решил для себя, что никому и ничего доказывать не будет. В прошлой жизни он был высококлассным конструктором флаймобилей. За его «орловскими» моделями выстраивались очереди. Здесь же он довольствуется должностью техника-ремонтника немногочисленной, но часто ломающейся бот-обслуги, шуршащей в кафе и магазинах, ездит на наземном авто и о делах минувших дней не вспоминает.

Почти.

Старые друзья поначалу всё-таки пытались сманить его обратно. Обещали помочь с повышением, задействовать первополосников, которые могут влиять на выбор Аколитус. Но потом сообразили, что Эдуард им более полезен, как третьеполосник. Как техник, которому можно втихаря пригнать забарахлившую или чуть устаревшую тачку и получить отремонтированную и модернизированную в два раза дешевле, чем у себя на второй полосе. И уж точно не менее качественно.

Действия эти были, как водится, подпольными. Третьеполоснику не то чтобы не положено обзаводиться мастерской столь сложной техники… Скорее, ему труднее на подобное выучиться, и, разумеется, мастерская бы сразу привлекла внимание, которого Эдуард не хотел.

Поэтому он купил гараж на краю полосы, недалеко от их дома-теплицы, у самого пустыря, где и работал по ночам, когда здесь было тихо и безлюдно. В Аколитус мастерскую не регистрировал. Заказчиков находил по старинке – через «сарафанное радио».

Сегодняшнего клиента подогнал его старый приятель Валико, один из тех, кто продолжил общаться после бегства Эдуарда на третью полосу. Клиент был весь угловатый с маленькими чёрными глазками, как у крота. Нос тоже был похож на кротовий – всё время двигался и что-то нюхал, отчего шевелились чёрные короткие усы. Одет «крот» был в рубашку и шорты цвета чёрной пыли.

Таким невнятным товарищам Эдуард представлялся просто Эд – без полных имён и фамилий. И слимфон для подпольных клиентов держал отдельный. Мало ли что.

Сам клиент тоже представился невнятным именем Жус.

Пригнал Жус чёрную «орловку» последней модели, узкую и блестящую, тоже почему-то похожую на крота.

– Говорят, ты всё можешь, да? – вместо приветствия ощерился гость.

Эдуард пожал плечами.

– Вообще-то, с такими моделями я ещё не работал. А что, собственно, вас интересует? Что не так с машиной?

– Машина – зверь! – снова ухмыльнулся гость. – Вернее – птиц! Только её перечиповать надо.

– Не понял?

– Сменить номерной чип на новый, что тут непонятного? – затараторил гость, вертя головой и приплясывая на месте. – Был один владелец, теперь другой, нужно перечиповать, что здесь объяснять ещё, ты же спец у нас, да? Валико сказал, что спец.

Эдуард рассеянно кивнул. С такими заказами к нему не обращались, но в теории он знал, как это сделать. Флаймобили, действительно, иногда продавались «без технического оформления». Подержанные, например, или подаренные. Новые владельцы потом сами регистрировали их в Аколитус.

Да и Валико никогда не подводил, подкидывал действительно надёжных клиентов. В общем, никакого криминала в том, чтобы перечиповать машину самостоятельно нет, лишь бы документы были в порядке.

– Хорошо, можно взглянуть на документы на машину?

– Да какие документы, я тебе так всё скажу – имя, фамилия, номер личной карты, что там ещё надо?

– Мне надо увидеть документы.

– Слышь, Эд, с документами я бы и на второй полосе всё сделал, – прошипел ему в лицо клиент, тараща кротовые глазки.

– Э, нет, – сказал Эдуард. – С криминалом я дел не имею.

– Да какой криминал! – кротовые глазки забегали. – Другану сюрприз хочу сделать, и всех делов. А друган такой, что его имя лишний раз светить нельзя перед кем попало, ты уж прости, Эд.

– Извините, ничем не могу вам помочь, – Эдуард нажал на кнопку, открывая ворота гаража. Другим нажатием выключил свет.

– Э! Э! Э! – закричал «крот». – Я отсюда не уйду, не получив своего. Ты теперь много знаешь. Или ты со мной, или…

– Что я знаю? Что у некоего Жуса есть друг, чьё имя нельзя называть? Покиньте гараж, пожалуйста.

Жус сжал кулаки, кротовьи глаза бешено завращались.

– Да я тебя… Да ты мне всё сделаешь… Раздавлю! – и бросился в «орловку».

Эдуард вышел из гаража, готовясь захлопнуть за гостем дверь. И вдруг понял, что гость так просто не уйдёт.

– Кто такую мокрицу, как ты, искать будет! – прорычал из машины Жус. – Раздавлю гада, и не пикнешь.

Эдуард отпрыгнул в сторону. Чёрная блестящая «орловка-кротовка» пронеслась там, где он секунду назад стоял, и развернулась к нему. Эдуард хотел кинуться к собственной машине, оставленной перед гаражом за неимением места в оном – очереди на починку ждали ещё три флая. Но понял – не успеет! Псих-таки увидел в нём угрозу и серьёзно намеревался от угрозы избавиться. Эдуард снова отпрыгнул, свалился на землю и покатился по колючей траве, пропуская «кротовку». «Кротовка» развернулась и с гудением поднялась в воздух, нависая над Эдуардом. Эдуард нырнул между гаражами – здесь тесно, даже такая узкая «кротовка» не протиснется.

И что дальше?

Мысли неслись вскачь. Звонить в полицию? Слимфон в кармане, можно успеть… Но тогда он засветит мастерскую, придётся объяснять, почему утаивал, да ещё и в содействии с психом обвинят. Сделать то, о чём псих просит? Не факт, что не прибьёт после этого. А если чудом не прибьёт – не факт, что не придётся, опять-таки, объясняться с полицией. Бежать, уносить ноги к лианским хрюкорылам? Петлять между гаражами, тянуть время в надежде на… что? Эдуард прижался к стене, скользнул за угол, в два прыжка подскочил ко второму углу, свернул… Едва втиснулся в новую щель, и соседский гараж сотрясся от удара. Небось, вмятина в стене останется – то-то сосед удивится. Новый удар. Нет, всё же придётся звонить в полицию…

Вот тебе и «не хочу привлекать внимания».

Внезапно над пустырём появился новый флаймобиль – округлый, цвета красного вина, он летел в сгущающихся сумерках со стороны нулёвки, с притушенными фарами, словно скрываясь. Дружки психа прибыли? Вряд ли кто-то нормальный сунется на третью полосу на флае во всей его красе – летающие авто здесь, как бы, не приветствуются. Все клиенты обычно по земле едут. Псих снова долбанул по гаражу. Винный флаймобиль нахально пошёл на снижение. Совсем дело швах. Эдуард поспешно выковыривал слимфон из кармана штанов. Ладони вспотели и не слушались. «Винный» флаймобиль наконец сел неподалёку, подкатил ближе к гаражу. А «кротовый» снова поднимался в воздух. «Винный» раскрыл дверцу, и изящная рука замахала Эдуарду.

«Да что мне терять?» – подумал Эдуард, а ноги уже неслись к флаймобилю.

Взлетели стремительно, но и «кротовый» не спал – мигом оказался рядом, врезался в бок, впрочем, не сильно. «Винный» виртуозно ушёл в сторону, набрал высоту и помчался зигзагами «влево-вправо-вверх-вниз». Эдуард вцепился в сиденье. Сам он, хоть и проектировал в своё время флаймобили, водить их так и не научился. А теперь и вовсе ездил на старой доброй «наземной» машине – как и полагается третьеполоснику.

Отдышавшись, он разглядел водителя.

Женщина. Длинные волосы цвета тёмной меди. Вьются, как у Терезы. Лицо сосредоточенно, глаза глядят прямо перед собой, руки уверенно держат руль, наклоняя то вправо, то влево.

Вдалеке завыли сирены. Это им? Превысили скорость? Какая скорость, достаточно, что они по третьей полосе летят! А куда летят-то? Он посмотрел в зеркало заднего видения, затем обернулся, сворачивая шею. За ними группка мигающих флаймобилей брала в кольцо чёрную точку. «Кротового»! Гадский псих-таки украл эту машину. Чёрная точка дёрнулась из стороны в сторону, попыталась уйти вверх, но потом, окружённая, начала опускаться.

Хозяйка же «винного» флаймобиля, напротив, уверенно рулила вперёд.

– Где вас высадить? – спросила она, когда сирены и мигалки остались далеко позади.

Эдуард растерялся.

– А где мы сейчас? Ох, чёрт! Я же гараж не закрыл… Там чужие машины! А мой дом недалеко от гаражей. А здесь и летать-то нельзя…

Не сказав ни слова, медноволосая крутанула руль.

– Постойте, мне очень неловко. Высадите меня где-нибудь здесь, я сам доберусь. А вы лучше по земле бы…

– Ага, – хмыкнула медноволосая, плавно разворачиваясь. – Сам он доберётся. А потом спасай его опять. Сейчас долетим, только чуть вбок возьму, чтобы не мимо мигалок…

Эдуард растерялся окончательно.

– Простите, откуда вы вообще взялись… То есть, я вам очень благодарен, но – кто вы?

– Друг, – последовал короткий ответ. – Пристегнитесь.

– Как вы оказались у третьей полосы?

– Домой возвращалась от подруги. Решила срезать путь, а тут вы… В щели забиваетесь.

– Я… – но в этот миг медноволосая разогналась так, что Эдуард вжался в спинку кресла не в силах выдавить ни слова.

Очень скоро они приземлились возле гаража. Эдуард запер ворота, но прежде спасительница заставила поставить в гараж и собственную машину. На место «кротовки».

– У вас же руки трясутся, куда вам сейчас за руль? Пусть даже и наземки, пусть даже и недалеко ехать. Говорите адрес, доставлю, куда надо. Я, знаете ли, никого не спасаю наполовину.

– Не знаю, как вас и благодарить, – пробормотал Эдуард.

– Если не дадите себя убить хотя бы в ближайшие полгода, мой труд не был напрасен. И будьте добры, помолчите, – медноволосая села за руль. – Поедем по земле, так и быть.

Не дать убить себя ближайшие полгода? Спасибо, обнадёжила…

Эдуард устроился рядом на переднем сидении.

– Позвольте мне хотя бы угостить вас, – сказал он, когда флаймобиль остановился перед его домом-теплицей. – Здесь за углом неплохая кофейня. Должна ещё работать. Вы, конечно, привыкли к более дорогим заведениям, – добавил он, увидев досаду в её глазах, темно-зелёных, пронзительных, – но я лишь хотел…

– Нет, дело не в этом, – неожиданно мягко сказала она. – Просто мне надо кое-куда успеть до полуночи. И я не могу опоздать.

– Но я бы хотел… – Эдуард осёкся.

А чего он хотел, собственно? Шкуру спасли твою драную, вот и радуйся. И не лезь к благородным дамам со своим забегаловками.

Спасительница подошла и вдруг положила ладонь ему на щёку. Зеленые глаза смотрели в душу.

– Мы встретимся осенью. А потом – в апреле. Ты только береги себя.

Когда к нему вернулся дар речи, «винный» флаймобиль был уже в небе.

Из архивов межпланетной комиссии мигов

Запись из дневника голосового, чей автор – пилот скромный зоокорабля межпланетного, что доставил златокрылов прелестнейших на Землю-планету, дикую да неотёсанную:

«…Из какой же дыры чёрной да вонючей пришло решение странное селить столь удивительных созданий на Земле, планете, что вне кольца позорно болтается? Планете, что не достигла ступени высокой, которой гордятся миры иные? Где кричат о совершенстве, но до сих пор один лучше другого и готов того съесть. И ест позорнейше. Где человек не чувствует человека. И не желает чувствовать. Где мало партнёра и помощника, зато конкурента в избытке. Где вряд ли услышат слова мудрые мигов мудрейших: «Доверять златокрылов достойным».

Из какой же дыры чёрной…

Того я не ведаю.

Но верить желаю, что выживут звери дивные…»

Глава вторая

Апрель 43 год н.к.э. новой космической эры, Зарина

Их провели в трёхкомнатный номер и попросили подождать.

– Как такое возможно?! – Виктор метался из угла в угол. – Как сейчас может быть сорок третий год?!

– Всем известно, что златокрылы способны слегка смещаться во времени и смещать хозяев, – задумчиво проговорил Гандз, потирая подбородок.

– Вот именно! Слегка! Кто-нибудь хоть раз слышал о смещённых на год?!

– Ни разу, – Зарина села на кровать, бездумно погладила покрывало золотистого цвета. – Но мы вообще мало о них знаем. К тому же, если смещённые ещё не вернулись, о них, разумеется, ничего не известно.

– Так, так, так… – Виктор застыл на месте, таращась на Зарину. – И когда же мы вернёмся?

Зарина переглянулась с Гандзом. У неё перехватило горло.

– Обычно златокрылы смещались на пару-тройку секунд вперёд, – сказал доктор. – Соответственно, чтобы вернуться, им хватало тех же секунд. И на таком маленьком промежутке времени эти смещения постороннему глазу незаметны, на события глобально не влияют. За редкими исключениями. А что касается года…

Гандз задумался. Виктор побледнел.

– То есть… что же… – пролепетал аспирант.

– Никто не знает насчёт года, – раздражённо повторила Зарина.

– Кажется, нам это и предстоит выяснить, – проговорил Гандз.

Виктор выпучил на них глаза.

Раздался стук, и в номер вошли двое – мужчина с седой бородой и сильными залысинами и лохматый парень с фотощёлком.

Первый – куратор их научной группы, профессор Михаил Захаров – когда Зарина видела его последний раз пару дней назад, волос на голове было больше, а в бороде серебрилось лишь несколько волосков. Второй – Нафталин, штатный фотограф университета, совсем стричься перестал.

Но – не успели они закрыть за собой дверь, как следом ввалилась полная дама с лицом, похожим на батон. Она громко пыхтела и бросала торжествующие взгляды на мужчин.

Даму Зарина не знала, хотя и казалась та смутно знакомой.

Зарина встала. Профессор приложил к замку чип-карту, заблокировав выход. Дама-батон злобно на него оскалилась.

– Улизнуть от меня хотели, да? – прошипела она в лицо Захарову и ухмыльнулась.

– Зарина Заревская, – профессор, игнорируя даму-батона, подошёл к Зарине, схватил за плечи и крепко сжал, заглянул в лицо. – Невероятно, такая же, как и год назад.

– А какой же мне ещё быть? – удивилась Зарина. – Мы просто ехали на конференцию. Сегодняшнюю… Э… Прошлогоднюю. Мы вошли в лифт и вышли… здесь. Я ничего не понимаю.

– Доктор Гандз, – профессор протянул руку доктору. – И вы, молодой человек, – кивнул он Виктору. – С возвращением.

– Я не могу смещаться на год! – завопил Виктор. – У меня секс-тур завтра начинается. С та-а-акой кисой… Ай-й-й-уй-й-й…

– А я с женой и дочерью не смогу год связаться, – бросил ему Гандз.

Больше на аспиранта никто внимания не обратил.

Профессор снова внимательно посмотрел Зарине в лицо.

– Я видел вас разной, – задумчиво проговорил он. – Вы даже не представляете, насколько.

– О чём вы? – нахмурилась Зарина.

– Сегодня первый день вашего смещения. Я не могу сказать всего, но мы ждали этого дня. Для вас приготовили номер. Персоналу давно даны указания снабжать вас всем необходимым. Но для вашего блага, я прошу вас не покидать эти стены. Ради равновесия мира. И ради ваших спокойствия и безопасности.

– Хы-ы, – изрекла у него за спиной дама-батон и принялась ковыряться в сумочке.

Нафталин бросил на неё косой взгляд.

– Когда вы нас впервые увидели? – вступил в разговор Гандз. – Здесь, смещённых?

– Конкретно вас, доктор – второго апреля сорок второго года. Первого вы не появились на конференции. Её пришлось проводить без вас… без всех вас, – при этих словах дама-батон снова хмыкнула, а профессор продолжил. – А второго вы объявились в этом номере. Сегодня, похоже, завершится цикл. И я не знаю, что ждёт меня завтра. Всех нас.

– Постойте, – встрял Виктор. – Вы видели здесь только доктора Гандза? А мы куда делись?

– Господи, – выдохнула Зарина.

Дама-батон сверлила её взглядом и скалила зубы.

– Нам что же, здесь целый год торчать, а потом исчезнуть? – не унимался Виктор. – Верните нас немедленно!

– Я не могу вас вернуть, юноша. Это под силу лишь тому, кто вас сюда переместил, – профессор взглянул на златокрыла, тот забился в угол и щурился под прицелом фотощёлка Нафталина. – А он тоже подчиняется своим законам. Ваш завтрашний день для меня станет позавчерашним. Мой завтрашний наступит для вас через два года.

– С ума сойти, – покачала головой Зарина. – Но вы хоть что-то сказать можете? Почему, и правда, нас не было здесь второго числа? А третьего были?

– И что нас ждёт в нашем завтрашнем дне? – спросил Гандз.

– Я не могу ничего сказать, я не знаю.

– Но вы же нас видели! – воскликнула Зарина. – Вы же сами сказали…

– В том, что я видел, было мало логики… Да и видел я вас не так часто. Мы жили в разных временных потоках. Каждое ваше завтра было моим вчера. И не только моим. И всё время, весь год, что вы жили… живёте… ещё проживёте здесь задом наперёд, мир был… будет нестабильным. Увы, мы поняли это не сразу. Потому я и не могу вам ничего говорить, не могу программировать вас на какие-то действия. Чем всё закончится, я узнаю завтра. А вы – через два года, когда… когда доживёте.

Нафталин прекратил снимать златокрыла и подошёл ближе.

– А мы доживём? – голос Виктора задрожал.

Профессор посмотрел куда-то за его спину.

– Прекратите этот фарс, – взвилась дама-батон, откопав наконец в недрах сумки слимфон. – Вы не имеете право прятать их здесь! Они опасны для общества. Для всех нас! Я-то думала, куда ты пропала тогда, – вперилась она глазами в Зарину. – А оно вон, что оказывается. Задом-наперёд. Но хозяин всё равно тебя найдёт. То-то он обрадуется!

Она провела пухлым пальцем по экрану слимфона и… рухнула на пол. Над ней флегматично пожал плечами Нафталин, потирая кулак.

– Молодец, Нафталин, – сказал ему Захаров.

– Я ждал момента. И следил, чтобы звонить не начала. Нам ведь только до завтра теперь продержаться…

– Кто это? – спросила Зарина, ошалело глядя на бесчувственную даму-батон.

– Это – Олеся Пятьеног, руководитель научной группы по вопросам изучения внеземных форм жизни.

– Супер, – засмеялась Зарина.

– Вы исчезли на год, – напомнил профессор. – А мир за окном сегодня… Он может оказаться для вас слишком уж непривычным. Здесь же вас всем обеспечат. Я оставил необходимые инструкции…

– Но, постойте, – перебила его Зарина, – о чём она говорила? Мы опасны? Я куда-то пропадала уже здесь?

Захаров перешагнул через Олесю, прошёл к небольшому сейфу у окна. Открыл его. Посмотрел на Зарину и компанию.

– Если мы не изолируем её до завтрашнего дня, вы все исчезнете уже сегодня. Но не волнуйтесь, кроме неё про вас знают лишь верные мне люди. Девочка с ресепшена тоже временно изолирована. Ещё вчера она не подозревала о вашем существовании. На вашем этаже и на сто девятнадцатом формально сейчас ремонт. Здесь никого не бывает, сюда даже лифт не едет без специального кода. Только боты снуют… А теперь я попрошу вас сложить сюда ваши слимфоны. Вам нельзя ими пользоваться. Через год их вернут.

– Что за чушь? – огрызнулся Виктор.

– Пожалуйста, сложите слимфоны в сейф. В любом случае, вряд ли они вам сейчас чем-то помогут. Вы не заряжали их и не пополняли счёт целый год.

Зарина быстро достала слимфон из сумочки, взглянула на экран. Тот ответил глухой чернотой.

– А если я откажусь? – взвился Виктор, тоже, впрочем, пялясь на черноту собственного слимфона.

– Давайте сделаем, как нас просят, – сказал Гандз и первым шагнул к сейфу. – Им ведь ещё даму изолировать.

Нафталин между тем аккуратно связал даму-батон, засунул ей в рот кляп и завернул в покрывало. Предварительно ещё раз стукнув по слегка очухавшейся голове.

– Послушайте, но нельзя просто так скрутить человека, – недоумевала Зарина. – У вас же проблемы будут из-за неё!

– Завтра мир либо изменится, либо… будет уже всё равно. До встречи. Надеюсь. Через два года.

Профессор запер сейф со слимфонами, поблагодарил всех и пошёл к двери.

– То есть, раньше мы вас не увидим? – Зарина двинулась за ним.

– Меня сегодняшнего здесь больше не будет. Я вчерашний и позавчерашний… – он махнул рукой. – Не уверен, что вы послушаете, но я должен это сказать: не покидайте своих комнат.

Он вышел. Нафталин с фотощёлком и Батоном на плече поспешил следом.

Закрылась дверь. Клацнул замок.

Какое-то время все трое стояли молча. Первым очнулся Виктор.

– Нас заперли? – он бросился к двери, яростно задёргал ручку. – Нас заперли, как хрюкорылов? И слимфоны забрали! И мы поверили этому профессору? А вдруг Олеся была права, а не он?

– В чём? – поднял бровь Гандз. – В том, что мы опасны?

– В том, что нельзя нас здесь прятать. Под замком!

Гандз с Зариной, не слушая дальнейших воплей, вышли на балкон в спальне, посмотрели вниз. Сто двадцатый этаж. Последний. Гладкие стены. За гостиницей – высокий забор, дальше – лес. Лес был всегда, забора не было. Не из-за них ли поставили?

– Я убью их! – бушевал Виктор.

Послышался грохот. Чем-то тяжёлым бахнули в дверь.

– Бога ради, молодой человек, успокойтесь, – крикнул Гандз, выбегая с балкона в коридор и дальше, в гостиную. – Этим вы делу не поможете.

Гандз попытался отобрать у Виктора прикроватную тумбочку, которой тот колотил в дверь, но юноша увернулся и бросился в угол комнаты. К златокрылу.

– Верни меня назад, тварь! Верни, падла крылатая! – Виктор обрушил тумбочку на зверя. И ещё раз. И ещё…

– Виктор, прекрати!!! – Зарина повисла на плечах у буяна, буян её стряхнул, но в тумбу уже вцепился Гандз.

Мужчины повалились на пол, тумбочка грохнулась рядом.

– Я убью эту тварь, – проскулил Виктор.

– Не смей. Трогать. Животное! – отчеканила Зарина.

– Это всё из-за него, – Виктор размазывал по щекам слёзы злости.

– Это всё из-за тебя, – Зарина встала между Виктором и златокрылом. – Если бы ты хотя бы попытался найти контакт с этим существом, ничего бы не случилось. И заметь, никто не избивает тебя мебелью!

– Я больше не желаю терпеть эту тварь ни одной минуты, – лицо Виктора перекосилось от злобы и страха. – Пусть забирают его. Я не желаю, чтобы он жил в моей комнате!

– Он будет жить в моей! В самой дальней. А ты останешься в этой, заодно и тумбу починишь.

– Но это же типа прихожая, – Виктор вертел головой, осматриваясь. – Или вообще кухня с диваном.

– Отлично, меня устроит вторая комната, – сказал Гандз, исчезая в спальне.

– Эй, у доктора в комнате две кровати, почему я должен…

Гандз закрыл за собой дверь. Зарина подошла к златокрылу, тот тихо поскуливал, обхватив себя крыльями. Кажется, сломанными. Зарина осторожно взяла его на руки. Златокрыл дрожал.

– А если ещё раз хотя бы притронешься к животному, – ледяным тоном произнесла Зарина, – будешь вообще спать за дверью. Ради этого я найду способ открыть клятую дверь, можешь не сомневаться.

И она ушла по коридору в дальнюю спальню. И даже не удивилась, обнаружив в ней лоток, мисочки для воды и корма и мягкий пуфик-кроватку в широкой гардеробной.

Но она не стала укладывать златокрыла на пуф. Положила на кровать и легла рядом.

Златокрыл тихо скулил.

Сентябрь 41 год н.к.э., Дора

Это началось в первый день осени.

Сначала её дернуло очистить фонтан. Всё лето она наблюдала в окно пересохшую потускневшую конструкцию из камня – в виде рыбы, сидящей хвостом на краю продолговатого бассейна. А из пасти в этот самый бассейн льётся вода. Должна литься, вроде как.

Пока же фонтан уныло собирал мусор.

Всё лето Дора мечтала, как было бы хорошо, если бы кто-то очистил и запустил фонтан. Можно было бы поставить возле него столики… В кафе на второй полосе был фонтан. Красивый. Вот бы им так. Вот бы кто-то…

Дождёшься этого «кого-то», как же!

В первый день осени она приехала в кафе за два часа до открытия, засунула удивлённого бот-уборщика в бассейн, проигнорировав назойливый писк: «Модель «двести тридцать один» предназначена для уборки помещений, если вы желаете произвести уборку улицы, воспользуйтесь моделью…». И – долго с его помощью разгребала завалы окурков, пустых бутылок, объедков и прочего. А потом на пару с тем же возмущённым ботом оттирала грязь от стенок. Вокруг радостно носился златокрыл. Закончив с уборкой, Дора снарядила бот-носильщика, чтобы притащил бутыли с водой и опрокинул их в бассейн.

А вот с насосом дело обстояло серьёзнее. Дора вроде как изучила всякое по теме фонтанных насосов – как они устроены, и как их чинить – но мало что поняла.

– Придётся просить Эдуарда, – сказала она Прянику, усевшемуся на край бассейна и увлеченно курлыкающему в воду. – Если сам не сможет помочь, пусть посоветует кого-то. А пока – и так неплохо. И столики можно рядом поставить. Вроде как.

Она вытерла вспотевший лоб, поправила причёску. На прозрачную воду спустился желтый лепесток. Златокрыл радостно курлыкнул и шлёпнул по воде лапой.

Едва Дора успела отдышаться и открыть кафе, вошла пожилая дама – частая клиентка, но последние дни её не было видно. Обычно она пила чай перед работой, а для внучки брала маленькую зелёную пироженку с глазурью. И чем зеленее, тем лучше! Дора двинулась ей навстречу, хотела сказать, что её любимые пироженки сегодня на удивление зелены, и внучка наверняка порадуется, как вдруг – мигнула реальность – Дора уже в оцепенении стоит у столика, где только что сидела дама, а та, рыдая, выбегает из кафе. Дора моргнула и… Она снова идёт навстречу даме, которая только-только усаживается за столик. Дора замерла. Обернулась на дремавшего на прилавке златокрыла. Златокрыл подмигнул.

Дора медленно повернулась к даме и только сейчас заметила, что та не улыбается, как обычно, не спешит рассказать о своих делах, похвастаться внучкиным 3Д-снимком или поругаться на погоду. Дора подошла к столику. И сказала совсем не то, что собиралась изначально.

– Добрый день. Вам чай, как всегда? У нас появился новый, травяной, с настоящими травами. Он… Он хорошо успокаивает. Конечно, он немного дороже обычного, но для постоянных клиентов мы сделаем скидку.

Дама посмотрела на неё и кивнула.

– Да. Пожалуйста.

Дора отправила заказ бот-повару и села рядом за столик.

– Простите, это не моё дело, но… У вас всё в порядке?

– Всё замечательно, – сухо ответила дама.

– Хорошо. Извините, – Дора поднялась со стула.

Она взяла со стойки большую чашку с травяным чаем, принесла, поставила на столик.

– Моя внучка, – тихо заговорила дама, – её больше нет…

– О, боже… Простите. Я соболезную…

Дама кивнула и потянулась к чаю. А по ноге Доры скользнуло что-то шершавое.

Златокрыл пришёл поздороваться с гостьей.

Следующий раз златокрыл перенёс её на секунды вперёд, когда в кафе вошла молодая пара. Дора предложила им новые мини-десерты с кремом из синто-масла со вкусом шоколада, девушка захотела попробовать, парень пошутил насчёт её лишнего веса, девушка обиделась, и они принялись выяснять отношения, что грозило затянуться на часы.

Вернувшись, Дора первым делом сообщила клиентке, что она замечательно выглядит, и её спутнику безумно повезло с такой красавицей, а потом предложила попробовать морковный пирог. Из настоящей моркови. Благодаря наплыву клиентов, они теперь могли себе её позволить.

Молодые люди улыбались всё время, что провели в кафе.

Не всегда у Доры получалось так замечательно. Порою, несмотря на отчаянные старания златокрыла, нужное решение так и не приходило. И клиент оставался зол на весь мир, а также – на Дору, себя и закуску… Но раз за разом она училась всё лучше и лучше понимать людей. Она записывала каждый случай и потом, ночами, перечитывала записи, дымя сигаретой и решая логические задачи: что можно было сделать не так? Что сказать? Как поступить, чтобы не вышло наперекосяк? А вот здесь вроде всё хорошо получилось, но можно было сделать ещё лучше…

А вот здесь Мари – новенькая – вмешалась. Радуется, что получила работу, лезет с инициативой без конца… Оно и понятно: сирота, помочь по жизни не кому, только и остаётся, что самой выгрызать себе путь… Нет, в целом-то она безобидная. Рыжая и добродушная, но… Дора только-только нащупала нить общения с новым гостем – парнем со второй полосы, с печальным взглядом и в неприметной одежде, но – её отвлёк другой гость. Тоже не из местных, хотя и одет просто – в джинсы и серую футболку, но Доре казалось, что ему бы больше подошёл… пиджак, что ли. Из дорогой ткани. Такое же у них носят, вроде как? Незнакомец смерил её долгим взглядом черных глаз, изогнув бровь точно в насмешке. Дора улыбнулась ему, пытаясь не потерять картинку предыдущего парня, но тут завопил златокрыл. Дора резко обернулась – питомец стоял на барной стойке, гордо выгибал спину и бил крыльями.

Что за?…

– Пряник! – Дора подскочила к любимцу, пригладила крылья, успокаивая. – Ты что это, распугать всех вздумал? – прошептала на ухо.

Златокрыл внимательно посмотрел на неё и моргнул, усаживаясь.

– Возьмите наш замечательный суп с афродизиаками! – внезапно защебетала Мари, приплясывая у столика парня со второй полосы. – Все девушки будут ваши, мы гарантируем! Наш суп – сто процентное средства от одиночества! Ой, куда вы?…

Парень пулей вылетел из кафе.

– Мать твою! – выдохнула Дора.

От бедняги недавно ушла жена, и на девушек он сейчас даже смотреть не хотел. А хотел лишь забиться в какую-нибудь дыру, вроде кафе на третьей полосе, и сидеть там, чтобы никто не трогал.

– Одинокий второполосник, в нашем кафе, поздним вечером… – принялась оправдываться Мари. – Ну, кто же знал, что он не приключений ищет.

– Я знала! – прошипела Дора; незнакомец с выгнутой бровью всё ещё ждал, пока его обслужат, Дора перешла на шёпот. – Он пришёл сюда, потому что на второй полосе его, скорее всего, во всех заведениях знают и точно бы прохода не давали. Оделся поскромнее, чтобы не лезли к «богатею»…

– Ну, простите! – надулась Мари. – У меня златокрыла нет.

Дора хотела ответить, что и у неё бы не было, не свались экзот против воли на голову, да и вообще – завидовать нехорошо, но поймала янтарный взгляд и вздохнула.

– Давай так. Я прощупываю клиентов, прокладываю к ним дорогу, а потом уже к делу подключаешься ты. На твою зарплату это никак не повлияет. Договорились? А вот этого, – кивок на «изогнутую бровь», – сама обслужи. Я его не чувствую. Не понимаю, почему. Нужна передышка, – она попятилась в сторону кухни.

Мари молча кивнула.

А по ночам златокрыл пел!

Он выбирался из домика – из-под завешенного одеялами стола, где громоздился ворох подушек, – запрыгивал на стол, с него перебирался на подоконник, просачивался за рваную штору и там мелодично посвистывал и выводил завывающие рулады, глядя сквозь стекло в небо.

Началось это недавно и вызвало новый шквал материнского гнева.

– Женечке учиться надо, первый курс, самый сложный! И у Анечки выпускной класс. Они ночами конспекты читают, или ты не знаешь, что третьеполосникам нужно втройне доказывать своё право на место за партой? А твоя тварь воет всю ночь, не даёт детям выспаться!

«Дети», впрочем, не жаловались. Скорее всего, мешал Пряник самой матери. Дора прикусила язык, чтобы не сказать этого вслух.

– Эжену не помешало бы и самому присмотреться к златокрылу. Учитывая, какую специальность он выбрал…

– У него специальность – насекомые, а не твари!

Дора глубоко вдохнула. Выдохнула. И почему златокрыл никогда – никогда! – не показывал ей вероятности будущего с матерью? С клиентами, вот, общение весьма облегчал. Но сколько ни просила она Пряника помочь в отношениях с матерью, златокрыл только вздыхал и щурил янтарные глаза. «Медицина здесь бессильна», – словно говорил он.

Издевался, негодник!

– Может он у тебя больной какой-то, а? – не унималась мать. – Чего воет ночами?

Откровенно говоря, Дора и сама уже об этом думала. Вроде бы, заболеть Прянику не с чего. Она регулярно его выгуливала, исправно покупала корм – зелёную липкую смесь, пахнущую имбирём и мятой. Она купила специальный фильтр для воды – благо кредитов и чаевых теперь хватало. Попыталась приучить к фильтру остальную семью, но мать прошипела, что это «пустая трата денег», и продолжила хлебать ржавую воду из крана. Брат с сестрой на фильтр с подозрительно прозрачной водой поглядывали с интересом, но пойти против слова матери не осмеливались.

Ладно, можно хотя бы не бояться, что златокрыла дрянью из крана напоит. Она к нему и приближаться боится. Да и без присмотра Пряник не остаётся. Хотя… Было пару раз. Выходила из дома, пока Пряник спал. Что если…

Дора метнулась к материнской комнате. Остановилась. Выяснять отношения бесполезно, правду всё равно никто не скажет, только на грубость новую нарвёшься.

Лучше позвонить куратору Иоанну. Сказано же в правилах: «Оповещать куратора обо всех изменениях в поведении питомца». Внезапные ночные пения – чем не «изменение»?

– Это у него брачные серенады! – радостно сообщил Иоанн. – Он как раз у вас созрел для этого.

– Оу, – ответила Дора.

И потянулась за сигаретой.

– Не волнуйтесь, это говорит лишь о том, что ваш мальчик хорошо развивается и чувствует себя отлично.

– И… Сколько эти серенады продлятся?

– Обычно от одного до трёх месяцев. Земных. На планете златокрылов время течёт иначе. Но мы можем оставить запрос Аколитус на подбор самки для вашего питомца. Это займёт несколько дней. Если пара отыщется, пения прекратятся раньше.

– Ищите! – выдохнула Дора.

Что ж, по крайней мере, есть объяснение. И – есть на что отвлечься от дурных мыслей. О мужчинах с изогнутыми бровями, например. Она так и не подошла к нему в кафе. Но он дождался её возле фонтана. И Дора поняла, почему так старательно его избегала…

Пару Прянику нашли в конце месяца.

Устраивать златокрылам брачные игры разрешалось только в Центре внеземного сотрудничества и его филиалах в специально оборудованной комнате – очень просторной, со множеством зелени и с пониженной гравитацией. И – звуконепроницаемой. В ней златокрылы носились с дикой быстротой, закладывали немыслимые виражи, долго гоняясь друг за другом, завывая серенады и ломая экзотические кусты с деревьями. А потом уединялись в уцелевшей зелени.

Так что, на несколько дней Дора осталась в одиночестве.

На работе она чувствовала себя как без рук. Зашёл новый клиент – что ему говорить? Что предлагать? Пришёл постоянный посетитель, вроде как улыбается, но – какое у него на самом деле настроение? Дора ловила себя на том, что постоянно оборачивается на стойку, ищет поддержки. А то и вовсе боится выйти навстречу гостям…

– Что за глупость? – одёргивала она себя. – Раньше я ведь как-то работала без подсказок. Да и не всех могла прощупать. Изогнутую Бровь, например…

Но раньше у них и клиентов столько не было. А Изогнутая Бровь больше не появлялся. К счастью.

Дора избегала взгляда Мари – боялась увидеть злорадство. Но пока видела лишь страх. Напарница тоже привыкла к тому, что Дора «прокладывает дорогу», а ей остаётся лишь идти по накатанной, точно зная, кому улыбнуться, кому посочувствовать, кого побыстрее обслужить и молча отойти.

– Ну, с этим-то проблем не будет, – неуверенно пробормотала Мари, глядя Доре за спину. – Обычный студиоз. Третьеполосный. Можно особо не церемониться.

Дора обернулась.

В «Утро-Булку» вошёл воздыхатель Артемий. Давненько не показывался. С начала лета. С… Дора нахмурилась. С тех пор, как в «Утро-Булке» появился златокрыл. Артемий озирался и тёр ухо.

– Будь добра, обслужи его сама, хорошо? – быстро сказала Дора и нырнула на кухню.

«Что за глупость? – снова удивилась она себе. – Зачем прячусь, как девочка?»

Она глубоко вздохнула. Попыталась вздохнуть… Горло сдавило. Она вдруг задохнулась от нахлынувших чувств, разобраться в которых не получалось. Странное вожделение. Обида. Ярость. Ревность. Животная жажда, рвущая когтями… Откуда это у неё?

Она согнулась пополам, тяжело дыша. Непрошенная буря чувств бушевала в душе, грозя разорвать на куски.

К Доре немедленно подкатил медбрат – обязательный бот во всех общественных заведениях. Сунул под нос клавиатуру.

– Человеку плохо? При боли в животе – нажмите «один», при головокружении – нажмите «два», при алкогольном отравлении…

– Я в порядке!

Дора выпрямилась, успокаивая дыхание.

– При ложной тревоге – нажмите «ноль».

– Катись уже, – пробормотала медбрату Дора и подошла к окошку, выходящему в зал.

Выглянула. Артемий сидел на любимом месте, у окна – как раз перед его приходом освободилось, – красный как рак. Он немного похудел, светлые волосы отросли и смешно торчали. И от него хлыстом били эмоции. Дора как наяву увидела все те чувства, что бурлили и в её душе, мешая дышать. Она слышала о таком. Некоторые спутники – слово «хозяин» ей казалось неуместным – златокрылов начинают чувствовать других людей, как и сами экзоты. Неужели он так к ней относится? Неужели она способна довести кого-то до такого… бешенства? неистовства? безумия? Как он с этим живёт?

Артемий обернулся и взглянул на окошко. На неё.

Дора осознала, что совершенно беспардонно таращится, и быстро отвернулась. На кухне вовсю тарахтели бот-повара. Выдвигали из металлических карманов бессчётные мисочки и кружки, высыпали овощи и синто-продукты, кромсали, смешивали, взбалтывали, кипятили, выкладывали на блюдо, выливали в стаканы и чашки… С недавних пор бот-поваров в кафе тоже прибавилось. Появился большой, цилиндрический и утробно гудящий – для приготовления трудоёмких первых и вторых блюд. Ещё одного, поменьше, на днях модернизировали – для салатов и закусок. Смешно переваливался маленький и круглый – для чая, кофе и других безалкогольных напитков. И гордо вышагивал вытянутый эллипсоидный – для алкогольных. Они все гудели, жужжали, ползали, щёлкали, иногда зависали, тогда Доре или Мари приходилось срочно доделывать их работу. Хозяин даже подумывал, не взять ли повара-человека?

На кухне было жарко и душно, но возвращаться в зал, пока там Артемий, не хотелось.

Интересно, так всегда было? Он смотрел на неё, улыбался, оставлял чаевые, рассыпался в комплиментах, а у самого в душе бурлило… такое? Злая, выжигающая буря… Она всегда видела, что юноша к ней неравнодушен, но эти чувства ничуть не похожи на любовь.

В зале послышался смех. На кухонном табло заказов загорелась новая строка: три клубнично-имбирных ликёра. Клубника – эссенция, имбирь – настоящий, водка – натуральная. На эллипсоидном роботе замигала красная лампочка, он застыл на мгновение, встряхнулся и загудел. Вскоре цвет лампы сменился на зелёный, и бот-эллипс выставил на стойку три бумажных стакана с жёлто-розовой жидкостью. Мари подхватила поднос, недовольно глянув на Дору.

– Я буду подавать тебе отсюда! – крикнула Дора и перехватила у бота-цилиндра пластиковые миски с кукурузным супом. Аккуратно поставила на поднос на стойке. Повернулась к «шарику» с латте и капучино.

Когда заказов много, неразумные списанные боты толпятся у окошка выдачи, тесня друг друга. Могут даже задеть и опрокинуть тарелку или чашку, так что – помощь человека здесь очень нелишняя. Но обычно эта обязанность ложилась на Мари.

Немного разгрузив ботов, Дора рискнула снова выглянуть в окошко. Артемий подсел за столик к двум барышням, по виду – тоже студенткам, и радостно распивал тот самый ликёр. Вскоре последовал новый заказ – на этот раз коктейль имбирно-мятный. Потом – кофейно-ромовый, где от рома был лишь запах, от кофе – ползерна для солидности, остальное – спирт.

Потом пьяный Артемий повис на двух весёлых девчонках и доковылял до стойки бара – к месту, где обычно спал златокрыл. Сейчас там стояла баночка из синего стекла с табличкой: «Прянику – на имбирь». И хотя самого Пряника уже три дня не было, люди продолжали бросать ему монетки.

Артемий ткнул в баночку пальцем и заржал.

– А где это… чудило иноло… инопланетное? Загнулось? Туда… ик!.. и дорога! – он ударил по баночке, она полетела на пол и со звоном разбилась.

Артемия вырвало на осколки.

Девчонки, которых он весь вечер угощал, с писком отскочили, похватали со стола вещи и бросились к выходу.

– Эй, куда же… бу-э-э-э… куда вы? – Артемий шатаясь и блюя побрёл следом. – Мы же только начали… мы же ещё, ик, веселимся… Ох, чёрт, – он упал на стул, вытер лицо салфеткой.

– Ваш счёт, пожалуйста, – Мари осторожно протянула ему бумажку.

Артемий посмотрел на неё мутным взглядом, достал личную карту, с третьего раза попал ею в бот-кассира. Затем поднялся, опираясь на Мари.

– О, красотка! Я тебе сейчас чаевые… Когда закрываешься? Пойдём дальше, погуляем, – он извлёк из бумажника монетку. – Вот тебе. Этой твари ничего не дам, а ты – ух-х-х ты! Тебе дам. У меня – ик – стипендия. Первая. Я себе устроил – ик-ик! – праздник. Ох, бу-э-э-э-э.

Мари едва успела отскочить, спасая туфли.

Дора, наблюдавшая за сценой из-за кухонной двери, не выдержала, выскочила в зал, за шкирку вытащила Артемия на свежий воздух и вызвала такси с водителем. Оплатила со своего счёта. Затем вручила блеющего невнятное клиента бот-секьюру, включив режим «пьянь-ждать-такси». Бот-секьюр щёлкнул наручниками, и Артемий недоумённо забился в железной хватке.

Дора вернулась в кафе.

Бот-уборщик вовсю драил пол и освежал воздух.

Октябрь 41 год н.к.э., Эдуард

С началом студиозной жизни Артемий переселился в общежитие на другом краю их полосы, у границы с нулевой. Сказал, что хочет самостоятельности. Однако позавчера Эдуарду на слимфон пришло сообщение: «На ваш адрес заказана доставка клиента, Артемия Орлова. Клиент застрял в бот-секьюре по адресу… Ваши указания? Служба такси “Катись-беги”».

Эдуард отменил такси и поехал по указанному адресу, прихватив инструменты. Потом долго выковыривал сына из железной хватки зависшего бот-секьюра.

– Почему вы не сказали мне, что он не в порядке? Я же вам недавно поваров настраивал… – спросил Эдуард у официантки Доры, той, что завела златокрыла.

– Да он отлично работал! В первый раз подобное. Или вы про сына?

Эдуард хмыкнул. Действительно, секьюров владельцы заведений старались добывать в адекватном состоянии. Если сломается бот-уборщик, не велика беда, можно и самому подмести. Если сломается секьюр в самое неподходящее время…

Сын посмотрел на него мутным взглядом и сообщил, чтобы все шли домой, а он справится сам. Бот-секьюр красноречиво щёлкнул. Эдуард стиснул зубы и наконец-то разжал железные тиски.

Уже скоро Артемий дрых без задних ног в отчем доме. А поскольку вся долгожданная стипендия осталась в «Утро-Булке», проснувшись наутро, сын почти уже решился задержаться в родных стенах.

И тут его ждал сюрприз!

Его бывшая спальня теперь оказалась в распоряжении нового золотокрылого питомца. Самому же Артемию пришлось ночевать в комнате отца на раскладушке.

– Сказано, что им нужно отдельное пространство, – Эдуард флегматично почесал подбородок. – А ты сам решил жить отдельно.

Артемий побагровел. На его лице так и читалось: «Променял сына на дешёвую зверушку!»

Ха! Это златокрыл-то дешёвый? Полгода дополнительные заказы брал, чтобы накопить кредитов. Поначалу ещё колебался, но после того как пару раз пообщался с Пряником в «Утро-Булке», сомнения отпали.

– Ты никогда даже не говорил, что хочешь завести вот это… – негодовал сын. – Вообще от тебя не ожидал.

– Я пытался тебе сказать и не раз. Но ты слушал только себя.

– Я хочу вернуться в общагу.

– Пожалуйста.

– У меня денег нет!

Эдуард пожал плечами.

– Можешь взять еды из дома.

Все свои запасы он потратил на златокрыла. Новое поступление кредитов – на следующей неделе. Хорошо хоть в своё время приспособил цветочную теплицу Терезы под выращивание овощей, благо, лицензия «на покупку редких растений» ему перешла от жены по наследству. Так что, какая-никакая еда в доме была всегда.

Артемий скривился.

– И что я буду делать с кочанами капусты? Менять на синтомясо с пивом? Хр-м… А что… Это идея.

Вскоре он ушёл, волоча в рюкзаке три кочана капусты, картошку, баклажаноредис и пучок сиреневой мяты.

Эдуард остался один. С златокрылом. Прожив месяц с экзотическим питомцем, никаких особенных эффектов он не заметил. Клиентов, как у Доры из «Утро-Булки», у него не прибавилось, во времени перемещаться не научился, третий глаз на лбу не прорезался… Разве что, не так одиноко было в доме.

А концу месяца пришло извещение из Межпланетного университета Земли. Его самостоятельный сын оказался на грани отчисления за непосещаемость, неуспеваемость и посещение лекций в нетрезвом виде, да ещё и набрался кредитов у всех вокруг, включая инопланетного преподавателя.

Поскольку сын упорно не отвечал на звонки и письма, Эдуард решил наведаться в Межпланетный университет сам. Учился отпрыск на строительном факультете по специальности «техник бот-строителей жилых комплексов с уклоном в изучение инопланетных мхов и слизей». Конечно, сын, как и многие, мечтал о «конструировании космических кораблей с уклоном в широкое изучение инопланетной флоры и фауны»… Однако, как и всякий трёхполосник, изначально выбирал между инженером-строителем с уклоном в «инсекты» или «моллюски», но в итоге пришлось смириться с техником со слизью.

Круглое здание университета стояло посреди парка-заповедника нулевой полосы, расположенной между второй полосой и их, третьей. В отдельно огороженной зоне здесь даже водилась горстка инопланетных птиц и мелкой живности. Но доступ туда имели даже не все студиозы, не говоря уже об их родителях.

Университет этот предназначался для удачливых детей с третьей полосы и не слишком удачливых – со второй. Впрочем, последние всё равно имели право на более престижные факультеты и специальности, чем первые. Сам Эдуард в своё время учился в Межзвёздном универе, стоящем между второй и первой полосами.

У входа на территорию Эдуард предъявил личную карту блестящему бот-секьюру, зарегистрировался, как родитель, подтвердил наличие блокиратора и получил чип-пропуск. После Эдуард изучил расписание занятий на светящемся табло в холле и поднялся по эскалатору на пятый этаж. Его чуть не снесла стайка студиозов, решивших пробежаться по этому же эскалатору вниз.

Эдуард прошёл по спиралевидному коридору к указанной аудитории. У входа предъявил личную карту и пропуск очередному бот-секьюру. Вошёл и потихоньку устроился в заднем ряду. Внизу, у стола и голографической доски, стояло существо, и правда, напоминающее большой, в человеческий рост, комок зелёного мха – с глазами, ртом и множеством коротких ручек-ножек. Мох завывал и тыкал указкой в голографическую доску, на которой изображалось что-то скользкое и булькающее. Рядом стоял бот-переводчик и излагал речь профессора языком человеческим. При более пристальном взгляде становилось понятно, что голографическая здесь не только доска, но и сам инопланетный преподаватель. Над его головой, на стене, висело табло с длинным списком всех студиозов, которые должны присутствовать на лекции. Похоже, здесь собрались несколько потоков. Эдуард облегчённо вздохнул, когда увидел зелёную «галочку» напротив имени сына. У прогульщиков стоял красный «минус».

Профессор, тем временем, замолчал, и тоже посмотрел на табло на стене. Привычные буквы на мгновение сменились витиеватыми узорами. Профессор Мох выбрал один и ткнул в него указкой. Экран мигнул, и на месте загогулин появилось имя: Эжен Славский, квантово-механический факультет, специальность «конструктор уборщиков-многоножек с уклоном в многообразие инопланетных инсектов».

В среднем ряду поднялся юноша с прямыми русыми волосами и твёрдым взглядом. Он вышел к профессору и принялся рассказывать, какие насекомые питаются изображённой на голо-доске слизью, а какие, напротив, от неё дохнут. Бот-переводчик старательно за ним подвывал. Когда юноша закончил, профессор Мох взвыл, повернулся к табло, нарисовал возле имени Эжена загогулину. Табло мигнуло, показывая число «восемнадцать». Неплохо. Максимальный балл, который студиоз может получить на лекции – двадцать один. Около других имён красовались числа: «шестнадцать», «четырнадцать», «одиннадцать» и даже «девять». Артемия, похоже, сегодня не вызывали.

Эдуард понял, что до сих пор не отыскал в рядах студиозов сына. А было это непросто, потому как все студиозы обязаны носить одинаковую коричневую униформу из простой ткани – для стирания различий между второ- и третьеполосниками. В их Межзвёздном форму носили синюю и разрешались разные оттенки. А вот временный блокиратор вкалывали всем студиозам, независимо от полосы и статуса. И обновляли каждый семестр. Дабы пресечь разговоры о жизни на разных полосах. Говорить можно было лишь на темы изучаемых предметов или на совсем уж общие, вроде погоды или симпатичной девчонки.

Эжен Славский между тем возвращался на место. Знакомая фамилия… Ах, да. Феодора Славская, любящая златокрылов и не любящая полных имён. Сестра?

Эдуард размышлял, скользя взглядом по коричневым рядам. Ага, наконец-то. Артемий обнаружился в крайнем ряду справа. Лохматый и помятый, но, кажется, трезвый. Отлично. По крайней мере, не придётся искать его непонятно где. Лишь бы после пары никакой «спонтанной игры» не объявили. Интересно, объявляют ли их ещё?

В годы его учёбы кураторы групп устраивали внезапные квесты – типа, срочно собирайтесь и бегите всей толпой чего-то искать, кого-то ловить, чего-то угадывать. Подобную дребедень рекомендовала Аколитус – её электронные извилины сочли, что это повышает внимательность, стрессоустойчивость и много чего ещё…

Эдуард ненавидел «спонтанные игры». Вместо того чтобы своими делами заниматься в свободное время, гоняйся непонятно за чем и мозги взрывай. Свои.

Между тем, пара закончилась. Квеста не объявили.

Эдуард перехватил сына на выходе из аудитории и предложил вместе перекусить. Благо, перерыв между парами большой. Сын скривился, опасливо заозирался – папа пришёл, как к маленькому – и наконец кивнул. Они вышли на балкон университета, шагнули на белоснежную ленту подвесного эскалатора и плавно перенеслись в здание столовой.

Артемий заказал салат из водорослей серебристого цвета, в ассортименте доставляемых с Жемчужной планеты, и тощий кусочек синтомяса. М-да, совсем дела плохи у тебя, сынок… Себе Эдуард взял чай с имбирным печеньем.

– Что-нибудь случилось? – вяло спросил сын, когда они уселись за стеклянный столик у окна на всю стену.

– Это я у тебя должен спросить, – ответил Эдуард. – Мне письмо пришло из деканата…

– А-а, настучали.

– Поставили в известность.

– Я сам со всем справлюсь.

– Извини, но я в этом не уверен…

– Тебе-то вообще какое дело?! – Артемий так рьяно ткнул в синтомясо вилкой, что оно чуть не улетело с тарелки.

Эдуард запустил пальцы в волосы. В свои. Хотя очень хотелось схватить за отросшие светлые патлы отпрыска и приложить башкой об стол. Честно говоря, ему всегда было трудно находить общий язык с сыном. Даже, когда Артемий был совсем ребёнком. Тереза – та справлялась на «ура». Когда мальчишка капризничал или упрямился, или ревел непонятно чего, она подходила, брала его за руку, говорила что-то тихим голосом, и сын успокаивался.

Помнится, в экзо-заповеднике захотелось ему в вольер с пёстрыми хрипоклювами с зелёной планеты Лиании. Тереза, как назло, отошла за кофе, а Эдуард сколько ни объяснял, что нельзя хрипоклюва за хвост, сынок его не так и не услышал. В итоге получил хриплым клювом в лоб!

Когда вернулась Тереза, их пятилетний наследник вопил не своим голосом, одновременно угрожая свернуть всем хрипоклювам шею и требуя немедленно увести его из «гадкого заповедника на качели». Эдуард просил определиться: так им уходить или сворачивать шеи? Объяснял сыну, что он – мужчина и реветь из-за того, что птичка клюнула, недостойно. Угрожал, что вообще никуда больше с ним не пойдёт, если отпрыск тотчас же не успокоится. Всё это приводило лишь к новым всплескам рёва и крика.

Вернулась Тереза, выслушала Эдуарда, присела на корточки перед Артемием и первым делом попросила его спокойно рассказать, что случилось. Артемий рассказал. Уж так спокойно, как смог.

– А представь, если бы кто-то подошёл к тебе и захотел вырвать у тебя клок волос. Что бы ты ему сказал?

– Я бы… – Артемий удивлённо заморгал и перестал плакать. – Я бы ему… сдачи дал. Врезал бы, вот!

– И это было бы правильно, как считаешь?

– Ну да. А чего он. Нельзя рвать волосы! Мои.

– А почему же ты удивляешься, что сдачи дали тебе? Или ты думаешь, что только тебя нельзя обижать?

Артемий пытался спорить и доказывать, что он-то ни в чём не виноват, но, во всяком случае, реветь прекратил. И на хвосты с крыльями больше не покушался.

Эдуард тряхнул головой, возвращаясь в настоящее.

– У меня своя жизнь, а у тебя своя, – говорил между тем Артемий. – Однажды ты уже сделал выбор за меня, ещё до моего рождения. До зачатия даже, спасибо. Дальше я сам!

– Отлично. Самостоятельно вылетишь из универа, потеряв возможность стать кем-то.

– Это. Не твоё. Дело! И не надо мне сейчас заливать про ответственность отца за сына. Я совершеннолетний. Я сам за себя в ответе.

– Дело не в ответственности. Понимаешь, сын, есть понятие «ты», есть понятие «я», а есть понятие «мы». И это «мы» – оно совсем другое, чем «ты» и «я». Это новое существо, неразделимое. И в нём не может проиграть один, а другой выиграть. Если выиграют, то оба. Если проиграют – тоже оба. Если одного исключат из университета… Если часть этого «мы» исключат из университета, вторая часть потеряет что-то важное, ослабнет. С другой стороны, если «мы» приложим все усилия, чтобы этого не случилось, нашему «мы» будет хорошо, оно станет сильнее. И отдельное «я» тоже…

– Что за чушь ты несёшь? – Артемий смотрел на него круглыми глазами.

Эдуард осёкся. Он и сам не вполне понял, что сейчас сказал и зачем.

– Я просто хотел объяснить тебе… – Эдуард лихорадочно подыскивал слова. Весь запал неожиданно иссяк.

– Хватит. Надоело. Ты уже достаточно испортил жизнь и мне, и матери. Не тебе разглагольствовать про какое-то «мы».

– Что ты говоришь такое? Как смеешь трогать мать? Мы были счастливы.

– А ты не думал, что останься ты на второй полосе и, возможно, даже перейди на первую – ты смог бы найти лекарство от её болезни? Там больше возможностей! Пусть бы вы не поженились, но она бы вылечилась!

– Ты думаешь, я не искал? Не доставал ей лекарства? Когда мы познакомились, ей давали года два от силы, а она прожила намного больше…

– Конечно. Ты великий спаситель! Ты всегда прав. Вот и живи сам со своей правдой, а меня не трогай! – Артемий вскочил со стула и выбежал прочь из столовой.

На тарелке остался недоеденный «жемчужный» салат.

Эдуард не стал гнаться за сыном. Он допил чай, дожевал печенье. И решил спуститься назад в парк по обычной лестнице. Что ж, в конце-то концов, чего он распереживался? Наломает шалопай дров, набьёт шишек, может, умнее станет? Может, начнёт больше ценить, что имеет?

Эдуард остановился под раскидистым лианским «клёном». Их здесь целая аллея росла, гибкие ветви с пышной пожелтевшей листвой и густыми соцветиями опускались до земли густым покрывалом. Листья были похожи на зелень земного клёна, но при этом цвели лианцы оранжевыми «колокольчиками», несмотря на осень. Из колокольчиков потом вываливаются твёрдые яркие горошины на радость лианским хрюкорылам. Те их жрут!

Эдуард расстегнул ворот рубашки под пиджаком.

Всё верно, отпрыски должны учиться на своих ошибках. От всего не убережёшь. Но почему же так больно?

И вдруг – яркое пятно мелькнуло в толпе. Будто медь блеснула на солнце. Эдуард насторожился, весь подобрался, словно древний тигр перед прыжком. В толпе гуляющих под октябрьским солнцем студиозов скользила она. Медноволосая спасительница. А он ведь даже имени её не узнал.

Эдуард бросился вперёд, проталкиваясь сквозь толпу студиозов. Студиозы путались под ногами, ходили зигзагами, бегали-прыгали-неспешно брели, смешивались то в одну кучку, то в другую, что-то бубнили под нос, заучивая на ходу, раздавали подзатыльники, завывали, как лианские хрюкорылы. Что с ними такое сегодня? Неужели очередная «спонтанная игра»?

Каждый раз, когда Эдуарду казалось, что вот теперь он уж точно выберется из живого лабиринта и настигнет незнакомку, поток уносил его в сторону. Он терял её из виду – казалось, сквозь землю проваливалась, стоило подойти на расстояние вытянутой руки. Но потом – появлялась снова и уверенно шла к неведомой цели. И вскоре Эдуард разглядел – к какой. В конце парка у белоснежной башни, под очередным цветущим, но не столь густым клёном сидел Артемий. Незнакомка подошла, села рядом. Стройная, в длинном узком платье чёрного цвета и чёрной же короткой курточке. Она взяла Артемия за руки, что-то сказала… Как годы назад – Тереза.

Эдуард, наконец, вырвался из толпы и уже мог бы спокойно подойти к незнакомке и сыну, но – засигналил слимфон. На экране появилась улыбающаяся физиономия Валико. Из динамика полился бархатный голос.

– Прывэт, дарагой. Я, кажется, должен извиниться за свой клиент. Слюшай, ты уж прасты, что он такой… нэуравновэшенный.

– Да уж, – буркнул Эдуард, не сводя глаз с сына и медноволосой, – послушай, я сейчас немного…

– Дружище, но нэужели ты подумал, что я пришлю к тэбэ какой-то криминал? Нэт, этот парниша, конэчно, чокнутый, я с ним больше дэл нэ имею. Но я бы хотел присылать к тэбэ других, с подобными просьбами.

На скамейке под клёном происходило что-то, чего он не понимал. Артемий с медноволосой смотрели друг другу в глаза и не двигались. Время словно застыло для них. И для Эдуарда.

Сын знает её? Может, на самом деле, Артемий её и прислал тогда? Хотел спасти отца? Или, напротив, подшутить? Чушь какая-то…

– Эй, дарагой, ты мэня слышишь?

Эдуард встрепенулся.

– Да, конечно. Мне не очень удобно говорить. Я должен подумать. Мне не очень понравилась постановка вопроса в прошлый раз…

– Да ты нэ переживай, всё харашо будэт…

Что бы ни говорила незнакомка сыну, она уже закончила и снова растворилась в толпе.

– Я тебе перезвоню, ладно? И всё спокойно обсудим.

Эдуард отключил связь и бросился следом за незнакомкой, но толпа снова и снова сбивала его с курса, пока медноволосая цель окончательно не скрылась из вида.

– Лианский хрюкорыл! – в сердцах выдохнул Эдуард.

И вернулся к скамейке под «клёном», уверенный, впрочем, что сына там уже не будет. Но Артемий его ждал.

– Извини, – хрипло сказал сын, поднимаясь. – Я не должен был тебе хамить.

– Ладно. Проехали. Откуда ты знаешь эту даму?

Артемий пожал плечами.

– Да я её не знаю. Первый раз видел. Странная какая-то, – он потёр лоб, словно что-то вспоминая. – Она мои ключи забрала! От комнаты в общаге. Сказала, чтобы я пока туда не шёл. А ты, чтобы ни о чём не спрашивал.

– Я? Так… Где твоя комната?

– Поднимаешься на башню – первый эскалатор везёт в общагу, закидывает на коридорный балкон третьего этажа. Комната «пятьсот пять». Эй, батя? Постой! Могу я пока у нас дома пожить? Ну, чтобы учёбу подтянуть, а? Могу в теплице ночевать.

– Да, разумеется, – на бегу ответил Эдуард.

Перепрыгивая через ступеньки, он одолел высокую винтовую лестницу и оказался на смотровой площадке башни. В следующий миг воздушный эскалатор уже мчал его к общаге. Хотя, «мчал» – это громко сказано. Правильнее сказать: он неспешно туда полз. В нескольких шагах впереди и позади чирикали стайки студиозов. Девчонки кидали на него любопытные взгляды, Эдуард же с трудом их замечал.

Он сам не помнил, как соскочил с эскалатора на балкон и отыскал комнату «пятьсот пять». Как вошёл и оказался в тёплых душистых объятиях. Как знакомый уже голос прошептал на ухо: «Только ни о чём не спрашивай». Как они любили друг друга на мятых общаговских простынях. Как он впивался пальцами в её волосы цвета тёмной меди. Как оживало что-то в душе – впервые со смерти Терезы. И как она, словно окутанная туманом, скользнула в узкое чёрное платье, поцеловала в губы и выпорхнула из комнаты. Как он выскочил следом, обнаружив в коридоре, что всё ещё голый и под хихиканье студиозов ретировался обратно.

В себя пришёл, лишь когда услышал насмешливый голос сына:

– Вот уж не думал никогда, что буду своему бате свиданки устраивать! Я уж еле дождался, пока она отчалит. Думал, так и не удастся сегодня вещи собрать. Поехали домой, что ли?

Эдуард рассеянно кивнул. Голова всё ещё была словно в тумане.

Из архивов межпланетной комиссии мигов

Из отчёта наблюдателей за тем, как цивилизация земная отношения творит с народом чудных златокрылов:

«…спустя год земной делаем выводы первые. И грустим. Мыслили мы, а теперь видим: что сказано нами, услышано не по-нашему. Слова мудрые мигов мудрейших: «Доверять златокрылов достойным» – земляне воспринимают как земляне. Высокую цену ставят за бесценных существ. Продают их лишь только пузатым. Оставляют без дивного существа две трети собратьев. С одной стороны, некую логику зрим мы в их действиях. Кто много денег оторвёт от пуза, чтобы спутника верного купить, тот не сможет не беречь его. С другой стороны – зрим мы и ряд нюансов…»

Глава третья

Март 43 год новой космической эры, Зарина

Прошли две недели их заточения.

Пейзаж за окном становился всё тоскливее. Вместо долгожданной апрельской зелени – снова мартовские голые деревья, короткий дождь и лужи. Климат-контроль Системы Аколитус, конечно, сильно смягчал погодные условия под куполом, но всё же оставлял их близкими к природным. И приходилось взирать в окно на серую тоску.

Раз в день, ранним утром, из отверстия в стене в кухне-гостиной выползал бот-гарсон – длинный и гибкий, похожий на сардельку, – и накрывал стол к завтраку, блюда на обед и ужин оставлял в холодильнике. После чего исчезал. Следом появлялся его двойник, приносил салфетки, туалетную бумагу, свежие полотенца и постель, убирал мусорное ведро, забирал необходимое для стирки. И тоже удалялся. Отверстие за ними задраивалось наглухо. Но останься даже щёлка, никто из людей не поместился бы в столь узкий проход. В номере на столике нашлась стопка чипов с книгами, журналами, фильмами и тиви-программами – все до сорок второго года выпуска. Был большой тиви-экран в гостиной и маленькие – в спальнях, но просматривать на них можно было только означенные чипы. И никакого интернета. Никакой слимфонной связи – можно лишь сунуть записку боту для профессора или персонала гостиницы.

И никаких людей.

От дичайшей скуки немного спасали танцы. Чипами с историей Древнего Востока их снабдить не додумались, но Зарина повторяла выученное по памяти, тренировалась каждый день. Но не будешь же танцевать сутки напролёт?

К счастью, были ещё долгие разговоры с Гандзом. Доктор рассказывал о путешествиях на третью полосу – нейтрализатор ему всё же успели ввести. И, видимо, в суматохе с перемещениями забыли об этом, поскольку их тюремщики не позаботились обновить блокиратор. Слушая Гандза, Зарина жалела, что не знала многого раньше. Ничего, однажды она отсюда выйдет…

С Виктором у них выстроился вежливый нейтралитет. Аспирант сидел у себя в кухне-гостиной, угрюмо смотрел тиви-шоу одно за другим, на целостность мебели и златокрыла больше не покушался. Зарина с Гандзом без лишней необходимости на его территории не появлялись, обедали в своих комнатах – иногда вдвоём, иногда по отдельности. Златокрылу же в первый день промыли раны раствором из гостиничной аптечки, перевязали крылья и уложили восстанавливаться. Зарина знала, что регенерация у этих существ быстрая, и убить их весьма не просто. И всё же удивилась, когда на следующий день израненный златокрыл гордо, хоть и прихрамывая, вышагивал по комнате, а ещё через день бил крыльями и курлыкал, как ни в чём не бывало.

Сегодня Зарина проснулась задолго до рассвета. Гандз тоже не спал, в отличие от Виктора – аспиранту вечером вкатили транквилизатор из аптечки Гандза.

Они всё обсудили и не раз. Последний разговор, последний спор: «А стоит ли?» – отшумел вчера утром, за завтраком. Им принесли синто-сосиски с базиликом, варёное яйцо и кофе с имбирным печеньем.

Доктор последний раз попытался её отговорить, она в последний раз не позволила.

– Я должна увидеть, что случилось с миром. Почему нас не просто держат взаперти, но даже новостей смотреть не дают.

– Я могу пойти вместо тебя, – тихо отчеканил Гандз, изгибая бровь.

Виктор, по идее, дрых без задних ног, но они всё равно говорили еле слышно.

Зарина покачала головой.

– Я не справлюсь одна с Виктором, если он что-то вычудит. Я не смогу защитить Мордаху, – так с недавних пор звали златокрыла, предыдущее имя, Гад Паршивый, как-то не прижилось, – если он снова на него набросится. Да и с профессором, в случае чего, лучше тебе поговорить по-мужски.

– Ага, – хмыкнул Гандз, – шею мне тяжелее скрутить.

– А ещё у тебя жена и дочь, – припечатала Зарина. – Да и сообщество доктора Гандза не сможет существовать без самого доктора Гандза.

Он попытался возразить, что вряд ли вылазка в окно будет опаснее путешествия по третьей полосе, но Зарина его остановила. Предложила не терять время на пустые споры.

И вот сейчас она стояла у окна, натянув на себя три свитера и две пары брюк – узкие трикотажные и широкие джинсы. В шкафах обнаружился некий ассортимент одежды, но только не верхней. Кроссовки и те пришлось одолжить у Гандза и надеть на несколько носков – не лезть же в окно в туфлях на каблуках или в тапочках. Личную карту и горстку монет она распихала по карманам джинсов.

Молодая пара, живущая на сто восемнадцатом этаже под ними, появилась пять дней назад – вперёд? – и, несмотря на мартовскую прохладу, они никогда не закрывали балконную дверь. Зарина наблюдала это из окна Гандза, чуть под углом. Можно просочиться к ним рано утром, потихоньку выскользнуть из комнаты, а потом – и из гостиницы. Побродить по городу, понять, что к чему и вернуться. Главное – успеть до полуночи – именно в полночь они смещались во времени.

Вчера они весь день вязали верёвку из простыней, закрывшись в спальне Зарины и для отвода глаз включив старые фильмы.

Сегодня ни свет, ни заря она уже свисала из окна, цепляясь за верёвку вмиг окоченевшими пальцами и впервые сомневаясь в собственном плане. А если, несмотря на утреннюю темень, её всё же заметят и доложат профессору? А если сегодня соседи закрыли балкон или вообще не спят? А если, чёрт её раздери, она сейчас сорвётся? Верёвка подозрительно скрипела. Пальцы слушались с трудом, тело словно окаменело. Она висела, не в силах пошевелиться, и становилось всё холодней.

– Или вниз, или вверх, – зашипел над головой Гандз, страхующий верёвку. – Тянуть назад?

– Самка пышнохвоста, – выдохнула Зарина, тряхнула головой и заскользила вниз, к вожделенному соседскому балкону. Проползла мимо пустого балкона сто девятнадцатого этажа. Возможно, было проще пробраться сквозь него, но… Она слабо толкнулась в дверь. Закрыта. Да и кто его знает, как выбираться потом с этажа, на который, по словам Захарова, никого не пускают?

Спустя пару минут она уже перебралась через перила, мягко спрыгнула на пол, верёвка устремилась вверх. Гандз её спрячет, а пропажу постельных единиц они спишут на когтящего златокрыла.

Зарина перевела дух. Потерла горящие от напряжения и холода ладони. Прислушалась. В комнате – тишина. До балкона донёсся одинокий всхрап, и снова всё затихло. Зарина чуть отвела плотную штору, скользнула в комнату. На цыпочках прошла мимо спящей пары, спотыкнулась о чемодан, едва не упала. Чуть дыша вышла в коридор, нащупала дверную ручку. Вспыхнул свет. Проклятье! Санузел! С датчиком движения, как и у них в номере. А выход, похоже, – с другой стороны. Зарина поспешно захлопнула дверь, развернулась ощупывая стену. Вот и дверь. Заблокирована. Ключ. Где-то должны быть ключ… Она лихорадочно ощупывала тумбочку у входа.

– Кто вы? – свет загорелся уже в коридоре.

На неё смотрела сонная худенькая девушка в пушистом гостиничном халате.

Зарина улыбнулась во весь рот, схватила стоящую у двери корзину для мусора и затараторила заготовленное:

– Я – ваша новая горничная! Александра, к вашим услугам. Университет проводит эксперимент по введению человеко-персонала. Это сейчас модно! Я к вашим услугам! Я буду убирать, пока вы спите.

– Мы не заказывали такого. Мы только поженились. Убирайтесь, – проговорила девушка, кажется, так до конца и не проснувшись.

За её спиной в спальне зашевелилось одеяло.

– Вы можете подать жалобу руководству университета.

– Я так и сделаю.

– Солнце, что там? – промямлили из спальни.

Зарина наконец-то увидела магнитный ключ. На полу, возле тумбочки. Она поставила корзину, незаметно подхватила плоскую карточку, отступила к двери, улыбаясь и извиняясь за беспокойство, быстро отперла дверь, выскочила прочь и помчалась по коридору к лифтам. Только бы не подняли тревогу, только бы успеть выйти. Человеко-персонал, и правда, пытались вводить то тут, то там – взять хотя бы девушку на ресепшене. И – порой делали это такими методами, что выходка Зарины на их фоне покажется безобиднейшей шуткой. Во всяком случае, Зарина на это надеялась.

Лифт. Первый этаж. Выход. У неё получилось! То ли пара поверила в «горничную» и не стала поднимать панику, то ли бот-секьюры не распознали в Зарине угрозу – столько лет здесь проработала всё-таки – но результат говорил сам за себя. Она шагала по гостиничному двору. Не бежать. Главное – не бежать. Ворота открылись легко. Шаг – и она на воле.

Зарина шла быстро, чтобы не замёрзнуть. И чтобы не догнали. Подошва кроссовок мягко скрипела, щёки разрумянились от утренней прохлады – к счастью, под куполом не бывает мартовских морозов. Так что, прохладно, но терпимо. Она засунула ладони в широкие рукава шерстяного свитера.

Вскоре она дошла до Центрального парка. На скамейках спало несколько бродяг. На первой полосе, под куполом? Да хоть бы и на третьей! Там люди жили небогато, но не нищенствовали. Лишь самые невезучие теряли всё и оказывались на обочине. Но у подавляющего большинства, как минимум, крыша над головой и еда были всегда. Она снова скользнула взглядом по бродягам. Подобное возможно только на обочине. Но уж под купол стёртых точно не пустят.

Вдруг бродяги зашевелились, принюхались, что-то узрели в утренних сумерках и поспешили скрыться в противоположном направлении. Вгляделась и Зарина. По парку, в конце широкой аллеи, вереницей шли люди. Шли медленно, шатаясь и спотыкаясь. Зарина немного приблизилась, присмотрелась. Сплошь старики и старухи. Связанные друг с другом длинными верёвками.

Что здесь происходит?

Процессия скрылась в сумерках парка. Зарина неуверенно пошла по аллее. Светлело. Бродяги и старики больше не попадались, зато на краю парка встретилась кофейня, только что открывшаяся. Зарина зашла внутрь.

Озябшими пальцами залезла в карман джинсов, нащупала несколько крупных монет. Хватит на кофе с хрустящей булочкой. Выковыривать из второго кармана личную карту не хотелось. Кофе для первой полосы был так себе, но зато горячий, и его много. Зарина обхватила чашку холодными ладонями.

За окном постепенно просыпался город. Пролетали флаймобили, появлялись люди. В кафе заходили первые посетители. И никого – с златокрылом. Экзотических питомцев необходимо выгуливать каждый день, и обычно в этот час парк кишел златокрылами и их спутниками.

Зарина вдруг задумалась о Мордахе. Ему ведь тоже надо гулять! Ладно, первое время он восстанавливался после побоев, но теперь-то уже точно можно и нужно выгуливаться. Когда вернётся, настоит, чтобы их выпускали хотя бы на прогулки со златокрылом. Она допила кофе, заказала ещё стаканчик «на вынос» и вышла на улицу. Из-за туч показалось солнце, стало теплее.

Зарина бродила по улицам. Людей становилось больше. Все они смотрели перед собой пустым равнодушным взглядом, даже дети. Не проснулись ещё? А златокрылов по-прежнему не видно…

За невысоким забором на серой поляне играли дети. Ну, как играли… Стояли в кружке и что-то друг другу показывали. Чуть в стороне возвышалась сухопарая дама, видимо, воспитатель. Одна девочка повернулась и посмотрела на Зарину. В руках у неё была мелкая птичка с зелёными перьями. Вот что они рассматривали! Зарина улыбнулась девчушке. Та ответила безразличным взглядом. И с тем же равнодушием резким движением оторвала птице крыло. Птица закричала и забилась. Девочка бросила её на землю, и все товарищи принялись внимательно, хоть и равнодушно созерцать жертву.

Зарина подпрыгнула на месте. Бросилась к калитке в заборе, подбежала к тётке-воспитателю, всё ещё стоявшей безучастно.

– Как так можно? Что вы делаете? Вы что, не видите? – кричала она одновременно и детям, и воспитателю.

Дети, как один, подняли головы и посмотрели на неё. В равнодушных взглядах сквозило удивление. Птица затихла, умирая.

Зарина отшатнулась.

– Что здесь происходит? – спросила она.

– Дети изучают живую природу, – бесцветным голосом ответила тётка, поджав тонкие морщинистые губы. – Правда, несколько неаккуратно. Придётся стирать курточку.

И правда, голубой рукав девочки окрасился красным.

Зарина, секундой назад готовая кричать, рвать и метать, доказывать, сейчас лишь попятилась и вышла из калитки. Её замутило. Она быстро пошла прочь.

Что же случилось с миром? Чем закончилась конференция, на которую она не попала год назад? Она должна всё выяснить. В гостинице их отрезали ото всех средств информации, но здесь-то она вольна покупать и читать, что вздумает.

Зарина вышла на проспект и зашла в первый же инфо-бутик.

Ей навстречу выкатился бот, подозрительно похожий на дамский бюст.

– Чем могу вам помочь? – мелодичным женским голосом спросил он.

– Мне нужны архивы новостных изданий за последний год. У вас есть чип с такой подборкой?

Бот защёлкал, потом нараспев изрёк:

– Да, конечно. Выберите область, которая вас интересует: новости в области сексуальных развлечений, новости моды, новости из жизни звёзд, криминальные новости, социальные новости…

– Последнее! Хотя нет. Давайте всё, что есть за год.

– Приобрести чип вы можете за пятьдесят кредитов. Отдельная категория – двадцать кредитов. Если желаете просмотреть здесь – это стоит десять кредитов в час.

– Да, я желаю просмотреть здесь.

Возвращаться в гостиницу с таким добром опасно. Вдруг заберут на входе? А так – у неё весь день впереди. Главное, вернуться до полуночи.

– Будьте добры, вставьте вашу личную карту в щель.

Зарина покопалась в складках свитеров, добралась до кармана джинсов, достала карту и вставила чётко между «грудей» говорящего бюста. Что это ещё за новшества? Вроде ж не в секс-шоп зашла…

Зарина завертела головой.

– Где я могу просмотреть архивы?

Бюст зажужжал.

– Подождите минутку, – пропел он.

И продолжил жужжать.

– Там всё в порядке? – поинтересовалась Зарина. – Средств хватает? Должно хватить.

– Подождите минутку, – повторил бюсто-бот.

Прошло минут пять. Бот укатил к себе за стойку и оттуда жужжал, как ни в чём не бывало.

– Простите, я могу получить назад свою карту? Куплю кофе, пока вы тут…

– Подождите минутку. Никуда не уходите.

– Я хочу вернуть свою карту. У вас система зависла?

– Подождите минутку.

– Отлично…

Перед бутиком приземлилось два флаймобиля сине-белого цвета и с мигалками, из них вышли люди в форме. Зарина не сразу сообразила, что прилетели они за ней…

Паскудный бюсто-бот немедленно выплюнул карту и вручил полицейскому, пока двое других вели её, упирающуюся, к машине.

– Что происходит? Я ничего не сделала! В чём меня обвиняют? Или доступ к информации теперь преступление?

– Преступление – использование чужих личных карт, – хмуро бросил ей полицейский, усаживаясь на переднее сидение.

Её засунули на заднее, отделённое от впередисидящих полупрозрачной энерго-решёткой.

– Но это моя карта! Послушайте меня, дайте запрос в Аколитус, сверьте данные…

В ответ раздался смех.

– Аколитус? Ты откуда выползла?

– Что… Позвоните в Галактический университет! Послушайте же…

Но слушать её не стали. Привезли на нулевую полосу и засунули в тюрьму, в камеру к группе ободранных девиц недоброго вида. Девицы немедленно её обступили.

– У-у-ух ты-ы-ы, какой свитер! – протянула одна, со спутанными чёрными волосами и большими зубами, ощупывая Зарину.

Зарина попыталась отшатнуться, но её окружили плотно.

– Снимай, давай, – бросила ей девица, – здесь принято делиться.

– Или мы сами снимем, – послышалось сзади, и чьи-то руки полезли под одежду.

Зарина решила, что от одного свитера она не обеднеет, сорвала его и бросила зубастой девице.

– Ух ты, а этот тоже ничего, – перед ней тут же возникла вторая, рыжеватая, совсем юная на вид. – Мне нравится.

– Отстаньте от меня, – Зарина, наконец, вырвалась из круга и отбежала к стене. – За мной скоро придут. Я здесь вообще по ошибке.

Её вновь обступили.

– Здесь все по ошибке, – ощерилась ей в лицо рыжеватая. – Давай, раздевайся.

– Да у неё тут куча свитеров, – кто-то снова лез под одежду.

– А я джинсы хочу!

– Уйдите прочь! – Зарина взмахнула рукой, оттолкнула рыжеватую, оцарапав той щёку.

Тут же несколько девиц накрепко прижало её к стене, так, что она не могла и пошевелиться. Рыжеватая подошла и медленно, со вкусом ударила Зарину по лицу, потом ещё раз. Потом заехала кулаком в живот. Зарина задохнулась, инстинктивно попыталась согнуться, но держали по-прежнему крепко.

– Разденешься сама или мне продолжить? – спокойно спросила рыжеватая.

Зарина лишь кивнула.

Её отпустили, и вскоре она осталась в белой футболке без рукавов и узких трикотажных штанах. Кожа вмиг покрылась мурашками – камера была весьма холодной.

– И это снимай, – приказала рыжеватая.

– Но я же не могу остаться голая!

– Мы тебе что-нибудь подыщем, – усмехнулась рыжеватая, уже успевшая натянуть Заринин свитер, бело-зелёный, очень мягкий.

– Вот это подойдёт, – возникла рядом маленькая женщина мышиного цвета и бросила Зарине нечто похожее на платье.

Когда-то оно наверняка было бордовым и даже шерстяным, сейчас же больше напоминало половую тряпку, которую недавно использовали по назначению.

– Штаны, – поторопила рыжеватая.

– А мне – футболку, – сказала мышиная.

Рядом толпилась группа поддержки, готовая вновь применить силу.

Зарина изо всех сил держала себя в руках. Её будут искать. Профессор Захаров непременно заметит пропажу и сделает всё, чтобы её найти. А если не заметит – Гандз поднимет тревогу, и её, опять же, найдут. Кошмар скоро закончится. Она вернётся в гостиницу, залезет в ванную и забудет весь этот бред. А пока – пусть подавятся её шмотками!

Зарина стянула штаны и футболку, швырнула на пол. Потянулась за платьем-тряпкой. Бюстгальтер с трусами, хвала богам, ей оставили.

– Постой-ка, – рыжеватая схватила её за плечи, развернула к себе спиной. – Обалдеть, какая у нас кожа, – что-то мокрое прошлось по хребту, кажется, её лизнули. – Ты что, целый год ни с кем ни-ни?

– Что за чушь?! – Зарина вырвалась и попыталась-таки надеть платье, но её снова обступили, разглядывая.

– А может она из чувствующих? – спросил кто-то.

– Сейчас выясним, – хмыкнула рыжеватая. – Несите мои когти. И остальное – тоже тащите.

– Что за… – опешила Зарина.

– Тебе понравится, – лениво протянула рыжеватая.

Зарина внезапно для себя зарычала и бросилась вперёд. Сбила с ног рыжеватую, подбежала к решётке, вцепилась в неё.

– Помогите!!! Кто-нибудь, сюда! Я здесь по ошибке! Позвоните в Галактический университет, пожалуйста.

В коридоре возник скучающий охранник круглого вида, окинул взглядом полураздетую Зарину и барышень за её спиной.

– А, понятно, – пробормотал он, отворачиваясь.

– Что там? – послышался вялый голос, и рядом с первым охранником появилось ещё двое.

– Новенькую посвящают, – махнул рукой круглый.

– А, понятно. Посмотрим?

– Сто раз смотрели уже.

Охранники повернулись, чтобы уйти.

– Постойте! Помогите мне!

– Видите, сама просит, чтобы остались, – хохотнул один, самый молодой.

– Да что здесь происходит? Выпустите меня, я – Зарина Заревская. Вы конфисковали мою карту! Я не мошенница!

– Я бы всё-таки посмотрел посвящение, – молодой облизнулся.

А круглый вдруг нахмурился, словно что-то мучительно вспоминая.

– Довольно разговоров, – её грубо развернули и потащили прочь от решётки, к лежащей на койке рыжеватой.

– Эй, начальник, – вдруг подала голос большезубая девица, отобравшая первый свитер и всё это время сидевшая в стороне, не вмешиваясь. – А на спину её не хочешь взглянуть?

Лицо круглого вдруг прояснилось. Охранники вернулись, открыли камеру. Внимательно изучили Зарину.

– Ты что, целый год ни с кем ни-ни? – круглый охранник повторил вопрос рыжеватой и заглянул Зарине в глаза. – Или ты – из этих? – в его собственных глазах мелькнула догадка. – На выход её.

– Промолчать не могла? – зашипела за спиной рыжеватая.

– Хуже было бы, – ответила большезубая.

– А можно мои вещи вернуть? – осмелела Зарина.

– Иди. Новые выдадут, получше. А вы получите у меня… – погрозил он кулаком девицам.

Зарину вывели из камеры. На ходу она наконец-то натянула платье.

Октябрь 41 год н.к.э., Дора

К концу октября хозяин «Утро-Булки» выкупил соседнее помещение и расширил кафе. Правда, поработать в нём Доре уже не довелось, «увы» или «ура» – она даже не знала. Официантку-эмпатку заметили и предложили место на второй полосе.

Надо сказать, что сама Дора никогда особо не задумывалась, как устроены полосы и хочет ли она перейти со своей на другую. Всем известно, что там – вроде как лучше, но чем именно лучше – кто его знает? Если точнее – никто из третьеполосников толком второй и уж тем более первой полосы не видел. Попасть туда можно было только по особому приглашению и по закрытому коридору. И всем, кто пересекал границу – хоть «сверху вниз», хоть «снизу вверх» – вводили блокиратор, чтобы нигде ничего лишнего не брякнули и не показали.

Жить, работать и создавать семью ты мог только в пределах своей полосы. Однако на посещение «нижеживущих» особых ограничений не было – при условии, что соблюдаешь правила и вводишь себе блокиратор. Вроде как-то так.

Это и сказала Дора, объясняя матери, что теперь ей придётся жить отдельно.

– Лучшей жизни захотела, значит? – прошипела мать. – Уходишь значит, а мать подыхать бросаешь?

Вот же ж, твою мать.

– Я буду переводить вам кредиты. И если это окажется в моих силах, сделаю всё, чтобы Эжен с Анной тоже в своё время смогли перейти…

– Чтобы мать совсем одна осталась?!

Дора глубоко вздохнула. Что тут ответишь?

Она молча собирала вещи – только самое необходимое, на первое время. Строгая дама с тёмным «каре», проводившая собеседование в Институте улучшения жизни, объяснила Доре, что большинство одежды, которую она носила здесь, не годится для второй полосы. Сама дама была одета в прямое шёлковое платье сиреневого цвета и короткий строгий пиджак на тон темнее платья. «Снобы жалкие», – подумала Дора.

Она любила свою одежду. И часть вещей всё же оставила себе. Часть отдала сестре, часть подарила Мари.

– Как же я без тебя? – сокрушалась напарница.

Хотя, подразумевалось, скорее: «Как же я без твоего златокрыла?» Пряник у её ног фыркнул.

– У меня для тебя вроде как подарок, – улыбнулась Дора.

– Ещё один? – Мари, смеясь, обернулась на стопку брюк и свитеров, выложенных на витрине пока ещё закрытого кафе.

– Да, – Дора протянула ей прямоугольный лист картона, с золотыми буквами, печатью и красивыми завитушками по краям.

– Что это? – Мари вчиталась в написанное. – Это что же?..

– Сертификат на льготное приобретение златокрыла. Самочка, к которой я возила Пряника, отложила три яйца. Я, хозяйка самца-папаши, вроде как имею право рекомендовать человека, которому хотела бы доверить одного детёныша. Ты – первая в очереди на наше потомство, после человека, на которого укажут хозяева самки. А поскольку яиц у нас достаточно, думаю, не подерётесь. Тебе продадут его за полцены и снабдят всем необходимым на первое время. Конечно, если захочешь.

– Ещё бы не захотеть! – Мари бросилась ей на шею. – Спасибо!

– Ну а пока он вылупится и подрастёт, надеюсь, справишься своими силами?

– Справлюсь. Вот сейчас и начну, – она засуетилась, убирая вещи со стола и пряча сертификат в сумочку. – Пора открываться.

– Сделаешь мне кофе? – улыбнулась Дора. – Буду твоим первым клиентом.

– Так-так, сейчас прочитаю, что у тебя на уме, – Мари прищурилась. – Кажется, радость из-за перемен в жизни, и вместе с тем – волнение, всё ли получится? Может, предложить вам латте с шоколадно-мятным сиропом? Он и взбодрит, и расслабит, придаст сил и уверенности.

– Прекрасный выбор. Валяй.

Мари принялась отстукивать заказ бот-повару, а Дора уселась за столик у окна, расстегнула «дутую» куртку. За окном шуршал метлой дворник, поднимая клубы пыли. До уличных бот-уборщиков у них пока не дошли. Что вроде как даже хорошо. Где бы иначе сейчас работал вот этот дедуля?

Златокрыл свернулся клубком на соседнем стуле. В такую рань посетителей не будет, можно посидеть в тишине, выпить латте, а потом поехать в новую квартиру второй полосы. Работа в ресторане «Жасминовый туман» начиналась завтра. Ей дали день, чтобы обновить блокиратор с «гостевого» на «постоянный» и освоиться в новых условиях. А что там осваиваться? «Принеси-подай-улыбнись» – везде одно и то же. Вроде как…

Звякнул колокольчик у входа. Ага. Насчёт уединения – ошибочка вышла. В кафе зашёл её брат Эжен.

– Я знал, что ещё застану тебя здесь, – сказал он, покосился на Пряника, взял новый стул и сел рядом.

– Тебе же вроде как в университет надо?

– Успею. Я вот что хотел… Можно, я иногда буду приезжать к тебе? И, – он кивнул на Пряника, – к нему? Дома, как ты понимаешь, у нас с ним не очень получалось общаться, хотя мне всегда хотелось.

– Ещё бы, – Дора сжала ладонь брата. – Как только немного обустроюсь, выпишу тебе приглашение.

Квартира была просторной, двухкомнатной, со спальней и широким залом, с большой гардеробной и отдельной нишей в стене для златокрыла. В гардеробной висели платья, юбки, брюки, деловые костюмы, пальто… Все – из дорогих тканей, сшитые по её меркам – аккуратно, красиво и со вкусом отделанные. Как же такое носить? То ли дело привычные джинсы и свитера, и ботинки! Пусть одна модель на всех, зато крепкие, хоть и кривоватые. В них не страшно и на грязную лавку сесть, и по луже прошлепать, а в этой красоте, небось, только стоять и можно…

Дора провела ладонью по мягкой ткани пальто персикового цвета. Внезапно прижалась к нему лицом, пошатнулась. Голова слегка кружилась от введённого час назад блокиратора, и плечо всё ещё жгло. Она вцепилась в пальто пальцами, поморгала, глубоко вздохнула… Надо же, какая шерсть бывает… приятная. Она и не знала. И хорошо, что не знала. Раньше – тёплая «дутая» курточка и грубый колючий свитер казались ей пределом совершенства. Тепло, удобно, что ещё надо? Сейчас же она едва не пищала – так хотелось прогуляться поскорее в новом пальто.

Сказано – сделано. Дора натянула обновку прямиком на старые джинсы со свитером, посмотрела в зеркало. М-да! Будто персик на засохшую сосну повесили… Она сорвала с себя джинсы, натянула чёрные шерстяные брюки, вместо потёртых ботинок – туфли на низком каблуке. Старый свитер, уныло торчащий из-под ворота пальто, скрыла под ярким оранжевым шарфом.

Вроде как лучше.

Дора подхватила на руки златокрыла и вышла на улицу.

Прохожие ей улыбались! Она ловила на себе восхищённые взгляды и улыбалась в ответ. На третьей полосе такое случалось редко – там всё чаще люди спешили куда-то, погружённые в дела. Разве что в кафе за чашкой кофе или чая могли немного расслабиться. Или – дома, после всех дел. Хотя последнего у неё как раз и не получалось…

Пряник важно вышагивал рядом, щуря янтарные глаза и похлопывая крыльями. В парках на газонах журчали фонтаны, трава, несмотря на конец октября, была ещё зелёной и аккуратно постриженной, и жёлтые листья смотрелись на её фоне особенно ярко.

По краям аллеи стояли деревянные беседки, Дора зашла в одну, расправила пальто и осторожно села на лавочку. Ого! Лавка с подогревом! А беседка – с анти-дымом. Она достала из сумочки сигарету, закурила. У ног уютно устроился златокрыл. Рябина покачивала алой гроздью, сунув пушистую ветвь в окошко беседки. В соседней беседке страстно обнималась молодая парочка. Дора облокотилась о тёплую стенку и впервые за долгое время почувствовала себя очень спокойно. Нет. Не так. Она впервые в жизни поняла, что чувствует себя спокойно.

Ей стало, с чем сравнивать.

На следующее утро её с ног до головы облили туалетной водой, пахнущей жасмином, нарядили в униформу – бежевую короткую тунику с довольно откровенным запАхом и тонким поясом-верёвкой, с глубоким декольте и вышитым белым цветком жасмина на груди. К ней прилагалась бежевая повязка на голову, также украшенная цветком жасмина, и белые туфли на высоком каблуке-шпильке.

Дора взглянула на себя в зеркало и не узнала. Униформа официантки выглядела шикарнее всего, что ей когда-либо доводилось надевать. Исключение – персиковое пальто. И, возможно, что-то ещё в новом шкафу – она не успела изучить гардероб. После прогулки со златокрылом пришлось тащиться в салон красоты – одним из условий переселения был регулярный маникюр, педикюр и стрижка у парикмахера. Как будто самой нельзя ногти постричь и чёлку. Она ещё ни копейки не заработала на новом месте, а уже – траты. Думала, зайти в салон-кабинку – они подешевле, а всю работу делают боты. Но решила, что бот с ножницами у лица – это всё-таки слишком. И пошла в салон с людьми.

– Стрижка – это искусство! – важно заявил ей курчавый юноша-парикмахер. – Нас никогда не вытеснят боты.

Дора ещё раз бросила взгляд в зеркало, улыбнулась отражению. И… Ох, мать твою. А ведь весь день вот так не будешь торчать перед зеркалом! И это вроде как проблема… Стоять в новых туфлях она ещё могла, но ходить… На третьей полосе таких каблуков не водилось. Максимум – дискотечный вариант с широченными и вполне устойчивыми несмотря на высоту каблучищами. Да и юбку на работу она привыкла надевать более скромную, а не такую, что при каждом шаге обнажает бёдра по самое не хочу.

Дора с ужасом поняла, что не в силах сделать ни шагу.

Появилась Рита – старшая официантка, высокая смуглая брюнетка – и критически её осмотрела.

– Первое время будешь помогать и учиться. Улыбаться и держать поднос, пока твоя напарница расставляет блюда, собирать грязную посуду, менять пепельницы. С клиентами без надобности не заговаривай. Можешь поинтересоваться, понравилась ли еда. Но сама заказов не принимай, пока не выучишь весь ассортимент блюд.

Учиться предстояло многому.

В «Утро-Булке» ассортимент был небольшой, и она знала его наизусть. Здесь на изучение меню придётся потратить не один час, если не день, а оно ещё и обновляется… Раньше она выдавала клиенту еду и напитки в пластиковой или бумажной посуде с пластиковыми же ножами и вилками. Здесь приборы были из стали и фарфора, и каждый нужно правильно положить и поставить, и главное – не разбить. В «Утро-Булке» она просто сметала со стола грязную посуду и выбрасывала в мусорный бак, здесь забирать тарелки можно было только с разрешения клиента, если на блюде особым образом лежит вилка с ножом или ложка. В «Утро-Булке» клиенты с тобой здоровались и делились новостями, здесь смотрели либо как на бота, либо, если речь о мужчинах, как коты на сметану – едва не облизывались. И пойми, что хуже. Доре отчаянно хотелось одёрнуть тунику, прикрыть декольте, посильнее запахнуть подол на бёдрах. И сменить – ой-ой, сорвать к такой-то матери жгущие ступни туфли и сунуть ноги в мягкие удобные тапочки, в которых работала в кафе.

Она с завистью смотрела на напарницу Зою, девушку с очень светлыми, пепельными волосами и серыми глазами, которая на каблуках и в ужасной тунике двигалась так, будто была в джинсах и кроссовках. Нельзя сказать, что Зоя обрадовалась бестолковой помощнице, но собирая заказ на кухне, как попугай повторяла, в какой последовательности раскладывать ножи и расставлять тарелки, кто постоянный клиент, кто нет, у кого какое любимое блюдо…

Дора почти ничего не запомнила.

А в конце дня злополучные туфли таки сыграли с нею злую шутку. Дора несла полный поднос грязной посуды и, едва свернула из зала в коридор, ведущий в туалетные комнаты и дальше – на кухню, как каблук подвернулся, и она грохнулась на пол. Тарелки со стаканами разлетелись на осколки, вилки и ножи радостно звенели по полу.

На шум прибежала Рита. Бросила короткий взгляд на битую посуду и с трудом поднимающуюся Дору.

– Вычту из твоих кредитов, – сказала она, поджав губы, Дора кивнула. – И внесу в личную карту во всеобщей базе.

Кровь хлынула к лицу.

Бог с ними, с кредитами, но если её признают непригодной к жизни на второй полосе, то вернут на третью. И не факт, что на те же условия, с которых она ушла. Дама, собеседовавшая её, непрозрачно намекнула: тех, кто не оправдывает надежд, не любят. Вроде как так и сказала, да.

Дора неловко забормотала извинения и почувствовала на себе новый взгляд. Из мужской уборной вышел человек в блестящем чёрном пиджаке, тёмными глазами и торчащими волосами, цветом напоминающими о мышах. Или – о пыльном асфальте. На правой скуле пухлого круглого лица, под глазом, красовалась большая серая родинка. Он насмешливо посмотрел на Дору, и она обеими руками вцепилась в подол туники, прижимая его к ногам. Мужчина перевёл взгляд на гору битой посуды, к которой уже подступала уборщица с электрощёткой, и улыбнулся Рите.

– Позвольте, я оплачу это маленькое недоразумение. Просто внесите это в мой счёт, договорились?

Рита кивнула, хоть и скривилась.

– И вы окажете мне любезность, если не станете трогать личную карту этой девушки. Уверен, она освоится. Мы ведь должны помогать тем, кому, хм-м-м, повезло меньше нашего.

Он подмигнул Доре. Её бросило в дрожь, к горлу подступила тошнота. Невпопад вспомнился Артемий, их последняя встреча. Подумалось, что даже тогда её так не мутило.

– Иди, работай, – сухо бросила ей Рита.

Через час их сменили девушки с ночной смены – «Жасминовый туман» работал круглосуточно. Дора, наконец-то, сорвала с себя кошмарные туфли и натянула ботинки, пожалев, что вообще не пришла в старых кроссовках. Зоя же – о ужас! – сменила ресторанные туфли на почти такие же, только красного цвета. Впрочем, красное платье по степени открытости тоже не сильно отличалось от туники…

– У меня флаймобиль, – сказала Зоя в ответ на удивлённый взгляд Доры. – Иду на вечеринку в клубе «Буль-Буль» у озера. Не в своём же ресторане тусить! – хохотнула она. – Хочешь со мной?

– Нет, я… – Дора замялась.

– Что ж, как хочешь. Я просто так спросила.

– Зоя, Зоя постой! – Дора схватила её за руку у самого выхода подсобной комнаты, где они переодевались. – Ты не могла бы мне ещё раз рассказать про ножи и вилки, и кто что ест, и всё прочее?

– Я же тебе целый день об этом талдычила!

– Пожалуйста! Я хочу всё записать, зарисовать и выучить, чтобы Рита была мной довольна. Она вроде как не очень рада, что я здесь, и при первой же возможности постарается меня выпинать. Уже сегодня попыталась. Я тебе заплачу, только помоги, пожа…

– Ладно, ладно, не тарахти. Не нужна мне твоя плата, – Зоя вздохнула, посмотрела на водные мини-часы, что причудливым кулоном висели у неё на шее. – Ладно. Немного времени у меня найдётся. А у тебя, говорят, златокрыл есть?

Дора кивнула. В «Жасминовый туман» Пряника брать не разрешили, но слухи о нём разошлись быстро.

– Расскажи, как тебе удалось так круто с ним в контакт войти, что аж на вторую полосу поднялась? А я, так и быть, повторю всё, что знаю, о ножах и вилках.

Ноябрь 41 год н.к.э., Эдуард

Оказавшись в отчем доме, Артемий гордо потопал в теплицу. Чувствовалось: он бы с радостью запихнул туда златокрыла с папашей вместе, освободив родную спальню от инопланетного захватчика и родителя-предателя, но сдержался.

Да и в теплице было совсем неплохо. В первую очередь тепло! И светло – тоже. И душисто. Посреди просторной комнаты, между растениями спокойно помещалась раскладушка Терезы – старая, но целая и прочная. Вдобавок к ней из бывшей комнаты Артемия приволокли тонкий матрац, письменный стол и стул.

– Уж они-то твоей зверушке точно не нужны, – проворчал Артемий.

Эдуард кивнул. Хотя Терезий и проводил матрац печальным взглядом.

К тому же, теплица пусть и стояла пристройкой к дому, но всё же была отдельным «королевством» с отдельным входом, и давала сыну определённую независимость даже при близости отца – а чего юнцу зелёному ещё надо?

Разве что – златокрыл бы не помешал… Эдуард сам до конца не понимал, почему был так в этом уверен. Он до сих пор не открыл в себе никаких сверхспособностей, разве что спокойнее стал и, кажется, наконец-то начал понимать сына. Как Тереза. Он больше не ломал голову: что сказать, когда и как? И, главное, зачем? Слова приходили сами собой, и он чётко понимал, когда их произнести, а когда лучше промолчать. И за те две недели, что сын прожил в теплице, отношения их стали лучше, чем за все бездарно минувшие годы.

Ну и поскольку за предыдущие семнадцать лет ничего подобного в упор не замечалось, то сейчас, видимо, дело всё же в златокрыле. И чем дольше Эдуард укреплялся в этой мысли, тем сильнее росло эгоистичное желание – хотелось, чтобы и сын понимал его так же. С полуслова. С полувзгляда. Поэтому непременно надо Артемия озлатокрылить!

Впрочем, как это сделать – один лианский хрюкорыл знает. Златокрыла положено заводить исключительно добровольно, а у Артемия этой самой доброй волей даже и не пахло.

Хлопнула дверь. Артемий вернулся из универа.

Эдуарду не понадобилось даже смотреть на сына, чтобы понять – с отпрыска летят искры.

Терезий, вальяжно разложивший крылья на Эдуардовом диване, поспешил скрыться в собственной спальне. Златокрыл чувствовал неприязнь сына и без надобности под ногами не путался. Эдуард подумал, что многим людям не помешало бы у зверушки поучиться.

Артемий вошёл, дёргая себя за ухо. Лицо было красным, как раздавленный помидор, взгляд – безумным. Эдуард вздохнул. Истерик он не любил, сыновьих – особенно, но – за километр видно – если сейчас сын не выкричится, то разнесёт к хрюкорылам теплицу. Или – чью-то башку. Уж лучше принести в жертву уши.

– Что случилось, сын? – спросил он.

– Эжен Славский – скотина! – с трудом, словно его душат, выдохнул Артемий и сел на кровать. – Жрать хочу.

– Я сам недавно пришёл. Думал, пожарить синтомясо.

– Дрянь. Капусты бы тушёной, – скривился Артемий.

Эдуард моргнул и хмыкнул.

– И с каких это пор мы предпочитаем мясу – траву?

– Она настоящая, – фыркнул сын. – И потом, зачем-то же она растёт в теплице.

Действительно. Эдуард сам не вполне понимал, зачем нужны эти круглые зелёные головешки, от которых больше возни, чем толку. Но капуста – одна из немногих культур, которую относительно легко купить. А теплица должна жить в память о хозяйке… Но как же не хочется сейчас, после дня возни с ломавшимися один за другим ботами, кромсать эту пакость. Другое дело – уже нарезанные, просоленные и почти готовые к пище кусочки.

Эдуард хлопнул в ладоши.

– Что ж, кто хочет капусту, тот пусть ею и занимается!

– Ладно. Давай своё мясо, – снова скривился сын.

Эдуард надел фартук и пошёл на кухню.

– Так что там с Эженом?

– Жлоб он паскудный. Прошу его помочь с пропуском на вторую полосу. Сам недавно был там и ещё будет! Что ему – трудно помочь? Можно же что-нибудь придумать. Но он даже пытаться не стал!

– Та-а-ак, – Эдуард едва не выронил широкие щипцы с зажатым в них синтомясом. – И что он делал на второй полосе? И что ты сам там забыл?

– Он к сестре ездил, – хмуро бросил Артемий.

– Ясно. На второй вопрос можешь не отвечать.

– Что ты понимаешь…

– О, да! Я ведь никогда не был молодым! – Эдуард сунул щипцы в пасть допотопной бот-плиты, установил на таймере время: десять минут. – Послушай, сын, он туда ездил по приглашению сестры. Близкой родственницы. Уверен, пробыл в гостях совсем недолго, от границы до её дома и обратно ехал в фургоне без окон, и её окна были зашторены всё время, что он там провёл. Ещё и блокиратор вкатили для подстраховки.

– Он мог бы хотя бы…

– Что? Провезти следующий раз тебя тайком? Взломать Систему Аколитус и подделать приглашение? Чтобы вас обоих вообще стёрли и на обочину вышвырнули? С Феодорой вместе. Она, к слову, тоже кому попало приглашения рассылать не может.

– Она могла бы хотя бы… Привет она мне передала, я счастлив просто!

– Артемий, послушай, – Эдуард сел на табурет и похлопал по седушке соседнего, – тебе надо выучиться. Сейчас это главное. Стать хорошим специалистом в своей области. Тогда однажды на вторую полосу ты придёшь с гордо поднятой головой, а не как вор.

– Ага! Лет через десять-пятнадцать! Когда она уже и думать обо мне забудет.

«Она и сейчас о тебе не думает», – едва не брякнул Эдуард, но вовремя сдержался. А раньше ведь никогда не сдерживался. И – кто его знает – может, правильно делал… Привет ему передали, дуралею! Глупый сын, похоже, принял обычную вежливость за особое внимание к своей персоне.

– Есть ещё один способ, который, возможно, ускорит процесс… – осторожно начал Эдуард. – И не вышвырнет тебя на свалку.

– И какой же?

– Вспомни, как сама Дора попала на вторую полосу?

– Вот только не надо мне снова совать инопланетную тварь! – Артемий вскочил, опрокинув табурет. – Хватит с меня твоей пакости. Ты ещё и материнское имя ему дал!..

– Ладно, ладно, я только предложил, – Эдуард примирительно выставил перед собой руки, за его спиной тренькнула бот-плита. – Мясо готово.

– Поем в теплице, – буркнул Артемий, потянувшись за тарелкой.

Дожевав синтомясо с соусом из сливо-редиса, Эдуард принялся мерять шагами кухню. Затем переместился в спальню, где на диване уже гордо восседал златокрыл. Он внимательно посмотрел на Эдуарда. У Пряника из «Утро-Булки» глаза были ярко-янтарного цвета, у Терезия же тёмно-карие, бархатистые.

И что этот балбес сейчас делает? Бьется головой о кадки с растениями? Или швыряет их в окна? Больше всего в эту минуту ему хотелось ворваться в теплицу и посмотреть, что в ней происходит. Но сын такого рвения точно не оценит. Психанёт. Заорёт, что ему не дают свободы. И уберётся в свою общагу. А ведь только-только учиться начал – и сын, и отец.

Эдуард заставил себя сесть на диван и просмотреть сообщения на слимфоне. Один новый заказ и куча дурнопахнущего спама. В прямом смысле – дурнопахнущего, рекламные сообщения ужасно воняли. В своё время Эдуард не пожалел денег и раскошелился на подобную услугу. От всей рекламы, на которую он самолично не подписался, несёт навозом. И открывать не нужно – сразу в корзину. И окружающим можно объяснить: очередной мега-дезодорант пиарят!

Письма Терезы всегда пахли морским бризом.

А Артемия – горьким огурцом.

И что же, всё-таки, балбес делает? Одним бы глазом взглянуть и успокоиться. Можно прокрасться к окну и посмотреть. Один раз. Просто убедиться, что с сыном всё в порядке. Глупость, конечно, феерическая, но что к хрюкорылам делать, если душа не на месте?

Не колеблясь больше, Эдуард сорвался с дивана и бросился к двери. И… с грохотом растянулся на полу, перецепившись через златокрыла.

Терезий тут же возник перед лицом, просверлил любопытным взглядом. Эдуард в ответ уставился в карий бархат глаз и со всей ясностью осознал, на какую дурь едва не пошёл. Шпионить за собственным сыном. Из-за угла. Подглядывая в окно. А если сын заметит? Позора не оберёшься! Ещё хуже сделал бы, чем если бы просто зашёл и спросил, всё ли в порядке.

Эдуард сел, потирая ушибленное колено. Златокрыл ткнулся мокрым носом в щёку и лизнул шершавым языком.

– Ты прав, дружок, – сказал Эдуард и погладил чешуйчатую шею. – Молодец, что остановил.

Златокрыл же упрямо заглядывал в глаза, пока Эдуард наконец не задержал взгляд и не утонул темно-карем глубоком бархате…

…Вернувшись в теплицу Артемий, и правда, в первую очередь кинулся к кадкам, где рядами росли внезапно округлившиеся кочаны капусты, а над ними возвышались лианы кивиграда. Эдуарду втулили его месяц назад при закупке осеннего кабакогриба по совершенно бестолковой акции: купи три кабака и получи один кивиград. Последний уныло торчал посреди маркета, опустив уши. Эдуард забрал его скорее из жалости. А ведь когда-то ещё и ржал над Терезой, жалеющей растения!

Что делать с полудохлой лианой Эдуард не знал, а потому просто поставил в угол за горькими огурцами и иногда поливал. Но сейчас кивиград ожил, разросся и даже зацвёл.

Артемий стоял и смотрел на голубоватые цветки, и тяжело дышал. Затем взял ведро для поливания – Тереза не доверяла бот-садовникам, и Эдуард по традиции и в меру сил делал всё сам. Артемий, похоже, тоже…

Он налил в ведро воду, намешал каких-то удобрений и полил кивиград. Оборвал с него сухие листья. Подвязал отросшие ветви. Задумчиво пожевал случайно отломанный ус, которым лиана цеплялась за всякое.

Выглядел сын уже гораздо спокойнее…

…Эдуард тряхнул головой, вываливаясь из глубин карего бархата назад, в свою комнату.

Что это было? Он видел только что сына, не заходя в теплицу? Или сам нафантазировал? Нарисовал идеальную картинку? Ведь как было бы хорошо, если бы Артемий отвлёкся на что-то от нелепой любви к Доре. Пусть даже – на любовь к растениям.

В конце концов, почему нет? Он ведь – Терезин сын.

Послышался скрип двери и звук шагов.

– Ты в порядке? – раздался над головой голос Артемия. – Я слышал грохот… Ты почему на полу?

– Да так, отдохнуть решил, – ответил Эдуард, поднимаясь. – А ты мне вот что скажи. Ты что-то делал с растениями? Ну там, в плане ухода…

– А что не так? – насторожился сын.

– Ничего. Наоборот, я хотел сказать, они как-то лучше выглядеть стали…

Артемий смущённо подёргал ухо.

– Ну да, я немножко почитал и кое-что сделал… Если ты не против. Я кивиград переставил, то место, где он стоял, ему совсем не годилось… И ещё кое-что хотел бы поменять.

– Конечно, делай, что хочешь! – радостно воскликнул Эдуард. И тут же, поймав недоумённый взгляд, добавил спокойнее. – Я рад, что кто-то займётся теплицей. Я храню её в память о матери. Ну, и чтобы еда в доме была. Но сил заняться ею вплотную никогда не было. Росло, как росло, а что не росло – то больше и не покупал.

– Я заметил, – хмыкнул сын. – Капусте, вообще-то, совсем не такое освещение нужно. А кабакогрибу нужно больше влаги и меньше сквозняка.

– Супер! Теперь травка в надёжных руках.

– И что до травки. Твоя сиреневая мята только златокрылу на корм и годится.

Эдуард сжал сыновье плечо.

– Ты главное об учёбе не забывай.

– Нет, ты знаешь, мне даже многие вещи сейчас стали понятнее. Об инопланетных мхах этих и прочих растениях. Они ведь похожи все. И у нас паразиты всякие есть, и у них. И эпифиты у нас похожие! Знаешь, есть инопланетный аналог орхидеи. Баттерфлярия называется. Не так уж от наших фаленопсисов отличается. И вообще, я подумал, зачем мы инопланетную зелень изучаем, когда у нас на Земле вокруг столько всего… Вот ты знал, например, что кивиграду необходимо, чтобы рядом росли полевые синеглазки?

– Нет, их забыли включить в акцию.

– Я уже договорился в универе, мне выделят пару кустиков за дежурство в оранжерее. Заодно их цветы поизучаю.

– Я рад за тебя. И за цветы.

Сын вдруг покраснел.

– Вот, думаю, орхидею вырастить. Они – большая редкость, но в оранжерее есть. Может, согласятся «деткой» поделиться. Если не земную орхидею, то хотя бы лианскую баттерфлярию выпрошу – они похожи. Выращу и подарю ей. Через Эжена.

Эдуард заставил себя улыбнуться.

– Ты, главное, без спросу «детку» не утаскивай. А то вообще оранжереи не увидишь.

Артемий хмуро кивнул.

– Но орхидея – это здорово, – добавил Эдуард. – Мама бы тобой гордилась.

– Пока особо нечем, – ответил сын, впрочем, заметно повеселев.

Из архивов межпланетной комиссии мигов

Из отчёта наблюдателей за цивилизацией земной:

«…долгие века искали земляне, как сделать так, чтобы землянин каждый был ни выше, ни ниже другого, и каждый был доволен и мирен, даже если где-то кого-то и ниже. И не найдя пути иного, решили: важно не то, что ты ниже кого-то, а то, что ты знаешь об этом. Пока живёшь и не видишь, что кому-то лучше, вроде и счастлив по уши. На «третьих земных полосах» никто не голодает, не просит милостыню, но и к высшему тяги не имеет. Не стремится к нему, не видя его. Но разве возможно существу разумному – да без развития? И кто же сказал им, что не случится развития без сравнения с завистью?..»

Глава четвёртая

Март 43 год новой космической эры, Зарина

Её привезли в отель «Гранд-Фил». Зарина раньше о таком не слышала, но её конвоиры с гордостью заявили, что он – в числе самых дорогих под куполом. Её завели в роскошный номер. Засунули в горячую ванну, выдали алый шёлковый халат и почему-то белое нижнее бельё. Кружевное и очень откровенное. Затем в номер прикатили тележку с ужином – куском синто-телятины и салатом из капусты, лианских олив и острых морских ежей с Жемчужной планеты.

После чего её оставили одну и заперли.

Всё, как обычно, в общем. Только гостиница другая. И в номере, почему-то, пахнет горелым.

Ни на один её вопрос никто не удосужился ответить. «Где я? Почему новая гостиница? Я увижу Гандза?» – тишина в ответ. С нею вообще не разговаривали.

Зарина в отчаянии плюхнулась на огромную кровать.

Прошла пара часов, прежде чем замок в двери снова щелкнул. Зарина подскочила на кровати. Надо же. Умудрилась заснуть! Она потёрла глаза, на миг поверив, что снова оказалась в отеле при Галактическом университете.

Перед кроватью стояла дама-батон, как её там – Олеся Пятьеног. Она скрестила руки на мощной груди, за её спиной маячили два незнакомых мужика.

– Вы? Я вас вспомнила! – Зарина подалась вперёд, запахивая халат.

– Неужели? – дама-батон сегодня не скалилась, смотрела скорее задумчиво, хотя всё также изучающе.

Зарина замерла и прикусила язык.

Она не помнит. Дама-батон не знает и не может знать, что через пару недель, первого апреля, встретит Зарину и её коллег в отеле Галактического университета. И – по башке получит. Она ещё не дожила до этого дня! Шестое чувство отчаянно вопило, требуя молчать. Память настойчиво совало образ ухмыляющейся Пятьеног, которая сверлила её взглядом и вопила о том, как Зарина опасна…

– И что же ты вспомнила? – процедила дама-батон.

– Я… Я читала про вас. Вы – новый руководитель научной группы по вопросам изучения неизвестных форм жизни. Вместо… Вместо…

– Вместо тебя, красавица! – хохотнула Пятьеног. – Уж не знаю, где тебя год носило, в какой дыре ты пряталась, но появилась ты в нужном месте и в нужное время. Что скажешь о нашем новом мире?

– Он занятный, – осторожно ответила Зарина.

– О, скоро ты узнаешь, насколько. Хозяин тебя выпотрошит подчистую. Уверена, он тебя тоже вспомнит. В своё время ты доставила нам хлопот заступничеством за крылатых тварючек. Так что, скучно тебе не будет, не сомневайся. Особенно, если и правда всё ещё чувствующая. Мой тебе совет, – взгляд Пятьеног вдруг смягчился, – не сопротивляйся. Дай ему всё, что он хочет. Тогда, возможно, выйдешь отсюда живая. И получишь тёплое местечко в хозяйском салоне.

Зарина моргнула, думая, что лучше бы она осталась в тюрьме. Происходящее не укладывалось в голове, казалось дурным сном. Она спит. Несомненно, спит. Сейчас зазвенит будильник, надо будет вставать, лезть в окно…

– Будешь послушной? – лапища Пятьеног впилась ей в волосы, Зарина отпрянула, упала на кровать и впилась ногтями в батонью руку.

– Понятно, – Пятьеног выпустила волосы и кивнула неподвижным мужикам за спиной.

Те подошли к кровати, деловито скрутили Зарину, заломав ей руки над головой. Клацнули наручники, Зарина оказалась прикована к толстой шарнирной цепи, болтающейся над спинкой кровати. Она попыталась дёрнуться, но добилась только того, что перевернулась на живот и ткнулась лицом в подушку.

– Хорошего отдыха, дорогая, – пропела дама-батон.

Зарина изогнулась, зарычала и изо всех сил ударила ногой в пустоту.

Щёлкнула, закрываясь, дверь…

Зарина перевернулась на спину. Как могла, без рук, поправила задравшийся халат.

Значит, есть некий «хозяин»? Батон и прошлый раз что-то о нём говорила…

Олеся Пятьеног входила в сообщество с дурацким названием «Чисто-людь» – оно выступало за «чистоту человечества», и вся его политика сводилась к борьбе со златокрылами. Дама-батон писала гаденькие статейки в разные порталы и блоги, впрочем, её разглагольствования популярностью не пользовались. Руководил «Чисто-людью» тип по имени Филип Огаров. Именно с ним Зарина и должна была дискутировать на конференции первого апреля. Тип был занятнейший. Жил на второй полосе, между тем сумел официально зарегистрировать собственное сообщество, которое хоть и ни на что особо не влияло, но шума за последнее время подняло немало. Огаров успешно притворялся клоуном, и многие над его клоунадой смеялись. А многие – в неё верили. О нём ходило множество слухов, говорили даже, что он держит притон со полу-стёртыми девицами на обочине, но однозначных доказательств никто привести не мог. Ещё говорили, что ему многое сходит с рук из-за дружбы с премьером мирового парламента – Николаем Морским, с которым когда-то вместе учились.

Филип всего этого не комментировал. Он удивительным образом умел свернуть с любой темы на ту, что волновала лично его – на златокрылов. Он часто мелькал в жёлтых ТиВи-шоу – тех, где принято в конце швырять в собеседника тортом. И физиономия у этого Филипа была подходящая – как раз для торта!

Круглая морда, круглый торт, сладкая рожа, улыбка ведущей, сладкий аж приторный крем, торт золотой с чешуёй златокрыла – подарок для званого гостя на нашем сегодняшнем шоу, свет ярких софитов в глаза…

Свет в глаза.

Зарина снова не заметила, как вырубилась.

В комнате успело стемнеть, но кто-то включил люстру – яркую хрустальную звезду. У кровати стоял человек. Круглое лицо, тёмные глаза, пыльные волосы и серая родинка на скуле под глазом…

Зарина дёрнулась и вспомнила, что прикована. Руки затекли, хотелось в туалет. Она злобно прищурилась на того, кого дама-батон называла «хозяином».

На Филипа Огарова.

Он положил на край кровати кожаный чёрный чемоданчик. На неё глядел пристально, но равнодушно.

– Надеюсь, тебе здесь удобно? – спросил, наконец, Филип бесцветным голосом и помахал рукой перед носом. – Запах гари не досаждал? Двое болванов провинились сегодня утром, пришлось принять меры. Но не отказываться же из-за этого от любимого номера.

Зарина не ответила. Он присел на край кровати.

– И где же мы прятались всё это время?

Зарина молчала.

Он открыл чемодан, продолжил всё тем же ровным тоном.

– В любом случае, ваше с Гандзом исчезновение очень мне помогло. А где Гандз? С ним бы я тоже сейчас побеседовал.

Зарина отвернулась.

– Что ж. Времени много. Ты всё мне расскажешь. Даже о чём сейчас и не думаешь. Так даже интересней, – что-то звякнуло, кажется, он ковырялся в чемодане. – А мы думали, чувствующих уже и не осталось. Признаюсь, мы поступили с ними… хм-м-м… слишком уж неосторожно. Но кто же знал, что они так быстро переведутся.

Зарина бросила на него быстрый взгляд. Да, Филип ковырялся в чемодане, резко запахло спиртом.

– Я буду осторожен с тобой. Хочу, чтобы тебя хватило на дольше. Если, конечно, ты сама не захочешь иначе.

Что-то холодное коснулось бедра, и тут же тело пронзила боль – в него словно впились стальные когти. Зарина вскрикнула и дёрнулась. Невидимые когти – три острых стальных когтя – вонзились сильнее, она закусила губу, чтобы не закричать во всё горло.

Когти исчезли.

– Что ты чувствуешь?

– Пошёл ты!

Когти вонзились в ягодицу. На этот раз Зарина заорала, на глаза навернулись слёзы.

– Что. Ты. Чувствуешь?

– Мне больно, тупая ты скотина! – она инстинктивно пыталась отползти, но дальше края кровати наручники не пускали – только врезались в запястье, сдирая кожу.

– Это я знаю. Что ещё? Страх? Обиду? Злость? Сексуальное возбуждение? Может быть, жалость к себе? Только не смей врать.

Зарина молчала, кусая губы.

– Я вижу, тебе сложно разобраться в чувствах. Придётся помочь.

Её резко вернули на место, швырнули на живот, раздался свист плети, и спину обожгло огнём. Один раз, второй, третий… Затем её вновь развернули на спину, и одинокий коготь скользнул по плечу, спустился к груди.

– Не надо, я скажу! – Зарина тут же возненавидела себя за эти слова, но коготь с груди исчез, застыл неподалёку в ожидании. – Да мне страшно, тварь ты поганая. И я тебя ненавижу. И злость пусть будет, если так хочешь.

– Что-нибудь ещё?

– В туалет хочу! Запах мочи в кровати любишь?

– Не очень, – коготь заскользил по груди, не вонзаясь, но царапая кожу. – Запах гари лучше. И запах крови.

Зарина сжалась, боясь вздохнуть.

– Ты дрожишь, – констатировал он. И резко встал с кровати. – На сегодня хватит. Я немного спешу, а твой визит оказался… хм-м-м… таким неожиданным. На днях продолжим. Я освобожу для тебя несколько часов.

Он спрятал коготь и бросил на кровать пакет с лейкопластырями.

– Заклеишь раны. И да, когти с плёткой были проспиртованы. И совсем детские. Как я сказал, хочу, чтобы тебя на дольше хватило. Хотя моя первая помощница считает, что таких, как ты, надо уничтожать сразу. Это похоже на страх перед вами, как думаешь?

Едва он вышел, вернулась дама-батон всё с теми же безмолвными охранниками. Заклеила пластырем порезы и сунула под нос стакан с резко-пахнущей жидкостью.

– Наручники снимите!

– Как только выпьешь.

«Это похоже на страх перед вами…»

– Что за дрянь? Я в туалет хочу!

– Всего лишь успокоительное. Хочу убедиться, что ты заснёшь. Ты должна быть свежей к следующему его визиту. Раз уж он так решил…

– А вы разве не должны заниматься вопросами инопланетного разума?

– Именно ими и занимаюсь. Пей. Или я волью в тебя отвар силой.

«Это похоже на страх…»

– Только после тебя.

Пятьеног хрипло хохотнула.

– Тебя никто не будет травить. Ты нужна для другого, – но всё же сделала глоток из стакана.

Зарина выпила остальное. И, едва с неё сняли наручники, ринулась в туалет.

– Следите тут за ней без меня. Взбрыкнёт, прикуйте к кровати, – услышала она за спиной звучный голос Пятьеног. – Как по мне, пусть и бы и висела прикованная и ходила на горшок, так нет же: «Ощущения притупятся, эффект не тот». Ну, пусть развлекается…

Едва Зарина спустила воду и оправила халат, Пятьеног без стука ворвалась в уборную.

– Взгляну на тебя напоследок. Кто знает, что от тебя останется через неделю, пока меня не будет. Радуйся, пока ещё сама в туалет ходишь.

«Бежать, бежать, бежать!» – стучала в мозгу мысль. Она сбежала из одного отеля, сбежит и из другого. Пятьеног не будет неделю, может, удастся договориться с мужиками-охранниками? Они не выглядели агрессивными… А сам Филип…

Зарина ощупывала оконную раму: как же она открывается? Что сказал Филип – когда он вернётся? Как высоко, какой же это этаж? Двадцатый?

Мысли путались, болели ободранные наручниками запястья и порезы от когтей. А ещё закрывались глаза. Так быстро действует снотворное? А сама Пятьеног? Она заснёт?

Надо выспаться. Завтра она найдёт решение. Зарина поплелась к кровати.

Проснулась она от чьего-то дыхания.

В окно струились первые лучи солнца, халат её распахнулся, а рядом кто-то сопел. Филип? Так быстро? Сердце забилось собачьим хвостом, Зарина медленно обернулась и… Рядом лежал не Филип. Прикованный всё к той же цепи над спинкой кровати, рядом с ней спал незнакомый юноша, на мускулистом плече его красовалась татуировка: «Салон О.Фила». В зубах у юноши торчал кляп. Повинуясь порыву, Зарину вытащила его, и юноша открыл глаза.

– О, госпожа уже проснулась, – подобострастно, хотя и чуть невнятно, произнёс он, чуть наклонив голову. – Я думал, вы любите спать в ванной.

– Передумала, – осторожно сказала Зарина, стараясь не пожирать прикованного глазами.

– Госпожа желает продолжения? Согласно тарифу у вас ещё есть…

– Пока не желаю, – перебила Зарина. – Может, чуть позже.

– Как пожелает госпожа, – вновь наклонил голову юноша.

Зарина осторожно сползла с кровати, поправила пеньюар.

Она сместилась.

Сместилась во времени. Люди Филипа поймают её только завтра. Сегодня, по идее, никто не знает, что она здесь. Сегодня здесь развлекалась некая «госпожа» с мальчиком из салона… Она встала на ноги и тут же спотыкнулась о нечто мягкое. Поправочка: неведомая госпожа развлекалась с двумя мальчиками из салона. Второй валялся на полу, его руки были привязаны к ногам шипастой верёвкой, во рту торчал даже не кляп – шар такой величины, что странно, как вообще в рот поместился. Интересно, где сейчас «госпожа»? И почему её с ней перепутали?

Зарина напустила на себя величественный вид и прошествовала в ванную. Как и сказал прикованный, госпожа спала в пустой ванной. Абсолютно голая, лишь на голове чёрная шляпка с полупрозрачной вуалью. Волосы чёрные, фигурой они тоже похожи, вот только грудь у госпожи больше и вся исполосована и, можно не сомневаться, спина – тоже. Но на это мальчик спросонья мог и не обратить внимания. Да и пеньюар, опять же, скрыл спину… Хотя бы её скрыл.

Одежда госпожи валялась тут же, разбросанная по всему полу, рядом с пустыми бутылками из-под какой-то дурманящей дряни.

Недолго думая Зарина сорвала пеньюар и натянула на себя узкие чёрные штаны и джемпер серебристого цвета с таким глубоким декольте, что у «госпожи» пришлось позаимствовать и бюстгальтер – без бретелек и прикрывающий, как и джемпер, лишь соски. Сверху – чёрная кожаная курточка, свисавшая с бачка унитаза.

Обувь. Должна быть обувь. Наверное, в коридоре. Зарина шагнула к двери, но тут же остановилась, протянула руку к спящей «госпоже». Осторожно, едва дыша, сняла шляпку. Госпожа всхрапнула, но не проснулась. Не так уж мы и похожи, ха! Зарина вышла из ванной, на ходу надевая головной убор и расправляя вуаль. Да, высокие сапоги на шпильках обнаружились у входа. А у кровати валялась ещё и сумочка. Неспешно подобрав её, Зарина обулась. Бросила взгляд на юношей. Второй, кажется, ещё не проснулся, первый жадно смотрел на неё. То ли жаждал означенного «продолжения», то ли – наоборот.

Развязать бы его и увести с собой, спасти от этого кошмара, но… Она отмахнулась от назойливой мысли. Слишком опасно. Мало ли, как он поведёт себя освободившись. Слишком уж странно всё в этом мире… Она вышла из номера. Прошла к лифтам. Горничная в узком сером платье с красноречивым вырезом на ягодицах пылесосила ковры в коридорах. Трусов на ней не было. Здесь все помешались на сексе! И на боли…

– Госпожа Курилеск! – окликнула её горничная тоненьким голоском. Совсем ещё девчушка.

Зарина застыла. Тренькнул, открываясь, лифт, но она всё же заставила себя обернуться.

– Госпожа Курилеск, – девчушка, пища, подбежала ближе. Серое платье заканчивалось под маленькой грудью, острые соски торчали из-под прозрачной ткани телесного цвета, единственной, что их прикрывало. – Вы уже уходите?

Зарина медленно кивнула.

– Прикажете развязать рабов? У вас ещё осталось три часа, и этот вопрос на вашем усмотрении, – пропищала девчушка.

– Нет, пока не развязывай. Я… ещё вернусь, – Зарина старалась, чтобы голос звучал достаточно сонно. – Прогуляюсь немного. Пусть пока предвкушают.

Она слегка улыбнулась, искренне надеясь, что сказанное вписывается в картину нового мира.

– Как скажете, госпожа! – радостно воскликнула девчонка. – Убирать я у вас тоже пока не буду, да?

– Совершенно верно, – сказала Зарина, вновь вызывая лифт.

Выйдя из «Гранд-Фила» – высокого здания, похожего на извивающуюся ленту – она села в первое попавшееся флайтакси с водителем. В сумочке у госпожи Курилеск обнаружилась горстка монет, ими и расплатилась, опасаясь использовать теперь уже точно чужую карту. В отель Галактического университета тоже ехать побоялась, вышла в городском парке, скормила сумочку и нелепую шляпу «госпожи» первому же бот-мусорщику и отправилась дальше пешком.

«Они будут искать меня. И в прошлом, и в будущем», – думала Зарина всю дорогу до отеля и потом, поднимаясь в лифте и даже сидя уже у себя в номере, в безопасности, в горячей ванной.

«Пятьеног была уверена, что я опасна. Что «хозяин» меня всё равно найдёт… И теперь, после своей вылазки я, кажется, понимаю слова Захарова о нестабильности мира. И начинаю понимать, почему нам не показывают новостей – видимо, они тоже слишком нестабильны».

Зарина вспомнила запах гари в номере у Филипа и его слова о том, что здесь кто-то провинился… Не за её ли побег пострадали? И не появится ли теперь где-то новость о парочке обгоревших трупов?

Проклятье! Зарина ударила кулаком по воде в ванной. Что же всё-таки случилось с миром? И что ещё случится?

Ноябрь 41 год н.к.э., Дора

«Буль-Буль» оказался той ещё мерзопакостью.

Уродливое здание в виде заржавевшего и покорёженного корабля, словно бы выброшенного на берегу небольшого озера. Уродливая музыка – грохочущее монотонное «тынц-тынц», цветной дым, от которого глаза на лоб лезут, перегар в лицо со всех сторон – так, что и самой пить не надо. Ещё и туфли эти – бордовые, под цвет платья, едва прикрывающего зад и сиськи, с огромными, мать их, каблуками-шпильками. Мало ей этой «красоты» на работе!

Маленькие клубы со старой музыкой, потёртыми деревянными столами и дешёвыми напитками, куда они иногда ходили с подругами на родной третьей полосе, и то уютнее были. И чувствовала она себя там свободнее.

И всё же, Зое удалось уговорить её на новый поход в тошнотный «Буль-Буль». Уже третий за две недели. Они только что отработали на дне рождения шефа, Валико, владельца «Жасминового тумана» – гостей пригласили не так уж и много, но всё должно было быть по высочайшему разряду! И Зоя клещами в неё вцепилась: «Надо отдохнуть-расслабиться», – и всё тут.

Дора покачала головой. Она ещё не отошла от некоего сюрприза – среди гостей оказался один её старый знакомый. Им даже удалось перекинуться парой слов. И ей до сих пор от этих слов было не по себе. Хотелось домой, под одеяло с Пряником в обнимку, а не в шумный прокуренный клуб.

– Я же битый час выслушивала твою занудную лекцию о златокрылах, – притворно надулась подруга в ответ на попытку отказа.

– Да что ты говоришь? Ты же сама попросила! И лучше бы ты Нереиде своей лишний час уделила, а не «Буль-Булю».

– Не занудничай, – Зоя придирчиво изучала узор на ногте. – Надо расслабляться. Тем более что сегодня отпахали по полной, а завтра – выходной.

– Ага. У тебя!

– А у тебя – первый самостоятельный выход на арену! Нужно как следует взбодриться, – Зоя от души встряхнула её за плечи и потащила к флаймобилю. – Не всё же нам тарелки с бокалами таскать. Топай, давай.

– Мать твою, – пробормотала Дора, но всё же села в авто.

Официанты в «Буль-Буле» были какие-то чересчур уж услужливые. Одетые в рваные тельняшки, они то кланялись, то вытягивались по струнке, то вообще ползли по полу и отчаянно притворялись рабами на твоей цепи. Зоя от спектакля откровенно кайфовала и всячески подыгрывала, изображая из себя величественную, но справедливую госпожу. Доре же каждый раз хотелось забиться от очередного «раба» в угол и сидеть там, пока он не уйдёт.

– Вы не могли бы вы… – обратилась она к юноше с кустистыми бровями, он тот час вытянулся в струну и по-собачьи заглянул в глаза, – Кхм. Не могли бы вы вести себя…. Ну… как обычно.

Лицо юноши удивлённо вытянулось.

– Я чем-то не угодил госпоже?

– Нет, нет, всё замечательно! Только не надо вот этой «госпожи». Я не госпожа, понимаете, и мне очень неловко, когда…

Юноша огляделся по сторонам, наклонился к ней и тихо проговорил:

– Но в «Буль-Буль» приходят именно, чтобы почувствовать себя госпожой. Если вы хотите обратного, сходите в «Кардинал», клуб из нашей сети, там официанты величественны и даже надменны.

– Занятно… – выдавила из себя Дора.

– Если госпожа больше ничего не желает… – юноша вернул себе раболепный вид.

– Нет, вы свободны, – быстро отмахнулась Дора и плюхнулась на подушки.

Рядом засмеялась Зоя.

– Да расслабься ты, подруга. Мы заслуживаем того, чтобы немного побыть госпожами.

– Дело не в этом, просто… Не знаю, как тебе удаётся здесь расслабиться, – Дора кричала до хрипоты, перекрикивая бьющее по ушам «тынц-тынц». – Здесь же даже поговорить нельзя.

– Именно! Лучшее место, чтобы забыть обо всём и погрузиться в транс, – Зоя как-то умудрялась говорить, не повышая голоса. – Может, тебе нужен новый коктейль? Официант!..

– Нет, стой, – Дора ухватила её за руку. – Я ещё старый не выпила. Да и не помогают они мне, только башка трещит потом. Знаешь, что меня по-настоящему расслабляет? Когда я наедине с Пряником. Сейчас на новой квартире я это поняла особенно остро.

– Опять ты за своё занудство… Официант, нам ещё по коктейлю.

Юноша с кустистыми бровями возник, поклонился, лизнул Зоину руку и исчез в розовом дыму. За соседним столом в густом тумане троица пьяных матрон ножом срезали с другого официанта тельняшку и, судя по раззявленным ртам, ржали, как кобылы. Напротив парочку девушек-официанток заставили подползать к столику на коленях и целовать руку двум бугаям-«господам».

Фу, тошнит!

Нет, уж. Лучше дома. С Пряником.

Когда зажужжал слимфон, Дора с облегчением вскочила. Можно выйти на улицу, на свежий воздух и ответить на звонок!

Лишь секунду спустя она поняла, что для звонков, вообще-то, уже поздновато. А ещё через миг увидела чёрный конвертик на экране.

Она показала письмо Зое, подхватила пальто и устремилась к выходу из клуба.

Подруга нашла её через пятнадцать минут за углом «Буль-Буля», у накренившегося к озеру носа корабля.

– Что-то случилось? – она достала сигарету.

– Мать в больнице. Брат прислал сообщение, ещё днём забрали, он только сейчас получил «добро» на письмо.

Переписка и звонки между разными полосами разрешались лишь в крайних случаях, требовали запроса в Аколитус и, даже если она пропускала, тщательно проверялись людьми.

– Я должна ехать, – выдохнула Дора.

– Но… Тебе завтра на смену.

– Я вернусь. Больница на нулевой полосе, рядом с Межпланетным университетом. Это недалеко, – она усмехнулась. – Ближе, чем до моей третьей, по крайней мере. Напишу Рите, что опоздаю. Отработаю потом. Это же моя мать!

Зоя раздражённо бросила сигарету на землю, топнула, умудрившись проткнуть её каблуком.

– Ладно. Поехали. Кажется, я знаю, где это.

– Но… Ты за руль собралась? Ты же пила!

– Не впервой. А позволь спросить, моя дорогая, как иначе ты думала добираться?

Дора мотнула головой.

– Я ещё не успела об этом подумать…

Зоя коротко хохотнула и пошла к флаймобилю.

По дороге Дора залезла в Сеть и изучила всё, что было по теме больниц и лечения в случае, если больной и его близкие живут на разных полосах. Узнала много интересного, после чего умудрилась задремать. И потом долго моргала совой, когда Зоя высаживала её у ворот больницы, указывала на входную дверь, бодро прощалась и что-то ещё говорила вдогонку.

Дору бил озноб, когда она, стряхивая остатки сна, шла по широкому вестибюлю и потом, когда дрожащими пальцами вбивала на панели бот-администратора имя матери. На табло высветились номер палаты, схема прохода к ней, список лекарств – выданных и рекомендованных, рекомендации по питанию и диагноз: острая язва желудка.

Во времена, когда куча людей умирает от неизвестных новых вирусов, мать умудрялась гробить себя допотопной язвой!

Дора с большим облегчением сняла клубные туфли и пальто, вручила всё это бот-администратору и надела мягкие больничные тапочки, выданные им же. Затем поднялась на второй этаж, прошлась по коридору.

Табло над дверью мягко светилось синим, показывая четыре схематические кровати, лежащие на них фигурки и буквы «z-z-z» над ними, а чуть сбоку – дверь и шагающая за ней фигурка. Это означало, что мать и её соседки по палате сейчас спят, зато не спал лечащий доктор в комнате в конце коридора. Дора прошла к нему.

Худой молодой мужчина с вытянутым лицом и усталыми глазами сказал, что наутро запланирована операция, но в целом волноваться не о чем.

– Я хочу купить для матери все необходимые лекарства.

– Но ей уже выдали препараты по программе поддержки людей с третьей полосы.

Дора глубоко вздохнула и выдохнула, задавив в зародыше рвущееся наружу: «Мать твою!»

– Я не хочу, чтобы её пичкали дешёвыми препаратами, а то и вообще экспериментальными, которые не жалко потратить на несчастных третьеполосников. Я хочу купить для неё всё самое лучшее!

– Как пожелаете, – пожал плечами врач. – Список – у бот-администратора. Смотрите колонку номер три. Возможна оплата в рассрочку. Также для вас обязательно обновление блокиратора – вы не вправе озвучивать жителям третьей полосы то, о чём сказали сейчас мне. Пройдите в кабинет номер…

Дора сухо кивнула.

– Я смогу поговорить с матерью?

– Конечно. Мы дали ей лёгкое снотворное, но она должна уже скоро проснуться. После обновления блокиратора вы можете подождать в зале ожидания…

Зал ожидания обнаружился на первом этаже, в нём были мягкие диваны с маленькими терминалами у каждого – ты мог ввести номер палаты, имя пациента и наблюдать, когда он проснётся. Дора вбила всё необходимое – мать ещё спала. На всякий случай Дора включила ещё и звуковой сигнал.

Она со страхом посмотрела на время. До смены оставалось чуть больше трёх часов. Когда проснётся мама – неизвестно, сколько добираться потом до работы, как таскать подносы после бессонной ночи – она понятия не имела. Но уходить, не пообщавшись с родным человеком перед операцией, она не могла.

И как только Зоя умудряется быть свежей после бессонной ночи? Правда, на прощание она сказала… Дора нахмурилась, вспоминая. Что она сказала? Что помчит домой и ляжет спать? Нет, не домой. Она собиралась заночевать у какой-то подруги, здесь, рядом, чтобы лучше выспаться и выйти с утра на работу.

«Кто-то же должен прикрыть твою задницу!» – вот, что Зоя прокричала ей в спину, а она даже не заметила.

– Надо завтра отблагодарить её, – пробормотала Дора, глядя на спящую фигурку на схематической кровати. – Нет, уже сегодня. Зоя замечательная. Ей бы больше времени проводить со златокрылом…

Её разбудил тонкий писк над ухом. Дора подпрыгнула на диванчике и увидела, что фигурка на табло теперь светится зелёным и полусидит на кровати.

Мама проснулась.

– Не слишком же ты торопилась, – проворчала мать, завидев её, и демонстративно повернулась к стенке.

– Я прилетела, как только узнала. Но ты же спала. Как ты мама?

– Жива ещё. А ты, небось, надеялась, что помру, пока соизволишь добраться.

Дора глубоко вздохнула и присела на край кровати.

– Я договорилась с доктором – тебе будут давать хорошие лекарства. И уход после операции за тобой будет хороший.

Мать, наконец-то, повернулась к ней. Скользнула взглядом по откровенному бордовому платью – короткому и с глубоким декольте.

– А что это на тебе надето? Ты чем там вообще зарабатываешь? – мама даже на локте приподнялась.

– Мы просто были в клубе с подругой. Отдыхали после работы. И тут я получила письмо от Эжена. Даже хорошо, что рядом была Зоя, не представляю, как бы я без неё до тебя добралась ночью…

– Не помню я, чтобы в наших клубах так выряжались. Это и есть твоя лучшая жизнь? – мать скривилась и упала на подушку.

М-да, теперь и маме вколют блокиратор. Дора взяла её за руку.

– Мама, ты главное поправляйся. А платье это мне и самой не нравится. Зоя навязала, но она хорошая.

Мать хмыкнула. И, прежде чем успела сказать очередную колкость, Дора принялась рассказывать про Зою – как подруга её поддерживала, как учила сервировать столы и общаться с постоянными клиентами… Слегка помутнело в голове – блокиратор напоминал, чтобы не болтала лишнего. И Дора продолжила на более нейтральную тему – подруга сейчас, наверняка, уже прикрывает её перед начальницей, потому что Дора должна быть здесь, с матерью.

Мама поджала губы, на лице её так и читалось знакомое: «Значит, мать тебе в тягость? Значит, мать тебе работать мешает?». Но Дора снова её опередила, быстро добавив:

– Видишь, какая она замечательная, благодаря ей я могу спокойно быть здесь, провести тебя на операцию. Я бы и так была бы здесь сейчас, но с нею всё-таки спокойнее. Так что, можно простить ей странные платья. А ты – выздоравливай.

Мать бросила на неё косой взгляд и неуверенно похлопала по руке. Взгляд внезапно стал растерянный. Как будто мама вдруг забыла что-то важное. Или – наоборот, вспомнила.

Этот взгляд преследовал Дору всю дорогу, пока она шла по территории соседнего с больницей университета к воздушному эскалатору, который должен был доставить её на вторую полосу. Преследовал настолько, что она даже не заметила едва не налетевшего на неё белокурого юношу-студиоза, который застыл и потом долго смотрел ей вслед, дёргая себя за ухо и краснея, как помидор на грядке…

Ноябрь 41 год н.к.э., Эдуард

Эдуард подскочил на кровати, словно его в бок с ноги пнули. Поморгал, просыпаясь. В голове вертелась дурацкая и совершенно неясная мысль: «Зелёная книжка. Я забыл зелёную книжку!» Что за бред? Он недавно закачал себе несколько пособий по ремонту последних моделей флаев – Валико всё норовит подсунуть новых клиентов с новейшими и почему-то не прочипованными флаймобилями. Насчёт чипов Эдуард ответа пока не дал, но за изучение технических характеристик новинок взялся. Однако среди файлов с пособиями зелёных не было. Да они вообще бесцветные! Может, в этом и проблема?

«Зелёная книжка! Зелёная книжка! – жужжало мухой в мозгу. – Что жрёт плесень с Нью-Венеры?»

Эдуард хлопнул себя по лбу.

Всё ещё слабо соображая, он выбрался из постели, натянул штаны, свитер и сапоги и устремился в теплицу. Так, что тут у нас? Зелень. Новая зелень. Стол под кустом с пушистыми колючками. На столе – куча чипов с учебной литературой. И что из них – «Зелёная книжка»?

«Хрюкокрыл меня сожри, я вылечу, вылечу, вылечу! Осталось пятнадцать минут до сдачи модуля, а я…»

– Спокойно! – рявкнул Эдуард.

Пушистые колючки озадаченно повернулись в его сторону.

Голос в голове затих. Правда – ненадолго. Через пару минут раздалось робкое: «Зелёная книжка… Вторая полоса… Грёбаный Одиссей…»

– Да подожди ты… – Эдуард отчаянно перебирал чипы, один за другим засовывая в эйртоп. Орхидеи, козявки, Юпитер, игра в повелителя невест, вот же ж балда бестолковая! И вдруг экран вспыхнул зелёным. Аж по глазам дало. Но затем изумрудный свет запульсировал мягко, успокаивающе. Будто неоновая лягушка заснула на ладони.

Эдуард поморгал, вгляделся в замысловатые крякозябры шрифта. Вызвать меню. Где переключение языков? «Общепланетный. Земля» Ага, наконец-то родная кириллица. Что он там искал? «Плесень с Нью-Венеры?», «Плесень жрёт?», «Нью-Венерианская плесень…» – Эдуард вводил запросы в поисковую строку, скользил взглядом по страницам. Знать бы точно, что искать…

Взгляд зацепился за очередную строку.

«Нью-Венерианская плесень Одиссей была доставлена на Пенелопу около столетия назад. Однако хотя она и вылечила от крококулёсной болезни пенелопианских выползней из околобякной Смуши, но вместе с тем уменьшила популяцию среднеоких вылупней и, что хуже, разумных кривогризлых заднеухих внешнеумков. И не взирая на все принятые меры плесень Одиссей угнездилась в световых пещерах Пенелопы, что в горах УльБершмядской Квазавры-без-кучи…» М-да, и попробуй такое запомни. И уж тем более – пойми.

Эдуард внятно и с расстановками прочёл этот абзац и следующий, и на всякий случай предыдущий.

Панические вскрики и тревога ушли.

Какое-то время Эдуард вообще не ощущал сына. А потом его затопила радость. Светлая, ликующая! Сын сдал модуль на отлично, приблизившись на шаг к успешно закрытой сессии, диплому и всему прочему, что давало образование.

Эдуард оббегал пол полосы, но всё же нашёл настоящее вино, сам стушил любимую Артемием капусту с пахучими грибами всё с той же Пенелопы и острым сливо-редисом. И даже раздобыл кусочек натурального жёлтого сыра!

А ещё – позвонил в Центр внеземного сотрудничества. И договорился о встрече в ближайшие дни…

На нового златокрыла ему, как примерному владельцу инопланетного чуда, полагалась скидка. Ещё и рассрочку давали. Но всё равно кредитов хватало впритык.

Эдуард старательно подписал все бумаги, в том числе, документ, где он подробно изложил, как вдруг связался с сыном на экзамене, и гарантировал, что сын действительно желает получить в дар златокрыла.

Конечно же, он желает, не может не желать! Как они прочувствовали друг друга в прошлый вторник… А если и Артемий научится всем этим штукам – ух, сколько они тогда вдвоём смогут! Да они же… Они же горы свернут! Интересно, кто-нибудь уже до такого взаимодействия додумался?

Эдуард дождаться не мог, когда закончится месяц и наступит первое декабря – день рождения Артемия, и он вручит ему златокрылку. Да, сыну он выбрал зеленоглазую самочку. Очень уж выразительно она на него смотрела. Имя пока не придумал – пусть Артемий сам выберет. Поживёт красотка оставшиеся полторы недели в гараже, где он работает над заказами. Сначала думал спрятать её в пустующей комнате Артемия в общежитии – но туда далековато ездить, чтобы кормить и выгуливать зверя. Это, во-первых. Во-вторых, кто-то из однокурсников Артемия увидит его и сдаст сыну. В-третьих, сам Артемий мог неожиданно нагрянуть. А в гараже – она всё время под боком. И Артемий туда не заходит. Главное, чтобы машины не поцарапала.

В гараже златокрылка охотно забралась на отведённую для неё верхнюю полку и оттуда внимательно заглянула Эдуарду в глаза. Затем спрыгнула на пол и принялась тереться о ноги. После чего вскарабкалась на плечо.

– Ну-ну-ну, – Эдуард погладил её за ухом. – Не привыкай сильно ко мне. У тебя другой хозяин будет. Ты уж постарайся ему понравиться, а то я бумагу подписал.

Эдуард вернул её на полку.

А сам сел на деревянную скамью и задумался.

Новое чудо-юдо оставило его на мели. Более того, с мели он не слезет, пока не выплатит всю рассрочку. И хорошо, если вообще на дно не уйдёт.

Возможно, он поступил опрометчиво, возможно, стоило подождать, пока сын сам заговорит о покупке златокрыла, а к тому времени и кредитов подсобиралось бы… Эдуард тряхнул головой. Что сделано – то сделано. Сердце его отцовское об этом вопит – что нужен второй златокрыл, и именно сейчас. Не может же оно так подло ошибаться?

Палец скользнул по экрану видеофона, вызывая недавние контакты.

Валико Сквишешвили.

Он всё ещё ждет ответа. И за новую работу обещает вдвое больше, чем раньше.

Эдуард набрал номер.

Серый автофургон без единого окна в салоне трясся по ухабам.

Попутчики Эдуарда, два скрюченных мужика и тройка молодых девиц, постоянно вертелись на месте, вытягивали шеи, словно силясь что-то увидеть сквозь глухие стены, и перешёптывались. Особенно сверкала глазами одна девица – самая бойкая и, похоже, бывшая у них за старшую. Если другие иногда бросали косые взгляды на одетого с иголочки Эдуарда, то она неприкрыто на него пялилась. Эдуард же, напротив, не выказывал никакого любопытства ни к попутчикам, ни предстоящему визиту на вторую полосу. Он-то на неё в своё время насмотрелся…

Неделю назад Валико ответил на звонок с добродушным энтузиазмом и пригласил на свой день рождения, пятнадцатого ноября, в ресторан «Жасминовый туман».

– Там всё и обсудим, дарагой, – судя по шуму, который Валико усиленно перекрикивал, он и сейчас чего-то праздновал. – Приглашение я тэбе оформлю, уже завтра, об этом нэ бэспокойся.

Эдуард поправил пурпурную бабочку на бежевой рубашке. К рубашке прилагались такие же бежевые брюки и чуть более тёмный пиджак. Серое пальто пока снял и положил рядом с собой на деревянную лавку.

Он был ретроградом, предпочитал старый стиль. Терезе нравилось.

Бойкая девица по-прежнему сверлила его взглядом.

– Слышь, красавчик, – она пересела на его сидение, смяв мощным бедром пальто, – а ты сам-то откуда будешь? Судя по виду, ты скорее домой возвращаешься, а не в гости едешь? Но почему в фургоне третьеполосников?

Эдуард молча пожал плечами.

– А-а, понимаю, блокиратор, – важно кивнула девица. – Но я же ничего запретного не спросила. Я на четвёртом участке живу, работаю в танцклубе. Еду подзаработать баблишка – хозяину крутого кабака наше шоу приглянулось.

– Угу, – изрёк Эдуард.

Четвёртый участок – это самое дно третьей полосы. За ним уже – обочина с трущобами и стиранием. Понятное дело, девице оттуда большая честь заполучить не то, что второполосника – хотя бы приличного третье-.

– Приходи посмотреть, – девица потянулась носом к его щеке, – я хорошо танцую. Мы выступаем в…

– Амина! – одёрнул её угловатый мужик и хлопнул ладонью по скамье, с которой она недавно соскользнула.

– Иду, папуля, – капризно скривилась девица, взглянула на Эдуарда и демонстративно облизнулась. После чего пересела.

– Хочешь на обочину вылететь? – рыкнул на неё мужик.

– Вай, – отмахнулась от него Амина.

Фургон остановился. Эдуарду надели повязку на глаза и вывели на улицу.

– Дружище! – тут же услышал он. – Ну, зачэм же такой крайность. Он же здэсь уже всё видел! – это уже, видимо, его сопровождающим.

– Правила – одни для всех, – пробурчали в ответ.

Сильная рука взяла его под локоть, провела несколько шагов, потом сорвала с глаз повязку. Перед лицом возникло улыбающееся лицо – смуглое, крючконосое, с морщинками у глаз.

– Дабро пожаловать в «Жасминовый туман», друг! – сказал Валико. – Захады, дарагой!

Одет он был в широкие брюки и водолазку из переливающейся чёрно-фиолетовой ткани.

Эдуард не удержался и огляделся. Он стоял во дворике, где, несмотря на конец осени, журчали фонтаны, зеленели деревья, щебетали птахи, и пахло жасмином.

– Здорово у тебя тут, – искренне сказал Эдуард.

Он-то помнил «Жасминовый туман» ещё маленькой кафешкой на три стола, да и стоявшей совсем в другом месте…

– Рад тэбя видеть, дарагой, – улыбнулся во все тридцать два Валико. – Сам перебираться назад не планируешь? Я рэкомендаций завсэгда напишу, ты же знаешь.

– Знаю. Но и ты знаешь, что – нет. Давай лучше о деле…

– Да подождёт твой дэло, дарагой, – Валико махнул рукой в притворном возмущении и подтолкнул Эдуарда ко входу. – Я до завтрашнего утра приглашение оформил. А сегодня – мой дэнь рождения. Гости почти в сборе. Заходы, не топчись!

Его усадили за столик с кучкой гламурных барышень с вычурными причёсками – блестящими, высокими или, наоборот, струящимися по плечам волосами дикой расцветки. Рядом, во главе зала, разместился столик именинника, где тот восседал с женой, красивой крупной темноволосой женщиной, и тремя детьми.

Между столами сновали официантки в коротких светлых туниках, украшенных цветком жасмина. Среди них узнал он и Феодору из «Утро-Булки». Вот ты где, девочка… Впрочем, ничего удивительного. Валико любил помогать «пэрспективным друзьям с трэтьей полосы». Всегда тщательно отслеживал рекомендации Аколитус.

Сама же Феодора, если и узнала Эдуарда, то ничем этого не выказала. И Пряника с ней не было.

Эдуард на миг взгрустнул, вспомнив о Терезии и пока ещё безымянной златокрылочке. Как они без него, целые сутки? Еды и воды он им оставил достаточно, с Терезием Артемий даже обещал погулять, да и гараж достаточно просторный… Но всё же ощущение – словно детей без няньки оставил.

– А сэйчас – сюрприз! – раздался знакомый голос после третьего тоста за дорогого именинника. – Экзотыческие танцы! Колорыт таинственной третьей полосы! Дэвушки спэциально приехали к нам, чтобы потэшить наши глаза и подарить … ащущения!

В центр зала выбежали три девицы, уже знакомые Эдуарду. Их успели отмыть и причесать, нарядив в прозрачные, хм, полоски ткани, не прикрывавшие ничего. Зазвучала бодрая музыка. Девицы принялись дёргаться и извиваться, постепенно избавляясь от прозрачных полосок и демонстрируя прелести то одному, то другому столу.

В целом, танцем это было назвать трудно, хотя некая слаженность в движениях девиц была.

– Лучше бы нормальную танцовщицу пригласили, – буркнул Эдуард.

Дамы за его столом отозвались неоднозначно – кто пожал плечами, кто жеманно закивал.

И, словно по сигналу, бойкая Амина резко повернулась и сверкнула глазами, а через секунду уже сидела у него на коленях и жарко шептала в ухо.

– Хочешь, я для тебя ночью отдельно станцую? Об этом не говорится, но нас оставляют до утра, чтобы мы могли ещё подзаработать. Я знала, что встречу тебя здесь. Я не ошиблась, – её обнажённая грудь прижималась к груди Эдуарда.

– Дарагой! На два слова! – громогласно раздалось над ухом и Эдуарда выдернули из-под девицы.

– Я из салона О’Фила, – быстро шепнула Амина и упорхнула к подружкам.

И они, встав в причудливых позах, опираясь друг на друга, выстроили фигуру, напоминающую то ли тюльпан, то ли лилию.

– Этот пташка не для тэбя, дарагой, – назидательно изрёк Валико. – Ей не то что второй – нормальный третий полоса не свэтит. Нэт, если хочешь развлечься – пожалуйста. Только предахраняйся. И – нэ увлекайся. Филиповы дэвчонки с чистота не знакомы.

– Она не в моём вкусе, – постарался улыбнуться Эдуард.

– Вай, знаю, кто в твоём, – погрозил ему пальцем друг. – Слышал я о тваём приключении с ночными полётами. Но она – даже выше, чэм любой из нас в этом зале. Однако в этом зале много достойных и ничуть не хуже. Только скажи, дарагой…

– Опять ты за своё, – смысл усаженных за его столик дамочек с разноцветными волосами стал проясняться. – Нечего мне сватать… непонятно кого!

– А если именно ту хочешь. Подумай, что со второй полосы до нэё легче дотянуться. И сыну бы помог, голова твой бестолковый. Как же тэбе вталковать? Свои мозги же нэ вложишь… Да и если я свои мозги в твой голова вставлю, она савсэм бальшой станет!

– Нам бы лучше, о деле поговорить, наконец.

– Ну, ты и зануда, дарагой! Бэсталковый зануда. Но раз так хочешь – вот тэбе пэрвый клиент, – он подвёл Эдуарда к столику с молодыми парнишками в костюмах кислотного цвета. – Пэрекупают рэдкий машины с первой полосы. Надо их перечыповать и где-то подшлифовать так, чтобы были вроде как со второй. Иначе – возни много с разрешениями на использование здесь, у нас.

Эдуард кивнул. Это вполне возможно.

– Обменяйтесь контактами и весэлитесь! Увижу, что нет вэсэлья – ухи оторву.

Парни за столом захохотали. Эдуард присел к ним за столик.

Из архивов межпланетной комиссии мигов

Из отчёта наблюдателей за тем, как цивилизация земная отношения творит с народом чудных златокрылов:

«…и чем дальше смотрим мы за жизнью землян и за общением их со златокрылами, тем больше тревоги в душе, но больше и надежды. Есть всё у пращуров, дабы с места сдвинуться. И вполне готовы к тому они. Но сдвинувшись – куда направят стопы свои? Вознесутся ли ввысь или уползут по канавам? Этого не ведает ни один миг, ни один златокрыл не подскажет, и лишь человеку под силу ответить…»

Часть вторая

Сны о снах

Глава пятая

Где-то вне времени, Я-Медь

Зарина идет по Центральному парку первой полосы. Тихо. Деревья, прикрытые инеем, блестят серебром в утренних сумерках.

Она вдыхает морозный воздух. Глядит по сторонам. На этот раз нет бродяг на скамейках, нет других прохожих. И вообще ничего нет, кроме неё и деревьев. Кажется, мир застыл.

Зарина не может понять, как и зачем снова здесь оказалась? Она вернулась в отель Университета, выпила сунутый Гандзом горячий шоколад с привкусом мяты и ещё каких-то трав. Затем содрала с себя вещи «госпожи», немедленно отправив их в утиль, и полезла в ванную с пеной и солью, где долго отмывалась от пережитого. Болели раны от когтей и плети, жутко саднили ободранные наручниками запястья.

Всё это Гандз смазал душистой мазью и подключил Зарину к «вирто-сну» – программе, обеспечивающей «крепкий сон и только приятные сновидения». Тебе, мол, нужно полноценно отдохнуть, сказал он.

Мордаха свернулся рядом, тоненько посвистывая. Виктора нигде не было видно. Гандз начал рассказывать, что Виктор – самовлюблённый эгоистичный Виктор! – отправился её искать тем же путём, что и сама Зарина, и до сих пор не вернулся.

Она очень хотела расспросить об этом подробнее, но… Помешал ворвавшийся к ним профессор Захаров.

Словно сквозь туман Зарина услышала, как он ругался из-за того, что ему пришлось вычищать за ней все сведения о сегодняшней прогулке, пофиксенной гостиничными ботами… Кажется, он говорил что-то ещё. Слова растягивались в невнятный гул. «Спя-я-я-я-щи-и-и-и-и-й-й-й А-а-а-а-к-к-к…» Зарина наконец заснула.

Заснула. Она заснула. Она и сейчас спит?

От раздумий отвлекает женская фигура, возникшая в конце аллеи. Зарина присматривается. Незнакомка, одетая в бирюзовое пальто нараспашку и такого же цвета платье, стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на неё надменно и даже с упрёком. Волосы до плеч, чёрные со светлыми прядями и вьющиеся, тёмно-зелёные глаза, поджатые губы… Знакомое лицо. Слишком знакомое.

– Самка пышнохвоста, это же я! – выдыхает Зарина и пятится. – Только причёска другая. – Она бросается наутёк.

Дама на алее не движется, лишь стоит и смотрит вслед. Зарина же, пробежав несколько метров, с криком замирает. Дорогу ей переходит новая барышня – в красном длинном пальто, плотно застёгнутом, и с короткими черными волосами, на этот раз – точная её копия!

Зарина боится пошевелиться, но вторая «Я», в отличие от первой, даже не глядит в её сторону и вскоре скрывается в парке. А ей на смену из-за деревьев уже выходят две новые «Я». Одна – в коротком рыжем полушубке, чёрных штанах в обтяжку и в высоких сапогах на каблуках-шпильках, вторая – в простой синей куртке и вязаной шапке, вроде тех, что носят на третьей полосе. Они идут навстречу друг другу, затем обе шагают к Зарине. «Я» в полушубке небрежно помахивает длинным мундштуком с тонкой сигареткой. Чёрные кудри разметались по рыжему меху.

«Я же никогда не курила», – подумала Зарина. За спиной раздаётся хруст ветки – на лавочку присаживается ещё одна «Я» в жёлтом пончо и задумчиво смотрит поверх головы.

Никто не произносит ни слова.

Зарина пятится от предыдущих двух «Я». Бежать? Куда? Бежать ли? Безмолвие парка взрывает пронзительный крик:

– Я! Я! Я! – к ней со всех ног мчится очередная «Я», взлохмаченная, вся в синяках и царапинах, в изорванном тряпье и, судя по всему, давно не мытая, на голом плече красуется татуировка: «Салон О.Фила».

– Йааааааааа! – вопит прищелица, протягивая руки. Во рту у неё не хватает зубов. Подбитый глаз закрыт, второй горит безумным огнём.

Зарина в панике мчится прочь. И это – «приятные сновидения»?! Гандз, отключи меня!..

Но Гандз не слышит…

Она бежит, не разбирая дороги, не оглядываясь, понятия не имея, преследуют ли её. Бежит, пока не натыкается на уже знакомую процессию из связанных одной верёвкой стариков, бредущих непонятно куда. На этот раз она видит и сопровождающих – людей с короткими дубинками в руках и револьверами за поясом, идущими впереди, позади и по бокам странного шествия. А ещё видит своего аспиранта, Виктора, выскочившего вдруг из ниоткуда и бросившегося к старикам – в одном он узнал родного деда. Видит, как удивлённо поворачиваются к нему люди с оружием, смеясь, пытаются урезонить.

«На кой тебе чувствующие старцы? От них толку – ноль! Ни перевоспитаешь, ни удовольствия не получишь. Хотя, если тебя всё же интересует последнее, подай заявление. Но по своему опыту скажу, молодое мясо лучше, слишком уж быстро эти бабки…»

Виктор ревет и кидается к деду. Вырывает дубинку у оторопевшего охранника и лупит ею по лицу другого, напавшего на него.

Зарина кричит, но её никто не слышит. Она пытается в суматохе развязать кого-то из стариков, но пальцы проходят сквозь верёвки. Её здесь нет, её не видит и не слышит никто, кроме кучки «Я», молчаливо сгрудившихся неподалёку – надменных, равнодушных, насмешливых, изодранных и надеющихся, – зато она видит всё…

Виктора валят на землю и осыпают градом ударов. У него заплывает глаз, но он всё ещё отбивается, не даёт скрутить себя по ногам и рукам, и даже умудряется врезать кому-то между ног, продолжая выкрикивать имя деда.

В конце концов, один охранник, зло ругаясь, достаёт револьвер. Гремит выстрел.

– Легко отделался, гадёныш, – сплёвывает второй. – Нельзя было убивать. В салоне для таких отдельные роли заготовлены.

– Время теряли только, – цедит первый, засовывая револьвер за пояс. – Шагаем.

И плачет беззвучно сгорбленный дед…

– Ты был лучше меня, – шепчет Зарина, глядя на бывшего аспиранта.

Она зажмуривается, молясь проснуться.

А открыв глаза, обнаруживает себя в кафе на краю парка. Столики пустуют. За прилавком – тоже никого. И всё же рядом кто-то есть.

Зарина медленно оборачивается.

За спиной стоит очередная «Я», одетая в бордовое вязаное платье, и напрочь отрезает путь к выходу. У неё – волнистые длинные волосы цвета тёмной меди, ярко-зелёные глаза смотрят со спокойной грустью, пришелица совершенно не похожа на предыдущие копии, да и на оригинал – не вполне, и всё же, несомненно, это – «Я».

В который раз Зарина дико мечтает проснуться.

Ноябрь-декабрь, 41 год н.к.э., Эдуард

Он не мог уйти, не поговорив с ней.

Он попросил у Валико разрешения похитить на несколько минут одну его официантку. После чего, проигнорировав насмешливый возглас – «Вах, понравился дэвушка? Ну, этот лучше, чэм тот, что голяком к тебе лез!» – перехватил Дору у выхода из зала. Отвёл в сторонку.

– Как ты здесь? – спросил Эдуард.

– Нормально, – она пожала плечами, покосилась на дверь, за которой шумели гости именинника. – Я пока ещё всему учусь и…

– Не волнуйся, Валико не против, чтобы ты немного отвлеклась и передохнула. Я имел в виду, как тебе вообще на второй полосе? Ты счастлива?

– Ну… – она растерянно рассмеялась, – да, наверное. Здесь всё по-другому. Прянику здесь точно лучше! Никто не смотрит на него волком, как в материнской квартире. И люди чаще улыбаются. На улицах. Хотя… Я не знаю…

Эдуард внимательно наблюдал за лицом девушки, за её жестами. Дора не говорила ничего такого, чтобы её сковывал блокиратор. Она, и правда, не знала, насколько стала счастливее и стала ли.

– Но считается, что здесь лучше, не правда ли? – закончила Дора.

Эдуард пожал плечами.

– А вы? – неуверенно спросила девушка. – Вы счастливее у нас там? Не хотите вернуться?

– Я точно был счастливее там целых семь лет. А сейчас… Возвращаться однозначно не хочу. Разве что сын… – Эдуард замялся.

Рассказать ей про хитрый план с дарением златокрыла? Нет, пожалуй, не стоит. Ещё подумает, что он ей оболтуса своего навязывает. Артемий и так девушке все глаза намозолил в своё время.

Из зала вылетела официантка с подносом пустой посуды, недовольно зыркнула на Дору.

– Ладно, мне пора, – засуетилась девушка. – Надо напарнице помогать. Была рада увидеться, – она улыбнулась. – Надеюсь, не последний раз.

– Надеюсь, – кивнул Эдуард.

На следующий день он начал работать над перечиповыванием флаймобилей. С Валико уговорились о том, что: «Эдуард вправе атказать клиенту, если тот падазрительный савсэм».

И если с первыми тремя всё прошло, как по маслу, то четвёртый – блеклый тип с прозрачными рыбьими глазами – таки показался подозрительным. Причём, даже не ему – безымянной златокрылке. При виде гостя она, всегда спокойная и дружелюбная, вдруг ощетинилась и зашипела. Эдуард попросил гостя уйти. А перезвонив Валико узнал, что блеклый тип откопал контакты Эдуарда невесть где, и сам друг его не посылал.

– Ах ты, красотка, – почесал он за ухом златокрылку. – Почуяла.

С тех пор он так и стал её звать – Красоткой. Артемий, если захочет, переименует, а пока – надо же как-то обращаться к собеседнице?

Тем более что было ему с Красоткой очень спокойно. Даже спокойнее, чем с Терезием, хотя и «основной» златокрыл очень даже его умиротворял. Может, дело в том, что с новыми заказами он больше времени проводил в гараже? И, к его стыду, стал меньше уделять времени Терезию. Ничего, подарит Красотку, будет брать и «первенца» в гараж…

Порой Эдуард ловил себя на тревожных мыслях: а вдруг он дурное дело делает? Что если помогает не тем людям? Может, зря всё-таки согласился на перечиповывание это? Иногда же с тоской смотрел в ночное небо: не появится ли винный флаймобиль с огненноволосой хозяйкой?

В такие минуты подходила Красотка, смотрела в глаза, тёрлась о плечо шершавой мордой, и становилось легче. И каким-то неведомым образом Эдуарду всегда удавалось вовремя закрыть гараж и не попасться на глаза полицейскому патрулю или слишком уж любопытному соседу.

Да и гонорары, уже поступающие от заказчиков не могли не радовать. Ещё немного – и он полностью окупит Красотку.

Он вновь заглянул в зелень глаз златокрылки. Как можно не любить такое чудо? Артемию должен, нет, просто обязан, понравиться подарок.

Подарок понравился.

Друзьям Артемия – так точно.

Праздновать день рождения сын решил в общежитии с друзьями. Туда Эдуард и привёз златокрылку. Вокруг зеленоглазой Красотки тут же сгрудилась кучка девчонок, радостно зачирикали и принялись напрашиваться в гости к Артемию – на чай, и на «потискать златокрыла».

Артемий, который при виде подарка надулся совой, немного расслабился, и теперь улыбался и отшучивался. Кого-то, правда, даже пригласил в гости. Вот и супер! Девчонки симпатичные, бойкие, может, выбросит, наконец, дурное из головы?

Красотку сын, правда, немедленно переименовал в Фео.

Сама же златокрылка, похоже, довольно быстро освоилась. Сидела на узкой общажной кровати, гордо расправив крылья, давала себя гладить и время от времени довольно курлыкала.

И только когда Эдуард собрался уходить – чего под ногами путаться у молодёжи? – она вдруг заволновалась. Золотой струйкой просочилась сквозь толпу студиозусов, набившихся в комнату Артемия по самое не хочу, – все хотели взглянуть на златокрылку – и забралась на плечо Эдуарду.

– Ну-ну-ну, – он погладил её по голове и вручил подошедшему сыну. – У тебя теперь новый хозяин.

– Уже уходишь? – спросил Артемий.

– Мне пора. Да и нечего старому пню делать среди молодежи. Береги её, – он кивнул на Фео.

– Да уж, постараюсь, куда деваться.

Фео смотрела на Эдуарда с тоской и надеждой.

И, казалось, взгляд её зелёных глаз жег спину до самого дома. Он едва удержался от глупого желания развернуться, примчаться назад и забрать златокрылку у студиозов. Справится ли Артемий? Не затискают ли Красотку-Фео до смерти восторженные девицы? Не украдут ли её в общаге? Почему все эти вопросы с тревогами набросились на него только сейчас, когда уже отдал любимицу?

А дома его встретил печально-укоризненным взглядом Терезий.

– Ну а ты-то чем недоволен? Невесту увезли? Так ты её даже не видел…

Впрочем, в следующие дни прибавилось заказов, а с ними – и новых забот с тревогами, а потому проблема златокрылов временно отошла на второй план.

И, видимо, по той же причине Эдуард не сразу обратил внимание, что Терезий день ото дня не становится веселее. И даже наоборот – с каждым днём отчего-то грустил всё больше. Да и сын как-то уж слишком долго не появлялся на связи…

Декабрь, 41 год н.к.э., Дора

– Не знаю, как тебя и благодарить, – прошептала Дора подруге на кухне.

Уже две недели Зоя, жертвуя долгожданным отпуском, прикрывала её на работе, чтобы Дора после смены могла видеться с матерью.

В тот первый день на работу она примчалась почти вовремя, но после безумной ночи едва держалась на ногах и в одиночку бы точно не справилась. Как и все последующие дни – после недосыпов-то.

– Ерунда, – отмахнулась Зоя. – Когда-нибудь мою задницу прикроешь. Как твоя мама?

– Восстанавливается после операции. Сама операция прошла успешно, так что… Все должно быть хорошо. Сегодня вечером выписывают. Надо успеть в больницу.

– Выспаться тебе надо!

– Я понимаю. Но не могу оставить маму сейчас. Хочу привезти её домой, проследить, чтобы у неё были все лекарства. Знаешь… У нас вроде бы начали налаживаться отношения. Впервые за… Даже не знаю. Впервые с моего рождения, наверное.

– Везёт тебе. У меня с моей так и не наладились. И никакой златокрыл не помог.

– Пряник в этом деле тоже не особо помогал. Но знаешь, я долго злилась и обижалась на мать за то, что она меня не понимает, смотрит на мир не так, как я, осуждает за что-то, сама всё не так делает. Я пыталась ей что-то объяснять, доказывать… А в первый день в больнице вдруг как-то очень чётко осознала, что есть вещи, которых мама уже и не поймёт, потому что… Ну, потому что не поймёт и всё. В силу возраста, характера и ещё чего-то. Ей не дано их понять. Не дано взглянуть на мир моими глазами. Это всё равно что… от кота требовать, чтобы он отрастил крылья и стал златокрылом. Но всё это не отменяет того, что она моя мать, понимаешь?

– Не знаю. Наверное. – Зоя выставляла на поднос блюда.

– И мне стало легче. – Дора присела на столик, закрыла глаза. – Когда не ждёшь от человека особой поддержки с пониманием, то и разочарований меньше. Ты просто принимаешь его, как… погоду. И вообще, многое становится проще. Мы сейчас можем хоть поговорить спокойно.

– Хватит трепаться!

Рита возникла на кухне неожиданно, и от её вскрика Дора едва не свалилась со столика, а Зоя – не уронила поднос.

– Зоя, марш к клиенту, он уже заждался. А ты, – она подошла к Доре вплотную, едва не ткнувшись носом, – твоё счастье, что тебя Филип за что-то возлюбил. Иначе твои выходки уже давно бы Аколитус анализировала.

– У меня мать в больнице. Сегодня выпишут, и я перестану отпрашиваться. И я ни о чём не просила Филипа…

– Пошла вон работать. Ещё одна выходка, и даже Филип тебе не поможет, хоть проси его о чём-то, хоть нет.

– Простите. Это больше не повторится, – Дора вышла из кухни.

Огаров пожаловал ближе к обеду.

Он не сел за свой любимый столик у окна напротив фонтана, а прошествовал в «кабинку» – отдельную зону для «повышенного отдыха», где каждый стол был огорожен от других деревянными стенками по типу беседки и занавешен серебристой звуконепроницаемой тканью.

Он пожелал, чтобы обслужила его лично Дора. И не просто обслужила – составила компанию за обедом. Это была отдельная услуга для скучающих гостей. Нет, ничего неприличного. Просто – беседы, поддакивание, сочувствие, смех над шутками и тому подобное. Услуга оплачивалась отдельно, и чаевые за неё, как правило, тоже были хорошие.

– Ступай, – щёлкнула пальцами Рита. – Твой выход, королева! – добавила она язвительно.

Филип маячил у входа в кабинку, растягивал губы в слащавой улыбке и поправлял совершенно нелепую малиновую рубашку в розовых разводах.

Дору затошнило.

Ужасно не хотелось идти в эту кабинку. Не хотелось говорить с Филипом. Не хотелось вообще его видеть. Никогда и нигде.

– Чего застыла? Иди и прими заказ у господина! – зашипела на неё Рита.

Дора сделала шаг.

Ясно же, как день, что если «господин» оказал услугу несчастной девушке, то однажды он потребует с неё плату. Чего захочет Филип?

– Ты заснула, дрянь третьеполосная? – казалось, Рита вот-вот изрыгнёт огонь.

– Простите, я бы очень хотел, чтобы эта девушка меня обслужила, – послышался сзади приятный бархатный голос.

Рита резко обернулась и замерла. Застыла, оглянувшись, и Дора. В ресторан «Жасминовый туман» зашёл уже знакомый ей мистер Изогнутая Бровь. На нём было дорогое – даже для второй полосы – чёрное пальто и полосатый шарф. Рита расплылась в улыбке, сбросив с себя всю спесь. Даже поклонилась слегка.

– Господин! Мы к вашим услугам, проходите, присаживайтесь. Я немедленно пришлю к вам официантку.

– Я хочу, чтобы меня обслужила именно эта девушка, – мягко, но настойчиво повторил гость, глядя на Дору.

– Простите. Любая наша девушка – к вашим услугам. Но Дорочка сейчас занята. Она уже обслуживает другого клиента, и там особый заказ. Я боюсь, что…

Дора вдохнула и забыла выдохнуть.

– Я предлагаю девушке самой выбрать, кого она хочет обслуживать, – изогнул бровь гость.

– Я к вашим услугам, – быстро шагнула вперёд Дора.

– Хорошо, – натянуто улыбнулась Рита. – Прими заказ у господина и потом сразу…

– Я бы хотел, чтобы вы мне составили компанию за обедом, – Изогнутая Бровь кивнул Доре, после чего обратился к Рите. – Включите это в счёт.

– Что ты себе позволяешь?! – набросилась на неё Рита на кухне, едва доктор Гандз ушёл. К счастью, к тому времени убрался и Филип. – Как смеешь оскорблять нашего особого гостя?

– Но, – Дора хлопнула ресницами, – доктор Гандз тоже особый гость. Разве нет? Он ведь с первой полосы, верно? И раз уж он почему-то выбрал меня, я решила, что отказывать никак нельзя. Иначе, обидится и уйдёт. Ещё и пожалуется, э-э-э…. куда-то… Я заботилась о репутации нашего ресторана. Только и всего.

Рита покачала головой и, прищурившись, поцокала языком.

– Если ты думаешь, что этот человек как-то в чём-то тебе поможет, ты ошибаешься. Они даже на нас смотрят, как на подопытных насекомых, не говоря уже о вас, третьеполосниках. Ты напомнила ему дочь или внучку или убитую собачку, но он забыл о тебе, едва вышел из ресторана. И не вспомнит больше. И вряд ли здесь ещё раз появится. Я видела такое не раз. А господин Филип – наш постоянный клиент и друг. И твой заступник, непонятно почему! Попадёшь к нему в немилость – пеняй на себя.

Дора повертела в руках электронный блокнот, куда уже пришёл новый заказ из зала.

– Я бы хотела вернуться к работе, если вы не против.

– Вперёд. И да! У тебя на сегодня ещё один заказ: доставить ужин Филипу на дом! Он ждёт именно тебя. В семь вечера.

Рита победоносно цокнула каблуками и удалилась из кухни.

Декабрь, 41 год н.к.э., Филип

Филип в волнении потирал родинку на щеке.

Девочка из ресторана ему нравилась. Он любил таких – немного робких, немного напуганных, немного строптивых. С ней можно было бы неплохо развлечься, но – сначала дело.

Это дело не даёт ему покоя уже долгие годы – с той поры, как на родной планете появилось мерзкое инопланетное зверьё. С тех пор, как он сам попытался войти с одной в контакт. С того дня он мог думать только об одном: как не дать этой гадости расползтись по Земле? Как вообще её убрать с Земли? И почему почти никто кроме него не замечает, какая это гадость?

Хотя, понятно, почему. Златокрылые чудовища считаются чем-то вроде лакмусовой бумажки для межпланетного сообщества. Мол, если цивилизация способна с ними ужиться, значит, достаточно развита, и всё такое. Значит, можно её включать в Кольцо и накидывать всякие бонусы. И кто только такую чушь придумал? Впрочем, известно, кто. Мерзкие лиловокожие миги. Якобы, они от хомо сапиенсов и произошли, мутировав на другой планете, но быстрее развились и заняли более высокую ступень. Не, ну на людей они, конечно, похожи, если им кожу до нормального цвета отмыть и моськи чуть сплющить, но всё остальное…

Слабо верилось.

Вряд ли сверхразвитая цивилизация стала бы подсовывать существ, от которых нормальному землянину выть хочется. А если бы и прислала, то совсем с другими целями… И вот тут-то Филип подходил к главному: неспроста чудовища появились на Земле, ох неспроста.

Недостаточно развиты земляне, говорите? А если наоборот? Слишком для вас развиты? И покорить их можно, только если выжечь дотла изнутри? А потом за это всяких плюшечек насыпать. Кушайте, мол, не подавитесь, оболочки пустые.

Филип отчаянно искал доказательства и единомышленников. Последних было мало. Первых – ещё меньше. Только личные наблюдения и ощущения, которым почему-то никто не хотел верить.

Филип пробивался на ТиВи, выставлял себя на посмешище на дебильных шоу, где многочисленные поклонники златокрылов раз за разом высмеивали его и макали лицом в огромные торты. В их глазах он был ничтожеством. Пусть. Они сами ничтожества! Жалкие и безмозглые. Им по ТиВи рассказали, что надо любить инопланетных чудовищ и ненавидеть тех, кто осмелится сказать слово против, они и уши развесили. Купились на новую моду – «каждый уважающий себя человек стремится завести златокрыла»! Да ещё и другому его навязать.

Но ничего. Филип играет по их же правилам. Хоть кто-то да услышит его с экрана ТиВи. В общем-то, уже слышат. Верная помощница Олеся Пятьеног именно после очередного шоу и появилась в его жизни. И не только она. В итоге, единомышленников насобиралось достаточно, чтобы Филип сумел официально открыть личное сообщество «Чисто-людь». Название выбрал нарочито непафосное и запоминающееся. В него входили те, кто, как и он, знал правду. Кто смотрел в глаза выжигающей пустоте, что остаётся в душе после общения со златокрылом. Полное равнодушие ко всему. Полное нежелание чего-либо. Отвращение к жизни, к себе, ко всему.

«Почему подобное происходит только с вами? Почему тысячи и тысячи других людей ничего похожего у себя не наблюдают, а совсем даже наоборот?»

Откуда он знает? Возможно, он – один из немногих, кто невосприимчив к ТиВи-внушению, потому и видит правду. А кто-то может попросту боится высказываться против «мнения большинства». Или правы те, кто говорит, что чудовища ещё недостаточно изучены, и людишкам просто не хватает официальных цифр и графиков. Хотя, что там изучать… И так же всё видно.

В любом случае миллионы мух не убедят его, что дерьмо – это вкусно. И его не проймёшь гнилыми разговорами на тему: «Вы такой один, и, скорее всего, дело не в златокрыле, а именно в вас».

Родная планета больна. Её охватила инопланетная зараза. И он достучится до пресловутого «большинства», пока ещё не стало поздно. Должен достучаться. У него есть союзники. И сегодня, по идее, их станет на одного больше. Вернее, на одну. Он помог этой девочке, она просто обязана помочь ему.

Филип, сунув руки в карманы бархатного синего халата, мерил шагами гостиную, оформленную в серых тонах. За окном кружили снежинки. На стенах висели вдохновляющие его картины. Чёрно-белые. На одной Нью-Венерианский ящер отрывал башку двухголовому кабысдоху. На другой гигантская морская звезда на Жемчужной планете душила некое подобие овечки. На третьей – одной из любимых! – стая земных акул окружила голую девчушку, рот жертвы открылся в немом крике, в огромных глазах мольба непонятно к кому, груди задорно торчат. Акулы улыбались клыкастой улыбкой. Одна облизывалась. Облизнулся и Филип, выдав многозначительное: «Хм-м-м». Девчушка на картине была похожа на официантку, которая…

Которая уже звонила в дверь.

Филип улыбнулся и велел бот-привратнику открыть.

– Заходи, заходи, дорогая. Я тебя заждался, – протянул Филип, улыбаясь гостье.

Она сняла длинное темно-зелёное пальто и осталась в рабочей тунике. Видно было, как её смущают оголяющиеся при каждом шаге бёдра и грозящие выскочить наружу сиськи. У Филипа зазудело в паху. Он вновь облизал пересохшие губы. Нет уж, так просто он её сегодня не отпустит. Договорится о деле и немедля перейдёт к приятной части. Крошка не будет возражать, поупрямится, может, чуть-чуть для порядка, но тем интереснее. Да она счастлива будет! Не успела переехать на вторую полосу, как оказалась в глубокой милости у такой важной и известной персоны, как Филип!

Следом за цыпочкой вошло чмо мужского пола в куртке с эмблемой «Жасминового тумана».

– Пошёл вон, – зарычал на него Филип.

– Простите, господин. Но я принёс ваш ужин, – чмо кивнуло на пакеты в руках.

– Вон! – рявкнул Филип, выхватывая пакеты и швыряя на пол.

Парень бросил беглый взгляд на спутницу, после чего, наконец, исчез за дверью.

Крошка выглядела спокойной. Она деловито поинтересовалась, где у Филипа столовая? Отнесла туда пакеты и принялась сервировать стол.

У неё была удивительно светлая кожа, и Филип уже предвкушал, как покраснеет она под его ладонями… Как сама малышка будет кричать от боли и от страсти одновременно. Как будет смотреть на него с мольбой и желанием…

Филип потряс головой, после чего, коротко извинившись, удалился в ванную, где окунул лицо в ледяную воду, плеснул водой на шею, струи потекли под ворот халата, остужая голову и тело. Сначала дело! Надо сосредоточиться и очистить мысли от всего прочего. Но какой же будет кайф, когда, наконец, в его жизни появится не просто единомышленница, но настоящая спутница жизни! Благодарная и верная ему во всём! И такая, чтобы было приятно держать рядом. Пятьеног, конечно, смотрит на него с вожделением, и он порой даже снисходит до её персоны, когда совсем уж нечем заняться, но делать её постоянной партнёршей – бр-р-р! Пятьеног не отличалась ни приятным лицом, ни аппетитной фигурой. Батон ходячий. Да и остальные его поклонницы не блистали… А ему, кроме прочего, было бы полезно и на ТиВи со спутницей заявиться – с такой, чтобы загляделись все. Чтобы только ради неё и включали это шоу! И чтобы от зависти лопались: глядя, какая красота ему, Филипу Огарову, досталась.

Когда он вернулся в столовую, крошка уже расставила блюда и скромно отступила в сторону. Глазки потупила. Филипу остро захотелось в ледяной душ. Но он всё же взял себя в руки и прошёл к столу.

– Да ты садись, садись, не стой, как неродная, – он поманил цыпочку пальцем. – Я же не зря заказал всего на двоих. Будет у нас, хм-м-м, дружеский ужин. Отдохнёшь, расслабишься заодно. Устала, небось, на работе?

Цыпочка невнятно мотнула головой. К столу не подошла. Пробормотала, что не голодная. Филип, между тем, хлопнул в ладоши – из колонок полилась музыка, нечто романтичное и про любовь.

– Садись, говорю, – Филип хлопнул по стулу рядом с собой. – Поговорить хочу. А общаться всё же легче, когда собеседник, хм-м-м, на одном с тобой уровне.

Подошла. Села.

Как же хотелось запустить ладонь под её тунику, потрогать бархатную кожу, вонзиться ногтями… Ладно, потерпим. А то испугается и убежит раньше времени.

Дело. Дело. Дело.

Филип налил в бокалы красное вино, пододвинул один крошке.

– Что ж. За более близкое знакомство! – он поднял бокал.

Цыпа к своему не притронулась.

– Вы хотели о чём-то поговорить? – спросила вежливо. Слишком уж вежливо.

Ничего, я сорву с тебя эту маску…

– К делу, значит, сразу хочешь перейти. Это правильно. Это – по-нашему, – Филип тоже отставил бокал.

И изложил суть дела.

Говорил он долго, красноречиво и проникновенно. Сводилось же его предложение вот к чему. Дора – бывшая третьеполосница – может спокойно перемещаться между их полосами, не вызывая подозрений. У неё там семья всё-таки осталась, мать болеет, кого удивит, что она часто её навещает. Вот если Филип зачастит вдруг на третью полосу, это будет подозрительно, хм-м-м… Так что, лучше будет, если Дора станет выполнять некоторые поручения Филипа.

А еще, как владелица златокрыла, она может налаживать контакты с другими хозяевами чудовищ со второй полосы. У одних она должна выяснять всякие подробности о златокрылах. Ну, таких, о которых не принято говорить по ТиВи. О том, что златокрылы – на самом деле зло и пакость, а вовсе не панацея, как нам пытаются вбить в башку. Да Дора и сама это понимает, верно? Понятно же, что девушка с третьей полосы могла пойти на контакт с чудовищем только ради перспективы подняться выше, ха-ха. А потом, соответственно, нужно будет передавать полезную информацию дальше.

– Блокиратор мы тебе нейтрализуем на нужное время, за это не переживай, – заверил Филип девушку. – Ещё и звездой ТиВи станешь!

И добавил, что в награду за сотрудничество её ждёт вечное покровительство Филипа, а в будущем ещё и почёт и слава спасительницы мира.

А потом произошло то, чего он никак не ожидал.

Дора засмеялась. Она хохотала и хохотала, не в силах вымолвить ни слова. От счастья умом тронулась девка? Или?..

– Я ждала от вас чего угодно, но такое… – проговорила она, поднимаясь. – Где вы вообще такого наслушались?

– Это вы все наслушались ТиВи-шного вранья!

– Да на третьей полосе о златокрылах вообще ничего не говорят по ТиВи, Аколитус не пропускает. Если и говорят, то совсем общие слова. Поскольку там их всё равно никто купить не может. Почти никто. Да и здесь я про них по ТиВИ ничего такого не слышала…

– Засорены мозги, у вас у всех засорены мозги, – Филип сжал голову ладонями. – Ты мне должна. Ты в любом случае обязана мне помочь. Потом сама же благодарна будешь!

– Я бы рекомендовала вам обратиться к врачу. Я серьёзно, – смеяться она, и вправду, перестала. Глубоко вздохнула и выдохнула. – Златокрылы чудеснейшие существа, именно поэтому я и оставила себе Пряника. Но объяснять это вам…

– Осторожнее, девочка, – Филип тоже встал, машинально глотнул вина. – До сих пор я был к тебе благосклонен. Но я могу стать для тебя и очень опасным.

– Не станете, – отрезала она неожиданно холодным тоном. – Код семьсот семь. Зафиксирован Системой Аколитус сегодня утром. Личный код доктора Юрия Гандза. Я под его защитой и покровительством. Можете проверить.

– А ты, я смотрю, не промах, – прошипел Филип, чувствуя, как багровеет от гнева. – Нашла себе нового покровителя? На первую полосу теперь замахнулась? На что ты вообще надеешься?

– Мне нужно идти. Я ещё к матери хочу успеть в больницу. Приятного аппетита. Надеюсь, вам понравятся блюда из нашего ресторана. «Жасминовый туман» всегда к услугам наших любимых клиентов.

Говоря, она дошла до выхода, нацепила пальто. Ещё и улыбнулась самодовольно на прощанье, мерзавка.

– Посмей только кому-то рассказать о нашем разговоре! Никакой код тебе не поможет! – рявкнул Филип, прежде чем она вышла.

Ничего, ничего.

Он доберётся до этой курицы и уж тогда так общипает! Перья полетят во все стороны. И он ещё от души насладится её испуганным квохтаньем, пусть только время придёт.

Экая мерзость: «Личный код доктора Юрия Гандза». Ну, допустим, есть такой докторишка-первополосник. На ТиВи часто маячит с бредовыми идеями. И с владельцем «Жасминового тумана», вроде бы, дружит. И да, имеется у первополосников такая забава – брать под крыло сирых да убогих и как-то влиять на их жизни. Программу с «кодами опеки» этот же Гандз и запустил. А мерзопакостная Аколитус одобрила. Надо бы проверить, действительно ли он предоставил код девке или наврала с перепугу? Но, скорее всего, предоставил. Филип видел, как сегодня она его обслуживала, а потом сидели, шушукались нос к носу. В ущерб его персоне, между прочим. Не исключено, что с подачи Гандза курицу и заметили вообще… Таких хитрозадых и замечают. Девочки из его салона и то честнее.

Но неужели она думает, что покровитель с первой полосы будет вечно с нею возиться? Да через неделю уже о ней забудет и код аннулирует. Или через месяц. Пусть даже через год. Или два.

Филип дождётся.

Никто не смеет его так унижать. А паршивая третьеполосница – и подавно.

Ничего, ничего.

Успокоиться. Выбросить неблагодарную квочку из головы. Подумать о деле…

Впрочем, через несколько дней Филип на какое-то время забыл о предательнице-официантке. Потому как получил письмо. Очень любопытное письмо. Пришло оно к нему окольными путями.

И, пожалуй, пришло не напрасно…

«Истина в глазах златокрыла»

Доктор Гандз, май 41 года н.к.э., начало путешествия

«Я смотрю в глаза своему златокрылу и вижу в них истину. Истину, которую большинству людей не под силу понять, и которую даже понимающие не в состоянии выразить словами. Я и сам не очень-то справляюсь. Я смотрю в глаза удивительного существа, и словно бы тону в бескрайнем океане. Златокрылы – это океан. Чистый, удивительно-прекрасный, исцеляющий. Люди же в своем большинстве похожи на фонтаны. В лучшем случае. Иногда – даже работающие. Но что будет, если соединить фонтан с океаном? Вдохнёт это в него новую жизнь или разорвёт на части?

Кучка «чисто-лЮдей» кричит, что златокрылам не место на Земле.

Другие отчаянно изучают златокрылов, доказывая обратное.

Я же хочу изучить людей.

И для этого задумал я некоторое время пожить на третьей полосе, попутешествовать там, пообщаться с людьми. Ибо – как можно понять инопланетное существо, если мы не всегда понимаем друг друга?

Знаю, что желание это странное для человека моего положения. Я мог бы послать кого-то из своего окружения, и он бы с радостью согласился. Но это не то же самое, что увидеть и прочувствовать всё самому. Я не боюсь быть узнанным – на ТиВи третьих полос не говорят о жизни под куполом. Если моя физиономия когда-то и появлялась на их экранах, то не более чем в качестве скромного межпланетного психотерапевта.

Своего златокрыла, голубоглазого Артура, я оставлю с женой и дочерью. К счастью, он с ними прекрасно ладит. Как и со златокрылкой моей супруги. И всех их на время своего путешествия спрячу там, где не найдёт ни один человек, ни даже Аколитус. Не хочу подвергать риску тех, кого люблю больше всего. Да и мне ни к чему лишнее внимание. Думаю, одинокий путник вызовет гораздо меньше вопросов. И сможет задать гораздо больше своих…»

Глава шестая

Где-то вне времени, Я-Медь

Я-Медь берёт её за руку. У неё – тёплые и мягкие пальцы, от прикосновения становится спокойнее. Я-Медь ведёт её к двери в конце кафе, за которой обычно бывает туалет или кухня. Но выходят они совершенно в другое помещение.

Зарина удивлённо смотрит на широкий и светлый полукруглый коридор – одна его стена обычна, а вторая складывается из сотен и сотен узких полупрозрачных лент, светящихся бледно-розово-сиреневатым цветом и висящих очень плотно, скрывая всё за собой. Зарина тянется к ближайшим лентам и успевает почувствовать, какие они приятно-шершавые наощупь, прежде чем Я-Медь останавливает её, твёрдо сжимая ладонь. Они идут вдоль стены, идут минут десять – ленты становятся то более розовыми, то более сиреневыми, иногда даже жёлтыми, но в целом картина все та же.

Наконец, они останавливаются, и Я-Медь раздвигает ленты. Зарина видит ресторанный зал с круглыми столиками, вдоль которых скользят официантки в коротких белых туниках. За столиками сидят гости. Кажется, празднуют что-то особенное. Один столик наползает на них, словно камера даёт увеличение. За ним в окружении вычурно одетых дам с разноцветными волосами сидит темноволосый мужчина. Эдуард Орлов – откуда-то знает Зарина.

Играет музыка, древняя и красивая, зал вмиг падает в полумрак, но всё же видна женская фигурка в длинном платье и с длинными волосами. В руках сверкает по кинжалу. И музыка гремит всё громче…

Ленты колышутся перед глазами, скрывая дикий неистовый танец незнакомки. Я-Медь касается плеча Зарины, выводя из транса, и вновь разводит ленты, чуть-чуть левее, чем раньше.

Тот же зал. Те же гости и официантки. Тот же темноволосый мужчина. Но только – музыка другая, и другие танцовщицы. Их и танцовщицами-то сложно назвать. Они просто раздеваются под музыку, демонстрируя себя гостям. Одна неприкрыто предлагает себя Эдуарду. Зарина всей кожей чувствует, как ему это неприятно.

Я-Медь закрывает «окошко».

И открывает новое…

Июнь 41 года н.к.э., доктор Гандз

Гандз сидел у входа в гараж и наблюдал, как высокий крепкий мужчина изучает его флаймобиль. Вообще-то, с последним было всё в порядке, но Гандзу был нужен повод для встречи. О человеке, покинувшем благополучную вторую полосу ради недолговечной любви, он узнал от старого знакомого Валико на второй месяц путешествия. Валико держал сеть ресторанов и в своё время, напротив, перебрался с третьей полосы на вторую. Друга своего, Эдуарда, не понимал, однако искренне им восхищался.

– Если хочешь, дарагой, узнать третий полоса, ступай к Эдуарду Орлову и спроси у него: зачем он, дурной галава, всё, что имел, променял на жизнь в этом захолусте? Пазвани, скажи, что от меня…

– С вашим мобилем всё в порядке, – послышался голос Эдуарда. – Никаких неполадок.

Гандз изобразил удивление на лице.

Мобиль он тоже взял на время у Валико – чисто сгонять к гаражам и обратно. И просил же какой-нибудь проблемный выделить для правдоподобности, так нет… «Плахого не дэржим, дарагой! Да ты не пэрэживай! Главное, начать разговор, а там – дагаваритесь!»

– Странно, с утра упорно не хотел заводиться, – развёл руками Гандз. – После того, как дочка на нём вчера покаталась, – он улыбнулся.

– А-а, дети, – протянул Эдуард.

– У вас с ними тоже проблемы? – изогнул бровь Гандз. – Простите, я отнял ваше время, могу чем-нибудь компенсировать? Угостить вас кофе, например. И поговорили бы о детях. Я, знаете ли, психотерапевт, могу помочь советом или просто выслушать. Не спешите отказываться, – снова улыбнулся он, видя, как Эдуард уже изготовился послать непрошенного советчика далеко и надолго. – Вы ведь сына в одиночку воспитываете, верно?

– Вы кто такой? Какое вам дело до моего сына?

– Не волнуйтесь вы так, – Гандз примирительно выровнял бровь. – Ваши контакты дал Валико. Рекомендовал, как гениального наладчика флаймобилей. И, разумеется, я его расспросил немного о вас. Чтобы понимать, с кем буду дело иметь.

Эдуард хмыкнул.

– И много он вам рассказал?

– Достаточно, чтобы захотеть с вами увидеться.

– Любопытно вам на букашек смотреть, да? – Эдуард вытер руки о грубую тряпку, смерил Гандза гневным взглядом.

– Я смотрю на человека, достойного уважения и восхищения. И в упор не наблюдаю букашки. Так что, выпьем кофе?

Они сели за пластмассовый кривой столик на улице, перед унылого вида кафе – маленького и тесного. Темнело, и в кафешку набились любители вечерних напитков. И – отнюдь не чая с кофе. Официант принёс два американо и что-то среднее между печеньем и покосившимся колобком.

Кофе, как всегда, был паршивым. Такое чувство, что до третьей полосы доходила лишь кофейная гуща…

– Если бы мне пришлось навсегда покинуть свою полосу ради высоких чувств и высоких целей, больше всего я бы скучал именно вот по этому, – Гандз кивнул на свою чашку.

Эдуард усмехнулся.

– Мне Валико иногда передаёт кофейные зёрна. За оказанные услуги.

– Расскажите о себе немного, – попросил Гандз.

– Я вас вспомнил, – Эдуард откинулся на спинку хлипкого пластмассового кресла. – Вы тот сумасшедший доктор-психотерапевт, о котором говорили по ТиВи. И просили не пугаться, если полезете с расспросами. На одном канале. На другом, наоборот просили вас игнорировать. Значит, всё-таки изучаете букашек.

– Не верьте всему, что говорят по ТиВи. Я здесь вовсе не из простого любопытства. И уж точно не от ленивого «нечего делать».

– Что вы хотите знать? – нехотя спросил Эдуард и вдруг начал рассказывать.

О том, как полюбил девушку с третьей полосы. Простую и смешливую, но более благородную, чем многие второполосницы. О том, как научился смотреть на мир её глазами и понял, что никогда уже не сможет иначе. О том, как сложно оказалось всё это объяснить тем, кого считал родными и близкими. Он не просто ушёл к Терезе, он ушёл из ставшего чужим дома, от ставших чужими людей. А потом родился сын, и прошлое само собой ушло на десятый план. Воспитывали Артемия сначала вместе, затем – Эдуард в одиночку.

– Мы прекрасно с ним ладим, – неуверенно сказал Эдуард. – Не так, конечно, как получалось у Терезы, но тоже хорошо. Он в этом году перешёл из школяров в студиозы. Мечтает о второй полосе – прямо не говорит, чтобы меня не обидеть, видимо. Но я вижу это. Специальность выбрал такую, которая даёт надежду на переход…

Гандз слушал, и на мгновенье ему показалось, что он перенёсся во дворик ресторана «Жасминовый туман», где журчал вовсю фонтан Валико. Был фонтан чистым и весёлым, но тогда показалось Гандзу, что он словно в тумане. А сейчас, рядом с Эдуардом – представился во всей красе. Только уставший какой-то фонтан. Уставший и отчаянный. Не разлетелся бы на осколки…

Потому как, неладно что-то в здешнем королевстве.

Нет, Эдуард не жалел и не жалеет о том, что бросил лучшую жизнь. И по умершей жене тоскует, конечно, но не настолько, чтобы тоска всю жизнь травила. И всё же, что-то грызёт его изнутри. Что-то, чего он и сам пока не понимает. Или – не хочет замечать.

Стоило бы увидеться с сыном.

Не сразу, конечно. Лучше выждать недельку-другую, а то и месяц, чтобы семейство Орловых не решило, что «сумасшедший доктор с ТиВи» их преследует.

Но, не увидев сына, отца до конца не поймёшь…

Январь-февраль, 42 год н.к.э., Дора

С Филипом Дора больше не встречалась.

В «Жасминовом тумане» он не появлялся, заказы «на дом» не делал. Прекратились и Ритины нападки на Дору. Хотя начальнице она код Гандза не предъявляла, но та видимо сама что-то заподозрила.

Перемены были очень кстати. Маму забрали из больницы, но легче от этого не стало. Приходилось постоянно наведываться домой, проверять, чтобы принимала таблетки, правильно питалась, чтобы наконец-то пила воду из фильтра и не пила алкоголь. Эжен с Анной, конечно, за все этим тоже следили, но их она вообще не слушала.

Новый год Дора встретила с семьёй, после чего Зоя утащила её в очередной клуб, аргументируя тем, что «ты мне должна за все свои отгулы». Там, в пафосной «Императрице», с огромным сияющим залом и даже вполне приятной музыкой они и протусили до утра. А с января Зоя ушла в долгожданный отпуск. Маме уже стало заметно лучше, и отпрашиваться так часто Доре не приходилось.

Впрочем, Филипа она всё-таки время от времени видела. По ТиВи. Его масляная физиономия стала мелькать на экранах гораздо чаще – особенно, на третьей полосе. И если раньше появлялся он исключительно на развлекательных «жёлтых» шоу, то сейчас пролазил и на вроде как серьёзные передачи. Нёс ту же чушь, что и при их последней встрече, приводил какие-то «новые доказательства». Дора особо не вслушивалась – своих забот хватало. Пару раз рядом с Филипом на экране мелькнул её старый знакомый – Артемий. Вроде как он, если не опозналась. Пунцовый, словно помидор. Видно, что волнуется перед камерой. Тоже что-то мямлил о вреде златокрылов.

А Дора вдруг осознала, что в последний месяц пугающе мало уделяла времени Прянику. А питомец между тем стал совсем печальным. Сидел безвылазно на своём пуфике, выходил только чтобы поесть, а потом назад укладывался – либо спать, либо смотреть перед собой в стену.

Весь январь Дора старалась каждую свободную минуту уделять Прянику. Эжен, вроде как, научился управляться с матерью – и теперь ей уже не надо было появляться дома так часто. Она гуляла со златокрылом до поздней ночи, вставала раньше утром, чтобы просто с ним пообщаться, возила в комнаты-антигравы чаще обычного. С работы мчалась сразу домой, чтобы он меньше оставался один – благо, Зоя в отпуске нашла себе ухажёра и теперь таскала по ночным клубам его.

К концу месяца Пряник слегка ожил. И Дора уже понадеялась, что его апатия была лишь временным досадным недоразумением.

Повод для беспокойства вернулся в последний январский день, когда Зоя отвела её в сторону после работы и попросила:

– Слушай. Ты не могла бы на мою Нереиду взглянуть? Какая-то она совсем вялая в последнее время. Вожусь я с ней не меньше, чем обычно. Наоборот, сейчас даже чаще дома бываю. Ялик мой домоседом оказался, ему бы больше на кровати под пледом перед киношкой посидеть, а не на танцполе… В общем, мы с ней гуляем каждый вечер, кормим, и всё такое, но она словно бы интерес ко всему теряет. А куратору пока звонить боюсь. Вдруг отберут или отштрафуют? Или ещё чего-то…

– Лучше бы, конечно, позвонила. Но я готова с ней встретиться, – улыбнулась Дора.

Но пока она дошла до подруги, не раз убедилась, что со златокрылами всё же творится неладное.

Да, Пряника она более или менее взбодрила, но все приятели по прогулочной площадке, которую она для себя недавно открыла, жаловались, что экзотичного питомца из любимого угла не вытащишь. Даже комнаты-антигравы их не радовали. Даже самочку никто не просил.

– Может, они – как медведи? – предположила Зоя, когда одним февральским вечером Дора наконец зашла взглянуть на златокрылку. – Спят зимой? – и кивнула на полусонную Нереиду.

Златокрылка ответила затуманенным взглядом.

– Ни разу не слышала о таком, – покачала головой Дора. – Мне кажется, это – ненормально. И это меня пугает.

– Ну, они же до конца не изучены… Может, раз в несколько лет и притворяются медведями… А может она меня к Ялику ревнует? Вскоре после его появления это и началось…

– А Пряник к кому ревнует? Я ему всё свободное время стараюсь уделять, а он всё равно хандрит. Хоть и не так сильно. И все с нашей площадки о том же говорят. Кураторы только руками разводят. Не сталкивались раньше с подобным.

– М-да, странно, – Зоя взъерошила пепельные волосы. – А может, прав тот кругломордый с ТиВи? Может, им не место на Земле? И от их присутствия всем только хуже – в том числе, и им самим?

– Это какой ещё кругломордый? Филип Огаров, что ли? – Дора нервно рассмеялась. – Не уж, поверь мне, этот ни в чём не прав! Я даже не слушаю бред, который он несёт. Если вижу его рожу на экране, сразу канал переключаю.

– Ну ладно, зато помощник у него симпатичный. Молоденький, милашка такой…

Дора метнула в подругу гневный взгляд. Она не опозналась: каким-то образом её воздыхатель – юный алкоголик Артемий – умудрился прибиться к Филипу. И теперь, как и покровитель, нёс с экрана всякую чушь, да ещё и её приплетал. Хорошо хоть имени не называл.

– Ладно, ладно, не горячись, – сдала позиции Зоя. – Подождём весны. Наверняка, они весной взбодрятся. Вся же природа просыпается. Хочешь коктейль?

Дора улыбнулась и кивнула.

Но на душе словно тучи сгустились.

Январь, 42 год н.к.э., Артемий

Сбылась мечта!

Он переехал на вторую полосу! В последнюю неделю января свершилось то, о чём он мечтал всю жизнь. Он живёт в нормальном мире. Какая же красота вокруг! Все одеты красиво, у самого куча рубашек со штанами – разноцветных и прочных, хата нормальная – большая, есть, где развернуться. На улицах – беседки с подогревами, бот-чистильщики везде. Идёшь, и человеком себя чувствуешь. Если надо переговорить с кем-то – не мёрзнешь, как идиот.

Ему говорили: понадобится время, чтобы привыкнуть к новым условиям… К чему тут привыкать? Вот к третьей полосе он никак привыкнуть не мог, хотя и жил на ней с рождения. А к хорошему привыкнуть – это он мигом. Несколько дней на второй полосе, а ощущение – будто домой вернулся.

Но главное, здесь к нему возвратился вкус к жизни. А то ведь – услужил папашка… Артемий взгрустнул, вспоминая…

Первые три дня жизни со златокрылкой прошли без особых изменений. А потом начался кошмар. Артемий проснулся, словно после тяжёлого бодуна, хотя накануне и капли не выпил. И нет, ни в одном похмельном бреду ему не было так… пусто и противно на душе, словно кто-то разом высосал из него все чувства. Всё хорошее, что было в его жизни. Да и плохое – тоже. И не осталось ничего, кроме чёрной дыры в груди.

Артемий едва добежал до унитаза – его стошнило.

– Наверное, съел что-то не то, – пробормотал он в пустоту.

Но к вечеру лучше не стало. И к следующему утру – тоже. И к следующему…

Первые пару дней он не связывал своё состояние с папиным подарком. Гулял с Фео, кормил, пытался с ней общаться. Даже просил помочь – избавить от гнетущей пустоты. А она только смотрела, прищурившись. Высокомерно как-то смотрела, с презрением. Или казалось?

На вторую неделю совместной жизни с Фео неладное заподозрил не только Артемий, но и его друзья. Он не приходил на вечерние посиделки с гитарой и пивом, не отвечал на заигрывания девчонок, в универе уже неделю сидел отдельно ото всех мрачный и нелюдимый, а после занятия стремглав мчал в свою общажную комнату и запирался там.

И взгляд златокрылки становился всё высокомерней и презрительней.

Похоже, дело именно в ней. Артемий уже и не сомневался. И что делать? Позвонить отцу? Обидится, решит, что сын всё выдумывает, лишь бы от подарка отказаться…

Позвонить куратору? Да, пожалуй. Отец говорил: чуть что не так, звони. И контакты оставил. Знать бы, куда они потом делись… Артемий вяло ковырялся в слимфоне.

– Я же должен был записать… Так, буква «К»… Никакого куратора. А звали его как? Не помню… Буква «З», буква «Ф» – ничего. Может, я и не записывал ничего пока? Отец в какой-то мессенджер скинул контакты, поищем… «Отец»… Что здесь у нас?..

В нос ударило вонью, и вместо переписки с отцом на экран слимфона выскочила тупая улыбающаяся рожа и сообщила, что «теперь у вас есть возможность смотреть шоу «Тортом в рыло», которое раньше было доступно только высшим полосам!»

– Вонючая реклама! – скривился Артемий и уже готов был отключить ролик, как что-то привлекло его внимание.

На экране пучил глаза круглолицый мужчина с серой родинкой на щеке и торчащими волосами, доказывая, что все вокруг ошибаются насчёт – Артемий ушам не поверил – златокрылов.

– От них – на душе пустота. Дыра чёрная, я это сам пережил! А если вы этого не замечаете, значит, златокрыл ещё не добрался до вашей души!

Мужчина исчез, появилась всё та же улыбающаяся рожа.

– Кто за то, чтобы окунуть Филипа Огарова в торт? Голосуйте…

Ролик оборвался, а Артемий ещё долго сидел, глядя в никуда.

Он такой не один. Он – не ненормальный, ему ничего не кажется. Златокрылка, действительно, лишила его души. Выжгла её, оставив чёрную дыру, и продолжает выжигать. А чему он, собственно, удивляется? Разве много он златокрылов видел? Только Дориного и отцовского. И если говорить о Доре – разве не стала она чужой и отстранённой, после того, как у неё эта пакость появилась? Разве не отгородилась от него, как он сам сейчас отгораживается от друзей?

Но если всё так плохо, почему об этом молчат?

Артемий вышел из мессенджера и набрал в поисковике имя Филипа Огарова. Многие ссылки были заблокированы на третьей полосе, но кое-какие статьи всё же открылись. Если им верить, то большинство людей считало Филипа Огарова чудаком и фриком. Однако имелись у него и сторонники и даже небольшое официальное сообщество.

Артемию резко перехотелось звонить куратору.

Чем тот поможет? Если бы кураторы что-то могли сделать, людей вроде Филипа не считали бы сумасшедшими. А так – они либо скрывают правду, либо сами её не знают. Если с кем и имело смысл связаться, то как раз с самим Филипом.

Артемий ещё раз прошерстил Сеть, просмотрел кучку рекламных роликов тупых шоу, прежде чем, наконец, узнал мэйл Филипа Огарова.

Но как ему написать? Эжен говорит, что вся переписка между полосами проверяется Аколитус и людьми. Вдруг письмо «фрику» Филипу забракуют? И самого Артемия сочтут ещё одним фриком? С другой стороны, Эжен хвастался, что в его письма уже почти и не сует нос никто, поскольку он часто переписывался с сестрой, и его сочли благополучным. Раньше его послания на вторую полосу помечались красным кружочком, а теперь – жёлтой галочкой. Ещё немножко – и заслужит зелёный смайлик.

Что если попросить друга отправить один дополнительный файл?

Ещё неделя ушла на то, чтобы всё тщательно продумать, сочинить письмо и уговорить друга на небольшую авантюру. Разумеется, об Огарове и златокрыле Артемий ничего не сказал. Сказал, что вывел новый сорт орхидеи – не соврал, между прочим! – хочет рассказать о ней садоводам второй полосы, но боится, что письмо от непроверенного третьеполосника затеряется. То ли дело, если оно придёт от адресата с жёлтой галочкой!

Эжен немного поупирался, но потом решил, что в орхидеях ничего опасного и незаконного нет, и отправил письмо.

Фотография орхидеи прилагалась.

В самом письме пространного говорилось об Артемии, его оранжерее, орхидеях и – только в конце – о златокрылке, которая ведёт себя несколько необычно.

– Это для убедительности, что я не только растениями увлекаюсь, и вообще, человек надёжный, – объяснил он Эжену, глупо хихикая.

«Хоть бы Филип правильно понял послание», – подумал он про себя.

А спустя ещё неделю получил приглашение на вторую полосу.

Филип открыл ему глаза!

Впрочем, о многом он уже и сам догадывался, но не умел оформить смутные догадки во что-то конкретное. Филип же так красиво разложил всё по полочкам, что Артемию оставалось только кивать, угукать и восхищаться.

Златокрылы питаются нашими душами. Мерзкие сиреневые миги их для того и закидывают с планеты на планету – во-первых, аппетиты тварючек огромны, и отдельно взятый мир их никак не удовлетворит. Во-вторых, так проще потом управлять этим миром, с пустыми оболочками вместо людей-то. Но для большинства закостенелых людей процесс поглощения души происходит незаметно, поэтому златокрылам долгое время удаётся притворяться хорошими. И только такие тонкие натуры, как они с Филипом, могут раскусить их сходу.

Однако просто раскусить мало. Надо донести правду до всех. Надо очистить землю от пакости. И при этом – не впасть в немилость у межпланетного сообщества раньше времени. Посему надо действовать осторожно. Для этого Филип и притворяется клоуном на ТиВи. Кто сочтёт клоуна опасным?

Артемий сосредоточенно кивал. Да, ради того, чтобы спасти людей, можно и дураком прикинуться.

Спасти людей. Спасти…

…отца.

Отец! Он же по уши погряз в этом непотребстве! У него уже и глюки пошли про какое-то «мы». Чем это объяснить, как не поглощением души? Его душу съели, вот он и ищет, к кому прилепиться, чтобы чёрную дыру в груди закрыть. А кто может быть ближе родного сына? При этом объяснений папа не слушает. Артемий не раз пытался донести до него идеи Филипа, но отец только унылые рожи корчил и головой качал… А потом и вовсе заржал:

– Это не тот ли Филип, который салон на границе с обочиной держит? Да и на самой обочине, вроде бы, тоже. Видал я его подопечных…

Причём здесь обочина с каким-то салоном? От отчаяния Артемий даже попытался выкрасть отцовского златокрыла. Самому-то, как от Фео отселился – Филип денег дал, чтобы отдельную квартиру снял, – так сразу легче стало. А как на вторую полосу переехал, так и вовсе отдал заразу Филипу. Он сказал, что найдёт ей достойное применение. Тогда и вовсе задышал полной грудью наконец.

Так вот. Хотел и бате наглядно показать, что без златокрылой твари легче станет. Думал, утащить втихаря, пока папаша работает. Так он каким-то боком почуял неладное, примчался из гаража своего. С тех пор вообще с Артемием не разговаривает. Даже трубку не берёт. И златокрыла везде за собой таскает.

В зеркало бы на себя посмотрел, дурак старый. Осунулся весь за последнее время, глаза тусклые. И в гараже дела неважно идут. Последнее, что Артемий слышал о нём, проблемы какие-то возникли с новыми клиентами.

Артемий ему даже втихаря денег переводил, с анонимного счёта. Не бросать же дурака, родной ведь человек. Хотя и наплевал в душу…

Да и незнакомка эта медноволосая ясно дала понять, что нельзя им с отцом ссориться. Если честно, он мало, что помнил об их встрече – память о ней, как в тумане, но осталось чёткое ощущение, что нельзя ни в коем случае ссориться с отцом! Беда будет. Большая.

Артемий и не ссорился. Наоборот, помогает, как может. И будет помогать.

И пусть сейчас они не общаются – не бросит сын отца! Сын приложит все усилия, чтобы раскрыть людям глаза на инопланетную пакость. Перед Новым годом Артемий впервые появился с Филипом на ТиВи. Вроде, ничего особенного и не сказал, вообще едва не растерялся перед камерой, запинаться начал, слова забыл… Покраснел позорно! Но ничего, Филип остался доволен. Обещал устроить Артемию ускоренное переселение на вторую полосу.

И устроил!

Как оказалось, люди с высших полос тоже могут предлагать свои варианты переселенцев Аколитус. Филип и предложил. И пообещал патронаж над «новеньким». И ещё несколько верных людей подговорил предложить кандидатуру Артемия Системе всеобщего порядка и уюта. Акцент делали на успехах Артемия на поприще орхидей. Аколитус весьма поощряла развитие всяческой флоры и фауны…

В общем, месяца не прошло, как вот он – в новенькой квартирке, в новенькой одежде. Живёт новой жизнью. Спасает человечество! Пусть оно пока этого не понимает, но однажды обязательно поймёт. И признает его, как героя!

Артемий впервые за всю свою жизнь был по-настоящему счастлив.

Вот только ночами почему-то всё чаще снился отец. А ещё иногда – Фео. Они смотрели на него с грустью, но вместе с тем – с теплом и любовью, и было в этих снах по-настоящему светло. А когда просыпался, словно камень на грудь наваливался.

Но уже через пару минут Артемий стряхивал с себя и сон, и камень…

«Истина в глазах златокрыла»

Эдуард, февраль 42 год н.к.э., конец пути

«Что-то происходит с миром. Со мной. С златокрылами.

Я не смог спасти Терезия. Вчера он просто заснул и не проснулся. До этого долго ходил вялый, смотрел с такой тоской, что сердце разрывалось.

Куратор ничем не помог. Сказал только, что сейчас – это частая проблема, и они ищут решение. Аколитус – и та подвисает от бесконечных запросов по теме.

Терезий заснул. Но мне кажется, что заснул я сам. А потом проснулся в чужом теле – в теле удивительного золотокрылого существа, и теперь смотрю на мир его глазами.

Про свою Красотку я даже думать боюсь. Да, именно «про свою». Нельзя было отдавать её сыну, теперь я понимаю это очень чётко. Почему же не понял тогда?

Сын.

Моя боль. Моя беда. Моя самая большая утрата.

Где я ошибся? В миг, когда решил подарить ему златокрыла? Или ещё раньше?

Я не перестал его чувствовать. Но всё, что приходит от нашего «мы» – это боль, злость, разочарования, обиды, гнев. И какая-то странная одержимость. Он весь – одна сплошная туча. Чёрная, огромная, давящая… Я пытался блокировать наше «мы», отгородиться от него, но становилось только хуже. Пусто. Да и подключаясь, я хотя бы знаю, что он ещё жив…

Я пытался посылать ему хоть каплю собственных тёплых чувств, но с каждым днём мне становилось всё тяжелее пробуждать их в себе.

Мне кажется, я отравил златокрыла. Отравил вот этой болью, гневом, обидой и одержимостью, которые ежесекундно приходили ко мне от сына. А от меня – к Терезию.

Ни Терезу не уберёг, ни его…

Милый, прекрасный друг. Я сидел на полу в своей спальне и гладил златокрыла по жестким чешуйкам. Я так и не смог его похоронить. И не знаю, смогу ли.

Я никогда больше не посмотрю в карий бархат его глаз, но зато – я смотрю на мир его глазами. Пусть даже и смотреть осталось недолго. Я чувствую тупую боль в груди. Но я знаю, что она уж точно станет последней. Я чувствую, как закрываются глаза в приятной сонливости. И знаю, что в этом сне уж точно не будет грозовых удушающих туч.

Но пока ещё не сомкнулись веки, я смотрю на мир его глазами. Я глажу его по жёстким чешуйкам, по сухому носу, по прекрасным крыльям.

Мне не страшно.

Я просто закрою глаза…»

Глава седьмая

Где-то вне времени, Я-Медь

Зарина приходит в себя за барной стойкой. Медноволосая спутница-двойник протягивает ей чашку кофе и пирожное с кремом.

– Да, это сейчас не помешает, – бормочет Зарина, массируя виски. Дико болит голова.

Я-Медь глядит в глаза.

– Ты видела? – спрашивает она.

– Ещё бы не видеть, – хмыкает Зарина. За последние пару часов некто Эдуард Орлов стал ей едва ли не ближе родного брата. – Знать бы, что всё это значит.

– Пойдём, – говорит Я-Медь, касаясь висков Зарины.

И боль отступает. Они вновь у прозрачных лент.

И Я-Медь открывает окно, а за ним – круглое лицо, будто на весь экран, и в лицо это летит торт. От взрыва хохота закладывает уши.

– Златокрылы – зло! – хрюкает из-под крема.

– И не надоело тебе в тортах купаться? – хохочут в ответ. – А ещё в правительство захотел! Как тебе такой рейтинг?

Летит ещё один торт, но на этот раз мимо.

Пухлая рука стирает жирный крем, вновь становится видно круглое лицо, оно пышет обидой и злобой. Волосы цвета пыльного асфальта торчат во все стороны. В глазах – боль и разочарование, но не из-за торта. К ним круглолицему не привыкать. Видно – чувствуется – грызёт его нечто другое, некий большой провал, случившийся совсем недавно.

– Я знаю его, – Зарина вся подбирается, как пантера перед прыжком. – Это Филип Огаров. Это…

– Смотри.

Новое окно, новая картинка.

Вновь перед ними Филип, но не слышно смеха и не видно тортов. Зато отчётливо показана статистика гонки сообществ. И на первом месте – Филипов «Чисто-людь». Сам Филип в блестящем черном с золотом костюме принимает поздравления. И во взгляде его больше нет боли. Кажется, там вообще ничего нет – только пустота, несмотря на минуту триумфа.

– Это… Что это? – Зарина трясёт головой. – Выборы в мировой парламент должны были состояться через неделю после конференции… После того, как мы… Но такого, – она тычет пальцем в картинку, – быть не может! Он же шут! Над ним же все ржали только. Он же нёс один бред, кто вообще за него голосовал?..

Она осекается. Отчётливо вспоминает, как «шут» стоял над ней, прикованной к кровати, с кнутом в руке.

– Это всё бред. Я в каком-то бреду. Что-то случилось в лифте, когда мы поднимались на конференцию, и с тех пор я в бреду.

Она пятится. Вертит головой в поисках выхода – хотя бы из этого сна. Гандз, разбуди меня! Что случилось с системой умного сна? Она заглючила? Вся Аколитус заглючила? Если верить стражам порядка, утащившим её в тюрьму, в этом мире вообще больше нет Аколитус. Вспомнился Захаров в их номере. Он что-то говорил, смешно растягивая буквы. «Спя-я-я-я-щи-и-и-и-и-й-й-й А-а-а-а-к-к-к-к-о-о-о-о…» Аколитус спит? А что вместо неё?

Зарина испуганно смотрит на Я-Медь.

Я-Медь берёт её за руку – мягко, но твёрдо.

– Смотри.

В новом окне – многие вне закона.

Вереницы стариков идут связанными по улицам, чтобы отправиться туда, откуда возврата нет. Молодые – получше приспособились к новым правилам, к жизни без души. Большей частью. Их строптивые товарищи осели в салонах О’Фила.

Но и кому-то из пожилых повезло.

Перед нею – женщина по имени Неонила Морская, мать главы мирового правительства, известная любовью к златокрылам и лояльностью к нижним полосам. И сейчас – готовая к добровольной ссылке. Статная, благородная. Чёрные волосы, чёрные глаза. Не выглядит на свои… Сколько ей там? Шестьдесят?

И рядом – сам правитель. Стоит на трибуне с виноватым видом, бормочет о милосердии. Мол, не всех нарушителей отправят в расход, кому-то дадут возможность обдумать своё поведение и раскаяться. Пожить за куполом, за пределами приличных полос, в отдельном «Заповеднике», вроде древних деревень – всё ж не на обочине и не в салоне.

– Жалеет мать правитель, – шепчутся в толпе. – Для того и придумал «Заповедник».

А другие отвечают, что сама Аколитус порекомендовала проект «Заповедник». Перед тем, как заснуть.

И ухмыляется чуть в стороне лидер главного сообщества на Земле Филип Огаров.

Июль 41 года н.к.э., доктор Гандз

Она сидела на груде серо-зелёных булыжников на краю городского парка и рыдала.

Когда-то здесь наверняка был фонтан, – подумал Гандз. А теперь – одни развалины. И рыдающая барышня.

Вообще-то, Гандз не ожидал здесь кого-то встретить в такую рань. Думал, побродить по утреннему парку, пока ещё нет людей и солнца, подумать, посозерцать природу. И вдруг – находка.

Слёзы текли в три ручья, словно, и вправду, фонтан прорвало. И хлыщет из него неуправляемый поток, но… Гандз застыл. Вгляделся во что-то невидимое перед собой. Может, и неуправляемый этот поток, но чистый и прозрачный. Не каждый день встретишь такой. И, чтобы ни задумала рыдающая леди, оно ей не по плечу. Гандз осторожно подошёл к девушке. Наклонился к пушистым рыжим волосам.

– Могу ли я чем-то помочь юной леди?

– У-у-у-и-и-и… – раздалось из-под волос.

– Простите. Не очень понял, – Гандз присел рядом, на большой треугольный камень.

Девушка подняла голову и вытерла слёзы. Совсем юная, ещё и двадцати нет, похоже.

– Я жду автобус, – прошептала она. – На обочину.

– Простите, но что же столь прекрасное и воздушное создание будет делать в столь неприятном месте?

Девушка часто-часто заморгала, готовясь разрыдаться снова, но потом вдруг резко вскочила, отталкивая от себя Гандза.

– Вы все такие умные, да? Только и умеете, что лезть со своей жалостью или упрекать. А что мне ещё делать прикажете!

– Позвольте, но я не собирался ни жалеть вас, ни, тем более, упрекать. Вообще-то, я спросил, не могу ли помочь?

– Мне уже не поможешь, – опустила она голову. Вспышка гнева прошла.

– Позвольте, я хотя бы угощу вас завтраком. Держу пари, вы собрались в путешествие натощак.

– Автобус. Придёт с минуты на минуту, – она кивнула на небольшой рюкзак у булыжников.

Да уж, многое туда, небось, поместилось. Сменные трусы и зубная щётка…

– Разве это последний автобус? Уверен, завтра будет другой. А может, даже и сегодня. Вы ничего не потеряете, если уделите мне немного времени. Вдруг мы вместе всё-таки что-то придумаем? А нет, значит, сядете на свой автобус.

Рыжеволосая задумалась. В утренней дымке прорезался свет фар. К ним по узкой парковой дороге приближалось что-то большое, серое и тарахтящее.

– Это – не последний автобус, – Гандз протянул девушке руку.

Она ещё раз обернулась на фары и едва заметно кивнула.

Он увёл её в некое подобие ресторана на окраине парка. Во всяком случае, из всех встречавшихся ему здесь забегаловок эта была самой приличной. Даже еда натуральная попадалась.

Гандз заказал себе кофе с печеньем, а девушке – омлет из натурального яйца, травяной чай и шоколадную пироженку.

– Вообще-то, – тихо сказала она, ковыряя омлет вилкой, – следующий автобус только через неделю. Рейс до обочины не слишком популярен.

– Но для чего же вам понадобилось туда ехать? Стирать собственную личность?

– У меня её и так уже считай нет. Никого здесь не осталось. Мои родители и брат работали на заводе на нулёвке, в их цеху случилась авария и… – она больше не плакала, говорила глухо и бесцветно, а потом и вовсе надолго замолчала. Прожевала омлет. Отпила чай. Продолжила. – Сказали, что авария произошла по их же вине, а потому родственникам не полагается никаких компенсаций, – она криво усмехнулась. – Ещё и с меня штрафы списали. У меня нет работы, нет образования. Я собиралась поступать, но теперь все деньги ушли на похороны. Мне даже за жильё нечем платить. Всё равно так или иначе вышлют на обочину, чего ждать?

– Но не всякая же работа требует образования.

– В салоны на четвёртый участок пойти? Нет уж, не хочу. Лучше уж стирание с забвением. И быстрая смерть от токсичных отходов.

– Помилуй, почему же в салоны? Ты можешь устроиться хотя бы официанткой. Временно. Найти более дешёвое жильё. Зачем же сразу – на обочину? И к слову о салонах… Их и на обочине хватает в избытке. И красивых девушек обычно загоняют именно туда, а не на отходы. Вот только там они совсем бесправные. Со стёртой-то личностью. Впрочем, говорят, их даже стирают не до конца. Чувства вроде стыда, там, всякие оставляют. Чтобы развлекаться было интереснее. Живые игрушки для извращенцев, которых даже на четвёртые участки не пускают.

– Я… – девушка смотрела на него большими круглыми глазами. – Я себя изуродую. Я…

– Да послушай же ты!

– Нет, это вы послушайте! Кому нужны официантки?! Всё автоматизировано. Работает, конечно, криво, но владельцам кафе проще найти на свалке бот-гарсона и чинить его до бесконечности, чем платить живой официантке! Думаете, я не пыталась?

– Когда погибли твои родные?

– Месяц и одну неделю назад.

– И ты так быстро сдалась? Завернулась в простыню и поползла к отходам? Посмотри, даже в этом кафе нас обслужил живой официант. Пусть даже за барной стойкой – бот-бармен.

– Вот именно. Один официант у них уже есть, а второй не нужен. Я узнавала. У меня нет времени. У меня не осталось денег. Сама я не смогу, а на отходах… – она вдруг скривилась и тряхнула головой.

Видимо, вспомнила об извращенцах.

– Давай так, – сказал Гандз. – Я выдам тебе кредит. Хватит на пару месяцев. И подскажу, куда подать заявку на получение работы. Если где-то появится свободное место официантки, с тобой свяжутся в числе первых.

Гандз потянулся к личной карте.

– Я… Я не могу. Я вас даже не знаю.

На лице так и читалось: вдруг ты очередной извращенец?

– Прошу прощения, забыл представиться! Как же я мог? Вот, что делают с сильными мужчинами женские слёзы. Юрий Гандз, – он протянул девушке руку. – А вас как зовут?

– М… Мари, – выдавила она.

– Отлично, Мари. Теперь, когда мы знакомы, ты примешь от меня помощь в кредит?

– Но… Вы же совершенно меня не знаете. Вдруг я просто исчезну с вашими кредитами?

– Мы сию же минуту заполним с тобой анкету и отправим запрос на работу. Ты укажешь меня в качестве поручителя. И, когда тебе предложат рабочее место, я буду об этом знать. Когда ты устроишься на работу, я буду об этом знать. А если не устроишься, – Гандз развёл руками, вскинул брови и «страшно» выпучил глаза, – найду тебя на обочине и там уж сниму свою плату сполна!

Мари не выдержала и рассмеялась.

– Но, – Гандз откинулся на спинку стула, – уверен, до этого не дойдёт. Иначе, ты бы уже сегодня тряслась в своём жутком автобусе.

Мари смерила его долгим взглядом.

– Почему вы мне помогаете? То есть… Мало ли на свете плачущих девушек. Мало ли их уезжает на обочину. Вы же не всем на выручку бросаетесь? Или всем? Но тогда бы у вас уже и кредитов не осталось…

– Не всем, конечно. Хотя и хотелось бы, но… – Гандз задумался.

Как объяснить ей про фонтаны? Как показать мир глазами удивительного золотокрылого существа?

Он вздохнул.

– Считай, что я вижу чуть больше других. Я старше и опытнее, и умею сложить два и два. Ты и пары часов не выдержишь на обочине. Ты получишь не быструю смерть от отходов, а долгие дни бесконечного ада. И дороги назад не будет. Стёртые не возвращаются. Полустёртые, впрочем, тоже – но им там в разы тяжелее. А главное, здесь у тебя ещё есть перспективы. Это я тоже вижу.

– Значит, если бы я выглядела более матёрой и менее перспективной, вы бы прошли мимо?

– Анкету заполнять будешь? – Гандз включил эйртоп и изогнул бровь, изображая нетерпение.

Мари кивнула.

И взялась за дело.

Март 42 года н.к.э., Филип

Он решил бороться с врагом его же оружием.

Первым делом взял желторотого щенка под своё крыло, присвоив тому собственный код. Потом, под этим соусом, занялся вопросом переселения Артемия на вторую полосу. Чем он хуже Гандза? Тот пиарится на третьеполоснице – поклоннице златокрылов, а он взял в оборот третьеполосника – противника чудовищ. Простите – любителя орхидей!

Когда он только получил письмо от щенка с глупостями об орхидеях и ещё какой-то траве, то подумал, что его разыгрывают. Но всё же что-то сподвигло его перечитать письмо ещё раз. И ещё раз. И с каждым разом всё яснее становилось, что значение имеют лишь последние строчки. Где говорится о странно ведущем себя златокрыле.

Филип решил встретиться с юнцом. В крайнем случае, если тот окажется шутником, вышвырнет щенка на обочину отходы убирать. Света белого невзвидит, уж точно не до шуток станет…

Но нет, щен оказался вполне себе вменяемым, понятливым и управляемым. Филипа слушал с открытым ртом, когда узнал, что на ТиВи попадёт и покровительство получит, чуть ли не пятки лизал. Был бы бабой, вообще бы цены ему не было!

И случилось невероятное.

К Артемию начали прислушиваться. Говорил он, вроде бы, ровно о том же, о чём и Филип, но если над Огаровым смеялись, то несчастного третьеполосника, пострадавшего от коварства инопланетных чудовищ, приняли благосклонно. И ему поверили! Не в первую же минуту, разумеется. Постепенно, шаг за шагом – с каждым его появлением на ТиВи верили всё больше.

Артемий рассказывал, как златокрыл разлучил его сначала с любимой девушкой, потом – испортил отношения с отцом. Инопланетный захватчик загнал отца в долговую яму, – здесь щенок с гордостью демонстрировал чеки анонимных кредито-переводов. Мол, помогаю бате, несмотря на то, что крылатая тварь настроила отца против сына. И наконец Артемий красочно живописал, как сам страдал от губительного влияния златокрыла. Как не решался выступить против чудовища – батин подарок, всё-таки.

Удалось найти и опросить нескольких студиозов – одногруппников Артемия, – и те подтвердили, что получив златокрыла, их приятель стал словно сам не свой.

При этом щен умел прямо-таки умильно краснеть и запинаться перед камерой – так что, в итоге в его искренности сомнений не оставалось. Даже у закоренелых скептиков.

Юные барышни рыдали, слушая его истории. Вслед за ними зарыдали и не юные. А потом и все остальные подтянулись…

Поклонницы выстраивались в очередь, чтобы только взглянуть на Артемия вживую, заваливали его ящик письмами и фотками собственных трусов, и фотками без трусов – тоже. Филип не удержался и сам однажды засадил юнцу. Не баба, конечно, но сойдёт. Всё лучше, чем Пятьеног.

Как он взвыл тогда!

Но ничего, стерпел, хоть и побагровел сильнее обычного. И после этого подобострастия в щенке поубавилось. Стал смотреть чуть ли не с вызовом, перечить то и дело благодетелю. О собственном достоинстве вдруг вспомнило ничтожество третьеполосное.

Впрочем, Филипа всё это только раззадорило. Продолжи Артемий лизать ему пятки и заглядывать в глаза, он бы и не посмотрел на него больше. Всё-таки он по бабам всегда был… Но строптивость его заводила… Придётся щенку потерпеть и повыть ночами немножко. Кто его из грязи вытащил? Вот, пусть не зазнаётся и знает своё место.

Щенок немного побрыкался, пытался угрожать даже, бестолочь. Потом присмирел. Стал больше напоминать верного, хоть и не сильно дружелюбного пса, чем восторженного обожающего хозяина щена.

В итоге Филип даже разрешил ему пользоваться девками-поклонницами. Правда, ни одна барышня больше, чем на одну ночь к кумиру не допускалась. Да и той приходилось проходить «тщательное собеседование» у Филипа.

Артемий долго глазами лупал, пытался понять, что за собеседование такое? Щен – он и есть щен.

Неужто думал, что Филип будет обходиться одной лишь щеновой задницей, пока сам юнец вкушает плоды славы, развлекаясь с сочными красотками? Разумеется, все эти красотки должны сначала удовлетворить Филипа. А потом уже можно и к Артемию.

А не нравятся условия Филипа, значит – не жаждешь по-настоящему и Артемия. Значит, пошла вон, дура. Самые борзые и крикливые и вовсе незаметненько перекочевали в Филипов салон для извращенцев на обочине. Пусть теперь там выступают с громкими заявлениями: «Мол, отомщу, разоблачу…»

Попутно Филип с удовольствием наблюдал, как Артемий отыгрывается за собственное унижение на угодивших в его постель влюблённых дурёхах. Что ж, из щенка всё же может вырасти вполне достойный пёс.

Филип даже попытался пристратить подопечного к ещё одной своей любимой забаве – боям псов-биомехов. Внешне эти красавцы напоминали доберманов, только были больше, зубастей, свирепей. С живыми доберманами Филип одно время тоже развлекался, но слишком уж часто они выходили из строя, слишком уж хлопотно их лечить в случае чего. Гораздо проще починить биомеха. Для пущего эффекта специально для Артемия он устроил бой биомехов с какой-то инопланетной крокозяброй с рогами и колючками. Крокозябру разорвали на кусочки, а Артемия стошнило прямо на трибунах.

Щен несчастный.

Ладно, пусть пока с девахами развлекается.

Тем более что нашлись девахи, способные не только на постельные утехи. Ошалев от счастья прикоснуться к кумиру, они стали тоже мелькать на ТиВи – говорить нужные речи, рыдать перед камерой, убедительно хлопать искусственными ресницами и пучить коровьи глаза.

В общем, к марту сторонников у Филипа и его команды прибавилось настолько, что он смог поднять вопрос об уместности златокрылов на Земле на общепланетном уровне.

Особую конференцию назначили на первое апреля. За неделю до выборов в общепланетный парламент. И рейтинги сообщества Филипа, если верить Аколитус, весьма подросли за последнее время. Хотя паскудная Система с какого-то перепуга и не рекомендует им расти дальше.

Ничего-ничего, после конференции они должны в разы вырасти. Или – рухнуть…

Март-апрель 42 года н.к.э., Дора

Весны дождались, но лучше не стало.

С каждым днём ей всё тяжелее было тормошить Пряника. Обычно жизнерадостный златокрыл, источник силы и вдохновения, теперь казался выжатым лимоном.

Она пыталась прочесть его чувства, и видела только точку, граничащую с пустотой.

Превозмогая отвращение, Дора всё же заставила себя посмотреть несколько шоу с участием Филипа. И волосы у неё стали дыбом. Она впервые пожалела, что переключала каналы. Может, пойми она раньше, куда всё идёт, успела бы… А что она могла успеть?

Филип, может и клоун, но клоун влиятельный и богатый. У него есть собственный бизнес, в том числе, и не слишком легальный, вроде как… Есть официальное сообщество. А она – просто везучая третьеполосница. Что она может ему противопоставить? Хорошо хоть доктор Гандз так вовремя появился тогда в ресторане и с какого-то перепуга решил взять её под свою опеку. Выдал личный код защиты. И на вторую полосу тоже он её порекомендовал Аколитус, как выяснилось. Хотя Валико к тому времени уже и сам её заметил и сам был готов «рэкомендаций писать».

А ещё у неё есть контакты Гандза – на экстренный случай.

Может, позвонить? Но что она скажет? Сообщит, что сумасшедший клоун с ТиВи задумал погубить всех златокрылов? И над ним уже не смеются, а слушают, открыв рот. И на каждом новом шоу появляется всё больше и больше его сторонников, а некоторые уже призывают «использовать против инопланетных захватчиков радикальные меры». Вроде биты. Или асфальтного катка…

Но Гандз наверняка тоже смотрит ТиВи и всё видит… И он, вроде как, должен участвовать в конференции первого апреля.

Да и на саму конференцию Дора сейчас взглянула другими глазами. Она, разумеется, слышала, что будут в очередной раз обсуждать чего-то на тему златокрылов. Но решила, что как обычно подсчитают, сколько людей завело чешуйчатых экзотов, сколько вошло в контакт, сколько отказалось, у скольких отобрали… Но теперь становилось отчётливо ясно, что речь не о банальном подведении итогов. Речь о том, оставлять ли златокрылов на Земле или нет. А если избавляться от них, то как именно?

На тупых Филиповых шоу не раз говорилось, что добровольно отказаться от златокрылов, а уж тем более – навредить им, значит – испортить отношения с цивилизацией мигов. И не только с ними. Все развитые миры станут косо смотреть. Земле тогда никаких бонусов от межпланетного сообщества не светит. Вот если бы инопланетные зверушки сами куда-то исчезли… Если бы на сто процентов доказать этим высокоразвитым, что не земляне не в силах ужиться с их «даром», а сами златокрылы вредят землянам. Но, к огромному сожалению Филипа, таких как он всё ещё слишком мало.

Хотя Доре казалось, что напротив – уже слишком много. Вчера стая агрессивных подростков попыталась закидать камнями их прогулочную площадку. Помогла только дубинка в руках у предусмотрительного товарища по прогулкам – высокого и крупного мужчины. Смельчаки от его рыка выронили камни и испарились.

Сегодня она посмотрела в глаза Прянику и впервые за долгое время увидела что-то, кроме опустошающей тоски. Страх. И… просьбу? Надежду?

Она звонить не стала Гандзу. Но решила проверить, насколько влиятелен его код…

В космопорт, стоящий в широкой степи на нулёвке, она прибыла рано утром, заранее договорившись о выходном на работе. Прилетела на собственном флае, купленном недавно у Зои за полцены – Ялик подарил ей новый. Предварительно Дора внимательно изучила расписание кораблей, а также биографию и фотографии капитанов.

Её внимание привлекли трое. Все они родились за пределами Земли, все улетали с долгосрочной миссией на личных кораблях.

Она предъявила код Гандза симпатичной служащей космопорта, сказав, что ей необходимо лично переговорить с капитанами трёх кораблей. И её, после секундной проверки кода, отвезли на мини-флае с бот-водителем на посадочную станцию.

Дора осмотрелась.

Стартовые столы, стоящие на огромном расстоянии друг от друга. Ракеты с челноками на них. Галереи с подъемниками. И выжженная земля между ними.

Эжен мечтал очутиться здесь когда-нибудь. Что ж, теперь она хотя бы сможет рассказать, как выглядит космопорт.

А пока – надо отыскать капитанов. Она включила электронную карту космопорта, встроенную в мини-флай, и построила маршрут к стартовому столу.

Первый капитан ей не понравился сразу. Молодой долговязый мужчина с блеклым взглядом слишком уж легко согласился на её просьбу, даже не выслушав, в чём та заключается. Слишком уж выверенной была улыбка. И слишком уж глаза бегали. Дора даже оглянулась пару раз – проверить, что он так старательно высматривает за её спиной со всех сторон сразу.

Второй – кроткого и даже испуганного вида мужчина лет сорока – затащил её в челнок и сказал, что сделает для неё, что угодно и без всяких кодов, если она выделит ему тысяч эдак пятьдесят кредитов на модернизацию корабля. А лучше – сто! Что ей трудно, что ли, у благодетеля своего попросить?

К третьему Дора подлетала уже безо всякой надежды.

Его корабль был меньше, чем у предыдущих капитанов. И выглядел иначе – напоминал не блестящую ёлочную игрушку, а скорее ствол сосны, крепкой и надёжной. Да и сам капитан был старше и ниже ростом тех двоих – коренастый и мускулистый, из-под кустистых чёрных бровей смотрели сурово тёмные глаза. И руки – сразу видно, что сильные, правильные руки.

Отбывал он на Ганимед.

Доре вдруг остро захотелось, чтобы именно с ним всё получилось. Она глубоко вздохнула.

– Здравствуйте, капитан Авдеев. Код семьсот семь, – как можно увереннее сказала она. – Мне нужно, чтобы вы кое-что взяли на борт.

– Идите вы со своими кодами, – спокойно, но твёрдо ответил капитан. – Накодили уже по самое не хочу. Я улетаю домой, и дела мне нет до ваших кодов. И прочих причуд богатеев.

– Я не богатей! – выдохнула Дора. – Пожалуйста! Мне очень нужна помощь. И времени мало. Мне больше не к кому…

– Курррхххлы! – раздалось из большой сумки у неё на плече. И тут же наружу высунулась голова Пряника.

Нести его в специальной корзинке-переноске Дора не решилась, не хотела привлекать внимание. С сумкой – гораздо проще. Пока Пряник сидит тихо. Сидел…

Капитан задумчиво уставился на златокрыла. Перевёл взгляд на Дору.

– Что нужно сделать?

– Заберите его с собой. Увезите на свою планету и оставьте там. По крайней мере, пока… пока…

– Понимаю. Сам своих вывожу, – он кивнул на челнок. – И людей, и зверей.

Дора лихорадочно кивнула, заталкивая златокрыла назад в сумку.

– Здесь еда для него. Его любимые игрушки и подушка. И кредитов я вам перечислю немного, только скажите…

– Замолчи, глупая, – капитан открыл двери галереи, жестом пригласил в подъёмник. – Ты лучше скажи: сама улететь не хочешь? – спросил, когда они оказались в челноке. – Нехорошие дела здесь творятся, неизвестно, чем закончатся. У меня друг на следующей неделе улетает, дам контакты, если надо.

– Я не могу, – Дора покачала головой, – у меня мать больная. И брат с сестрой. Я их не брошу. И не уверена, что уговорю лететь со мной.

Капитан Авдеев хмыкнул.

– Ладно, выпускай зверя. Сумку себе оставь. Пусть все видят, что ты как пришла с ней, так и ушла.

Дора выложила «приданое», присела на корточки перед Пряником, обняла его и бросилась назад, в галерею, вниз по подъёмнику, на выжженную землю космопорта. Дрожащими руками достала сигарету. Капитан вышел следом.

– Здесь не курят.

– Знаю, – она мяла сигарету в пальцах. – Спасибо.

– Сберегу зверя, не волнуйся. А визитку всё же возьми. Скажешь: от Авдеева по личной просьбе, примут тебя на борт – хоть одну, хоть со всей семьёй.

Дора кивнула. Взяла кусочек пластика цвета глубокого неба.

К семье Дора приехала на следующее утро. У неё был выходной, но всё же решила не медлить – застать всю семью за завтраком. Застала. Но, как и ожидалось, улетать никто не захотел.

Вернее, мать веско заявила, что никуда она с родной планеты не денется. А если посмеют увозить насильно, будет орать на весь космопорт так, что их всех повяжут за похищение.

– На Земле родилась, на Земле и подохну. А до золотых тварючек мне и вовсе нет дела. Говорила тебе: не связывайся с ними! Не слушала мать…

Ну а Эжен с Анной, разумеется, оставить её не могли.

На обратном пути Доре вдруг остро захотелось зайти в «Утро-Булку». Там наверняка Мари хозяйничает вовсю. Интересно, есть ли у неё помощница? А как её златокрылка? Тоже живёт в кафешке, как и Пряник? О том, что подруга воспользовалась сертификатом и купила дочку Пряника, Дора знала. Получила уведомление. Но, к своему стыду, она так ни разу и не проведала бывшую напарницу.

Что ж, пора исправиться.

В «Утро-Булке» ничего не изменилось. По крайней мере, в старом зале. Всё так же торчал у двери бот-секьюр и ползал по залу бот-уборщик. Всё также пахло дешёвым кофе. И всё также утром было безлюдно. Из-за прилавка выглядывала рыжая шевелюра Мари, а на прилавке спала молодая златокрылка.

У Доры защемило в груди. Нахлынули воспоминания. Втройне накатила тоска по Прянику. Сколько всего у неё связано с этим кафе. И до златокрыла, и после. Была ли она здесь счастливее? Стала ли счастливее там?

– Дора! – Мари вылетала из-за прилавка.

– Мари, – Дора обняла бывшую напарницу, кусая губы, чтобы не разреветься.

– Как же я тебе рада! Откуда ты здесь? Кофе выпьешь? Латте?

– Лучше чаю. Любого на твой вкус.

– Хорошо, сейчас приготовлю. Травяной у нас замечательный. Садись, рассказывай, как ты. Ой, тебе же нельзя рассказывать! Ну, хоть что-то же можно?

Мари тарахтела без умолку, отправляя заказ на кухню, усаживая Дору за стол и сама располагаясь рядом.

– Сейчас как раз и клиентов нет, можно поговорить.

Дора провела ладонью по шершавой поверхности пластикового стола, выглянула в окно. Похоже, Мари продолжает ухаживать за фонтаном.

– Дора, ну скажи же что-нибудь! Неужели от блокираторов у вас совсем речь отнимается?

– Я… хорошо там устроилась. Но, и правда, далеко не обо всём могу говорить. Вот, семью сейчас навестила. Решила и к тебе зайти, – она заставила себя улыбнуться. – Как моя внучка?

– Золотинка? – Мари обернулась на прилавок и враз погрустнела. – Слушай, может, ты мне поможешь. Я не знаю, что с ней. Почти всё время спит, не играет, мало ест. А раньше такая весёлая была. Я благодаря ей мир совсем по-другому увидела. Таким… ярким, глубоким… А сейчас он словно бы опять… Даже не так – ещё больше потускнел, чем раньше.

Она перевела дух, посмотрела испуганно.

– Куратор ничего не может объяснить. По ТиВи говорят странное. Я боюсь, Дора. Боюсь её потерять. У меня нет никого, кроме неё. Странно так говорить о животном, пусть и таком необычном, но она мне стала самой родной. Не знаю, что буду без неё делать, если вдруг…

Дора приняла решение прежде, чем его осознала. Достала из сумочки визитку цвета глубокого неба, положила на стол перед Мари.

– Позвони по телефону. Скажи, что от капитана Авдеева по личной просьбе. Корабль уходит на следующей неделе. Улетай. И Золотинку забирай, разумеется.

– Но…

– Здесь лучше не будет, поверь мне. Если не увезти златокрылку, она, скорее всего, погибнет.

– Но как же я…

– Да, ты права. Сделаем по-другому, – она притянула к себе визитку. – Я сама всё узнаю и выпишу тебе пропуск на вторую полосу. Приедешь, довезу до космопорта. Он – между второй и первой, с третьей не доберёшься никак. Вещей много не бери.

– А, – Мари выглядела растерянно и испуганно, но, судя по всему, уже начинала собираться с мыслями, – так разве можно? Ехать куда-то ещё. Говорят, приглашённым там можно только по разрешённому коридору передвигаться…

– Плевать. У меня свой флай. И код защиты. Довезти тебя успею. А дальше – плевать.

– Я…

– Не благодари. Приезжай, когда позову, и улетай. Как можно дальше.

«Истина в глазах златокрыла»

Мари, март 42 года н.к.э., начало пути

«Я смотрю в иллюминатор корабля на удаляющуюся Землю.

Маленький голубой шар в чёрной бесконечности.

Я до сих пор не верю, что сделала это. После разговора с Дорой, после её неожиданного визита, я живу словно в тумане. Кажется всё время, что сплю и вот-вот проснусь.

Золотинка мирно дремлет на моей койке, иногда хитро поглядывает в мою сторону. И в её глазах я вижу отражение всего, что с нами случилось и ещё случится. Там, на Ганимеде, в суровом подлёдном городе, ждёт её папа – Имбирный Пряник. До сих пор не верю, что Дора добровольно с ним разлучилась. Но уж если она решилась на такое, значит, на Земле точно опасно.

Дора…

На что она пошла ради меня?

Пока мы летели до космопорта, нас несколько раз останавливали стражи порядка, выносили предупреждения, что, мол, «гостье с третьей полосы не место за пределами коридора». Хотя я даже нос боялась высунуть из окна, ничего толком и не увидела на хвалёной второй полосе, как они меня отслеживали – ума не приложу. Дора каждый раз отбивалась кодом доктора Гандза. Но, чем ближе к космопорту, тем сложнее было пробиваться. Пару раз стражи порядка пытались даже связаться с этим самым Гандзом, но он был где-то вне зоны.

Должно быть, это очень могущественный доктор, если мы всё-таки доехали. И беспрепятственно поднялись с Золотинкой на челнок, а потом – и на корабль.

Интересно, не будет ли у Доры неприятностей? Сама Дора заверяла, что нет – мол, у неё могущественный покровитель. «Ты же видела, никто не посмел нас задержать». Видела. Не посмели. Но очень хотели. И очень мне неспокойно. Хотелось даже в последнюю минуту сойти с корабля, броситься за подругой… Но – тогда бы получилось, что подруга старалась зря…

Стоило бы побеспокоиться о себе. Я до сих пор толком не знаю, что буду делать на Ганимеде. Изначально – земная колония, ледяной спутник давно стал самостоятельным миром со своими законами. Златокрылы там появились раньше, чем на Земле, и отлично прижились, в отличии от…

Дора сказала, что нужно найти капитана Авдеева, передала для него письмо с рекомендациями. А дальше – работать я умею, с людьми и златокрылами ладить – тоже. Я справлюсь.

За себя я спокойна.

За оставшуюся на Земле Дору – не очень»

Глава восьмая

Где-то вне времени, Я-Медь

– Ты запомнила? – медноволосое отражение настойчиво сверлит её взглядом, пробираясь в самую душу.

Они снова за столиком. Вкусно пахнет кофе. И слабо кружится голова. Но всё же мыслит она ясно. Победоносное шествие Филипа в окошке почему-то окончательно убедило её, что всё происходящее не сон и не бред. Ногти впиваются в ладонь от холодной ярости при воспоминании о недавней встрече с кругломордым психопатом.

Что ей показывают? Это было или будет? Почему именно она должна на это смотреть?

– Ты запомнила? – повторяет вопрос Я-Медь.

– Я не знаю, – огрызается Зарина и понимает, что картинки и про Огарова, и про Орлова запечатлелись в памяти ярко и чётко. – Зачем мне всё это?

– Пей кофе, – говорит Я-Медь, отстраняясь.

Зарина осушает чашку в несколько глотков, жует пирожное. И вновь оказывается у сиренево-розовых лент.

– Если ты мне хочешь снова показывать кино про Эдуарда Орлова и прочие ужасы про мир, объясни хотя бы…

– Смотри, – говорит Я-Медь. И раздвигает ленты.

Филипа Огарова больше нет. Как и Эдуарда Орлова. Есть его сын, Артемий.

Вот он в универе, после разговора с отцом, который только-только нащупывает странную и непонятную, но такую манящую связь «мы» и ещё сам её не то, что не понимает, не осознаёт даже. Сын в гневе убегает от отца, решает вообще не появляться больше дома. Стать самостоятельным. Начать новую, ничуть не похожую на прошлую жизнь. В тот же вечер он напивается, как никогда ещё в жизни. Очень скоро его выставляют из универа. А потом он оказывается в таком месте, куда в своё время не рискнул заглянуть даже Гандз… А едва открывшееся связующее «мы» чахнет в зачатке, успев поделиться с отцом лишь болью и гневом…

В следующем окне Артемий…

Август 41 года н.к.э., доктор Гандз

Жара донимала, мешала дышать и думать.

Хорошо, что мозгов хватило сменить привычную рубашку со штанами на здешние футболку и шорты.

На третьей полосе не в каждом помещении отыщешь кондиционер. Уж не говоря о климат-контроле и уличных бот-охладителях. Что охладитель – у них даже фонтана не найдешь! А те, что есть, грязные или пересохли.

Похожи на многие души – грязные и пересохшие. И неважно, где эти люди живут – на первой полосе или третьей. Ну да боги с ними – главное, что не разбиты. Гандз окинул взглядом очередное фонтанное недоразумение, вытирая салфеткой вспотевшую шею. На дне каменной округлой конструкции в недосохшей луже барахтался воробушек. Рядом валялись листья, окурки, рваный полиэтиленовый пакет – надо же, где-то ещё сохранились – и прочий мусор. На краю, у ступенек, ведущих в бассейн, сидела каменная дева, позеленевшая, с хвостом и злобным взглядом.

«М-да, всё, что не разбито, можно отмыть и наполнить водой», – отвлечённо подумал Гандз.

– Вы не здешний, – услышал он.

Гандз обернулся. Перед ним стоял юноша со светлыми волосами и не вполне ясным взглядом.

– И откуда же такой вывод, молодой человек? – поинтересовался он у долгожданного собеседника.

– Вы уже час тут торчите. Но так и не зашли выпить. И взгляд у вас такой… не знаю, как описать… У моего отца такой бывает. Иногда. Когда вспоминает о прошлом.

– И кто же твой отец, мой юный друг? – наклонился к нему Гандз. – И что не так у него с прошлым?

От юноши отчётливо несло перегаром. Гандз уже какое-то время наблюдал за ним, взирая с улицы в мутное окно пьяной забегаловки, ожидая, когда же юный Орлов выйдет освежиться. Он уже успел пообщаться с нетрезвой парочкой, выползшей на воздух раньше, но отвадил их кучкой монет на новую порцию пива. И продолжил ждать, лениво гадая, везде ли на третьей полосе смотрят вот так сквозь пальцы на запрет на алкоголь для юнцов? По идее, не должны…

Юнец тем часом печально повесил белокурую башку.

– Он, папашка мой, раньше на второй полосе жил. Ещё до меня. А потом мать мою встретил. Она здесь жила…

Юноша умолк. На бестолковом пухлом лице ясно читалась борьба: ему не хотелось винить мать за то, что её угораздило родиться на третьей полосе, и вместе с тем очень уж хотелось обвинить отца в том, что не остался на второй.

А сам отец считает, что у них всё в порядке?

Занятные, опустошающие себя фонтаны.

– А не кажется ли вам, юноша, что вы можете нарваться на неприятности? – довольно грубо спросил Гандз, резко меняя тон, и помахал рукою перед носом. – Не рановато ли вам благоухать столь резкими напитками?

Юноша вздрогнул и сглотнул ком в горле. Моргнул.

– Давайте так, мой юный друг, – вновь мягко заговорил Гандз, – я угощу вас отрезвляющим обедом, а вы мне расскажете свою историю.

Спустя полчаса стало ясно, что юный друг по имени Артемий зол на всю третью полосу, как таковую, зол и на вторую с первой, хотя никогда их не видел, зол на отца за то, что тот переехал на третью полосу, зол на мать, за то, что не отговорила отца, а потом и вовсе умерла, зол на подружку, у которой нет свободного времени из-за того, что завела златокрыла, зол на златокрыла, непонятно как очутившегося на третьей полосе…

– Стоп, стоп, стоп, мой юный друг, – прервал словоизлияния Гандз. – Златокрыл на третьей полосе?

– Я сам с трудом поверил, – Артемий вытер рот ладонью. Перед ним стояло блюдо с лиловыми моллюсками с Жемчужной планеты – прекрасное отрезвляющее средство. – Откуда она его вытащила, как ей позволили оставить…

– Думаете, не стоило ей этого делать? – осторожно спросил Гандз.

– Думаю, никому не стоило этого делать. Связываться с инопланетными тварючками, в смысле. Я не знаю, чего с ними все так носятся?! – он хлопнул по столу с такой силой, что моллюски – скользкие лиловые комочки – подпрыгнули на тарелке. Артемий задумчиво на них воззрился, ткнул вилкой. – Жрать иномирную пакость – ещё куда ни шло, – изрёк он, икнув, – но эти…

– И что же, по-вашему, с «этими» не так?

– Да всё! – выпучил глаза Артемий. – Вы что, сами не видите? Они… чужие. Они… странные. Ни на одну земную тварь не похожие. Даже на сказочных драконов не похожи, хотя многие их с ними сравнивают.

– Непохожесть пугает… – пробормотал Гандз в сторону.

– В общем, не знаю, как объяснить, – Артемий отложил вилку, – но им не место на Земле.

– Им, значит. И многих ли златокрылов вы видели, мой юный друг.

– Одного хватило. Я слышал, что они меняют людей. Все мы это слышали. Но когда увидел… Моя Феодора, она стала другая! Чужая совсем!

Это что-то новое. И интересное. Гандз подался к Артемию, заглянул в глаза.

– А до этого вы были очень близки?

– Ну, – юноша вмиг покраснел, как кипяченый омар, – не то, чтобы очень… Да какое вам дело?!

– Ты прав, никакого. Я лишь хотел помочь, – Гандз миролюбиво развёл руки, – и, возможно, помогу, если подскажешь, где найти эту девушку с златокрылом?

Артемий посмотрел с подозрением. Невнятно булькнул. Надтреснутым голосом пробормотал название кафе. Соврал, небось. Но это и не важно. Найти девушку по имени Феодора, работающую официанткой и владеющую златокрылом, будет несложно.

Артемий бормотал что-то ещё.

Треснутый голос, треснутый фонтан…

Грязное можно отмыть.

Пустое – наполнить.

А треснутое… Треснутое – ещё не разбитое.

Надо найти девушку.

Апрель, 42 год н.к.э., Филип

Гандз не явился!

Его самый главный соперник в гонке сообществ и в вопросе златокрылов не просто не пришёл на конференцию – он вообще исчез с лица планеты. Впрочем, не было никаких данных и о том, чтобы он покидал Землю. Его даже вроде бы видели в холле отеля перед самой конференцией первого апреля. С помощницей Зариной Заревской, ещё одной занозой в заднице. Но куда потом оба исчезли – загадка. Если, конечно, они и правда там были, а не сгинули в небытиё раньше. Все камеры отеля в тот день ужасно сбоили, Аколитус и та концов не нашла, а верить свидетелям-людишкам смысла нет.

Как бы там ни было, неделя прошла, а они не объявились.

Со всех сторон уже кричали, что от соперников избавился сам Огаров. Филип только хмыкал в ответ. Он бы, может, и не против, но, увы – чужие достижения ему не нужны.

И всё же, на всякий случай он допросил с пристрастием Пятьеног и ещё парочку особо ретивых соратников – никто понятия не имел, куда подевались Гандз с Заревской.

Конференцию по вопросам златокрылов в итоге перенесли. Однако выборы в мировой парламент должны состояться при любой погоде. Как бы там ни протестовали сторонники Гандза.

А соратники «сообщества Доктора Гандза» таки протестовали и ещё как! Шум подняли, аж уши закладывало. Вопили дурным голосом, что Филип виновен в пропаже их лидера, усиленно копали информацию о Филиповых салонах на обочине и четвёртых участках, а также приписали ему ещё кучу гадостей.

Конечно-конечно! С Гандзом ничего не могло случиться на дикой третьей полосе, исключительно страшный Огаров постарался. А услугами салонов, между прочим, многие чистоплюи вопящие радостно же и пользуются! А чуть что – аморально, незаконно, и тому подобное.

Но главное – к крикунам прислушался председатель мирового парламента, Николай Морской, и объявил о том, что выборы переносятся на неопределённый срок. Заявил, что такой же была и рекомендация Аколитус. Предательский искусственный разумишко!

Филип пытался подступиться к Николаю, привести аргументы, но бывший одногруппник и рта ему не дал открыть. Даже на пятиминутную встречу не согласился. Не иначе, как матушка вмешалась. Советница главная. Старушка Неонила Морская невзлюбила Филипа ещё со времён, когда Филип с её Николой студиозили. И дело было не в том, что чистокровный первополосник подружился с кем-то с нижней полосы. Около Николы отирались и другие второполосники, против них она не возражала. Нет, госпоже Морской чем-то не угодил лично Филип! А когда её сыночек возвысился сначала до лидера главного сообщества на Земле, а потом – и до председателя мирового парламента, так вообще всячески стала препятствовать их общению. Не говоря уже о сотрудничестве. Еле-еле собственное сообщество пропихнул в разряд официальных.

Огаров созвал срочное совещание «Чисто-людя».

– Мы должны ударить их же оружием, – заявил он своим людям. – Нужно найти серьёзный компромат на противника.

– Я уже изучила всё, что есть о Гандзе и его ближайших сторонниках. Эти гадёныши ненормально чисты или скрываются слишком хорошо… – начала Пятьеног.

– Я говорю не о Гандзе со сторонниками. Их компрометировать уже бессмысленно. Нужен компромат на председателя. Или – на мамашу его. На неё даже лучше, – последнюю фразу он процедил сквозь зубы.

Пятьеног почесала затылок. Батонообразное лицо озадаченно вытянулось.

– Никогда не слышала, чтобы они были в чём-то замешаны. Иначе…

– Я не спрашиваю, слышали вы что-то или нет, – прошипел Филип. – Я говорю, чтобы искали компроматы! Землю носом ройте! И Луну с Ганимедом – тоже! Никто не святой. Найдите мне зацепку. Найдите хоть что-то. И быстро! Каждые три часа чтобы отчитывались о проделанной работе. Или пойдёте у меня улицы драить на обочине. Все!

Через день с очередным отчётом к нему пришёл щенок Артемий. Он пунцовел и потел от волнения, но изо всех старался показать себя гордым и независимым псом. Смех, да и только. Вчера команда тоже его два раза присылала – сообщить, что компроматов на премьерскую семью пока ещё нет. И оба раза щенку приходилось снимать штаны и подставлять задницу. Ну а что? Раньше за дурные вести гонцов вообще казнили. Три раза приходила Пятьеног, но ей он просто высказывал всё, что думает об умственных способностях всей команды, а затем отсылал прочь.

– Чем порадуешь? – сухо бросил Филип щенку.

Щен неуверенно крутил в руках слим-карту.

– Есть всякое по мелочи, но я не думаю, что…

– Показывай.

Щен вставил тоненький квадратик в эйртоп.

На «воздушном экране» возникла картинка вирта, нарисованная хоть и грубовато, но реалистично. Зелёный луг. Нет, даже поле. По нему – скачет вороной конь. На нём верхом – черноволосая девица. В руке кнут. Волосы развеваются за спиной. Конские копыта топчут яркие цветы.

– И что это? – фыркнул Филип.

– Посмотрите на лицо, – щен увеличил картинку, развернул барышню.

– Хм-м-м…

Барышня была похожа на Неонилу Морскую, только лет на сорок моложе. Щен запустил ещё несколько виртуальных картинок – везде была Неонила. Где-то совсем молодая, где-то постарше, примерно сорокалетняя, но везде – несомненно она. Она скакала на лошади, бегала с ней под дождём наперегонки по полю, гуляла по лунным дорожкам, ведущим в небо…

– И зачем это? – пожал плечами Филип.

– Я понятия не имею. Но вы сказали, сообщать обо всём, что найдём.

– А где вы вообще это нашли?

– О, у нас в универе были простые вирт-игрушки, кто хорошо занимался, тому разрешалось часик в них позависать. Я и подсел на это дело. Даже учёбу подтянул, – щен подёргал себя за ухо. – И вот сегодня уже от отчаяния я решил забить имя Неонилы в поисковики всяких форумов и порталов именно вирт-фанатов. Это вылезло из архива где-то так тридцатилетней давности. Его даже в базе Аколитус не было.

– Хм-хм. Сам, значит, нашёл?

– Ну… Да, – щен снова покраснел.

– Занятно. Вот только что нам с этим делать? Там более интересных картинок не было? Объяснений каких-то, что они означают?

– Объяснений мало. Похоже, Неонила принимала участие в разработке какой-то вирт-программы, и вот так тренировалась.

– Скучно тренировалась. Без огонька, без идеи. Хоть бы сиськи показала. Или кнутом лошадь пару раз стеганула по морде. Х-м-м-м… – Филип замолчал надолго, вглядываясь в картинку. Затем нажал на кнопку коммутатора – Пятьеног! Лучших виртуальщиков мне сюда! – рявкнул он, щен даже на месте подпрыгнул. – Лучших и верных нам. И быстро! Сулите любые деньги. А меня пока не беспокоить.

Он повернулся к Артемию.

– Что ж, похоже, у нас есть зацепка. И неплохая. Это надо отпраздновать. Тащи сюда свою задницу!

На монтаж виртуальных видео ушло больше недели. Были они изначально старыми и примитивными, что одновременно и упрощало задачу, и усложняло. Упрощало – потому что грубоватое всегда сделать легче, чем утончённое. Усложняло – потому прописывать все коды требовалось по схемам тридцатилетней давности. Кодерам пришлось поднимать архивы обучающих программ, изучать, что и как делалось тридцать лет назад. Раз за разом копировать старые коды и развивать их так, чтобы невозможно было найти склейку. А ещё пришлось раздобыть старые аналоги слимтопов и отмотать на них время до двенадцатого года. Чтобы уж точно никто не подкопался.

Но, наконец, работу закончили.

Ещё пару дней понадобилось, чтобы оформить некие документы по перепродаже старой программы задним числом на другую планету – чтобы окончательно обойти Аколитус. Последний раз всё проверили-перепроверили.

После чего троица усыплённых кодеров отправилась на обочину, а некое видео утекло в Сеть.

И тем же вечером Филип наведался в апартаменты мирового председателя и его главной советницы. Пускать его по-прежнему не желали, но на этот раз он сумел настоять на визите.

Сказал, что знает, как остановить внезапное безумие. Поклялся, что хочет помочь. Николай поверил. Во всяком случае, двери открылись, и его сопроводили в личный кабинет мирового правителя.

– Это он и устроил, я уверена! – вместо приветствия выпалила Неонила, едва он вошёл.

Она была похожа на дикую норовистую лошадь из своих же картинок. Пусть немолода, но всё ещё красива, статная и черноволосая. В свои шестьдесят три она выглядела, как пятидесятилетняя, которой не дашь больше сорока пяти. Одета была в чёрное длинное платье и красный пиджак с расклешёнными полами. Тёмные глаза её метали молнии.

– Да что же я вам такого сделал, что вы меня с универа ненавидите? – выкатил глаза Филип, потирая родинку на скуле. – Или я за вас эти картинки дурацкие сделал в годы вашей юности?

– Это фейк! Грубый и неотёсанный! И тебе это известно лучше меня, – она ещё раз прожгла Филипа взглядом и резко отвернулась.

– Мама, успокойся, – заговорил наконец Никола, сидевший за большим дубовым столом. – Давай хотя бы послушаем, что он скажет.

Неонила шумно выдохнула, не оборачиваясь.

– Я вполне верю, уважаемая госпожа Неонила, что эти картинки – нелепые подделки, – примирительно заговорил Филип. – Но вот они, – он раскрыл на эйртопе страницу с обсуждениями вирт-видео, где юная Неонила посреди поля предавалась разврату с вороным конём, – они не верят. И даже если сейчас вы приведёте кучу доказательств своей правоты, всё равно убедите далеко не всех. По сети уже гуляют свидетельства людей, с которыми вы тестировали вирт-программу. Вот, например: «Конечно, я помню эту её программу. И конячку помню. Срисована с настоящего коня Неонилы, Красавцем звали. А Неонила погружалась в одиночестве. Все эти её прогулки по вирт-пространству были для неё настоящими. У неё была серия таких вирт-погружалок с конём, правда, конкретно этой я не видел, но мало ли как развлекалась дама наедине со своими…»

– Хватит! – рявкнула Неонила. – Чего ты хочешь?

– Я пробил по своим каналам и выяснил источник этого слива. Он находится за пределами Земли. Вне зоны вашего влияния. И я знаю, что у этих людей есть и другие картинки. Более, хм, откровенные. Меня особенно впечатлил ваш маленький шабаш на лунной дорожке. Интересно, понравится ли он вашему внуку, к примеру?

– Ну ты и сволочь.

– Главный их козырь – создатель изначальных картинок действительно вы. И поверьте, найдутся свидетели, которые скажут, что видели и откровенные сюжеты тоже. Авторские права принадлежали компании, которой давно нет, и уже несколько раз перекуплены. И, как я уже сказал, сейчас принадлежат даже не землянам. И теперь они раздумывают, выпустить ли это всё в Сеть или пойти дальше и запустить новую вирт-игрушку, где каждый сможет оказаться на месте вашей любимой лошади, или…

– Чего. Ты. Хочешь? – отчеканила Неонила.

– Я знаю, чего, – вновь подал голос Николай.

– Я могу договориться с этими людьми, у них передо мной должок…

– Сам себе задолжал? Так чего же?

– Всего лишь того, что мне и так причитается, – развёл руками Филип. – Законных выборов. И законной победы.

Николай покачал головой и встал из-за стола.

– Когда-то я считал тебя другом…

– Я тоже! И сейчас считаю. Именно потому и пришёл.

– Ты пришёл, как шантажист и вымогатель. И даже не ко мне, а к моей матери. Ты осмелился напасть на пожилую женщину.

– Кто это здесь пожилая?!

– Позволь, я всего лишь передаю информацию…

– Если ты такой добрый, просто скажи, кто эти вымогатели, и мы сами с ними разберёмся, – отчеканила Неонила.

Николай же махнул рукой.

– Будут тебе выборы. Но победу обеспечивай себе сам. И сегодняшнее видео должно полностью исчезнуть из Сети.

– Зря ты щетинишься, Никола, – покачал головой Филип. – Я ведь мог бы просто не вмешиваться, пока эта история не потопила бы вас обоих, а я вмешался. Хорошо, я докажу вам, что я – друг.

Скандальное видео из Сети исчезло.

В следующие дни Филип сделал ряд громких заявлений о том, что «госпожу Неонилу Морскую, несомненно подставили, а сам он не сомневается в её порядочности». Правда, в комментариях к подобным заявлениям тут же насыпалась кучка старательных возражений, где слова «распутница и шлюха» были самыми мягкими. Как и «предсказывал» Филип, объявились свидетели, которые видели развратные вирт-картинки ещё тогда, далёкие тридцать лет назад, и, по их словам «в Сеть попало самое безобидное, а будущая госпожа советник в молодости развлекалась от души. И – хотела сделать такие развлечения общедоступными!»

Иногда проскакивали и комментарии в защиту советницы.

И за один такой Филипов глаз зацепился особенно остро. Некто заявлял, что Неонила Морская – дама несомненно порядочная и сделала много добра людям, и все эти видео – чушь, а вот Филипу Огарову и вовсе верить не стоит. Филип не поленился и перешёл на страницу комментатора – Доры Славской.

Что ж, здравствуй, дорогая моя.

Скоро поздороваемся поближе.

Апрель, 42 год н.к.э., Артемий

Артемий мечтал о Доре.

Сколько бы Филип не подсовывал ему сумасшедших – хотя и хорошеньких, что уж там – поклонниц. Сколько бы «покровитель» сам ни удовлетворял свои гнусные желания, унижая Артемия ночами и наслаждаясь его унижением, он всё равно мечтал о Доре.

Мечтал, как они однажды встретятся здесь, на второй полосе, уже как равные. Она – успешная официантка. Он… Да он вообще звезда! Он даже успешнее. А потом они вдвоём плюнут на всё и уедут куда-нибудь, где нет ни Филипа, ни златокрылов, ничего, что могло бы им помешать. Пусть даже и на третью полосу вернутся – плевать! Лишь бы вместе.

Кажется, Артемий впервые в жизни понимал отца.

И только с отцом он и делился наболевшим, рассказывал, как ему опротивел Филип и как он однажды сбежит с любимой. Плевать на смерть – отец был рядом, отец его понимал и поддерживал. Смотрел с прищуром, улыбался, кивал… И это помогало ему идти к цели.

Он почти ничего не покупал себе, кроме самого необходимого – откладывал на этот самый побег-мечту.

Он терпел тупые шоу и роль сладкого краснеющего мальчика, терпел издевательства Филипа, терпел нелюбимых женщин в постели, лишь бы однажды вырваться на волю с любимой. С мечтой!

Но он и в страшных снах не мог представить, что мечта исполнится вот так…

Не задумался он, и когда Филип позвал к себе домой, пообещав сюрприз.

Артемий ожидал, что они просто отметят победу сообщества «Чисто-людь» на состоявшихся наконец всепланетных выборах. Пусть даже и придётся ещё раз удовлетворить кругломордого урода, но потом он потребует свободы. Он уже достаточно отработал свои «спасение с возвышением». Настолько, что давно перестал считать переезд с третьей полосы – спасением. Да и вообще – каким-либо благом.

Но к увиденному он оказался не готов.

Дора – его любимая, желанная Дора, его самая светлая мечта – лежала, распластанная и прикованная к кровати Филипа за руки и ноги. Из одежды – только узкие полоски чёрной кожи, почти ничего не прикрывающие. Во рту – кляп. Она тяжело дышала и демонстративно не смотрела в его сторону. И волосы отрасли с последней встречи…

– Это… Что… Почему? – Артемий ошалело уставился на Филипа.

Тот стоял рядом в синем халате и ухмылялся.

– Нравится подарок?

– Как она здесь оказалась? И почему в таком… – закончить фразу он не сумел, лишь развёл руками.

– Девочка слишком много натворила за последнее время. Незаконно провезла третьеполосницу в космопорт, несанкционированно вывезла с Земли двух златокрылов.

– Но разве мы не боролись за то, чтобы они убрались? – брякнул Артемий, понимая, что говорит и делает совсем не то.

– Мы боролись за уничтожение, а не укрывание. В любом случае, долгое время её защищал код пропавшего нашего доктора Гандза. Но теперь по понятным причинам код аннулирован.

– Это не объясняет, почему она здесь?! – Артемий сорвался на крик, чувствуя, как опять позорно краснеет.

– У стражей порядка возникли к ней вопросы. Это в любом случае бы случилось. И если бы Гандз не исчез, ему пришлось бы долго расплачиваться за дела этой цыпы. Без его покровительства её и вовсе ждала тюрьма, а то и обочина. Но я присвоил ей собственный код. Отвалил огромный штраф за её проделки, зато теперь она моя. Вернее, – он плотоядно облизнулся, – если пожелаешь – наша.

– Простите, – Артемий из последних сил держал себя в руках, стараясь не смотреть на полуголую Дору, – но разве код покровительства даёт право на такое?

– Теперь – даёт, – ухмыльнулся Филип. – «Чисто-людь» получило абсолютнейшее большинство голосов в мировом парламенте. Председатель парламента наш с потрохами, благодаря истории о его матушке. Теперь мы – закон. И пора нам очистить планету от мерзости.

– Издеваясь над женщинами? Отпустите её! – Артемий понимал, что уже даже не кричит – визжит, но ничего поделать с собой не мог.

– Эта женщина отравлена златокрылом. Она прогнила до глубины души. И с ней придётся хорошо поработать, чтобы она излечилась. И не только с ней. И если ты успокоишься, то вполне оценишь мой подарок и мою доброту. Я предоставляю тебе право первой ночи. Она твоя. Я её даже не касался. Делай с ней, что хочешь и сколько хочешь. А потом, когда насытишься – развлечёмся ещё раз все вместе. И не кривись так. Я же видел, – он усмехнулся, – как ты развлекался с фанатками. У них потом долго, небось, заживали синяки и ссадины за задницах. Вот, получай инвентарь.

Филип высыпал на кровать кучку плёток и железяк.

– А-а-а-а! – Артемий заорал и бросился вперёд, ухватил первую попавшуюся плеть, довольно большую, и огрел ею Филипа по роже.

Он успел ударить ещё несколько раз, прежде чем Филипова охрана ворвалась в комнату и скрутила его по рукам и ногам.

– Щенок вырос в пса и взбесился, – услышал он голос Филипа сквозь пелену боли.

Затем он приподнялся на локте, стараясь не застонать от боли. Огаров стоял перед зеркалом и смотрел на след от плети на щеке.

После того, как охранники связали Артемия и бросили на полу, озверевший Филип ещё долго бегал вокруг, пинал ногами по рёбрам и по лицу, потом сек плетями, потом Артемий вырубился.

Потом его, кажется, облили водой.

Филип подошёл к связанной Доре, притянул её к себе за волосы. Заглянул в глаза.

– Видишь, что бывает, когда щенкам даёшь слишком много воли? Может, отыметь тебя у него на глазах с особым размахом? Как думаешь, ему понравится? – он повернулся к Артемию. – Нет, твоя кровавая рожа испортит весь кайф. И вообще, ты мне надоел и больше не интересен. Пора щенку отправиться на псарню.

Филип снова вызвал охрану…

«Истина в глазах златокрыла»

Артемий, апрель 42 года н.к.э., конец пути

«Я смотрю в глаза оскаленных чудовищ, одуревших от запаха крови – моей крови. Смотрю в глаза Филиповых псов-биомехов, которым он отдал меня вместо ужина. Смотрю в глаза собственной смерти, а вижу – зелёные глаза своей Фео. Красотки, которую я тоже погубил. Как и другую Феодору. Обеих отдал Филипу на растерзание. Что он с ними сделает? С Феодорой ещё поиграет, а Фео… Может, её и в живых уже нет? И всё же, я смотрю ей в глаза…

Нет. Не так. Я смотрю её глазами, как бы это ни звучало. Смотрю на рычащих собак, плавно – словно в замедленной съемке – летящих ко мне, а вижу себя – малолетнего глупца, влюблённого и ревнивого, нелепого и жалкого. Вижу отца, с которым даже не попрощался перед смертью, но которого смерть избавила от всего, что пришло после. Я смотрю на его улыбку с прищуром, словно сквозь туман, и, кажется, только сейчас понимаю, что он имел в виду под извечным своим «мы».

Мне больно, отец.

Не от того, что биомеханические твари уже рвут на куски мои руки и ноги. Этого я почти не чувствую. Не знаю, почему. Наверно, моя Фео что-то сделала. Притупила боль. Физическую. Душевную заглушить невозможно.

Мне больно, отец, потому что я не чувствую тебя. Всё это время, хоть ты и был уже мёртв, я незримо ощущал твоё присутствие. Говорил с тобой. Спорил. Советовался. И ты был рядом. Плевать на смерть – Ты. Был. Рядом!

А сейчас вместо тебя – пустота.

Мне страшно, отец.

Где ты?

Почему оставил меня?

Мне остались секунды.

Звериный рык всё глуше.

Я уже иду к тебе.

Только не оставляй меня.

Не оставляй.

Не…»

Глава девятая

Где-то вне времени, Я-Медь

– Не повезло сыну с отцом. Печально, – Зарина с отражением сидят за столиком, перед ними стоит шоколадный торт и две чашки с латте. – И что мне со всем этим делать? Что я могу с этим всем сделать?

На мгновение кажется, что Я-Медь состарилась лет на двадцать и даже больше. У неё – седые волосы и чёрные глаза. Она внезапно похожа на очень постаревшую Неонилу Морскую. Зарина моргает – нет, Я-Меди тридцать семь, как и ей. Но – всё те же чёрные Неонилины глаза и теперь уже чёрные волосы, прямые, блестящие. Миг – Я-Медь совсем юная, чёрные волосы развеваются на ветру густой гривой, словно в бешеной скачке по полю. И ещё секунда – и перед ней незнакомый юноша, он мог бы быть братом предыдущей «копии», юной и черноволосой. А потом – она вдруг блондинка с короткой стрижкой…

Зарина трясёт головой. Я-Медь вновь её медноволосое отражение.

– Ты – это я? – спрашивает Зарина.

– Я – это ты. Я – это я. Я – это сын и внук. Я – правитель, живущий под куполом. И я – официантка с третьей полосы. И я – ещё много кто, – говорит отражение.

Зарина трёт переносицу, лихорадочно соображая.

– Я заснула под «вирто-сном». Мне должно только приятное сниться… Ты – часть вирт-программы?

– Я – часть вирт-пространства. Я помню, что было и что будет, в вашей реальности и в соседних, – Я-Медь улыбается бледной тенью улыбки.

– В соседних? Ты… Ты вообще непонятно, что. Ты как-то проникла в Аколитус…

Я-Медь кивает.

– Я нашла вход. Я – часть всех тех, кто ищет выход. Кто жил и умер, кто спит, но проснётся. Мы ищем. Не для себя, хотя бы для других, – она запинается на миг. – Аколитус – тоже Я.

Зарина смеётся.

– Всегда знала, что у Аколитус женское лицо!

– Я стала всеми. Я стала ею, – кивает Я-Медь. – Она служила вам. Строила, ломала вместе с вами. И ошибалась, как и вы. Но теперь – она тоже ищет выход. Я – ищу. – И снова спрашивает: – Ты помнишь?

– Твои картинки? – Зарина не сомневается, о чём речь. – Да их захочешь, не забудешь.

– Ты помнишь… – шепчет Аколитус, у неё зелёные глаза и волосы цвета меди. И у неё же – бессчётное множество других лиц.

После латте с тортом они вновь оказываются у светящихся лент. Кружится голова. Аколитус тоже выглядит уставшей.

Она открывает окно.

По грязному рынку третьей полосы идёт группка подростков, хорошо одетых и неприкрыто одурманенных. Девица с яркими чёрными глазами и «вороньим гнездом» на голове тащит в рюкзаке златокрыла.

– Ты точно не передумала? – лениво спрашивает товарищ, толстый прыщавый парнишка.

– Да хватит спрашивать уже! – фыркает девица. – Запарил он меня! И папаша тоже запарил. Мало того, что сам воспитывает, так ещё и тварючку эту приволок.

– Ты могла бы отказаться сразу…

– Ага. И остаться без карманных кредитов. Да не парься ты. Вон какие-то облезлики стоят. Пни их, как договаривались. А я в суматохе выброшу златокрыла. Пусть потом докажут, что он не случайно потерялся.

Мелькает перед глазами.

Печальный чешуйчатый зверёк сидит в грязной луже под хлипким навесом. Бредёт, уворачиваясь от равнодушных топающих ног. На груди – ранка от вырванного чипа. Прохожие упорно не смотрят под ноги…

А в двух кварталах от рынка девушка с короткой светлой стрижкой закрывает кафе, закуривает сигарету, думает о том, что надо успеть купить матери имбирный ликёр, иначе не миновать скандала. Ругается на мать, на себя, на жизнь, не в силах понять никого из них… И ни один ликёр не способен ей по-настоящему помочь…

Смена кадра.

«Мать твою», – изрекает девушка, закрывая кафе.

– Проснусь ли я когда-нибудь? – выдыхает Зарина.

Сентябрь 41 года н.к.э., доктор Гандз

В фонтане у кафе плавали жёлтые лепестки и мелкие цветы – здесь их много, полудиких, но ярких. Фонтан не работал, но был на удивление чистым, ухоженным. Даже лепестки со цветами смотрелись в тему – похоже, это что-то вроде украшения.

Гандз потоптался у фонтана ещё немного и вошёл в «Утро-Булку». Он и без того хотел сюда наведаться, а теперь ещё и дополнительный повод появился.

Внутри суетились две официантки. Миленькие. Одна – чуть постарше, светловолосая, с короткой стрижкой. Вторая – моложе, рыже-пушистая. Молодец, девочка, справилась. Ухватилась за первое же предложение, ещё в середине августа. Ждала до сентября, пока владелец «Утро-Булки» чесал пятую точку, раздумывая, действительно ли он хочет ещё одну официантку? Отвергла второе предложение, рискуя потерять и первое… Но – вот она здесь.

На прилавке дремал златокрыл. Это и есть питомец Феодоры?

Гандз задумчиво разглядывал зверя. Зверь прищурился и… ответил на невысказанный вопрос. Нет, натурально ответил – встал на дыбы, заорал, забил крыльями.

К нему тут же подскочила блондинка, принялась укладывать на место крылья. Зверь успокоился, бросив на Гандза презрительный взгляд.

Что ж. Я тоже рад тебя видеть.

Гандз сел за столик у окна, посмотрел на фонтан. Между тем что-то укусило под хвост юношу, которого пыталась обслужить рыжая Мари – недослушав её оду супу, он вылетел прочь из кафе. После барышни шушукались в углу, а потом блондинка исчезла на кухне и не появлялась долгое время.

Мари подошла к нему, улыбаясь с тревогой во взгляде.

– Здравствуйте! Я ждала вас. Вы за кредитами, да?

– Пока что – просто перекусить, – усмехнулся Гандз. – Не волнуйся. Я знаю, что ты ещё не слишком много зарабатываешь. Я подожду.

– Спасибо. Что ж, тогда… Рада приветствовать вас в «Утро-Булке». Не желаете ли наше фирменное блюдо?

Он заказал первое, что она предложила – острые лепешки из синто-грибов и настоящего укропа с соусом, мятный чай и морковное пирожное.

Он предложил ей присесть, и она согласилась, хоть и держалась скованно.

– Не твой ли красавец? – кивнул он на златокрыла, хотя прекрасно знал ответ.

– Нет, Доры, – почему-то смутилась Мари. – Я… Сами же сказали, я только начала работать, куда мне златокрыла покупать.

– А хотела бы? – Гандз покосился на Дору, которая соизволила всё же выйти из кухни и теперь обслуживала молодую парочку в другом конце зала.

– Даже не знаю. Златокрыл – это здорово! Ну, Пряник – так точно классный. И Дора его обожает. Говорит, её жизнь изменилась. Хотя я и не знаю точно, в чём… Времени свободного точно меньше стало, – Мари хихикнула, осеклась и тоже покосилась на Дору. Дора, похоже, их не замечала. – Она и сама не знает, – прошептала Мари.

– То есть, ты ей не веришь? – Гандз подался вперёд, тоже переходя на шёпот.

– Нет, почему же, – Мари затрясла рыжими кудрями. – Я не это хотела… Просто некоторые вещи – их так сложно понять и объяснить. Во всяком случае, столь нематёрой мне, – добавила она тихо и еле заметно улыбнулась.

– Это точно, – Гандз, улыбаясь, откинулся на спинку стула.

– А-а… Почему вы спрашиваете? – насторожилась Мари.

– Да просто. Не каждый день встретишь златокрыла здесь…

– На третьей полосе? – Мари встала. – Да, пожалуй, только в нашем кафе и можно его увидеть, – гордо добавила она. – Поэтому и клиентов много. И, знаете, я поэтому и выбрала это кафе. Хотя и пришлось ждать. И отказаться от ещё одного предложения.

– Я в курсе.

– Простите, не могу больше с вами разговаривать. И спасибо вам.

– Мари! – окликнула её Феодора от барной стойки.

Мари развела руками, словно говоря: «Вот видите», – и упорхнула.

Гандз принялся задумчиво жевать лепёшки.

Хозяйку златокрыла он дождался после работы.

Она подошла к фонтану, выловила из воды нападавший за день мусор и подвявшие лепестки со цветами. За ней прикатился громоздкий овал – бот-носильщик, волоча бутыль с водой.

– Позвольте, я помогу, – Гандз шагнул к Феодоре. – Это первый настоящий фонтан, который я увидел в здешних краях.

Она хмыкнула, но позволила ему опустошить бутыль в фонтан.

– Я видела однажды другой фонтан. Тоже возле кафе, – медленно, словно через силу проговорила она. – И мне показалось, что наше кафе ничуть не хуже.

– Вы очень смелая, – Гандз вернул пустой бутыль боту.

– Из-за фонтана? – дёрнула бровями Феодора.

– Из-за златокрыла. Насколько я понял, здесь не все к ним дружелюбны, – он присмотрелся к бейджику у неё на воротнике, – Дора. Это полное имя?

– Я не люблю полное имя. А златокрылов большинство здесь любит. Не понимает, но любит. Кроме некоторых, – Дора нахмурилась, вспомнив, очевидно, какую-то дрянь.

– Вы хорошо чувствуете людей, как я заметил, – тихо проговорил Гандз.

Она смерила его взглядом.

– Не всех.

– Позвольте вас проводить?

– Не думаю, что вам будет со мной интересно. Мне нужно купить ликёр для матери, туалет для златокрыла и еды для брата с сестрой.

– Забавный список покупок. Позвольте спросить…

– Хорошего вечера, – Дора криво усмехнулась и развернулась, чтобы уйти.

И тогда Гандз поступил импульсивно. Он резко шагнул к Доре, взял её за плечи и заглянул в глаза. С минуту ничего не происходило, потом он покачал головой.

– Работаете ради матери и сестры с братом. Одна вас ненавидит, другие не замечают. А люди в кафе приходят к вам, потому что вы поймёте их, как никто.

Дора отшатнулась и оттолкнула его от себя.

– Убирайтесь!

– Но позвольте, моя милая, чем же я вас рассердил? Разве не точно так же вы ежедневно поступаете с гостями вашего кафе?

Дора смотрела на него, тяжело дыша. В голубых глазах сверкали молнии.

– Похожесть пугает, я прав?

– Я… Просто дайте мне уйти, хорошо? – златокрыл у её ног встопорщил загривок, но притих, стоило Гандзу протянуть к нему руку.

Кажется, Дору это удивило.

– Побойтесь богов, милая леди, кто же вас неволит? – ответил ей Гандз.

Дора попятилась, потом развернулась и удалилась размеренным шагом. Златокрыл гордо вышагивал рядом, чуть раскрыв крылья.

Гандз стоял, созерцая фонтан.

Фонтан ли он, если не журчит и не струится?

И каким он будет, заработав в полную силу?

Как помочь ему заработать?..

Май, 42 год н.к. э, Филип

ТиВи взорвалось! Как и Сеть.

Ещё бы – погиб всеобщий любимец. И как? Разорван собственным златокрылом! Хорошо, что Филип не уничтожил сразу тварючку Артемия, а держал всё это время в отдельном вольере на псарне. Отчасти не уничтожил потому, что не знал толком, как они уничтожаются. Отчасти – чувствовал, что может ещё пригодиться.

И пригодилась!

Фото тварюки, стоящей над окровавленным куском мяса, который когда-то звали Артемием, разошлись по всей планете с молниеносной скоростью. После этого то тут, то там начали попадаться изувеченные трупы людей с воющими златокрылами рядом. Какая поднялась паника! Конечно, находились скептики, твердящие, что следы когтей на трупах больше похожи на собачьи, а не на златокрыльи. А то и вовсе – на порезы от ножей.

Кто-то саркастично вякал, мол, почему-то златокрылы всякий раз рвут людей в местах, где нет видеокамер и вообще какой-либо связи с Аколитус.

Но эти жалкие попискивания тонули во всеобщем вое сознательных граждан. Златокрылов пачками вышвыривали на улицы, вывозили на обочины, забивали палками, хотя и считалось, что это невозможно – благо стали они к тому времени какими-то вялыми и не выразительными. Многие и сами передохли, без чьей-либо помощи.

После этого Филипу не составило труда объявить златокрылов вне закона.

Наконец-то!

Он сам не мог поверить, что мечта сбылась, да ещё и так внезапно.

И всё же, несмотря на огромный успех, работа предстояла немалая!

Тварюки слишком уж въелись в души многих людей. И никакая паника, никакие запреты на инопланетных зверушек не заставляли от них добровольно отказываться. Приходилось отказываться недобровольно. А потом – спасать души этих несчастных, выжигать из них златокрылов калёным железом.

Молодые и красивые дружными рядами отправлялись на перевоспитание в Салоны О’Фила. Благо их теперь много. Наконец-то, его заведения перестали ютиться на четвёртых участках, а то и вовсе на обочине и считаться чем-то неприличным. Сейчас они открываются во многих крупных городах, и это только начало! И клиенты уже не стесняются говорить открыто, что были в Салоне и «выполняли особо важную миссию по спасению душ, отравленных инопланетными захватчиками». Посещение его Салонов станет почётной миссией! Уже становится!

Кто перевоспитывался недели за две, оставался в Салоне, но уже на зарплате со всеми привилегиями, с правом самим выбирать клиента, например. Кто продолжал упрямиться, отправлялся на обочину. Туда топали старые, больные и прочие неинтересные Салонам личности. Их даже стирать перестали. Зачем? Они и так «стёртые» для всего мира.

Да и сама обочина разрослась. Как-то незаметно её частью стали все третьи полосы – зачем нормальному обществу эти отбросы? К тому же, именно там, почему-то, оказалось больше всего сторонников златокрылов, хотя многие нищеброды их и в глаза не видели. Опять же, отобрали среди них самых миловидных для Салонов, остальным – перекрыли границы, и дело с концом.

Но кое-чье перевоспитание он взял в собственные руки. Феодора Славская, например, достойна того, чтобы ею занимался лично мастер. И пусть прошло уже гораздо больше двух недель – он не собирался сдаваться. Он был с ней осторожен. Старался не испортить её красоту и не угробить здоровье. Боль должна исцелять, а не калечить. Он был осторожен. Феодоре не оставляли ничего острого, окна её были надежно закрыты, но, впрочем, добраться до них она всё равно не смогла бы – ибо сидела в ошейнике из мягкого, но прочного материала, прикованная к кровати. И дойти могла только до туалетного горшка в метре от себя.

Когда-то он мечтал ей отомстить. Представлял, как будет наслаждаться каждым её криком. Каким же он был дураком! Не понимал истинной сути вещей. Даже он – не понимал. Сейчас его главная цель – наставить дурочку на путь истинный. Он не радовался мести. Не получал удовольствие от чужих страданий. Он вообще ничего не чувствовал. И это было прекрасно!

Последний подарок от инопланетной тварючки.

Филип стоял над телом Артемия, куда только что приволокли его Фео. Его передёргивало от отвращения и чувства удовлетворения одновременно. Вдобавок болталось где-то на краю сознания ещё одно мерзкое чувствишко – что-то вроде сомнения «а-прав-ли-я?». А потом Фео повернулась и посмотрела ему в глаза. И… На миг Филипу показалось, что он оглох. На самом же деле, ему словно бы враз отрезали все чувства. Сделала ли это златокрылка или случилось само, вследствие логики вещей, но главное – это случилось.

Насколько же проще ему стало жить! Насколько легче действовать, исполнять задуманное, когда тебе не мешают жажда мести, давние обиды, неудовлетворённость…

Как он хотел донести всё это до Феодоры! С её-то потенциалом – какая бы из них вышла пара! Да они бы горы свернули…

Она же игнорировала его.

Впрочем, не только она… Столкнулся Филип и с ещё одной проблемой. Внезапно замолчала Аколитус. Просто перестала выходить на связь, отвечать на запросы, делиться информацией, не говоря уже о том, чтобы делать прогнозы с рекомендациями… Лучшие программисты Филипа бодались с нею две недели – без толку. Всё говорило о том, что по какой-то причине Система всеобщего порядка и уюта тупо самоблокировалась. Единственное, что смогли сделать, вытащить хоть часть общей информации по гражданам мира – когда родился, женился и тому подобное.

Филип лишь озадаченно тёр родинку, глядя на это.

Ссылка нескольких программистов на обочину не помогла. Новые тоже не справились.

Аколитус молчала.

Молчала и Феодора.

Молча – не считая криков боли – сносила всё, что он для неё уготавливал. Даже обидно было. Он же для неё старается – хоть бы проклятьем каким удостоила!

– Златокрыл слишком уж глубоко засел в твоей душе, – повторял он, берясь то за плеть, то за железную лапу с когтями. – Но и я не привык сдаваться…

Феодора зажмуривалась и отворачивалась.

Ничего. Ты ещё посмотришь мне в глаза. С обожанием посмотришь. Ты ещё будешь руки мне целовать. И ноги. Я дождусь. Я умею ждать.

Впрочем, после очередной неудачи Филип всё же решил сменить тактику.

Если глупая девица не внимает его аргументам, может, послушает кого-то другого? Кого-то с кем была по-настоящему близка? М-да, поспешил он, грохнув всю её семейку с третьей полосы.

Думал, так лучше будет – поскорее озлобится, возненавидит весь мир, а значит, уже сделает большой шаг к избавлению от златокрыльей зависимости. Но она только прорыдала над видео с погибшей семьёй, выплюнула: «Мне жаль тебя, больной ублюдок. У меня хотя бы была семья», – а после этого и слова не произнесла в его присутствии.

Может, умом тронулась с горя? Но нет, взгляд ясный и вполне осмысленный. Иногда в нём презрение, иногда боль, иногда ненависть, но чаще всего – гадливая жалость.

Была бы жива родня, он бы сбил с неё эту спесь – теперь Филип понимал это очень чётко. Что ж, попробуем зайти с другой стороны.

«Истина в глазах златокрыла»

Дора, май 42 года н.к.э., конец пути

«Я смотрю на подругу и не узнаю её.

Да. Мне позволили увидеться с подругой. Спустя месяц истязаний, этот монстр, возомнивший себя спасителем, привёл ко мне мою Зою. Решил зайти с другой стороны. Я бы рассмеялась, но…

Но я смотрю на свою подругу и не узнаю её.

Да, она всегда любила каблуки и откровенные наряды, но никогда не выглядела такой… дешёвой.

Она берёт мои руки в свои и умоляет уступить Филипу.

Говорит, что в Салонах не так уж и плохо. Что, приняв правила игры, можно жить вполне сносно, и её сегодняшняя работа не намного хуже работы официанткой.

– Ты отказалась от златокрыла, – шепчу я.

– У меня не было выбора. Ты же знаешь! – кричит она. Но понимает: я говорю не о том, что златокрылку у неё отобрали физически.

Я говорю о том, что…

– Ты отказалась. А ведь была так близка к тому, чтобы понять. Чтобы увидеть…

– Сейчас для меня главное выжить. А уж потом и с пониманием разберусь, – она смотрит на меня и едва не плачет.

Почему?

Знаю, я выгляжу не очень. Но и она не блещет, прямо скажем. Так почему же? Я пытаюсь увидеть ответ. Я смотрю на неё другими глазами. Теми, что уже давно заменили мне собственные.

Почти месяц, как заменили.

В день, когда Филип прервал свои пытки, чтобы уступить место новой – показать мне видео, где убивают мою семью. Я смотрела на страшные кадры, но вдруг поняла, что не вижу их. Вижу только глаза. Янтарные глаза моего златокрыла. Моего дорогого Имбирного Пряника. И что-то меняется. Отступает боль – и душевная, и физическая. Я – словно наблюдаю за собой со стороны.

Я смотрю на мир чужими глазами, и это помогает мне выжить. Выиграть время.

Я кричу в ответ на издёвки Филипа, чтобы он не заподозрил неладное, но твёрдо знаю – он никогда не получит от меня желаемого.

И вот сейчас я смотрю на подругу и за слезами вижу страх. Не за меня. Перед глазами встают кадры из видео. Филип прогадал. Оставь он моих родных в живых, я бы уже сделала всё, лишь бы защитить их. Додумается ли он до такого сейчас?

Я смотрю на Зою янтарными глазами моего златокрыла.

– Ну, обещай, что хотя бы подумаешь! – всхлипывает она.

– Обещаю.

Я смотрю ей вслед, но не вижу её. Не вижу комнаты, не вижу мерзкой рожи Филипа, явившегося гостье на смену. Я вижу только глаза – янтарные и бесконечно тёплые. Я смотрю глазами Пряника, как никогда ясно и чётко. И решение приходит само. Очень простое и правильное. Я что-то говорю Филипу – о том, что готова всё изменить, как он хочет. Я даже касаюсь его щеки, и мне не противно. Я говорю и говорю, не слыша собственных слов, пока в его глазах не мелькает вдруг что-то, совершенно ему не свойственное.

И он снимает с меня ошейник.

Обещает залечить все мои раны и начать с чистого листа. Вообще-то, про чистый лист прошу я – он готов «отпраздновать» перемену немедленно. Но он со мной соглашается.

И уходит, впервые оставляя меня свободной. Хотя бы – в пределах комнаты.

Я смотрю на комнату и вижу её со стороны. Вижу себя со стороны. Я уже привыкла смотреть чужими глазами. Яркими, янтарными, мудрыми.

Ничего острого мне не оставили, но я рву на полоски простынь. Как это банально. Я знаю. А ещё знаю, что больно не будет. Неважно, откуда – знаю, и всё. Я давно не чувствую боли от ударов и порезов, даже от смерти семьи. Мне больно лишь из-за пропащей подруги. Но может, хоть она выживет? Как выжила другая, на Ганимеде, с Золотинкой и Пряником. Моим Пряником.

Тем, чьими глазами я сейчас смотрю.

Тем, чьим глазам я поверила.

Больно не будет. Страшно не будет.

Главное – завязать крепкий узел.

И сделать шаг.

Всего один шаг.

Навстречу янтарным глазам…»

«Истина в глазах златокрыла»

Филип и Дора, май 42 года н.к.э., конец и начало

«Я делаю шаг, но вижу дальше этого шага.

Меня больше нет. Я уже почти и не помню, что значит быть Феодорой Славской. Но я всё ещё вижу чужими глазами.

Я вижу, как Филип стоит на пороге комнаты своей пленницы и смотрит куда-то под потолок.

– М-да, стоило и дальше держать тебя привязанной к кровати, – бормочет он. – Жаль.

Он выходит прочь, зовя по дороге слугу. Нужно убрать в комнате. Нужно заняться другими делами. Нужно выбросить неблагодарную дуру из головы. Это ж надо, учудила такое. Придумала себе лёгкий выход, вместо того, чтобы принять радость боли и бесчувствия. Что ей стоило покориться? Да он бы для неё… Он бы её звездой Салона сделал! Нет. Никакого Салона! Для себя бы сберёг. Лучшие наряды и украшения… Жила бы, ни в чём себе не отказывая. Только и надо было – пустить Филипа к себе в душу, вместо той пакости, что там угнездилась.

Я улыбаюсь. Он даже не знает, что на него прямо сейчас глядят глазами «той пакости».

Филип заходит в кабинет, лихорадочно мотает головой.

Так, выбросить из мыслей гадскую дурь.

И почему эта девчонка его так зацепила? У него же полные салоны таких.

Работать. Он решает работать. И пусть она катится в ад, куда ей, собственно и дорога. Он включил эйртоп и открыл коньяк.

Но где-то в глубине опустевшей души Филипа продолжает грызть невидимый червяк – день за днём, настырный и беспощадный. От него Филип не находит себе места. Такого он за собой не помнит. За всю свою жизнь он не поддавался никаким червям – даже в дни самых сильных унижений и высмеиваний, с швыряниями тортами в лицо и прочей гадостью. Тогда он отряхивался, вставал и шёл дальше гнуть свою линию. Но сейчас…

Он грузит себя работой, отрывается в Салонах, на обочинах и в барах, упивается свалившейся на голову властью, но червь не желает отступать. Потому что знает: есть та, над кем он не властен. Как бы ни была беззащитна Феодора, сколько бы он ни измывался над её телом, до души так и не добрался…

И уже не доберётся.

Знать бы, почему это сводит с ума…

Я улыбаюсь.

Я смотрю глазами своего златокрыла… Нет, мне кажется, я смотрю глазами всех златокрылов, что были когда-то на Земле. И – глазами тех людей, что с ними соприкоснулись. А ещё – глазами кого-то, кто и не человек вовсе, но на стороне людей. Кто помогал, анализировал, изучал нас всё это время и теперь отказался служить новым хозяевам. Ибо даже он не столь жесток и холоден.

Я смотрю сквозь пространство и время.

Я вижу не только Филипа.

Я вижу незаданный вопрос. Неврученный подарок. Я вижу время, текущее вспять. Вижу события, бегущие рядом. Вижу женщину с множеством «Я». Вижу себя, расколотую на разные версии. В прошлом и будущем, которого у меня не было, но могло бы быть.

И я знаю, что делать».

Часть третья

Между снами

Глава десятая

Март 43 год н.к.э., Зарина

Зарина села на кровати.

В комнате пахло мятой и шоколадом, сама же комната словно бы проступала из тумана, была знакомой и не знакомой одновременно. Часы у кровати показывали начало четвёртого. Вечер?

Какой нелепый сон. А уж приятный… Дальше некуда! Кучка обезумевших «Я»… Зарина потрясла головой в надежде вытрясти из неё дурацкое видение, но оно не рассеивалось, как положено снам. Напротив, картинки, показанные медноволосой «Я», стояли перед глазами, как зависшие видео эйртопа. И поверх других – самая последняя.

«– Зачем ты мне всё это показала? Что мне с этим делать?

– Возьми. И смотри…

Я-Медь протягивает ей лилово-алую полупрозрачную ленту, похожую на те, что закрывали окно в другую реальность в причудливом коридоре. Она тёплая и шершавая, с множеством маленьких полупрозрачных кнопочек в тон ленте. Я-Медь скользит по ним пальцами, показывая уже знакомые картинки.

– С алым – уйдешь, с сиренью – вернешься. Исправишь – спасёшь и спасёшься…

Она не уточняет, что именно «исправишь», но Зарина и сама понимает. Не понимает только…

– И каким же образом?!

– Ты знаешь… Уйдёшь и вернёшься, исправишь…

Я-Медь отступает к выходу.

– Подожди! Ты же ничего не объяснила!

– Сегодня туда – сегодня обратно. Опоздаешь – ошибёшься, ошибёшься – не вернёшься…

– Спасибо, разъяснила! – фыркает Зарина.

– Время, число – совпадают. Прощай.

Зал кафе начинает расплываться…»

Зарина снова отчаянно встряхнула головой. Казалось, она всё ещё спит и не может проснуться. А там, в кафе, спала?

– Проснулась уже?

Зарина подпрыгнула на постели и уставилась на торчащего в дверном проёме Гандза.

– Прости, я стучал, но ты…

– Ты что-нибудь делал с вирт-программой сна? – пробормотала Зарина, сползая с кровати и всё ещё надеясь, что её видения – лишь результат какого-то сбоя.

– В смысле? А что с ней не так? А это что такое и откуда здесь взялось?

Зарина медленно обернулась. На кровати лежала лилово-алая лента и слабо мерцала.

Март 43 год н.к.э., Гандз

Зарина растерянно смотрела то на него, то на странную ленту на кровати, от которой у Гандза мурашки по спине бежали. Почему-то вдруг стало ясно, что это – не подарок от персонала для златокрыла, например. И – не что-то случайно забытое ботами. Веяло от ленты чем-то таким…

– Ты не поверишь… – пробормотала наконец Зарина.

– А ты попробуй объяснить, – поднял бровь Гандз.

И она заговорила. Сначала медленно и запинаясь, потом всё уверенней. О странном сне, который и не сон вовсе. И уж точно не «приятный». О вероятностях событий, которые в равной степени могут случиться, в зависимости от того, скажет ли кто-то нужное слово или нет, появится в нужном месте или опоздает…

О тех, кто погиб в разных вероятностях, но не ушёл до конца, став частью чего-то большего, стремящегося всё исправить.

О самой Аколитус, тайно вставшей на защиту человечества!

Зарина подошла к кровати и погладила возникшую из сна полупрозрачную ленту – лента мерцала и цвет её переливался от насыщенно алого до нежной сирени.

Поверил ли он ей? Ещё несколько лет назад бы не поверил. Решил бы, что нью-венерианских грибов объелась. Запрещённых на Земле, между прочим. Или просто умом тронулась от пережитого. Но после общения со златокрылом, после взгляда на мир его глазами, после их путешествия во времени, наконец… Почему бы и не поверить?

– Здесь… – проговорила она, коснувшись ленты. – Это ключ к тому, чтобы всё изменить. Я знаю, хотя она ничего толком и не объяснила. Я как будто… всегда это знала.

– И… – Гандз на секунду задумался. – Что ещё ты знаешь?

– Я должна станцевать в ресторане. Должна сказать кое-что человеку по имени Эдуард Орлов. Он меня уже знает. И ждёт. Я его пока нет. Понимаю, звучит дико, но… И ещё мне нужно платье!

– М-да. А какой ресторан?

– Я не знаю. Не вижу. Пока… Где-то на второй полосе. Оно всё урывками перед глазами. Что-то видится очень чётко, а что-то постоянно ускользает. Словно знала и забыла. Может, когда окажусь там, на месте…

Зарина сжала виски.

– Ладно, – Гандз взял в руки ленту, покрутил в руках, протянул Зарине. – Давай попробуем.

Март 43 год/ноябрь 41 год н.к.э., Зарина

Сначала она просто неуверенно тыкала в кнопки. Потом – тыкала более уверенно. Ничего не происходило. Она вызывала в памяти лицо Эдуарда Орлова, его сына, мерзкого Филипа… Ничего не происходило.

Зарина уже начала верить, что все эти видения – и правда, результат сбоя программы сна, а ленту – бесполезную игрушку – принесли с едой или чистой постелью по ошибке… Она осторожно покосилась на Гандза. Когда доктор заподозрит неладное?

Зарина в отчаянии сжала в кулаке ленту. Дурацкая Я-Медь, была ты или не была? Аколитус, ты говорила со мной или нет?

И вдруг что-то изменилось. Зарина ощутила ленту как-то иначе. Возникло непонятное, едва ощутимое чувство… Лента стала… словно бы частью её. Будто чип, сделанный для конкретного эйртопа.

Зарина медленно вздохнула. Закрыла глаза. Пальцы сами нащупали кнопку…

… в нос ударил свежий цветочный аромат. Послышалось журчание воды.

Она открыла глаза.

Гостиничная комната исчезла. Зарина стояла посреди живописного дворика с журчащим фонтаном, от которого пахло жасмином. На ярко-зелёной траве лежали жёлтые листья. А прямо перед ней – резная деревянная дверь с надписью «Жасминовый туман».

Зарину пробил озноб, и она поняла, что всё ещё одета в гостиничный халат, зелёный и пушистый. А в руках – злополучная лента.

– Мамочки, – пробормотала она. – Надо убираться.

Но в этот миг двери открылись. На пороге возник мужчина древне-восточной внешности, смуглый, с большим носом и тёмными чуть насмешливыми глазами.

– Вай, вай, – он задумчиво смерил её взглядом.

Зарина очень ясно представила себя со стороны. Полураздетая, с растрепанными волосами, перепуганными глазами на лбу и посиневшей кожей от холода…

– Это кто к нам пожаловал?

– Я – танцовщица! – бодро ответила Зарина, стараясь не стучать зубами. – Хочу предложить свои услуги. Могу танцевать на праздниках, торжествах, особых датах!

Проклятие, какое у них число? Месяц? Судя по холодрыге – не лето.

– Насколько мне известно, у хозяина этого ресторана скоро день рождения. Юбилей. Я могла бы исполнить танец в его честь!

– Да нэужели? А в глаза ты того хазаина хоть раз видэл, бэстолковый твой голова?

– Нет, но… Может, вы меня с ним познакомите?

– Зайды внутрь, ты окочуришься сэй минута, а мне атвэчать за труп, – восточный мужчина посторонился, пропуская её в просторный коридор, обитый деревом, с бот-гардеробом для верхней одежды, зеркалом и большим окном во двор.

Над зеркалом висели водяные часы, показывая начало пятого вечера – как и в гостинице. На пересказ сновидений и возню с лентой ушёл почти час.

Из зала пахло жареными колбасками, свежим хлебом и хорошим вином.

Мужчина между тем прищурился, осмотрел её внимательней.

– И аткуда ты такой взялась? – он потёр себя за подбородок. – Где-то я тебя уже видел… Не Филиповы ли шуточки?

– Нет, нет, точно не его! – Зарина лихорадочно соображала. У них на первой полосе были агентства с элитными танцовщицами для особых торжеств, но она их услугами никогда не пользовалась. Как же они назывались? «Мотылёк»? «Матиола»? – Я из агентства «Матиола».

Её снова придирчиво смерили взглядом.

– Нэ похоже. Что за штуку в руках ты тэрэбишь?

Зарина с удивлением уставилась на ало-лиловую ленту.

– Это – пояс. От моего платья, – медленно проговорила она и завязала ленту на талии.

– Пф. Платье. На тэбе халат!

– Нет, это часть костюма. Халат нужен, чтобы не был сразу виден костюм танцовщицы. До того как, ну, она на сцену выйдет. Считается дурным тоном приходить на выступление без халата, – обо всём этом Зарина читала на старых чипах. И искренне надеялась, что они не врали.

Мужчина хмыкнул.

– Я должэн пазванить в «Матиолу». Что это у них за шутка такой, нэлэпый? А ты – жды здэсь, – он щёлкнул пальцами, и рядом с Зариной возникло два рослых и плечистых парня. – Вах, если саврала… – погрозил он пальцем. – И всё-таки я тэбя уже видел…

Зарина пожала плечами и плавно отступила к окну. Ещё бы не видел. На Ти-Ви она регулярно мелькала. Зарина осторожно сняла с пояса ленту. Сжала её в кулаках, отчаянно призывая недавнее чувство единения.

Восточный мужчина достал слимфон и бросил на неё острый взгляд. Отвернулся.

Зарина улыбнулась охранникам и как можно равнодушнее посмотрела в окно, на фонтан. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох…

Ноябрь 42 год/ 41 год н.к.э., Гандз

Зарина врезалась в него с размаху и едва не сбила с ног.

Но, по крайней мере, это была Зарина – живая и настоящая, а не мерцающее нечто, возникшее на месте подруги. Только что она сидела перед ним на постели, вертела в руках непонятную ленту, жала на кнопки, старательно изображала глубокий вдох и вдруг… Исчезла, оставив вместо себя лилово-красный мерцающий «столб» над кроватью.

Гандз бродил вокруг него и так, и эдак, заглянул под кровать, прополз по кровати, даже руку внутрь столба просовывал. Прошла насквозь, как сквозь густой разноцветный туман. А потом его на пол швырнуло. Шмякнуло от души, аж в ушах зазвенело. А золотистый нахал даже глаз не открыл…

Златокрыл Мордаха, едва Зарина исчезла, вышел из своего закутка, гордо прошествовал к кровати, улёгся рядом со столбом, отчего по его чешуе побежали радужные всполохи, и немедленно заснул. На этом его миссия по обнаружению хозяйки, судя по всему, закончилась.

Гандз, потирая бок, мерил шагами комнату, когда откуда-то сбоку на него налетела Зарина. Мерцающий столб исчез.

Златокрыл приоткрыл глаз и курлыкнул. По его шкурке всё ещё бежала радужная рябь, хотя столб уже сгинул.

Следующие полчаса Гандз подробно расспрашивал Зарину обо всём, что с ней произошло, и рассказывал, что видел сам.

– Ресторан «Жасминовый туман»? Я знаю его. Знаю его владельца. Это он и был – Валико. Эх, если бы я провалился туда вместе с тобой…

– Значит, вместо меня здесь остаётся мерцающий столб. Чтобы я могла вернуться. Интересно, долго ли он будет меня ждать?

– Мы должны пойти туда вместе. Я мигом организую твоё выступление у Валико.

– Что она мне говорила?.. «Сегодня туда – сегодня обратно». Наверное, столб будет ждать меня до конца дня. До полуночи?

– Но если Валико тебя уже видел и звонил в это агентство… В «Матиолу», да?

– Получается, что бы я ни делала в прошлом, у меня есть лишь сутки.

– Нет, теперь договариваться надо с «Матиолой». Причём, до того, как Валико им позвонит.

– Мне нужно переодеться. Ох, какой же я дурой выглядела в этом халате!

– И кстати, ты что-то говорила о платье.

– Сможем ли мы сместиться вдвоём?

– Значит, часы там показывали столько же, сколько и здесь?

– Да… – Зарина на секунду задумалась, что-то припоминая, – и знаешь, мне не совсем это понятно. Аколитус сказала: «Время, число – совпадают». Судя по всему там осень. День рождения у этого Валико – пятнадцатого ноября. Но если там был ноябрь, а здесь у нас март…

– О, боги! Я понял!

Гандз вскочил и уставился в глаза златокрылу, который всё ещё лежал на кровати и выглядел весьма довольным. Затем – метнулся к настенному жидкому календарю, к водяным часам.

– Сегодня шестое ноября сорок второго года. Мы снова сместились!

– Но…

– Мордаха нас сместил, он выглядел так же, как и тогда в лифте – радугой переливался. Но я принял это за отблески столба.

– То есть, что же это получается… – Зарина тоже вскочила и принялась разглядывать календарь, выглянула в окно – к унылому пейзажу добавились одинокие жёлтые листья. – Он в любую минуту мог нас переместить?

– Я не знаю, как насчёт любой. Но сейчас он выбрал весьма удачную.

– Я не понимаю…

– Нам надо вернуться. Сосредоточься, – он взял её за руки. – Как вышло, что ты оказалась именно в «Жасминовом тумане»?

Зарина открыла рот и закрыла. Тряхнула волосами.

– Я… думала о картинке, которую она мне показывала. Хотела понять, что это за место. А потом… Мне трудно объяснить, я словно бы стала кем-то другим, но одновременно осталась и собой. Как будто бы эта лента разрослась и стала частью меня, и я куда-то лечу… Очнулась во дворике ресторана.

– Значит, ты сосредоточилась на картинке…

– Да, и к слову… – она подошла к зеркалу, задумчиво себя осмотрела. – В её версии у танцовщицы были волосы подлиннее. Мне понадобится бот-парикмахер. Когда вернёмся.

– Хм, – изрёк Гандз. – Похоже, нам нужно несколько лишних часов. Мордаха, – он присел перед кроватью, взял в руки шершавую золотистую морду, – ты нам поможешь?

Златокрыл подмигнул и залился радужным светом.

Утром Зарина оделась в тёмно-синие джинсы, обтягивающие бёдра и расклешённые от колена и в тёплый свитер бордового цвета с мягким блеском. Зелёный халат сунула подмышку. Сам Гандз облачился в неброский светлый костюм, положил в карман личную карту с монетами.

Вчера Мордаха сместил их на вечер седьмого ноября, подарив ночь. Смещаться решили утром, как только уползут боты.

Гандз кивнул и очень подробно объяснил, как выглядит место, куда они должны попасть. Затем они тщательно обсудили план действий и разошлись по комнатам. Гандз долго не мог заснуть, думал о жене и дочери, о голубоглазом Артуре, чья судьба будет зависеть от того, что они сделают завтра. Он крутился в постели, пока завтра плавно не перетекло в сегодня, а голубые глаза не поглотили всю комнату. Тогда он наконец-то заснул…

И вот теперь они сплели пальцы в надежде, что мерцающий столб да не разлучит их. Второй рукой Зарина сжала чудо-ленту, нащупала кнопки, вздохнула… И – исчезла. Ладонь Гандза бестолково ощупывала мерцающий ало-сиреневый столб.

– Вот же ж незадача, – дёрнул бровью Гандз.

И тут же неведомая сила потянула его внутрь столба, из самого столба рявкнуло: «Гандз», в ушах зазвенело, как при недавнем шмяке, и межпланетный психотерапевт провалился в мерцающую невесомость. Откуда через секунду вывалился в кучу осенних листьев. У фонтана в виде кота, держащего лапами рыбу за хвост. Изо рта рыбы била струя воды. На усатом рыболове они и фокусировались для смещения.

– Гандз! – Зарина сжала его в объятиях, плюхнувшись в ту же кучу. – Получилось.

– Тише, тише, сударыня, – шутливо возмутился Гандз. – Я всё-таки женатый человек.

– Да и я, кажется, уже несвободна, – задумчиво проговорила Зарина и мотнула головой, поднимаясь. – И где твоя гостиница?

– На краю парка. Я останавливался в ней, когда не хотел привлекать к себе внимание. А здесь любил дышать свежим воздухом. Из гостиницы вызовем машину и поедем в «Матиолу». Будь готова показать свои умения.

Ноябрь 41 год н.к.э., Зарина

Зарина стояла перед «Жасминовым туманом», одетая всё в тот же зелёный халат. Было холодно, но она надеялась, что ждать придётся недолго. В окне она видела себя, глядящую на «жасминовый» фонтан, на двух охранников. Потом она исчезла. Никакого мерцающего столба или иных спецэффектов. Просто – пф! – и нету. И растерянные охранники вертят бошками, смешно разевают рты, кажется, зовут хозяина. И Валико уже тут как тут.

Недолго думая, хозяин ресторана выскочил во двор и ошалело уставился на Зарину.

– Ты… Как тут аказалас? Что ты за нэдоразумение такое?

– Что ответили в «Матиоле»? – улыбнулась в ответ Зарина.

– Что, что… Твэрдили, что у них акций какой-то и патаму очэнь важно, чтобы ты для мэня танцэвала. И танцуй уже, бес с тобой, только скажи, как на улице очутилас? Мои же рэбята с тебя глаз не сводили.

Зарина плавно скользнула к нему, обогнула по мягкой дуге, изобразила поворот вокруг своей оси и втекла в ресторан. Застыла у входа.

– Настоящая танцовщица, – проговорила оттуда она, – умеет быть яркой и неповторимой. – Зарина развязала пояс халата, освобождая спрятанное под ним платье, длинное, цвета морской волны, одолженное у «Матиолы». – Такой, что взгляда не оторвёшь. Но, – она отбросила халат в сторону, – когда ей нужно, может быть и абсолютно незаметной. Ваши ребята отвлеклись лишь на миг, и мне этого хватило.

– Прэвасходно, – пробурчал Валико, скользя по ней взглядом. – А как ты вообще до рэсторана дошла полуголая?

– Я довёз, – в воротах изящного забора, окружавшего дворик «Жасминового тумана», возник Гандз. Улыбнулся хозяину.

– Вах, дарагой, – Валико расплылся в улыбке, прищурился на Зарину. – Так-так, вот тэпер я тэбя вспомнил! Причёска другой, а глазища зелёные те же. Леди Купер, значит. Надэюс танцуешь ты лучше, чем водишь машина. Дырявый голова и память как горох.

Гандз с Зариной переглянулись.

– Ты что ж, ты прэдупрэдить не мог? – тарахтел между тем Валико. – Зачэм такие шуточки? Я вэдь твой протэже чуть нэ отправил в какое-то жэ… Слишком уж она у тэбя… неожиданная вся.

– Да, она такая, – задумчиво проговорил Гандз и похлопал хозяина «Тумана» по плечу. – Но она того стоит. Хочешь, прямо сейчас продемонстрирует свои умения?

– Ну что ты, дарагой! Я уже подожду неделю, до свой день рождэния. Правда, тэперь Филиповым дэвахам придётся атказать, но переживёт Филип. Да вы захадите, захадите, нэ стойте, – он затолкнул их в коридор и дальше, в зал. – Замёрзнёт дэвушка ведь. Да и ты сам легко одет как-то, вай. Давай чаю сообразим или что-ныбудь пагарячее?

– Благодарю, но если ты, милый друг, не нуждаешься в демонстрации танца, то мы, пожалуй, уже откланяемся. Дела ещё есть, к сожалению.

– А ты сам-то на мой день раждэнья прихады, да! А нэ то обижусь, мамой клянусь!

– Непременно буду, – слегка поклонился Гандз и усмехнулся. – Должен же я увидеть танец своей протеже.

Мимо них проскользнули две официантки – одна на ходу изучала что-то в электронном блокноте, вторая несла поднос с грязной посудой. Зарину словно током ударило. Она отчаянно посмотрела на Гандза.

– Прости друг, но нам действительно пора. До скорого!

– Я знаю эту девушку, – зашептала Зарина Гандзу, едва они отошли к выходу и двинулись дальше, за ворота, к флай-такси. – Ту, которая поднос несла. Блондинка.

– Да, она недавно переехала с третьей полосы. Я лично рекомендовал её Системе порядка и уюта.

– А я видела её в картинках Аколитус. Филип запугает её и использует в гадких целях. А потом убьёт!

– Что ж, – дёрнул бровью Гандз, открывая дверь авто. – Придётся о ней позаботиться, – он бросил на неё ироничный взгляд. – А ты, значит, леди Купер?

– А что, – пожала плечами Зарина. – Неплохой псевдоним. Хотя и понятия не имею, с кем он меня перепутал.

«Да и я, кажется, уже несвободна», – так сказала она недавно Гандзу.

И мысль эта преследовала её все те дни, что они готовились ко дню рождения Валико. Сначала она просто анализировала Эдуарда Орлова, исходя из всего, что показала Аколитус. Но потом всё чаще ловила себя на том, что чувствует этого человека сильнее, чем кого-либо ей знакомого. И – ждёт этой встречи.

А до неё оставалось две недели обратного отсчёта. Вернувшись после разговора с Валико, они обнаружили себя в начале декабря. Какой бы логикой ни руководствовался Мордаха, она помогла Гандзу сместиться всё в тот же «Жасминовый туман» годичной давности как раз вовремя, чтобы вручить Доре защитный код.

Гандз с Зариной искренне надеялись, что он убережёт девушку от беды.

Она до одури репетировала танец – иракский, текучий, словно вода, и неистовый, словно цунами. Ей очень хотелось, чтобы Эдуарду понравилось. В том, что он её выслушает, она даже не сомневалась. Ей просто хотелось, чтобы понравился танец.

А ещё Зарина таки стребовала себе бот-парикмахера, и он несколько часов колдовал над её волосами. Когда закончил, она выглядела точным отражением Аколитус-Я-Меди – волосы стали длиннее и цветом напоминали о медной проволоке, забытой на солнце.

– Теперь – я точно леди Купер, – сказала она Гандзу. – И кроме всего прочего, мне совершенно не нужно, чтобы во мне сходу узнавали Зарину Заревскую.

И вот день Х настал.

Они сместились в тот же безлюдный парк, дошли до гостиницы, откуда и вызвали флай-такси до «Жасминового тумана».

Ресторан был забит под завяз «дарагими гостями» Валико. Лилось вино, звенел смех, то тут, то там мелькала улыбающаяся физиономия именинника. Эдуард появился не сразу, и Зарина уже забеспокоилась, что танцевать придётся без него. А потом – придумывать повод, чтобы к нему приблизиться, или вовсе у туалета ловить.

И всё же, он появился за десять минут до её выхода.

Кожа Зарины покрылась мурашками. Она никогда ещё не танцевала перед посторонней публикой. Максимум – показывала свои умения друзьям. И в «Матиоле» пришлось станцевать. «Должны же мы видеть, кого рекомендуем», – сказали они в тот день Гандзу, обратившемуся с просьбой поддержать очередную «протеже».

«Протеже» одобрили.

Опыт работы с публикой, пусть не и не танцевальный, у неё есть, и немаленький. Да и танец отрепетирован уже двести раз. Почему же вдруг тяжело дышать, и ноги одеревенели? И дверь в ресторанный зал видится порталом в другую реальность, за которым сплошь мрак и холод?

Бррр!

Так, встряхнуться, улыбнуться…

– А сэйчас у мэня для вас сюрприз! – прозвучало за дверью. – Для вас танцует очароватэльнэйшая леди Купер!

В зале заиграла музыка, древний иракский певец протяжно запел о любви. Зарина сделала шаг…

Она неспешно вошла в зал, остановилась, изогнулась в талии, в руках сверкнуло по кинжалу – ярких, но безопасных, одолженных у той же «Матиолы». Их лезвия скользнули вдоль груди, живота, бёдер… Под восточные напевы она качнулась волной вправо, влево, медленно повернулась вокруг себя и плавно опустилась на колени. Склонилась вперёд, разметав волосы по полу, и подняла их лезвиями кинжалов, откинув назад.

И – сменилась музыка.

На смену протяжным напевам пришли древние неистовые ритмы. Зарина скачками понеслась по залу, сверкая кинжалами, отбивая пятками барабанные дроби. Остановилась спиной к залу, прогнулась назад, размахивая волосами, затем, под более спокойный ритм змейкой пошла между столиками, пока под вернувшиеся напевы не остановилась у столика, где сидели барышни с разноцветными волосами. И – Эдуард. Зарина отложила кинжалы и проплыла вдоль столика, скользнула Эдуарду на колени, обняла, закрыла их лица волосами цвета меди.

– Не дари сыну златокрыла. Ни в коем случае не дари, – зашептала ему в ухо, заглушая музыку. – От этого большая беда будет. Не только вам с Артемием, но многим, очень многим людям. Оставь златокрылку себе.

Сменилась музыка, отпрянула Зарина от Эдуарда. Вновь быстро заструилась между столиками, пофлиртовала для вида ещё с парочкой гостей, выскочила на середину зала, где и завершила танец кружением на месте со взмахами волосами. После чего откланялась. Сердце колотилось, как бешеное. Её бросало то в жар, то в холод. Хотелось вернуться к Эдуарду, прижаться к нему всем телом…

Зарина выскочила на улицу.

Нельзя. Сейчас нельзя. Будет другая возможность.

Они с Гандзом изучили все вероятности, все точки, где можно безопасно сместиться – или хотя бы просто сместиться – и что-то изменить. Проще всего было бы, конечно, задушить Филипа во сне, но к нему лента не пускала ни в какую. И – много куда не пускала. Обнаружилось лишь три точки соприкосновения для Зарины с Эдуардом. И одна – для Гандза с Дорой.

Зарина прошлась по дворику «Жасминового тумана». Отошла в тень. Глубоко вздохнула.

И вдруг что-то острое пронзило спину.

В глазах потемнело.

Ноябрь 42 год/ 41 год н.к.э., Гандз

Гандз поймал себя на том, что любуется. Пусть Зарине ещё не хватало техники и четкости движений, но зато танцевала она искренне, рисовала историю, в которую верилось. И публика осталась довольна.

Вот только на холод раздетая она совершенно зря выскочила. Гандз в окно видел, как она стояла у фонтана. Но потом куда-то отошла. И ладно бы на минутку – подышать. Но она гуляет уже все десять. Что можно там делать?

Гандз поднялся и стал пробираться к выходу. В коридоре Эдуард, вышедший минутой раньше, о чём-то шептался с официанткой Феодорой, вид у обоих был озадаченный.

Гандз вышел во двор. Позвал Зарину. Тишина в ответ.

Он обошёл маленький дворик, выглянул за ворота, даже в фонтан заглянул. Зарины нигде не было. Он вернулся в ресторан, проверил зал, туалеты, подсобное помещение и кухню. Расспросил официанток. Вернулся во двор. Подруга исчезла. Очевидно, что в «Жасминовом тумане» её нет, да и в душе всё кричало о случившейся беде. Надо было идти за ней сразу, как только она вышла во двор, заподозрил ведь неладное…

Гандз в сердцах топнул.

У бедра что-то запульсировало. Гандз сунул руку в карман брюк и вытащил ало-сиреневую ленту. Проклятье! Если Зарина в беде, она даже сместиться не сможет – эта штуковина у него осталась, чтобы танцевать не мешала и не потерялась во время танца. А сам горе-доктор вряд ли сумеет ею воспользоваться, да и куда он пойдёт без Зарины?

Он сжал ленту в кулаке. Тёплая какая. И светится ярче обычного…

Гандз задумчиво поднёс ленту к глазам.

И – словно под дых ударило. Навалились картинки, смешались калейдоскопом.

…Зарине под лопатку впивается игла…

…Чьи-то руки тащат её, запихивают в фургон без окон…

…- Ты зачем её сюда приволок?

– Хозяин сказал, найти компромат на Гандза.

– Но он же не сказал воровать его протеже! Надо было только выяснить, кто она, и заснять видео из ресторана…

– Там нельзя было снимать видео! Надо валить и побыстрее!

– А с ней что делать? Мало ли кем она может оказаться. Нам надо сначала скомпрометировать Гандза, а уже потом делать его своим врагом. А не наоборот.

– Уймись ты. Отвезём девку в салон хозяина на обочине, он во всех непонятных случаях так делает. Ещё спасибо нам скажет!

…Зарина, борясь со сном, силится разобрать слова, понять, что происходит. А потом проваливается во мрак…

– Друг, дарагой, слюшай, ты зачэм здэсь мёрзнэш? И где твоя протэже, пусть бы ещё станцевала. Или хатя бы съела чего, тощая она у тэбя, как цыпля неразумное…

Гандз вздрогнул. Уставился на улыбающегося на пороге Валико. Стремительно шагнул к нему.

– Мне нужна помощь. Срочно.

За двадцать минут была организована спасательная группа. К официальным правозащитникам Гандз обращаться не стал. Абсолютно ни к чему им заголовки в блогах на тему: «Руководитель научной группы по вопросам изучения внеземных форм жизни танцевала в ресторане и чуть не угодила на обочину». Да и весть о его «внезапном возвращении» совершенно не нужна.

К счастью, у Валико имелись ребята из частной службы, умеющие молчать.

Стая «мерцающих» – незаметных в темноте – флай-мобилей устремились к границам с обочиной, ко всем пунктам, где можно проехать – легально и нелегально. Гандз силился разглядеть в ленте номер фургона, но он постоянно размывался, и удалось увидеть только первую цифру и последнюю. «Два» и «восемь». Хоть что-то.

Гандз и сам летел к обочине в «мерцающем» флай-мобиле. Вместе с Эдуардом. Создатель «орловок» узрел суету и мигом сообразил, что с Зариной случилась беда. После чего отчаянно затребовал, чтобы его взяли на поиски. Твердил, что она ему жизнь спасла, и лихорадочно сверкал глазами. Гандз уже ничему не удивлялся, но решил, что лишняя помощь всяко не помешает.

Фургон с нужными цифрами обнаружили довольно быстро, у границы с нулёвкой. Об этом «спасатели» сообщили по внутренней связи, и флай Гандза немедленно понёсся туда. И успел. Фургон беспорядочно метался из стороны в сторону между флаями спасателей, пока наконец не фыркнул и не затих.

Гандз с Эдуардом в числе первых ринулись к его двери… Их оглушил девичий визг, в нос ударил запах не слишком чистых тел. Эдуард яростно выбрасывал девушек из фургона, выкрикивая имя Зарины. Гандз был более обходителен, он спрашивал у выброшенных девиц, не было ли среди них кого-то с такими-то приметами? Все они лишь испуганно качали головами. Некоторые вдобавок нелестно высказывались о Гандзе и его спутниках. Одна предложила свои услуги.

Водители фургона, уложенные лицом в следы собственных сапог клятвенно завывали, что никакой Зарины с волосами цвета меди они в глаза не видели.

– Ошибка. Лианский хрюкорыл! – выдохнул Эдуард. – Ты точно цифры рассмотрел правильно? – набросился он на Гандза.

Гандз взялся за ленту. Теперь фургон расплывался ещё сильнее, и он уже не был уверен, что «два» и «восемь» – именно последние.

– Возможно, они посередине. Или – это третья и последняя цифра… Но я узнал место, где едет или недавно ехал фургон. Это нулёвка, отведённая под мусорную свалку. По ней трудно ехать, но и заметить там что-то сложнее.

Они устремились к свалке.

– Как вы про свалку-то узнали, доктор? – усмехнулся Эдуард, когда они понялись в воздух. – Путешествия по третьей полосе вам оказалось мало? Решили ещё глубже забраться?

Гандз в ответ лишь бровью дёрнул.

– Я её ещё раз увижу? – спросил Эдуард уже без тени улыбки. – Я не могу без неё. Но ей всегда надо исчезнуть до полуночи.

– Увидишь. Возможно, прямо сейчас.

Соседний с ними флай-мобиль начал снижаться. Внизу, посреди кучи покорёженного железного хлама стоял фургон, а возле него суетились двое. Похоже, напоролись на железяку, коих тут торчало немерено, и прокололи колесо.

«Мерцающие» флаи опускались с предельной осторожностью.

– Эй вы, отойдите от фургона! – скомандовал первый приземлившийся «спасатель».

– Чо? – вскинулся мужик у машины. – Да кто вы такие? Чо вам надо?

Он сунул руку за пояс, в ладони возник допотопный пистолет. Он выстрелил, но как-то криво. У фургона опустился второй флай-мобиль. И третий. С Гандзом и Эдуардом.

– Эй, братан, валим, – заорал напарник «стрелка». – Их много, с какого корнеплода нам из-за девки помирать?

– Хозяин нас живьём сожрёт! – «стрелок» прижался спиной к фургону, размахивая пистолетом. – Ни компромата, ни девки.

– Оставайтесь в машине, – сказал водитель флая Гандзу с Эдуардом.

– Ну уж нет! – прежде чем водитель успел заблокировать дверцы флая, Эдуард вывалился прочь. Бросился к фургону. Спотыкнулся об очередную железяку, с грохотом повалился на землю, сверху на него рухнула ржавая конструкция, с протяжным скрипом и скрежетом.

– Это что ещё? – «стрелок» обернулся на шум, целясь в шевелящиеся железяки, и этого хватило, чтобы выстрелом выбить оружие из его руки.

Напарник в драку лезть не стал. Удрал, не дожидаясь развязки истории.

Теперь уже из машины выбрался и Гандз, не зная, куда бежать в первую очередь – к фургону, предположительно с Зариной, или к куче железа, под которой застрял Эдуард?

Спасатели уже сбивали замок с дверей фургона, поэтому он выбрал Эдуарда. Отбросил ржавое нечто, подал руку корчащемуся на земле приятелю по приключению.

– Живой?

– Вроде да. Нога только… болит, зараза.

Встал он, и правда, с трудом. До фургона доковылял, кусая губы от боли. Но в фургон ворвался, распихав спасателей, подполз к лежащей внутри одинокой фигурке.

– Зарина! – он схватил её за плечи, встряхнул, убрал с лица волосы цвета меди. – Зарина, очнись! Ну же!

Она тихо застонала. Потом открыла глаза. С трудом посмотрела на Эдуарда.

– Ты?..

– Теперь мы квиты, – он прижал её к себе.

– Гандз, – через плечо она посмотрела на доктора. – Нам надо успеть, – проговорила сонно.

– До полуночи? – улыбнулся Эдуард, отстраняясь.

– До полуночи, – кивнула она.

Незадачливого водителя-«стрелка» упаковали во флай-мобиль и укатили в неизвестном направлении.

Эдуарда усадили в следующий флай-мобиль и увезли в больницу – ногу по всем признакам он благополучно сломал. Но перед этим они долго держались с Зариной за руки, и теперь уже Гандзу пришлось напоминать, что им надо успеть до полуночи.

Их же с Зариной он попросил высадить на границе с нулёвкой. Водитель, несмотря на все увещевания оставить их в любом удобном для парковки месте, долго кружил, выбирая место более светлое и чистое. А потом ещё и сто раз переспросил, правильно ли бросать их здесь?

В итоге одни они остались без трёх минут до полуночи. Зарина схватила ленту, отчаянно попыталась её активировать, но её всю трясло от пережитого.

– Ну же, – Гандз взял её за плечи, заглянул в глаза. – Давай. Вдох, выдох. Думай об Эдуарде. И обо всех, кого мы спасём. Надо только вернуться в наш номер. Тёплый, уютный номер. Там горячая ванна. Мятный шоколад. Мордаха. Твой любимый Мордаха. Ну же. Вдохни, выдохни…

Она закрыла глаза. Расслабилась. Гандз сильнее вцепился ей в плечи. И замерцала реальность…

Он вывалился первым. Спиной рухнул на гостиничный ковёр.

Через мгновение Зарина упала сверху, послышался треск разрываемой ткани, и ало-лиловый столб погас.

– Проклятье! – Зарина вскочила, удерживая на себе остатки платья. – Кажется, наряд мы «Матиоле» не вернём.

Кусок пышной юбки остался в ало-лиловом столбе, отчего платье мигом пошло по швам. Похоже, он на долю секунды не успел до полуночи.

– Что ж. Это могла быть твоя рука или нога, – проговорил Гандз, накидывая на неё плед.

– Похоже, что да, – она закуталась в плед, села на кровать. – Но мы справились, верно?

– Да, – Гандз сел рядом. – Но впереди у нас ещё две точки соприкосновения.

– Всё получится, – улыбнулась Зарина, глядя куда-то за пределы гостиничной стены. – Я в этом не сомневаюсь.

Часть четвёртая

Пробуждение

Глава одиннадцатая

Октябрь 41/42 год н.к.э. Зарина

Они вынырнули на аллее лианских клёнов, возле университетской столовой.

Во-первых, их проще всего нарисовать в воображении – тем более, осенью, когда они особенно раскидисты и шикарны. Во-вторых, длинные и густые цветоносы лианцев настолько клонились к земле, что невозможно было разглядеть, что за ними происходит. И на внезапно возникшую пару вряд ли кто-то обратит внимание.

Артемий поругается с отцом за обедом. Убежит в другой конец студгородка и будет там дуться. А потом… Потом возможны два варианта.

Зарина дождалась, пока Артемий не выбежал из столовой, выждала минут десять – чтобы хоть немного пар выпустил балбес, и пошла следом. Она знала, где его искать. Гандз остался ждать на аллее.

Однако не учли они, что за сыном вскоре выйдет и отец – решит прогуляться по универу, вместо того, чтобы вернуться назад на подвесном эскалаторе.

И – увидит Зарину.

– Проклятье, – пробормотала Зарина, краем глаза наблюдая, как Эдуард несётся за ней сквозь толпу студиозов, и отчаянно стараясь в этой толпе затеряться. – Аколитус мне этого не показала.

Отец ей сейчас был не нужен. Только сын. Сначала сын. А уж потом возможны варианты.

За её спиной выругался студиоз. Кажется, кто-то отшвырнул его с дороги. И, кажется, этот кто-то сейчас ухватит её за руку. Время будет потеряно, она не поговорит с Артемием в нужную минуту. Проклятье…

Зарина нащупала ало-лиловую ленту в кармане курточки. Нажала на кнопки. И очутилась в номере их отеля. Рядом на кровати пылал разноцветный столб – «заглушка» Гандза.

На неё с укоризной смотрел Мордаха.

– Иду сейчас за ним, не волнуйся, – пробормотала Зарина.

Через минуту она уже стояла перед Гандзом на осенней аллее. Гандз удивлённо изогнул бровь.

– Мне надо вернуться. Туда. В толпу студиозов, – выдохнула она, в двух словах объяснив про преследующего её Эдуарда. – И желательно, чтобы их было побольше.

Гандз озадаченно хмыкнул.

– Хочешь, чтобы я пригнал сюда студиозусов? Может, просто перенести тебя прямиком к Артемию?

Зарина замотала головой.

– Не выйдет. Эдуард меня видел, чуть не поймал. Если я просто исчезну, что он подумает? Да и возле Артемия сложнее вынырнуть незаметно.

– Согласен… – Гандз, задумался, прищурившись. – В времена моей юности кураторы групп любили устраивать так называемые «спонтанные игры». Аколитус считала их полезными. Не знаю, делается ли это сейчас. Но можно проверить.

– Давай!

– Но для этого нам придётся сдвинуться ещё часа на три назад. Как думаешь, Мордаха нас не пошлёт к лианским хрюкорылам?

В номере Мордаха возмущённо фыркнул им в лицо, но всё же залился радугой.

Три часа ушло на то, чтобы выяснить: «спонтанные игры» уже давно не проводились, но если доктор Гандз настаивает…

Доктор настаивал.

Отдельно пришлось добиваться, чтобы игру запустили уже сегодня и предоставили Гандзу сразу два или три потока. А правила? Правила он им сам расскажет.

Оные же свелись к тому, что нужно ненавязчиво, без очевидного вмешательства и уж тем более рукоприкладства помешать некоему господину пройти по главной аллее. В то же время – нужно всячески уступать дорогу некой огневолосой госпоже. Предполагалось также, что существует другая команда, которая напротив будет мешать госпоже и помогать господину. Команда победителей получит большое количество дополнительных баллов, которые участники разделят между собой. И используют потом на всякие развлечения в свободное время.

Решив этот вопрос, Зарина с Гандзом вернулись в номер.

Зарина – передохнуть несколько минут, Гандз – остаться и дожидаться её здесь. Во-первых, вернуться надо было в ту же секунду, из которой Зарина исчезла из толпы. А исчезла она оттуда одна, без Гандза. Во-вторых…

– Я хочу задержаться после разговора с Артемием, – сказала Зарина, успокаивая дрожь в руках. – Тебе придётся слишком долго ждать.

– Ты видела в картинках Аколитус вашу встречу с Эдуардом сегодня?

– Не видела. Но смутно припоминаю номер комнаты его сына в общаге, – Она провела рукой по волосам, и на пальцах осталась ярко-рыжая прядь. – Проклятье. Похоже, эти перемещения ослабляют организм сильнее, чем я думала.

– Может, мне всё-таки пойти с тобой? Я по-быстрому затеряюсь в толпе.

– Не надо. Слишком многие удивятся, если ты вообще там появишься.

Она залпом выпила чашку горячего шоколада и потянулась за лентой.

На этот раз до Артемия она добралась без труда.

Её «команда поддержки» старалась от души. Их задачу весьма упрощало полное отсутствие команды противника… Что ж, по крайней мере, дополнительные баллы получат ребята.

Артемий сидел под очередным лианским клёном. Видимо, кто-то решил, что эти деревья повышают обучаемость. Не иначе.

Зарина стремительно подошла к юноше, села рядом.

Артемий уставился на неё сначала в недоумении, потом облизнулся, как кот. В надменном взгляде так и читалось: «Ну, посмотрим, что ты мне сейчас предложишь?»

«Кто ж тебя так избаловал, мальчик?»

– Ты только что поругался с отцом, – без предисловий начала она.

– И что дальше? – выпучил глаза балбес.

– Ничего, – усмехнулась Зарина. – Я в твоём возрасте тоже с предками ссорилась. Хочешь, покажу кое-что?

Артемий скривился. На лице его отразилась целая гамма чувств. От полнейшего недоверия до дичайшего любопытства.

– Ну попробуй, – протянул он наконец.

Зарина посмотрела ему в глаза. Заглянула в самую душу, в самую глубокую глубину души… Во всяком случае, она надеялась, что именно так сейчас и кажется Артемию. А потом – во всех красках восстановила в памяти картину, показанную ей Аколитус. Картинку, в которой их с Эдуардом ссора приводила к гибели отца и разрушенной жизни сына. Обычно она была по ту сторону. Ей вот так показывали что-либо – то Мордаха, то Аколитус.

И она молила всех богов, чтобы у неё тоже получилось «передать картинку».

Артемий какое-то время молча пялился ей в глаза, потом помотал головой.

– И что это было? – лицо его перекосилось ещё сильнее, чем секунду назад.

Краем глаза Зарина увидела Эдуарда. Тот маячил неподалёку, говорил с кем-то по телефону и, кажется, злился.

– Я просто хотела сказать… – увидел он хоть что-то? Получилось передать? Или балбес думает, что она просто с ним в гляделки поиграла? Зарина прокашлялась. – Так вот. Наши родители, предки, в смысле, они намного более хрупкие, чем выглядят. Знаешь, что с моим отцом случилось, после того, как мы разругались и перестали общаться? Пить начал и вскоре умер от запоя. Я рыдала потом и волосы на голове рвала.

Ничего подобного в жизни Зарины не было, но она надеялась, что прозвучало убедительно.

– Ты знакома с отцом? Он тебя подослал?

– Э… Нет, не совсем знакома. Но надеюсь это исправить. А для этого мне нужно, чтобы он жив был, понимаешь?

– Всё меньше и меньше, – Артемий от неё отодвинулся.

– Я случайно увидела вашу ссору в столовой. Нахлынули воспоминания. Если бы я тогда не была такой резкой… Если бы не оборвала всякую связь со своим отцом… Он бы, может, до сих пор был бы жив. Подумай об этом.

Она взяла его за руку. Очень мягко пожала. Ещё раз посмотрела в глаза. Златокрылы Земли и других планет, сущности виртуальные с волосами медными и всеми прочими, помогите мне! Пусть он меня услышит! Пусть увидит…

Артемий моргнул и… Казалось, на секунду она провалилась в голубизну его глаз. И также почувствовала, как он тонет в её собственных. Кожей ощутила, как щёлкает что-то в балбесовых мозгах…

– Хорошо, – медленно сказал он пару мгновений спустя. – Я подумаю. Я и сам не рад, что всё у нас с батей… вот так.

– Вот и замечательно, – она медленно от него отстранилась. – И да, не одолжишь мне ключи от своего номера в общежитии? Нам с твоим папой переговорить надо. Наедине.

Артемий ошалело достал ключи из кармана. Он словно в полусне был. Неужели у неё получилось?

Эдуард между тем договорил по телефону.

– Передай отцу, чтобы ни о чём меня не спрашивал, хорошо? – выпалила она и бросилась к подвесному эскалатору.

Успокоить дыхание, угомонить колотящееся сердце, подготовиться к встрече, которой так долго ждала.

За её спиной услужливо сомкнулись ряды студиозусов.

А потом она торчала в комнате «пятьсот пять», меряя её шагами.

С чего она вообще решила, что Эдуард сюда придёт? Да, она сказала сыну, что ей нужно переговорить с отцом, но это же не значит, что последний сломя голову сюда примчится. Или – значит?

А, может, сын пошлёт за ней погоню, когда очухается? Всё-таки отдал незнакомке ключи, считай, под гипнозом. Что он всё-таки увидел в её глазах? Увидел ли хоть что-то? За спиной стукнуло.

Зарина обернулась. И бросилась в объятия того, кого знала и не знала, но всё равно ждала.

Ноябрь, 41 год н.к.э. 1.0, Эдуард

Медноволосая незнакомка-спасительница оттанцевала и выпорхнула из зала, а он всё сидел и смотрел в никуда. Потом встрепенулся, выскочил в коридор. Столкнулся с официанткой Дорой.

– Привет! Не знаешь, где танцовщица, которая только что выступала? Мне… с ней поговорить надо.

Дора пожала плечами.

– Переодевается, наверное.

– А где?

– В подсобке, рядом с кухней. Но…

– Угу, – Эдуард устремился по коридору.

– Да постойте вы! – Дора схватила его за руку. – Вы же не станете врываться к ней вот так? Она из серьёзного агентства, за такое могут и арестовать. Сейчас она переоденется и выйдет, – девушка вгляделась в его лицо. – Не улетит она оттуда! Она приехала с доктором Гандзом и без него никуда не уйдёт. А он спокойно сидит себе в зале.

– Ладно, – Эдуард взлохматил волосы, вгляделся в конец коридора. – Ты-то как?

– Нормально, – она пожала плечами, покосилась на дверь, за которой шумели гости именинника. – Я пока ещё всему учусь и…

– Не волнуйся, Валико не будет против, если ты отвлечешься на минуту. Я имел в виду, как тебе вообще на второй полосе? Ты счастлива?

– Ну… – она растерянно рассмеялась, – да, наверное. Здесь всё по-другому. Прянику здесь точно лучше! Никто не смотрит на него волком, как в материнской квартире. И люди чаще улыбаются. На улицах. Хотя… Я не знаю…

Эдуард внимательно наблюдал за лицом девушки, за её жестами. Дора не говорила ничего такого, чтобы её сковывал блокиратор, мешая сказать правду. Она, и вправду, не знала, насколько стала счастливее и стала ли.

– Но считается, что здесь лучше, не правда ли? – закончила Дора.

Эдуард пожал плечами.

– А вы? – неуверенно спросила девушка. – Вы счастливее у нас там? Не хотите вернуться?

– Я точно был счастливее там целых семь лет. А сейчас… Возвращаться однозначно не хочу. Разве что сын… – Эдуард замялся. А затем выпалил: – Знаешь, я хочу подарить ему златокрыла! Вернее, златокрылку. Я уже купил её. В кредит. Живёт у меня в гараже. Такая классная!

– А Артемий этого хочет?

– Я… Раньше я думал, что хочет, просто сам этого не понимает. Но вот сейчас уже засомневался… – он снова бросил взгляд в сторону кухни с подсобкой.

– Когда я уезжала с третьей полосы, подарила подруге сертификат на покупку златокрыла – детёныша Пряника. Однако окончательное решение она принимала сама. А Пряника я нашла на улице, с вырванным чипом, его просто вышвырнули. Возможно, он тоже был нежелательным подарком.

Эдуарда бросило в пот. Он вдруг с невообразимой чёткостью увидел, какую едва не сделал глупость.

Мимо них проскользнул Гандз, вышел во двор. Удобно ли будет спросить про его спутницу? Знает ли Гандз про их встречи с медноволосой?

– Понятно. – Пробормотал он Доре. – Спасибо.

– Да не за что. Мне нужно работать, извините.

Она упорхнула в зал.

Эдуард выглянул в окно – Гандз беспорядочно метался по двору, зачем-то заглядывал под кусты и в фонтан. Потом следом за ним вышел и Валико. А затем началась суета. Незаметная для большинства гостей, но не для Эдуарда. Валико куда-то звонил, на кого-то кричал, они о чём-то перешёптывались с Гандзом, среди прочего слышались слова: «Зарина» и «пропала».

И Эдуард сразу понял, что она не выйдет из подсобки.

Но он пойдёт за ней. Хоть на край света.

Декабрь, 41 год н.к.э. 1.0, Артемий

Батя порадовал! От всей души, так сказать.

Подарил на день рождения очень редкий вид орхидеи. Артемий и не думал, что такие ещё где-то остались. Дендробиум-нобиле, белоснежный, как невеста. Где он его раскопал – одним богам известно. Небось, и ногу поломал в погоне за редким цветком – так и не признался, откуда перелом. И – откуда цветок.

Орхидею он ему дома вручил, после чего Артемий поехал отмечать днюху в общагу. Девчонки сразу набежали, расчирикались над цветком – никогда такого не видели. Ещё бы! Молодец, батя!

Вообще отец последнее время как-то изменился. Отстал наконец с дурацкими разговорами о златокрыле, правда, они вообще сейчас мало разговаривали. Батя, несмотря на поломанную ногу, без конца торчал в гараже. Один раз попросил съездить с ним на свалку, насобирать ботов полурабочих. После этого вообще заперся в гаражах своих. Даже златокрыла туда забрал, Терезия ненаглядного.

А Артемий назвал орхидею – Фео. Да, это просто цветок. Но что же ему – безымянным быть?

И он уже задумал интереснейший гибрид с инопланетной «хрустальной» баттефлярией. Но сначала надо убедиться в жизнеспособности дендробиума.

Чем он и занимался весь декабрь. Создавал необходимые для питомца условия, обустраивал домашний «орхидейник» с соответствующим освещением, температурой, влажностью. А в конце года, роясь в Сети в поисках всяких орхидейных полезностей, наткнулся на объявление о Новогоднем конкурсе для третьеполосников: «Если ты открыл или создал что-то необычное в области той или иной науки, или у тебя есть чёткий план по его созданию, расскажи об этом нам. Возможно, именно твоё открытие войдёт в топ и удостоится главного приза – путёвки на вторую полосу! Проект доктора Гандза, рекомендованный и одобренный Аколитус…»

Артемий покосился на разросшийся за месяц дендробиум, выпустивший новые псевдобульбы-цветоносы. На стоящую рядом «хрустальную» баттерфлирию, чьи цветки действительно напоминали изделие из тончайшего хрусталя. Он вырастил её из крохотной «детки», выпрошенной в университетской оранжерее. И отдали её только потому, что были уверены: всё равно загнётся. Как и пропавшее недавно взрослое растение. Эта баттерфлярия – сама по себе уже достижение. А уж в сочетании с редким дендробиумом…

Он снова перечитал объявление о конкурсе.

А почему бы и нет?

Декабрь, 41 год н.к.э. 1.0, Филип

Ничего, ничего…

Филип в ярости смотрел на дверь собственного дома, из которой только что выпорхнула Дора.

Он доберётся до этой курицы и уж тогда так общипает! Перья полетят во все стороны. И он ещё от души насладится её испуганным квохтаньем, пусть только время придёт.

Экая мерзость: «Личный код доктора Юрия Гандза». Ну, допустим, есть такой докторишка-первополосник. На ТиВи часто маячит с бредовыми идеями. И с владельцем «Жасминового тумана», вроде бы, дружит. И да, имеется у первополосников такая забава – брать под крыло сирых да убогих и как-то влиять на их жизни. Программу с «кодами опеки» этот же Гандз и запустил. А мерзопакостная Аколитус одобрила. Надо бы проверить, действительно ли он предоставил код девке или наврала с перепугу? Но, скорее всего, предоставил. Филип видел, как сегодня она его обслуживала, а потом сидели, шушукались нос к носу. В ущерб его персоне, между прочим. Не исключено, что с подачи Гандза курицу и заметили вообще… Таких хитрозадых и замечают. Девочки из его салона и то честнее.

Но неужели она думает, что покровитель с первой полосы будет вечно с нею возиться? Да через неделю уже о ней забудет и код аннулирует. Или через месяц. Пусть даже через год. Или два.

Филип дождётся.

Никто не смеет его так унижать. А паршивая третьеполосница – и подавно.

Ничего, ничего.

Успокоиться. Выбросить неблагодарную квочку из головы. Подумать о деле…

Филип вернулся в столовую и принялся мерять её шагами. Однако в голову ничего путного не шло. Перед глазами стояли лишь аппетитные бёдра нахальной квочки. Надо же… Экая заступница златокрылов. Неужели она и правда настолько всерьёз увлеклась инопланетной тварью?

Её напарница, Зоя, которая обслуживала его сегодня вместо этой бестолковой, говорила, что Дора «консультирует её по вопросам приручения златокрыла». Помогает контакт искать. Говорит, мол, лучше дома с тварюкой посидеть, чем, как порядочный человек, в каком-нибудь клубе развеяться. Зоя смеялась. А вот Филипу стало не до смеха.

Специалист по приручению, значит. Тьфу. Ещё и подругу портит. Хм-м-м… Филип застыл посреди столовой. Вылакал остатки вина.

А что если попробовать приручить Зою? Судя по сегодняшней беседе, она как раз не в восторге от всяких там контактов со златокрылами. Возится со зверушкой, потому что «так принято и так надо». А она между тем, тоже симпатичная. Чем-то на квочку похожа, только ещё не испорчена инопланетными тварями. И чего он раньше на неё внимания не обращал?

Филип решил завтра же наведаться в «Жасминовый туман». А лучше – снова заказать ужин на дом…

Из видеоотчёта выжимка

Апрель, 42 год н.к.э., делегация мигов на Земле

«Двое мигов сидят в ресторане под куполом. У первой, Алвинии – нежно-лиловые волосы до пояса и васильковые глаза. У второго, Алмеуса – тёмно-фиолетовый ёжик и такого же цвета строгие глаза. Их кожа отливает сиреневым, уши чуть удлинены. Они долго и вдумчиво изучают меню.

Первая говорит:

– Они всё ещё едят живых и разумных существ.

Добавляет, принюхиваясь:

– И портят плоды гнусью неприродной.

Второй, тоже принюхиваясь:

– И не плоды – тоже.

– И это – элитная их полоса, как её зовут здесь. Всё больше крепнет страх за златокрылов.

– Они их едят?

Оба принюхиваются:

– Не в этой реальности.

– Реальность стабильна?

Алвиния глядит на прибор на руке, похожий на большие квадратные часы с синим мерцающим экраном.

– Не могу утверждать.

Алмеус смотрит в меню:

– Я нашёл нечто съедобное.

Словно по команде возникает официантка:

– Что желаете?

– Имбирь, – тычет Алмеус пальцем в меню.

– Простите, он подаётся к суши. Видите, вот основное блюдо, а это добавка. Желаете…

– Имбирь.

– Договорились. Желаете к нему горячие блюда или салат?

– Салат. Имбирный.

– М-м. Хорошо, могу я предложить вам какой-нибудь напиток? Чай или…

– Чай. Из имбиря.

Девушка изображает улыбку и спешит удалиться.

Миги долго смотрят друг на друга»

Глава двенадцатая

Август, 41 год н.к.э., Зарина

На них с удивлением взирал владелец «Жасминового тумана».

– Вай, дарагой, – сказал он Гандзу. – Что ж ты сэбе никак запасной машина не купишь? Нэт, мнэ нэ жалко, канешна, но… Ты же такой гаспадин солидный! А машина для прикрытия нэт.

– Времени сейчас нет совершенно, чтобы заняться прикрытием, друг мой, – Гандз похлопал его по плечу. – Да и к тому же, машина нам нужна очень срочно.

Валико смерил Зарину взглядом, словно только сейчас её заметил. Погрозил Гандзу пальцем.

– Вай-ай-ай. А с виду такой приличный сэмьянин!

– Приличный, приличный, – усмехнулся Гандз. – Даже не сомневайся. Но леди выручить надо. Если уж начистоту, то машина нужна ей одной. И желательно со встроенной слимфонной связью.

– А она мой машина не того?

– Нет, она прекрасно водит. Вернёт твой флай до полуночи. Я ручаюсь тебе.

– Ну дапустым. А имя у леди имеется?

– Леди Купер, – протянула руку Зарина. – Приятно познакомиться.

Валико отвёл их в гаражи неподалёку от «Жасминового тумана» и выдал Зарине флай черного цвета с тёмными стёклами.

– Отлично, – пробормотала она, думая, что чёрный цвет авто – самое то для маскировки ночью.

Она села за руль, изучила приборную панель. Всё стандартное. Со встроенной слимфонной связью она, правда, дел никогда не имела, что ж – разберётся в процессе. Если ей вообще понадобится куда-то звонить.

– Отлично, – повторила Зарина.

Валико вручил им ключи, получил кредиты и вернулся в ресторан.

Было четыре часа дня. До Эдуардовых гаражей лететь часа три – если навигатор не врёт. Встреча Эдуарда с психопатом назначена на восемь. Но Зарина хотела прибыть туда раньше – изучить местность, пути отступления и засесть где-нибудь в кустах…

Они сошлись на том, что Гандз будет ждать её в «Жасминовом тумане». Сначала он хотел поехать с ней, Зарина же считала, что ему и вовсе лучше вернуться в гостиницу.

– Вдруг Захаров придёт в номер или ещё что…

– Я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения. Как раз на случай «или ещё что…» Раз уж не берёшь меня с собой.

– В картинках Аколитус я была одна. А ты слишком известная личность для таких приключений. Я справлюсь.

– А я просто дождусь тебя в ресторане, – спокойно, но твёрдо ответил Гандз и протянул ей кусочек пластика. – Вот их корпоративный номер. Я одолжу у администраторов слимфон, будешь сигналить с дороги, как дела. Надеюсь, сейчас-то уже никаких свиданий не будет, – добавил он, изогнув бровь. – Он же тебя первый раз увидит.

Зарина улыбнулась воспоминаниям и Гандзу и завела мотор.

Флай заглох где-то на полпути.

Сначала зафырчал, потом чихнул. Потом резко пошёл на снижение. Хоть приземлиться вовремя успела – пусть и не совсем мягко. О землю машинка стукнулась с грохотом. И ни о каком новом полёте на ней не могло быть и речи – это стало понятно после энных попыток её завести.

Услужил Валико!

Зарина лихорадочно пыталась разобраться со встроенной слимфонной связью. В своём флае она никогда таковой не пользовалась и даже не устанавливала эту опцию. Ей вполне хватало обычного слимфона.

Так. Кнопка включения. «Мы должны убедиться, что ваш звонок не несёт угрозы для вашей жизни», – высветилось на экране. «Убедитесь, что не летите на большой скорости», «Убедитесь, что нет угрозы столкновения», «Убедитесь, что по курсу нет стаи птиц», «Убедитесь, что…»…

Зарина раздражённо смахивала с экрана предупреждение за предупреждением, пока наконец не добралась до опции «Позвонить».

Она ввела номер одолженного Гандзом слимфона.

«Убедитесь, что не летите на большой скорости» – снова высветилось на экране.

Проклятье! Похоже, дурацкую встроенную связь заклинило. От удара. А может и была неисправна с самого начала.

Зарина ударила кулаком по рулю.

Снова и снова она нажимала на кнопки встроенного слимфона – связь не работала.

Зарина выскочила из машины. Помощь. Ей нужна помощь.

В небе сновали флаи, но на земле никого способного помочь не наблюдалось. А ведь это вторая полоса, здесь должны ползать и наземки!

Зарина уставилась на пустую полосу дороги, посреди леса. Ну давайте же! Ползите! Хоть кто-то…

Тянулись минуты. Помощь не появлялась.

Спустя четверть часа из леса выкатилась группа молодёжи на спортивных велосипедах. Да, да, флаи – флаями, прогресс – прогрессом, а спорт, свежий воздух и желание выделиться из толпы – популярны во все времена.

Зарина выскочила на середину дороги, замахала руками.

Велосипедисты притормозили у края. Все как на подбор – плечистые, румяные…

– Ребята, мне нужно позвонить! У вас есть слимфоны? Пожалуйста!

В следующую минуту она уже кричала в трубку, лихорадочно объясняя Гандзу, что с ней случилось, где её найти и что она думает о тех, кто сдаёт в аренду неисправные флаи.

На заднем фоне слышалось возмущённое: «Тэхника в руках жэнщина – кучка мэталлолома. Дырявый голова! Чего за неё ручаться, дарагой?»

Гандз велел ей спокойно ждать и отключился.

Зарина посмотрела на часы.

Она опаздывала. Катастрофически.

Путь, на который у неё ушло полтора часа, Гандз одолел за час и десять минут – последние ушли на то, чтобы успокоить Валико и стребовать с него новый флай.

Он примчался к ней на новом флае цвета густого вина, наверняка нарушив кучу правил.

– Этот без встроенной связи. Постарайся обойтись без дальнейших аварий.

– Постараюсь.

– А я пока эвакуатор вызову и верну флай Валико. Встретимся в ресторане.

Она мчалась изо всех сил, выжимала из винного флая всё возможное и невозможное, рискуя нарваться на штраф. И всё же опоздала. Почти.

Когда она появилась на пустыре, псих уже гонял Эдуарда вовсю.

Она приземлилась напротив зажатого между гаражами Орлова и просигналила, молясь, чтобы он её заметил и понял.

Он понял.

Потом они летели над ночным городом третьей полосы, уходя от погони.

Потом она возвращала Эдуарда домой.

А перед глазами всё время стояло другое.

Смятые простыни в номере общаги.

Неистовый танец с кинжалами. Полумрак «Жасминового тумана». Их короткий разговор за столиком. Его дыхание на её плече…

Дурацкое похищение.

Их прощание в фургоне.

Как жаль, что он пока ещё всего этого не помнит.

Ноябрь-декабрь, 41 год н.к.э. 1.0, Эдуард

Надо было видеть, как встретила его Красотка!

Едва он приковылял утром после всех приключений с танцами и похищением Зарины в гараж, она напрыгнула на него, обняла крыльями, принялась тереться шершавой мордой, курлыкая так, что наверное всех в округе разбудила.

Эдуард немедленно позвонил хозяину соседнего гаража – того самого, что покорёжил летом псих Жус – и договорился его выкупить. В основном этот гараж стоял без дела, и Эдуард давно уже на него поглядывал, но теперь принял окончательное решение.

В следующие дни он занимался переоборудованием помещения. С помощью Артемия натаскал ботов со свалок. Таскал, в основном Артемий – сам он с гипсом на ноге мог лишь указывать, что брать, а что нет. Златокрылку на это время пришлось в необустроенном гараже спрятать, почему-то не хотелось показывать её сыну. Затем отремонтировал ботов – на это ушло ещё два дня. И с их помощью вырезал в гараже окна, обустроил его всякими полочками, лесенками и перегородками, за последними поставил мягкие пуфы, на пол уложил травяной ковёр. Пока боты трудились, продолжал заниматься флай-мобилями. От ряда заказов, правда, пришлось отказаться – не всё с загипсованной ногой сделаешь. Но перечиповать – это запросто.

А потом переселил в полученный вольер обоих златокрылов, Терезий уже несколько дней тоже жил в гараже с Красоткой. Поскольку там всё чаще ночевал и сам Эдуард. Дома не мог, кошмары мучали. В одних погибал он сам. В других – страшная смерть настигала сына. В третьих – его Зарину. В четвёртых что-то случалось со златокрылами. В гараже почему-то спалось лучше.

Так что, он обустроил в вольере и себе спальное место, а домой заезжал только за запасами еды и чтобы в душ сходить.

Закончил всё как раз перед днём рождения сына. Которому, между прочим, пришлось ещё и подарок искать, а сначала его придумывать – долго и мучительно. Дня три ушло на обдумывание. Пока не примерещились оба его златокрыла в зарослях удивительных белоснежных цветов. Тут-то и вспомнил Эдуард, что сын орхидеями увлекается. Тогда он взялся за изучение орхидейного вопроса, подключил Валико, чтобы найти редкий экземпляр.

Одним словом, сын остался доволен. Да какое там доволен – счастлив, как слон!

В общагу уехал в обнимку с ненаглядным цветком.

А Эдуард окончательно перебрался в вольер к златокрылам. Обустроил возле гаражей душевую кабинку, туалетная у него уже имелась. Рядом с любимцами кошмары прошли окончательно. Ночью они укладывались у больной ноги, укрывали её крыльями или просто укладывали на гипс мордочку. Почему-то Эдуарду казалось, что он снимет гипс раньше срока.

Ушли и душевные тревоги.

Он точно знал, что у сына всё хорошо, он занимается важным проектом, связанным с подаренной орхидеей. Он больше не чувствовал душевного голода из-за того, что не было «обратной связи» с сыном – из-за того, что сын так и не стал полноценной частью их «мы». С решением оставить себе Красотку этот голод утих, словно бы она заполнила оставленную сыном пустоту.

Но зато он начал чувствовать Зарину!

Она сказала, что увидятся они теперь в апреле. Первого апреля. Сказала с тоской, словно сама себя боялась одурачить. И Эдуард боялся остаться в дураках.

Но потом в одну короткую секунду вдруг понял: не останется.

Внезапно он очень чётко ощутил эту женщину, которая за три короткие встречи стала дороже жизни. Он знал, что она живёт сейчас в странной гостинице, откуда нет выхода. Но знал также, что при необходимости выход для неё есть. Знал, что ей ещё предстоит спасать его в гаражах и беседовать с балбесом-Артемием в университетском парке. Знал, что у неё есть златокрыл. И – что она тоже ждёт их встречи в апреле.

И – всё ещё чего-то боится.

Он касался её снов, а порой она приходила в его сны.

Он верил.

И ждал.

Декабрь-январь, 42 год н.к.э. 1.0, Дора

С Филипом Дора больше не общалась.

Он заходил пару раз в «Жасминовый туман», но её старательно не замечал. Обслуживала «почётного клиента» теперь Зоя, она же отвозила ему заказы на дом, чему Дора искренне радовалась. Прекратились и Ритины нападки на Дору. Хотя начальнице она код Гандза не предъявляла, но та видимо сама что-то заподозрила.

Перемены были очень кстати. Маму забрали из больницы, но легче от этого не стало. Приходилось постоянно наведываться домой, проверять, чтобы принимала таблетки, правильно питалась, чтобы наконец-то пила воду из фильтра и не пила алкоголь. Эжен с Анной, конечно, за всем этим тоже следили, но их она вообще не слушала.

Новый год Дора встретила с семьёй. Утром заскочила в гости к Мари с её Золотинкой. Обе ей очень обрадовались, несмотря на усталость после праздника. Убедившись, что её златокрылая «внучка» в хороших руках, Дора отправилась домой отсыпаться в обнимку с Пряником.

Зоя, которая прожужжала все уши о том, что подруга должна – нет, просто обязана – протусить новогоднюю ночь вместе с ней в очередном пафосном клубе, вдруг сделала вид, что ничего подобного никогда не говорила. Дора, опять же, этому только порадовалась. Она так и не полюбила клубы, предпочитая им уют домашнего пледа и курлыканье Пряника под боком.

А после новогодних праздников Зоя и вовсе внезапно уволилась из «Жасминового тумана». Куда, зачем – не объяснила. Улыбалась только загадочно, намекая, что, мол, «нашла лучшие перспективы, чем этот ваш ресторан».

Для Доры наняли новую напарницу с третьей полосы. Узнав об этом, Дора до последнего надеялась, что ею окажется Мари, но нет… В зал ресторана вошла совсем другая новенькая. Коротковолосая черноволосая, маленькая и худенькая Лиза смотрела вокруг перепуганными тёмными глазами. «Неужели и я выглядела такой же нелепой?» – подумала Дора. Но потом всё же решила: нет, не такой. Лиза при всей своей перепуганности умудрялась со всеми вступать в споры и пререкания. Да и по степени разрушений превосходила Дору. В первый же день она сломала каблук, во второй – порвала тунику, в третий – разбила тарелки, споткнувшись о клиента.

– Дрянь третьеполосная! – набросилась на неё Рита, примчавшаяся на звон посуды и утащившая девушку на кухню. – Я тебя вышвырну прочь, будешь лететь дальше чем видишь. В таком месте окажешься, что твоя третья полоса раем покажется. Посмей только ещё раз что-то испортить, и увидишь…

– Вы можете вычесть из моих кредитов, – пискнула девушка.

– Ты мне ещё указывать будешь, что делать?

– Оставьте её.

– Что? – Рита обернулась и уставилась на Дору, скрестившую руки в дверях кухни. – Что ты сказала?

– Не смейте. Отрываться. На тех. Кто слабее. Вас! – отчеканила Дора. – Хватит.

– Да как ты смеешь… – Рита двинулась к ней.

Лиза за её спиной съежилась ещё сильнее, чем при выговоре, хотя секунду назад казалось, что это невозможно.

– Я смею, – спокойно сказала Дора. – Код «семьсот семь». Я под защитой доктора Юрия Гандза. А Лиза с этой минуты под моей защитой.

Дора понятия не имела, можно ли так делать, не злоупотребляет ли она доверием доктора Гандза, и не вышвырнут ли их с Лизой сейчас на обочину.

Рита сдала назад. Смерила её гневным взглядом. И, не говоря ни слова, вымелась из кухни.

Следом за ней выбежала и Лиза, пискнув: «Спасибо».

– Только постарайся больше ничего не портить! – крикнула ей вслед Дора.

На самом деле делать двойную работу – за себя и бестолковую напарницу – то ещё удовольствие. С одной стороны, Зоя точно также возилась с ней. Но с другой, Дора всё-таки старалась – записывала и зарисовывала всё, что касалось столовых приборов и важных клиентов. Заучивала всё это ночами. Да, она доставала Зою расспросами, но делала это ради того, чтобы скорее всему научиться и облегчить работу. Лиза же, казалось, вообще не запоминала объяснений Доры, просто хныкала раз за разом, как ей сложно и страшно в новом месте.

А может, и она была в глазах Зои ничуть не лучше? В первые дни – так точно.

Дора вздохнула и пошла в зал.

А дома, открыв эйртоп, она обнаружила письмо с третьей полосы. От Мари.

Подруга сообщала, что к ней недавно заходила Дорина коллега «из вашего ресторана», передавала привет и расспрашивала о том, о сём. В основном – о златокрылах. Постоянно лезла к Золотинке и звала Мари поучаствовать в каком-то шоу. Сулила лучшую жизнь. И как-то это Мари не очень понравилось. Потому и решила написать.

Дора посмотрела на дату. Письмо отправлено ещё неделю назад, но одобрение получило только сегодня.

Имя «коллеги» нигде не называется, но догадаться, о ком речь, нетрудно.

Что же ты хотела, Зоя?

Повинуясь наитию, Дора включила ТиВи, пощелкала каналы. Она редко его смотрела и обычно сразу выключала передачи с круглой Филиповой физиономией. Но сейчас именно её и включила. Рядом с Огаровым стояла её Зоя, та самая Зоя, которой она столько раз объясняла, как важно найти контакт со златокрылом, и какие они удивительные существа… И вот сейчас Зоя рассказывала о «великом спасителе Филипе», который открыл ей глаза и избавил от страшного чудовища.

Дора не верила глазам с ушами. Некоторое время она бездумно таращилась в экран, где над Филипом с его подопечной в основном тупо ржали, но находились и те, кто им сочувствовал. Особенно – Зое, такой хрупкой и несчастной, такой уязвимой перед «чудовищами». Дора выключила ТиВи.

Что ты сотворила с Нереидой, Зоя?

Что ты вообще наделала?

Январь, 42 год н.к.э. 1.0, Филип

И почему эта девка так его зацепила?

Таких как она – тысячи! Та же Зоя – ничем не хуже. Убеждать официантку долго не пришлось. Ужин, вино, обещания стать знаменитой и не батрачить всю жизнь официанткой – и цыпочка поплыла. Не то что её коллега-квочка.

Зоя мигом сообразила: раз уж она так долго не может войти в контакт со златокрылом, значит, дело всё-таки в тварючке, а не в ней.

– И как я раньше до этого не додумалась? – хлопала она ресницами, потягивая дорогое вино. – Все вокруг только и твердят о том, как это важно, я и поверила. А дело-то не во мне…

Умница!

И зрители восприняли Зою благосклонно – во всяком случае, лучше, чем батонорожью Пятьеног. Уже несколько шоу вместе сделали. И даже получили целых два письма от благодарных зрителей, не ладящих со златокрылами. Учитывая, что до этого приходило и того меньше – не так уж и плохо.

И на третью полосу закинуть её оказалось не так уж сложно. Блокиратор на полдня ей отключили. Правда, пока никаких особо ценных сведений оттуда она не принесла, в доверие к предыдущей коллеге идиотки-Доры не втёрлась, новых сторонников их дела не отыскала… За это она своё получила – три дня потом не могла на задницу сесть. А уж как кричала в постели! И надо ли говорить, что и в спальне лицезреть её гораздо приятнее, чем Пятьеног? Конечно, свою первую помощницу он тоже удостаивал внимания, когда от «безрыбья» совсем уж тоскливо становилось. Тем более что она смотрела на него обожающими глазами. Но всё же, Зоя – совсем другое дело. Молодая, сочная, энергичная, глаз на ней отдыхает и в кадре смотрится – м-м-м…

А всё равно – не то.

Так и видел Филип на её месте Дору. Скромную и строптивую одновременно. Будь она поумнее, посговорчивее, ух, они бы развернулись! Она бы уже точно с третьей полосы подмогу привела. Хоть бы и коллегу свою бывшую, ей бы та поверила. Да и её саму – третьеполосницу – публика бы благосклоннее приняла. Люди любят жалеть сирых да несчастных. Зоя, как ни посмотри, на такую не тянет. Потому и жалости у публики к ней маловато. А соответственно – и доверия. А найти такую, чтобы и с третьей полосы, и со златокрылом, и разделяла Филиповы взгляды… Где ж такую отыщешь?

Филип, конечно, кое в чём и сам подсуетился, других помощников поднапряг, и уже кое-какой план сформировал, но тот пока был слишком рыхлый.

Эх, Дора-Дора, глупая курица!

Думаешь, ты неподкупна? Это всего лишь обозначает, что тебя купил кто-то другой. Но ничего-ничего, рано или поздно закончится твой хвалёный «код защиты Гандза»…

К слову о Гандзе. Давно о нём ничего не слышно. Собственно, с тех пор, как код свой поганый квочке всучил. А перед этим подгадил ему с выступлением девочек в «Жасминовом тумане». И что на этого докторишку нашло? Никогда же не лез в столь низменные дела, как танцы с ресторанами.

Ничего. До докторишки он тоже доберётся. Пусть не сразу, но придёт и его, Филипа, время.

И тогда они все ему ответят.

Филип подождёт. Он умеет ждать.

Из видеоотчёта выжимка

Апрель, 42 год н.к.э., делегация мигов на Земле

«Алвиния с Алмеусом внимательно разглядывают витрину со сладостями. Долго читают этикетки. Разглядывают рекламные плакаты, торчащие рядом. Подзывают продавца.

– Ваш батончик из псевдо-шоколада никогда не утолит голод. Зачем вы обманываете людей? – Алвиния смотрит на низкого толстячка пронзительно васильковыми глазами.

– Ха-ха, дорогие мои инопланетные друзья, никто не заставляет вас утолять голод этим батончиком. Для вас найдется угощение получше! – он приобнимает мигов за плечи. – Эта реклама рассчитана на среднестатистического потребителя, и она работает!

– Потребителя?

– Э… Ну… в смысле, покупателей, – миги пронзают его взгядом. Продавец тушуется. – Ну, тех, кто будет это покупать. И – есть. Им это нравится. Понимаете? Это и есть – потребители.

– Зачем вы оскорбляете своих покупателей?

Продавец сникает окончательно. Он что-то мямлит, но миги уже не обращают на него внимания. Какой-то юноша хватает с витрины батончик, испуганно косясь на мигов.

– Общество потребителей. Как было, так и осталось, – говорит Алмеус. – Златокрылов тоже – потребляют.

– Не все, – возражает Алвиния.

Алмеус долго молчит. Наконец отвечает:

– Да. Не все. Но других мало. Слишком».

Глава тринадцатая

Август/апрель 42 год н.к.э., Зарина

Оставив спасённого Эдуарда у его дома, она впорхнула в винный флай, взлетела и… поняла, что с трудом соображает, где находится и что делает.

Пальцы дрожали на руле.

Организм, видимо, решил, что он уже справился с задачей и с чистой совестью может уйти в отключку.

Но ведь надо ещё вернуться!

Эй, ты, совесть организмова, проснись!

Интересно, нет ли у этой штуки автопилота? У флая, в смысле. Наверное, нет. Во всяком случае, Зарина ни разу о них не слышала.

Она опустилась на землю и покатилась к пустырю. На земле в её состоянии безопасней. К тому же, на третьей по-хорошему вообще летать нельзя.

Пока добралась до пустыря, немного перевела дух. Часы показывали без пятнадцати девять.

У неё три часа, чтобы вернуться в ресторан, а оттуда – в гостиницу.

И – ноль целых ноль десятых жизненной энергии на это. Надо было усадить Гандза где-нибудь поближе. В лесу, например. И почему Аколитус не показывала таких подробностей? Что она вымотается и тупо не сможет вести флай, например?

И всё же Зарина взлетела в воздух.

Рулила на этот раз медленно и аккуратно, не вызывая ничьих подозрений. Права у неё с собой были – в день смещения она прилетела на конференцию на собственном флае. Но объяснять правоохранителям, как её вдруг занесло на вторую полосу, не хотелось. А ведь ещё час назад она даже не задумывалась о том, как будет отбиваться от флай-постовых, если задержат за превышение скорости…

И всё же в спокойном темпе она добралась до ресторана вовремя.

Гандз ждал её в закрытой кабинке.

Они вышли в ресторанный дворик, и там с третьего раза у Зарины получилось активировать ленту.

В номере она с трудом помнила, как удалось раздеться, сжевать что-то из принесённого ботами ужина и завалиться в постель.

И, конечно же, ни она, ни Гандз не видели, как посреди ночи залился радужной краской златокрыл Мордаха…

Они проснулись второго апреля.

Долго с удивлением смотрели на календарь.

– Это что же, – наконец выдавила из себя Зарина. – Значит, завтра всё закончится?

– Похоже на то, – кивнул Гандз.

– И мы увидим, что у нас получилось, – проговорила она. – Всё ли в порядке с Дорой. Образумился ли балбес Артемий. И…

Она не смогла закончить. Не смогла произнести: «Жив ли Эдуард? Помнит ли её? Ждёт?»

Гандз сжал её ладони. Посмотрел в глаза.

– Завтра всё узнаем, – сказал он.

Февраль 42 год н.к.э. 1.0, Артемий

Приглашение на вторую полосу он получил в середине февраля. Две недели назад он отправил заявку на конкурс: проект по скрещиванию дендробиума и хрустальной баттерфлярии. Переопылил он их сразу же, как увидел объявление о конкурсе, но прежде чем заявляться на оный, дождался семян и посадил их в субстрат. В письме он описывал, как увлёкся ботаникой, как возродил материнскую теплицу, как работал в теплице университетской. Всё это сопровождалось многочисленными фотографиями и видео-записями.

Проектом заинтересовались.

Во-первых, барышню-куратора покорил тот факт, что цветовод – мужчина. Во-вторых, она и сама любила орхидеи. В-третьих, батя умудрился раздобыть для него действительно редчайший вид из сохранившихся.

Впрочем, бате он решил пока ничего не говорить. То, что проектом заинтересовались, ещё ничего не значило. Для начала нужно получить заветный гибрид. Хотя бы – первый росток гибрида, хоть из одного семечка.

– Постарайтесь уж получить, – сказала ему девушка-куратор с пушистыми светлыми волосами и вздёрнутым носиком. – В марте Аколитус определит первых победителей. Очень хотелось бы, чтобы вы вошли в их число.

– Я буду очень стараться, – Артемий подёргал себя за ухо, размышляя, чем ещё можно стимулировать ленивые семена так, чтобы подстегнуть их, но не перекормить?

– А пока можете прогуляться по нашей теплице.

И он прогулялся. Сопровождал его бот в виде круглого кактуса. Бот следил, чтобы гость не забрался к растениям за ограждения, но Артемий и не пытался. Он просто смотрел и восхищался! На фоне открывшегося великолепия их университетская теплица казалась сущим убожеством. Здесь была не теплица – настоящий сад. Множество садов в огромных павильонах. Здесь цвели древние земные магнолии и похожие на них радамантские изалии. В широких прудах плавали всевозможные лилии с Жемчужной планеты. Росло усыпанное розами дерево с Сиреневой Акулы. Струились по стенам и заборчикам всевозможные лианы… Были конечно же и орхидеи, но до Артемиевого гибрида ещё никто не додумался.

Вернувшись, Артемий принялся разрабатывать стимулятор роста для семян. Опробовать решил на одном семечке, посаженом отдельно.

А ночью ему приснилась Дора. Впервые за долгое время. Она была в беде, и он, как ни старался, не мог прийти на помощь…

Февраль, 42 год н.к.э. 1.0, Дора

Лиза сломалась через месяц.

Она продолжала бить посуду и портить одежду. Она ни в какую не могла запомнить раскладку столовых приборов и названия блюд. После очередного её провала – Лиза пролила дорогой и изысканный шербет на скатерть, пытаясь налить его в бокал изумлённого клиента – Рита оттащила Дору в подсобку.

– Ну что, заступница, из твоих кредитов вычитать всё это или из Гандзовых?

Честно говоря, Дора уже и сама была не рада, что взяла под опеку столь неуклюжее существо. Но признавать ошибку перед начальницей, той ещё змеёй, не хотелось.

– Человеку надо больше времени. Не все приспосабливаются мгновенно.

– Неделю. Я даю ей неделю. Если ты не приведёшь её в порядок, никакой код вам не поможет.

Дора молча вздохнула.

А в конце рабочего дня Лиза рыдала у неё на плече. Они зашли в маленькую кафешку за углом, где никакая Рита не могла их увидеть, взяли по мятному чаю.

– Я не хотела на эту клятую вторую полосу, – всхлипывала Лиза. – Мне и на третьей было неплохо. Я вообще не понимаю сейчас, что в этой второй такого хорошего. Это всё мой дядюшка! Он обещал матери, что будет мне помогать, но даже не спросил, нужна ли мне эта помощь. Я не хотела сюда и не просила о таком. А теперь – что-о-о? – всхлипывания перешли в скулящие рыдания. – Теперь я даже на прежнее место вернуться не смогу. В мою маленькую уютную кофе-е-енку. Так дама из Института улучшения жизни сказа-а-а-ала. Меня теперь вообще неизвестно куда-а-а засуну-у-ут!

– Мать твою, – пробормотала Дора, машинально гладя девчушку по голове. «Она же совсем молоденькая», – подумалось вдруг.

– Ты можешь мне помочь? – вскинула Лиза на неё заплаканные глаза. – У тебя же код есть…

– Я понятия не имею, могу ли использовать его вот так… Риту он напугал, но что касается дамы из Института – я не знаю. Мне сказали, что он – моя защита от всяких негодяев, но…

– Я погибну, погибну, погибну!

– Мать твою, – повторила Дора.

Через два дня они стояли у дверей Института по улучшению жизни. Их встретила знакомая Доре дама с тёмным «каре», только платье сегодня на ней было золотистое, а пиджак – коричневый.

– Меня зовут Феодора Славская, и у меня код «семьсот семь» от доктора Гандза, – начала Дора, когда они уселись в мягкие кресла за стеклянным столом, напротив дамы.

Дама сверкнула глазами сквозь стёкла очков, похожих на трапецию.

– И что дальше?

Дора сделала глубокий вдох-выдох.

– Я здесь, чтобы помочь решить ситуацию с моей коллегой, Елизаветой Грин. Её переселили на вторую полосу против её воли, это было желание её родственника, а не самой Елизаветы. Она понимает, что ей здесь не место и хочет вернуться назад. Но боится, что её вернут в худшие условия, чем те в которых она жила до этого.

Дама хмыкнула.

– Я на правах подопечной доктора Гандза, прошу вернуть Елизавету на прежнее место в кофейню, в которой она работала. С прежней оплатой и условиями проживания. И всем прочим тоже прежним, – выпалила Дора на одном дыхании.

После чего это самое дыхание затаила, стараясь, впрочем, изображать холодную уверенность на лице.

Дама некоторое время молча сверлила их взглядом. Лиза изучала собственные колени, Дора старательно смотрела даме в лицо.

– Что ж, – заговорила та наконец, – в некоторых случаях мы можем сделать исключение. Она лениво перелистнула страницу на эйртопе, где мелькнула фотография Лизы. – Учитывая давление родственников, юный возраст и, – она стрельнула глазами по Доре, – ещё некоторые обстоятельства. Вы и правда хотите уйти? – уставилась она на Лизу.

Дора ткнула девчонку в бок.

– А? Да, – встрепенулась она. – Очень хочу. Не сочтите за оскорбление, наверняка вторая полоса для многих прекрасна, но для меня она совершенно чужая. Я не могу здесь. У меня ничего не получается. В моей кофейне меня все любили, а тут – я словно бегемот на льду, я всем только мешаю. Я погибну здесь. Рита меня ненавидит. Я так больше не могу, это всё мой дядя… – она разрыдалась.

Дама поджала губы. Щелкнула пальцами по клавиатуре.

– Что ж. Заполняйте анкету-заявление в Аколитус. Я приложу свои рекомендации, думаю, проблем не будет.

Лиза в нерешительности уставилась на экран эйртопа, возникший у неё под носом. А затем быстро и неуклюже защёлкала по голо-клавишам, периодически промахиваясь и начиная сначала. Когда всё закончилось, Дора попросила подождать её на улице.

– Что-нибудь ещё? – сощурилась на неё дама.

– Да. Совершенная мелочь, – Дора улыбнулась. – Вы же теперь будете искать замену Елизавете для «Жасминового тумана»? Я бы хотела предложить очень перспективную кандидатуру. Уверена, Аколитус её одобрит. И с ней точно не возникнет таких проблем.

К скоростному поезду, идущему от нулёвки, где стоял Институт, до их второй полосы, Дора не шла – а летела! Она едва слышала сбивчивые слова благодарности Лизы и её восторженное щебетание по поводу возвращения домой.

Неужели получилось? Код работает, да ещё и как! Она не только себя может защитить, но и другим помочь. Неужели с ней снова будет Мари? Её рыжая, весёлая Мари, обожающая златокрылов! Конечно, должно пройти время, пока всё оформят, проведут собеседования, пока ей найдут замену в «Утро-булке». Но зато потом… Они будут вместе гулять, много общаться, Мари человеческим языком расскажет, чего от неё хотела Зоя.

К слову о Зое…

Надо бы с ней увидеться. Очень не нравилось Доре, что подруга попала под влияние такой мерзости, как Филип.

Но Зоя её опередила. Приехав домой, Дора обнаружила красный флаймобиль подруги перед подъездом.

– Привет, привет, – выпорхнула Зоя из авто. Одета она была в красное пальто и красную же шляпку. От неё за километр веяло дикой усталостью и помятостью, но она старательно изображала счастливую улыбку на лице. – Я заезжала в «Жасминовый туман», там сказали, что у тебя выходной. А поскольку ты у нас домосед, я и решила заскочить в гости. Но-о – ты где-то пропадаешь, – она помахала пальцем у Доры перед носом.

– Дела были, – сдержанно улыбнулась Дора. – Зайдёшь?

В квартире Зоя первым делом спросила, нельзя ли убрать куда-нибудь Пряника на время их беседы?

– Прости, но он гуляет, где хочет. Вся квартира – его.

– С недавних пор у меня от них мурашки по коже, – передёрнула плечами Зоя, усаживаясь на высокий стул в кухне. Под красным пальто у неё обнаружились чёрные латексные брюки и такая же футболка в обтяжку.

Дора включила чайник.

– Вот как?

Пряник, между тем, и сам поспешил удалиться из кухни.

– Да, – Зоя скорчила гримасу вслед златокрылу. – Филип мне глаза открыл.

– А… – протянула Дора, насыпая в чайник заварку – смесь земного улуна и лунных васильков. – Знаю я эти «глаза»…

– Напрасно ты так, подруга, – вскинулась Зоя. – Филип мне лучшую жизнь подарил!

– Кривляние на ТиВи с дальнейшей путёвкой в салоны?

– Я не кривляюсь! Да и в салонах, судя по тому, что я слышала, не так уж плохо. Во всяком случае, не хуже, чем официанткой всю жизнь батрачить.

– Где Нереида?

– Понятия не имею. Филип сказал, что найдёт ей применение.

– Как ты могла? Это же живое существо, а он её просто уничтожит! У вас уже контакт налаживался, вы с ней – одно целое!

Зоя снова скривилась, посмотрела на неё с отвращением. Впрочем, Дора отвечала ей тем же.

– Да, – Зоя поднялась со стула, – Филип был прав. Ты неизлечима. Очень жаль.

– Что ты хотела от Мари?

– Понятия не имею, о чём ты. Я, пожалуй, пойду.

Она метнулась к выходу из кухни, но путь ей преградил вернувшийся Пряник. Он раскинул крылья и смотрел на гостью пронзительными янтарными глазами.

– Кыш, дрянь, – отпрянула Зоя, обернулась в панике на Дору. – Убери его. Он хочет меня убить.

– Он – не Филип, – спокойно ответила Дора. – Вот кого надо бояться. А Пряник тебя не тронет. Он лишь хочет, чтобы ты посмотрела ему в глаза. Может, увидишь там свою Нереиду.

– Выпусти меня отсюда немедленно, – завизжала Зоя. – Убери этого… – и замолкла. Застыла на месте, не в силах отвести взгляда от глаз златокрыла.

Замер на месте и Пряник. Несколько минут длился беззвучный диалог, Дора, как наяву видела незримый коридор, идущий от янтарных глаз к серым. А потом Зоя опустилась на колени и заплакала.

– Что я наделала? – еле слышно пробормотала она. – Что я наделала?

Дора положила ей руку на плечо.

– Ты ещё можешь всё исправить.

Но Зоя всхлипнула, оттолкнула её и выбежала наконец прочь. Пряник ей больше не мешал.

Март, 42 год н.к.э. 1.0, Филип

Филип старательно готовился к очередному эфиру, взвешивал каждое слово, каждую позу продумывал, каждый взгляд. На этот раз для Зои он отвёл больше места в кадре. Она должна была рассказать о поездке на третью полосу и о том, как в кафе с названием «Утро-Булка» на неё чуть не натравили златокрыла за то, что оставила мало чаевых. Он в таких красках расписал эту сцену, что чуть сам не прослезился.

Надо будет цыпочке изобразить на руке какой-нибудь укус для правдоподобности. Больно, конечно, но ничего – потерпит для общего дела. Она и не такое ночами терпела.

Правда, ситуация внезапно осложнилась тем, что Зоя исчезла со связи. Сначала Филипа это не слишком волновало. Он сам дал ей пару выходных, чтобы развеялась, а заодно и съездила к бывшей коллеге, проверила, как у той дела и не избавилась ли она от своих заблуждений.

Когда Зоя не объявилась на третий и четвёртый день, он всё ещё не волновался. Ну, загулялась цыпа, бывает. Спросит с неё потом. Но когда прошла неделя, а её слимфон всё ещё молчал, и двери квартиры оставались запертыми, он заподозрил неладное.

Неужто на встрече с Дорой что-то случилось? Ну не подрались же девки до смерти… Или – просто угодила в аварию, слишком уж она лихачит на своём флаймобиле.

Ну и как без неё вести эфир, который на ней весь и построен? Ох и получит она, когда вернётся! Одной прокушенной рукой не отделается.

А если не вернётся? Искать замену? Может и найдёт, но время безнадёжно упустит. Зрители полюбили Зою, рейтинги ползут вверх – и на эфирах, и у его, Филипового сообщества «Чисто-людь».

Не уж! Он эту квочку из-под земли достанет – живую или мёртвую. И за всё спросит. Пусть только объявится.

Зоя объявилась за день до эфира.

– Наконец-то! – рявкнул Филип. – Даже не рассказывай, что у тебя там случилось. Оправдываться будешь потом. Сейчас – работа. У нас куча работы!

– Филип. Послушай!

Филип остановился на пороге спальни, за его спиной на полу валялись варианты сценария. Что-то в её тоне и облике Филипу не понравилось. Он не сразу заметил, что одета она как-то уж слишком скромно. Невнятные джинсы и свитер вместо элегантного латекса.

– Хочешь всё-таки поговорить о своих проблемах? – он натянуто вздохнул. – Только быстро. В двух словах – и погнали по завтрашнему эфиру.

Он влетел в спальню, принялся собирать бумаги с пола.

– Давай, давай, заходи, я слушаю, – небрежно махнул он девушке.

– Филип, я больше не буду с тобой работать! – звонко заявила она. – Я не могу. Я поняла, что это совершенно не моё. Спасибо за подаренную возможность, но…

– Та-а-ак… – Филип выпрямился, уставился на Зою. – И кто же это тебя надоумил? Ты с идиоткой Дорой общалась, верно?

– Да. Но дело не в ней. Не только в ней. Я пообщалась ещё и… Неважно. Главное, что я поняла – такая жизнь не для меня. Я словно играю чью-то роль, но это – не моя роль. Я не нравлюсь себе такой.

– Там была её тварючка, верно? – Филип осторожно подошёл к Зое. – Она что-то с тобой сделала?

– Я могу быть лучше. Я это видела. То есть, это не значит, что ты плохой, просто это – не мой путь.

– Понятно. Тварь тебя загипнотизировала.

– Это не просто какой-то гипноз. Я словно заглянула вглубь себя. Я точно знаю, что могу быть лучше. Мне… нужна другая жизнь, а не вот это вот всё, – она обвела рукой Филипову комнату. – Пусть более простая, без громких эфиров на ТиВи, но – моя. Прости.

Жаркая волна гнева бросилась Филипу в голову, перед глазами потемнело. Он стал медленно надвигаться на Зою.

– Прости, говоришь? Такое прощение надо заслужить.

– Просто верни мне мою Нереиду. Я уйду, и ты больше обо мне не услышишь. Я слова плохого о тебе не скажу. Только верни моего златокрыла, – Зоя отступала к кровати, покосилась на неё через плечо. – Чего ты хочешь? Окей, я знаю, чего. Я сделаю всё, что скажешь. Только отдай мне…

– На твою тварючку у меня свои планы, – Филип снял со спинки кровати кожаную плетку. – Как и на тебя.

Свист плети смешался с воплем обнаглевшей квочки. Филип бил и бил, хлестал плетью, пинал ногами, таскал за волосы, прикладывал головой о мебель, пока не устал, пока не развеялся мрак перед глазами, а неблагодарная курица у его ног не превратилась в полуживое кровавое месиво.

Он уставился на него в некотором недоумении.

«Что это я? Как же я так… Как она посмела? Только ведь всё начиналось. И что теперь?… – мысли метались в голове шальными скакунами. – Ладно. Сама виновата. Пойдёт на обочину. Или – нет, пожалуй – нет…»

– Нереиду тебе отдать, говоришь? – он брезгливо тронул ногой скулящую дрянь. – Так и быть, вы с ней встретитесь. Она с тобой – точно.

В голове уже зарождался план.

Из видеоотчёта выжимка

Апрель, 42 год н.к.э., делегация мигов на Земле

«Алвиния с Алмеусом стоят в парке под цветущими абрикосами и яблонями. Алвиния поднимает голову и разглядывает пышные соцветия.

– И всё-таки они хранят красоту.

– Да. И под куполом весна наступает раньше.

Мимо них проносится девочка лет шести. Она замирает, оборачивается и смотрит на мигов.

– Мама, мама! Я хочу большие сиреневые уши!

– Замолчи, это неприлично, – мать поспешно хватает дочь за руку, виновато улыбается мигам и торопится уйти.

– Подождите, – окликает их Алвиния.

Она подходит к матери с дочкой, опускается перед девочкой на корточки.

– Почему ты хочешь сиреневые уши?

– Ой, да не слушайте вы, она же ребёнок… – начинает мать, но Алмеус мягко кладёт ей ладонь на плечо.

– Но вы же самые главные в Космосе! И у вас – длинные сиреневые уши. Значит, это модно!

– Вот как, – улыбается Алвиния. – Ты всегда идёшь за модой?

Девочка неуверенно кивает и косится на мать. Мать мнётся с ноги на ногу. Чувствуется, что ей неудобно от этого разговора.

– А златокрыл у тебя есть?

– Нет, потому что я ещё маленькая! Но когда вырасту, обязательно будет! – сияет малышка.

– Потому что это модно?

– Ага.

Два мига ещё долго смотрят вслед матери с дочерью, детям Земли.

– Что будет, когда златокрылы выйдут из моды? – говорит наконец Алмеус»

Глава четырнадцатая

Март, 42 год н.к.э. 1.0, Дора

Весна принесла две новости.

Во-первых, Мари пригласили на собеседование в Институт улучшения жизни. А это значит, что её кандидатуру одобрила Аколитус! Ещё немного – и Лиза наконец-то вернётся домой, а Мари будет бодаться с Ритой и пить вечерами чай с Дорой. Лиза, к слову, в последние свои рабочие дни в ресторане стала работать гораздо сноснее и даже ни разу ничего не испортила. Однако и от решения вернуться домой не отказывалась.

А вот вторая новость оказалась не из весёлых… Взорвалось ТиВи, взорвались соцсети и новостные каналы в Сети. «Сподвижница известного шоу-мена и лидера сообщества «Чисто-Людь» погибла от когтей златокрыла!»

Поначалу Дора не обращала внимания на очередную шумиху вокруг Филипа, пока не увидела фотографию Зои на экране небольшого ТиВи на кухне ресторана. Зоя улыбалась. Добрая сумасбродная Зоя, которая везла её к больной матери среди ночи, а потом отрабатывала за неё в ресторане, чтобы Дора могла проводить время в больнице.

Следом за снимком сияющей Зои шёл другой – растерзанное тело, в котором с трудом угадывалась когда-то жизнерадостная девушка. И – растерянная златокрылка над ней.

– Мать твою, – выдохнула Дора.

Её бросило в дрожь, затем в жар, потом она едва не выронила поднос не хуже какой-нибудь Лизы.

Дора с трудом доплелась до стола, который еле разглядела в сгустившимся перед глазами тумане, и поставила поднос. Что-то звякнуло.

Мертва? Зоя мертва?

Она схватила слимфон и принялась листать новости.

«Жертва златокрыла! Так ли безопасны инопланетные зверушки?»

«Что сподвигло златоткрыла на убийство?»

«Инопланетные эмпаты: что мы о них знаем?»

«Филип Огаров поднял вопрос об уместности златокрылов на Земле»…

– Дора, там клиент ждёт свой заказ, – пискнуло от двери.

Дора метнула в Лизу сердитый взгляд.

– Обслужи его, пожалуйста, сама. Там ничего сложного. Ты мне должна, в конце концов.

Лиза растерянно заморгала, но потом кивнула.

Так, что пишут в соцсетях?

«Бред какой-то, сколько живу со златокрылом, ни разу не видел никаких признаков агрессии…»

«Не знаю, чё там Огаров со своей девкой делали, чтобы так вывести из себя мирнейшую зверушку…»

«Это фотошоп, грубый и неотёсанный, а сама девка где-то на инопланетном курорте сейчас валяется…»

«… если Огаров сам её не съел!»

Это всё, конечно, весело, но…

«У меня дети маленькие! Я никогда не доверяла этим тварям – носятся вечно по парку, с ребёнком не выйдешь. Всегда боялась, вдруг они нападут! Это же даже не собаки, а вообще непонятно что».

«На меня постоянно шипел златокрыл моей бывшей. Оказалось, она меня тоже ненавидела. Счастье, что не скормила…»

«Спасите наших детей!!!!!»

«Бедная Зоя, – на экране слимфона возникла круглая рожа Филипа и запричитала слащавым голосом, – она только-только начинала жить по-настоящему. Она поняла, что такое на самом деле эти инопланетные захватчики. И её бывшая питомица почувствовала – поняла, что её раскусили. Зачем, зачем я позволил Зое остаться с ней наедине? Да ещё и – в «слепой зоне» Аколитуса. Теперь и доказательств стопроцентных нет, кроме посмертных фото и видео, которые успел на слимфон записать…»

Дора свернула все окна.

Не может быть. Нереида никогда бы не тронула Зою, сколько бы сама Зоя ни говорила и ни делала глупостей. Что же случилось?

На её кухне Зоя безмолвно пообщалась с Пряником, после чего в слезах умчалась прочь. После этого больше недели не выходила на связь – Дора звонила ей несколько раз. Молчали и её соцсети, не появлялась она и на ТиВи. А потом – вот это.

Что же случилось?

Что показал ей Пряник? Как ни старалась Дора убедить питомца поделиться их с Зоей беседой, он не соглашался ни в какую.

– Ты что здесь, заснула? Выходной себе устроить решила? – Дора подпрыгнула на стуле, где так и сидела со слимфоном в ладонях.

– Рита, Зою убили, – сказала она.

– И это повод не работать?

– Там Лиза, она справляется. И… Убили вашу бывшую сотрудницу, которая провела здесь несколько лет. Неужели вам всё равно?

– Я тебя убью, если ещё один клиент спросит, сколько ему ждать, ясно?

Доработала Дора, как в тумане. Рита ещё несколько раз за день на неё прикрикнула, а затем сказала, чтобы на завтра Дора взяла выходной и «пришла в себя».

Но Дора полностью не пришла в себя ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Над златокрылами стремительно сгущались тучи. Хотя многие не верили в историю с убийством, однако находилось и немало тех, кто начал остерегаться златокрылов – просто на всякий случай. Типа, «нет дыма без огня», – и всё такое.

Сама Дора не раз замечала, как завидев её с Пряником на прогулке, кто-то лихорадочно переходил на другую сторону улицы.

И в Сети всё чаще встречалось истеричное: «Спасите наших детей!!!» Филип же теперь и вовсе не выползал с экранов ТиВи и новостных лент. К счастью, Нереиду у него забрали в Центр внеземного сотрудничества. «До выяснения обстоятельств». Сама Аколитус это порекомендовала. Хотя Филип и возражал, требуя оставить «опасного зверя» ему, правда, не мог толком объяснить, что собирался с ним делать. И теперь под Центром регулярно собирались Филиповы сторонники, требуя «уничтожить зверя-убийцу». Сотрудники же Центра говорили, что слишком уж Нереида выглядит измождённой и исхудавшей. В ответ раздавался вой, «вот, мол, почему она на человека напала!»

Очередным вечером Дора в отчаянии сгребла в охапку Пряника. Происходящее ей нравилось всё меньше. Да что там «нравилось»… У неё мурашки по коже бежали и волосы становились дыбом при виде начинающейся травли. Ей снились кошмары, от которых она просыпалась среди ночи в холодном поту и потом не могла заснуть до утра.

– Пряник, это не закончится ничем хорошим, – сказала она, глядя в янтарные глаза. – Что нам делать? Скажи, что нам делать? Что случилось с Зоей? Как на самом деле она погибла?

Пряник моргнул. Очень внимательно посмотрел ей в глаза. И комнату затопило янтарное сияние. На мгновение всё исчезло. Замелькали картинки, хаотично сменяя друг друга.

Позже, анализируя увиденное, Дора так и не смогла собрать целый «паззл», но в одном была уверена – Нереида не убивала Зою. Её вообще не было в непонятного вида помещении, где умерла подруга. По крайней мере – в момент, когда она умерла. Нереиду привели туда позже. Пряник показал ей боль и отчаяние крылатой сородички. Златокрылка выла и кричала от ужаса, а в Сети пытались выдать это за кровожадные крики убийцы. Она била крыльями, металась по круглому полу, оплакивая хозяйку, а Филип рассказывал, как кровожадно «тварючка» себя вела, пытаясь сожрать ещё кого-то.

Отчаяние златокрылки и боль утраты, захлестнувшие Дору, в разы превосходили её собственные боль и отчаяние. Она и представить не могла, что кто-то может настолько убиваться из-за смерти дорогого существа. Из-за смерти предавшего тебя существа. Существа, из-за которого ты стала «изможденной и исхудавшей». Страшно подумать, где Филип всё это время держал Нереиду и чем кормил.

Дора вскочила с кровати.

Она должна увидеть Нереиду.

Она должна показать людям то, что увидела сама.

Придётся ещё раз воспользоваться кодом. Даже, если это будет последнее, что она сделает в жизни.

Март, 42 год н.к.э. 1.0, Артемий

Она была прекрасна!

Артемий только-только переехал наконец на вторую полосу, однако наведаться в ресторан Доры не осмеливался. Да и денег пока ещё не заработал на ресторан… А тут она – на ТиВи. Во всей красе. С двумя златокрылами. И бог с ними, главное – на неё посмотреть. Хоть издалека.

Правда, прежде чем лицезреть мечту, пришлось выслушать предысторию – как Дора вообще на эфир попала?

Про одну златокрылью самку долго рассказывали, что она – то ли убийца, то ли нет. Некий тип с круглой мордой и волосами цвета пыльного асфальта распинался полчаса, доказывая, что таки убийца, и что зря её отдали в Центр по внеземному сотрудничеству, а потом и вовсе доверили сомнительной особе. Это Дора – сомнительная? Да ты на себя посмотри, красавец эдакий. Кругломордый Артемию не понравился. Веяло от него чем-то… тошнотно-противным и до ужаса знакомым одновременно. Даже через экран ТиВи.

Потом появился сотрудник Центра, худой и длинный хлыщ, и принялся оправдываться, что, мол, Центр и не хотел доверять златокрылку сомнительной особе, но у неё имелся особый код, а потому отказать никак не получилось.

Артемий немедленно возгордился. «Моя женщина! Добилась своего!» Пусть и с помощью какого-то там кода. Ну и ладно, пока ещё не совсем моя, но обязательно моей будет. Зря что ли судьба привела их двоих на вторую полосу?

А потом появилась Дора.

У неё отрасли волосы и сама она неуловимо изменилась, но всё же осталась его любимой Дорой. Она говорила о златокрылах, о том, что это – удивительнейшие существа, которые неспособны причинить кому-либо зло. Артемий златокрылов никогда особо не любил, но сейчас очень хотел, чтобы поверили именно Доре, а не Кругломордому.

Да и сам он в последнее время к златокрылам весьма смягчился. Как ни странно – после того, как батя завёл второго златокрыла, самочку. Он ещё и скрывал это от сына почему-то. Вот смешной. Запретит он бате развлекаться, что ли? Желает возиться с инопланетными существами – на здоровье. Главное, что от него с этой темой наконец отстал.

Дора между тем договорила и предложила что-то показать. Златокрылов усадили на помост так, чтобы все их хорошо видели, и могли заглянуть в глаза. Кругломордый Филип вскочил со своего места, заорал что-то о сеансе массового гипноза, но его не стали слушать. Люди любят эксперименты.

Сначала к зверям подошло несколько желающих и по паре минут пялились златокрылу-самцу в глаза. А потом таращили собственные зенки, как будто увидели нечто такое… Как сам Артемий однажды увидел – в парке, когда к нему подошла медноволосая незнакомка и сказала, что он должен помириться с отцом. Потом ещё какую-то чушь несла… Он уже хотел её послать куда подальше, несмотря на то, что смазливая, но тут она заглянула ему в глаза. В самую душу заглянула. И он увидел – сначала себя со стороны, каким пацаном был, как дебильно, по-детски себя вёл. А потом – увидел, куда приведёт и дальнейшее такое поведение. Увидел смерть отца и почему-то вмиг безоговорочно в неё поверил. Долгое время встреча с медноволосой была словно в тумане. Но не так давно он очень отчётливо её вспомнил.

Он до сих пор не знал, кто она и что у них с батей – тот так и не признался – но теперь старался вести себя гораздо осмотрительней и более по-взрослому.

Очередь из желающих посмотреть в глаза златокрылу иссякла, и тогда Дора объявила, что крылатая самочка готова показать всем что-то о смерти хозяйки.

Дорин Пряник накрыл самочку крылом. Дора попросила всех зрителей – и в зале, и у экранов смотреть златокрылке в глаза.

Артемий смотрел. Он толком не понял, что увидел. Самку сначала куда-то несли, потом бросили у окровавленного куска мяса, потом она кричала и металась, и плакала – по-настоящему плакала, билась головой о сидения, стоящие вокруг круглой арены, тоже почему-то смутно знакомой.

А потом всё исчезло, и орал уже кругломордый Филип на экране. Кричал, что всё это ложь, и его подставили. Потом попытался выбежать из зала, но его остановили. И куда-то увели.

Все последующие дни Артемий следил за событиями.

Почему-то судьба Кругломордого стала для него вдруг очень важна. А ведь ещё недавно он даже и о существовании его не знал! Но теперь очень-очень хотел, что бы тот понёс наказание. Артемий не сомневался, что Филип – виновен. Откуда-то пришла уверенность, что именно Кругломордый Гад и убил ту девушку, а потом попытался сделать виноватой златокрылку. К такому же мнению, судя по всему, склонялись и многие другие, включая правоохранителей и прокурора. Однако Кругломордому Гаду какими-то правдами и не правдами удалось доказать, что убили девушку его засбоившие псы-биомехи, к которым она зачем-то пошла сама. Златокрылку принесли без него в надежде, что сможет оживить хозяйку. А он, обезумев от горя утраты, просто с самого начала всё не так понял!

С Филипа сняли обвинения, однако и с грядущих выборов в мировой парламент его сообщество тоже сняли. Ну, хоть как-то гад поплатился!

Однако порадоваться этому факту у Артемия не получалось. Ему постоянно снились дурные сны. В них погибала Дора – страшно погибала, или умирал он сам, или гибли златокрылы и вяли все орхидеи на Земле, а надо всем этим гадко ухмылялся Филип.

Артемий гнал прочь дурные мысли, убеждал себя, что сны – это всего лишь сны. А в его жизни последнее время хватало волнений, так что кошмары – неудивительны. Но всё же муть с души не отступала. И с каждым днём становилось всё страшнее – не за себя. За Дору.

И наконец-то он решился её навестить.

Март, 42 год н.к.э. 1.0, Эдуард

Эдуард проснулся, словно от толчка.

Клиентов днём было мало, а ночью же он, напротив, работал. Поэтому сейчас ушёл из гаража в «вольер», где устроился на лежанке и очень быстро задремал. Однако златокрылов такое положение вещей не устроило. Похоже, они по очереди пинали его башкой, пока не разбудили. Теперь же крылатые красавцы сидели на кровати и смотрели на него в четыре глаза.

– Ну чего вам? – зевнул Эдуард.

И увидел.

Сынок его. Балбес. Не успел перебраться на вторую полосу, как сходу сунулся в ресторан, где работает его пассия. Если уж исполнять мечты, так все сразу! Флаймобиль взял в аренду, чтобы покрасоваться. Водить же ещё толком не научился… А права откуда у балбеса? Наверняка же нет прав…

Впрочем, возможно пришёл он и не зря… В ресторане выяснилось, что его обожаемая Феодора на работу не вышла, на звонки не отвечает, и у самого Артемия взволнованно поинтересовались, не случилось ли чего?

Артемий, красный, как рак, застыл у ресторанного фонтана.

Перед глазами мелькали жуткие картинки: полуголая Дора привязана к кровати, Дору разрывают жуткие создания, отдаленно похожие на собак, окровавленная Дора лежит на пустыре…

Эдуард понял, что заглянул в сыновьи сны. Такой крепкой связи у них не было со дня, когда Эдуард помог сдать оболтусу экзамен.

Он вынырнул из видений обратно в вольер, уставился на златокрылов.

– Что с ней? – спросил хрипло. В том, что с девушкой случилась беда, он не сомневался. – У неё тоже есть златокрыл. Помогите.

Златокрыл.

Он скулил и скулил за дверью. Артемий выпросил адрес Доры у её сотрудников и поехал проверить, всё ли в порядке. Но ответом ему стал лишь скулящий Пряник. Открывать двери он не умел.

Эдуард глазами сына смотрел на запертую дверь, его руками тряс ручку, прижимался к ней всем телом. Пока не почувствовал…

…Она вышла из дома рано утром, как обычно. У неё попросили автограф – такое после выступления на ТиВи случалось всё чаще, так что Дора не удивилась. А потом – укол под лопатку, и бесчувственную девушку уносят в стоящий неподалёку неприметный флаймобиль. Златокрыл из окна смотрит ему вслед и тихонько скулит. Его глазами Эдуард видит номер…

Артемий видит номер.

Секунду он ошарашенно трясёт головой, не понимая, что с ним было. А затем лихорадочно вбивает номер флая-похитителя в память слимфона. Звонит в полицию. Бросается к флаймобилю.

Лететь! Куда лететь? Подскажите, кто-нибудь!

– Подскажите ему. Нам, – шепчет Эдуард двум парам глаз перед собой.

Флаймобиль видели златокрылы на прогулке в парке. Его видели златокрылы из окон, из флаев своих спутников… Терезий с Красоткой видели их глазами. Эдуард видел глазами многих златокрылов. Артемий тоже видел. Дрожащими пальцами он накидал на карте маршрут… Судя по всему летел флай в сторону пустыря на нулёвке. И, наверное, давно уже скрылся из виду. Да и вообще – Дору, скорее всего, потом пересадили в какой-нибудь ржавый фургон, больше подходящий для пустырей и нулёвок. И лучше оставить всё это полиции, но…

Артемий бросился к арендованному флаю.

До пустыря он добрался за пару часов. Ещё полчаса кружил над ним, пока не увидел странное – кучка фургонов потрёпанного вида, кучка такого же вида девиц рядом. Как же это знакомо… Словно в другой жизни Эдуард вот так же мчался спасать любимую. Но он хотя бы был не один! И Артемий не один. Отец рядом, хоть и далеко.

Не спускайся, болван, не спускайся! Ты даже не знаешь, там ли она.

Артемий завис на полпути к земле. Звонить в полицию, сообщить координаты? Но он не знает, есть ли среди девушек Дора. Сначала надо бы это выяснить.

Он осторожно приземлил флай-мобиль. Прав у него, в самом деле, ещё не было, но учиться водить он начал ещё до переезда на вторую полосу. Один клиент подарил Эдуарду подержанный флай в благодарность за услуги с флаем новым. В дополнение к оплате, разумеется. Флай потом продали, но сынок успел на нём потренироваться, пока никто не видел. А переехав, сразу же продолжил обучение.

Артемий крался между грудами мусора. Он слышал истории, как девушек увозили на обочину, стирали и отправляли в самые мерзкие салоны для развлечений. И даже подозревал, что кого-то могут увезти насильно. Но – одно дело подозревать, другое – столкнуться с таким лично. Наверняка, Дору увёз тот Кругломордый. Артемий навёл о нём справки – в Сети открыто писали, что у него есть собственный салон.

Подкрасться. Ближе. Ещё ближе…

– Это ещё что такое? Эй, братва, у нас тут одна девица потерялась! – послышался ржач.

Артемия схватили за шкирку, поволокли куда-то, он отбивался, пихался, но его всё равно швырнули на землю у фургона под всеобщий хохот.

Ну же, сынок, вставай!

Артемий вскочил на ноги.

– Ты кто такой и откуда тут взялся? – над Артемием нависла небритая морда.

«Скажи, что заблудился. Скажи, что сбился с пути и искал, у кого бы спросить дорогу».

– Я ищу девушку! – выкрикнул Артемий. – Её увезли в таком же фургоне сегодня утром.

– Тогда она, скорее всего, уже добралась до места назначения, – захохотал небритый. – Невеста, что ли, сбежала? Так беречь надо было лучше!

– Я… – Артемий замялся. – Да, это моя невеста. Она… Она просто запуталась, понимаете? Вы не могли бы меня к ней отвезти? Я заплачу! Мне просто надо с ней поговорить. Мы поссорились, и она сделала глупость. Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете! И неустойку за неё заплачу или что там надо, чтобы её забрать?

Эдуард перевёл дух. Молодец, сынок, выкрутился.

– Хм, – небритый отступил и даже вроде бы смягчился. – Эка невидаль. Нет, вы такое видели? Р-ромео! – он обернулся к напарникам. – Что скажете, парни?

Те пожали плечами.

– Ну, если её ещё не стёрли… Как зовут хоть твою пассию, Ромео? И ты точно уверен, что она на обочину ехала?

Артемий переминался с ноги на ногу.

– Не то чтобы уверен, но думаю – да, именно на обочину.

– Ладно. Имя назовёшь? Чтобы мы зря тебя не тащили, куда не надо.

– Фе… Феодора. Славская, – выдавил из себя Артемий.

И тут же понял – напрасно.

Небритый сощурился. Отошёл в сторону, пошушукался с кем-то. Вернулся к Артемию в компании двух громил.

– Пойдём-ка, – позвали они его. – Поговорить надо о твоей Феодоре.

Артемий подумал о том, чтобы сбежать, но его окружили и отвели за некое подобие громадного металлического шкафа.

– Кому-нибудь ещё говорил о своей девице?

– Нет, – помотал головой Артемий, соображая, стоит ли сказать о полиции или это только разозлит их? Нет, услышат про копов, точно с собой не возьмут.

– Хорошо, – кивнул небритый.

И тут же Артемию зажали рот сзади. И живот пронзила боль. Один раз. Другой. Третий.

Громила вытер о землю окровавленный нож. Пощупал пульс. Удовлетворённо кивнул.

– Пора ехать, – сказал небритый.

«Сынок! Сынок! Сынок! – Эдуард вопил и вопил в пространство перед собой. – Вставай же, сынок. Ты не можешь умереть. Не сейчас. Не надо!»

Сквозь туман, оставаясь на пустыре, Эдуард нащупал в вольере шершавые крылья златокрылов и вцепился в них, моля о помощи.

«Слимфон. У тебя есть слимфон. Давай, давай, открывай глаза. Дыши. Я дышу вместе с тобой, слышишь? Чувствуешь? Вдох-выдох! Пульса нет? Враньё! Вдох-выдох! Давай, дыши. Вот так. Давай. Слим… В кармане… Экстренный вызов…»

Артемий с трудом разлепил глаза. Приподнял голову.

– Папа?

«Слимфон! Экстренный вызов! Дыши! Давай же!»

Артемий нащупал слимфон, ткнул пальцем в кнопки.

– Полиция? Я звонил. Похищение. Феодора Славская. Я на пустыре, нулёвка. Направление северное… Пытался задержать… Меня ножом. И уехали. Феодора с ними. Я уверен. На обочине. Салон Огарова. Проверьте.

Силы закончились. Артемий выронил слимфон. Опустился на землю. Закрыл глаза.

«Сын! Не смей! Слушай меня! Они уже едут. «Скорая» едет! Держись. Открой глаза. Дыши. Вдох-выдох! Слышишь меня?! Дыши. Не смей не дышать! Открой глаза! Артемий. Сын мой! Сынок…»

Эдуард вывалился в вольер.

Бросился к своему мобилю, уже зная, что спешит зря. Он не чувствовал сына. Не мог достучаться до него. И златокрылы на все просьбы вернуть его на пустырь к Артемию только отводили глаза.

Но он мчался вперёд, надеясь на чудо…

Март, 42 год н.к.э. 1.0, Филип и Дора

И как она могла оказаться такой беспечной?

Ведь целое утро ходил за ней Пряник, заглядывал в глаза. Что-то показать хотел. А она… Торопилась, на работу опаздывала…

И когда ухмыляющийся юнец подкатил за автографом, она рот раззявила, вместо того, чтобы по сторонам смотреть. Понятно же, что после выступления на ТиВи, у неё не одних только поклонников прибавилось.

Жгучая боль под лопаткой. Её швыряют в чужой флаймобиль.

Темнота.

Проблеск света.

Её перетащили в фургон без окон. Швырнули на деревянную скамейку. Рядом кто-то захихикал. Дора осмотрелась мутным взглядом. Девицы. Штук шесть или семь. Облезлые, грязные. Кто-то ржёт и неприкрыто её разглядывает. Кто-то сидит, вжавшись в стенку или в угол, смотрит вникуда затравленным взглядом.

Фургон взрыкнул и сорвался с места.

Куда же её тащат?

Во время дороги Дора несколько раз проваливалась в забытьё – видимо, сказывалась гадость, которую ей вкололи.

А потом её выволокли на грязную улицу с разбитым асфальтом и потащили к облупившемуся двухэтажному дому. В некоторых окнах не хватало стёкол, зато везде стояли решётки.

Она пыталась вырываться, упираться, но крепкие мужские руки держали мёртвой хваткой.

Её впихнули внутрь. Как и попутчиц.

Вскоре она оказалась в комнате, удивительно отличавшейся от всей остальной обстановки. Это был длинный белоснежный кабинет с рядом чистых, хоть и немного потёртых кушеток и неизвестной Доре медицинской установкой в конце. К установке прилагался древний монитор, какие были ещё до эйртопов, и шлем с проводами.

– Добро пожаловать в самое чистое место на обочине! – раздался насмешливый голос.

Из-за установки вышел Филип Огаров.

Он смотрел на стайку общипанных куриц и – на неё.

На ту, ради которой сам лично пожаловал на обочину, проконтролировать процесс стирания.

Её он не сотрёт полностью, о нет!

Пусть сгорает от стыда, пусть мучается от унижения! Пусть помнит его, Филипа! Хотя с этим проблемка… Можно оставлять некоторые чувства девицам – для обострения чувств клиентов. Но – никаких конкретных воспоминаний о прошлой жизни.

Увезти бы её просто на четвёртый участок – уж тогда бы он отыгрался, но… Это может обернуться против Филипа. По-хорошему, там нельзя никого удерживать насильно. На обочине, конечно, тоже нельзя, но – после стирания поди докажи, что она не сама по собственной воле сюда приехала. Устала от бренной жизни, погрязла в грехах, свихнулась от общения со златокрылом и всё-такое…

– Начинайте стирание, – бросил он работникам лаборатории, бесшумно возникших из боковой двери. – Вон ту блондинку оставьте напоследок.

Пусть смотрит.

Пусть наблюдает как, эти общипанные курицы, одна за другой, превратятся в овощи. Троих он сотрёт полностью – как раз несколько «кукол» на днях себя исчерпали. Четверым оставит пару-тройку чувств. Каких именно – ментосканер покажет. Но – хотелось бы разных. Клиенты попадаются с очень извращёнными вкусами.

А эта дрянь белокурая пусть смотрит и ждёт своей участи.

Курицы между тем расселись по койкам. Дора – отдельно ото всех. Она не кричала, не умоляла о пощаде, не просила выкупить чем-нибудь свою жалкую жизнь.

Жаль. Но да ладно. Главное – её жалкая жизнь в его, Филипа, руках.

Дора же между тем лишь пялилась на него, прожигая взглядом.

Что ж, пусть смотрит.

На ложе стирателя уложили первое тело. Закрепили ремнями руки и ноги, надели шлем.

Уже изрядно потрёпанное, хотя ещё и вполне приемлемое. У тела был насмешливый взгляд и длинные спутанные волосы чёрного цвета. И, кажется, недоставало зубов.

Филип брезгливо поморщился. Надеюсь, у неё найдётся, что оставить? Беззубая потрёпанная пустышка мало кому будет интересна. Ага! Ментосканер показал высокую склонность к насмешкам над окружающими.

Что ж. Будет ржать над клиентами. Они будут её за это лупить, а она снова будет над ними ржать. А кто-то, может, и лупить не станет.

– Это оставляем, – он ткнул пальцем в ментосканер. – И – немножко усиливаем. Процентов на двадцать. Остальное – к чертям собачьим!

Ментосканер загудел. Пошёл обратный отчёт. На чистое стирание – полчаса. С корректировками – от сорока минут до часа.

Ничего. Время у него есть. Времени предостаточно. Пока до белокурой дряни дойдёт очередь, уже что-нибудь осознает и начнёт в ногах валяться.

На койках кто-то заскулил. А, вон та малолетка с каштановыми волосами и пухлыми губками.

Эту – в «куклы» однозначно! Такие симпатичные более популярны, когда совсем безмозглы.

– Тащите её следующей, – махнул он лаборантам.

Насмешницу вывели в боковую дверь. Она смотрела пустым взглядом и глупо хихикала.

Каштановолосая курица скулила и рыдала, пока её пристёгивали к ложу. И – наконец завыла в голос.

– Я здесь не по своей воле! Я не хочу! Отпустите!

– Ты здесь, потому что твоему папаше не хватало на выпивку, – наклонился над ней Филип и ухмыльнулся.

– Я отработаю иначе. Я не хочу туда. Пожалуйста! Я многое умею. Пожалейте меня, я…

Ей на голову нахлобучили шлем.

– Полное стирание, – бросил Филип лаборантам.

И посмотрел на Дору.

Очень скоро она заскулит не хуже этой малолетки.

Но – как бы всё-таки извернуться и оставить у неё память о нём, Филипе? Ухватиться за ненависть? Она ведь должна его ненавидеть, непременно должна…

Каштановолосая перестала дёргаться на ложе.

Вскоре её сменила другая, какая-то вся бесцветная и невнятная. И ментосканер не показал ничего интересного.

– Что ж, будет «кукла»-со-скидкой, – вздохнул Филип. – В конце концов, беднякам тоже как-то развлекаться надо. На тебя скидку я не дам никому, – неожиданно для себя повернулся он к Доре. – О! Ты будешь элитным товаром! Ты даже не представляешь, что тебя ждёт!

Она гадко улыбнулась.

– Почему же, знаю. Ты убьёшь мою душу и заберёшь тело. На большее не способен. И – ты думаешь, меня и правда волнует, что будет после? Я ведь даже помнить себя не буду. Мне плевать, что ты будешь делать с моим телом. Слава богам, душа тебе не достанется.

Проклятье! Может, всё-таки утащить её на четвёртый участок? Спрятать в укромное место, пользоваться самолично, разве что, паре-тройке проверенных клиентов уступать?

А со временем присмиреет, послушной станет… Может, взгляды его начнёт разделять наконец…

Филип тряхнул головой. Он проиграл выборы, едва избежал тюрьмы, его положение сейчас очень шатко. Если поймают на похищении курицы…

– Эту следующей, – заорал он лаборантам.

Её уложили на ложе.

Привязали ремнями руки и ноги.

Она этого почти не видела. Дышала глубоко, чтобы не закричать, кусала губы, чтобы не сорваться на слёзы.

Нельзя.

Она не доставит этой мерзопакости такое удовольствие.

Дора смотрела в ухмыляющееся лицо Филипа и не видела его. А видела лишь янтарноглазого Пряника. Удивительное существо, которое теперь останется одно в целом мире. Может, кураторы его заберут? Должны забрать. Лишь бы он дождался помощи в пустой квартире.

Когда её хватятся?

Рита, по идее, уже должна по стенам бегать – у них банкет сегодня, а Доры нет…

Лишь бы забрали Пряника.

На голову опустился шлем, в затылок, виски, макушку словно бы впились сотни резиновых щупалец. Стало темно.

И всё же в этой темноте она видела янтарные глаза Пряника.

– Помоги мне, – прошептала им Дора, не понимая, о какой помощи просит. – Помоги мне. И спасись сам.

Филип зачарованно таращился на экран ментоскопа.

Сколько же тут всего! Даже выбрать трудно. Но главное – как всё же сохранить хоть каплю воспоминаний о себе и не попасться потом?

Да, она его ненавидела, но как-то уж слабенько. И ухватиться не за что. Обидно даже.

Может, оставить привязанность к златокрылам? Там где-то на её фоне и мысли о нём проскакивают. Может, и получится.

И ещё пожалуй эмпатию оставим. Кукла-эмпатка – редкая экзотика.

А третье… Третье пусть будет… Пожалуй, вот это. Или – нет, лучше это. Готово. Филип потянулся к кнопке запуска.

Сзади грохнуло.

– Филип Огаров! – он резко обернулся. Внезапно в лаборатории стало слишком тесно, откуда-то возникла куча людей с оружием, и одно целилось чётко ему в грудь. – Вы арестованы по подозрению в похищении, незаконном стирании и убийстве. Руки за голову. Отойдите от стирателя. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете…

Филип медленно убрал руку от кнопки. Покосился на неподвижную Дору.

Усмехнулся.

Всё-таки жалко было бы её стереть…

Но, чёрт возьми, о каком убийстве они говорили?

Март-апрель, 42 год н.к.э. 1.0, Эдуард

…Чуда не случилось. Не для Артемия.

«Скорая» не успела.

Феодора же Славская отделалась лёгким испугом.

Её нашли в тот же день – полиция ворвалась в салоны Филипа Огарова, освободила похищенную, но ещё не стёртую Дору и ещё кучку незаконно удерживаемых там девиц – как стёртых, так и ещё нормальных. Их вернули семьям, хотя восстановить после стирания, конечно же, не удалось. После этого для Филипа закончилась не только политическая карьера, но и вообще какая-либо карьера и свободная жизнь. Впрочем, стоял вопрос: светит ли ему тюрьма или психиатрическая лечебница? Крыша у бывшего лидера «Чисто-Людя», судя по всему, съехала набекрень окончательно.

Если уж покусился на ту, кого защищал код доктора Гандза. Настолько покусился, что приказал своим головорезам уничтожить каждого, кто пойдёт по её следу. Это не говоря уже о прочих похищениях.

А Феодора…

Уже на следующее утро она обнимала своего Пряника – после того, как провела ночь в больнице, где её обследовали на предмет возможных травм и прочих опасностей для жизни, и дала показания.

Чудо всё же случилось.

Хоть для кого-то.

Сына Эдуард похоронил рядом с Терезой. На поминки почти никого не звал. Феодора пришла сама. Долго просила прощения. За что? Разве ты виновата, девочка, что тебя любили? Исподтишка, тайком, а иногда уж слишком явно. Любили настолько, что отправились за тобой и на вторую полосу, и на обочину…

Неделя после похорон прошла как в тумане. Или – две? Не было больше отцовско-сыновьего «мы», погасла половина солнца, не радовали даже златокрылы. Кажется, он пил. Много. Противно. Он терял клиентов. На него кричал Валико. Но он всё равно пил.

А потом случилось нечто.

Он проснулся от того, что его ласкали солнечные лучи, хотя и было пасмурно. Его внезапно окутало тепло, хотя он считал, что в душе навсегда поселился холод.

Он огляделся и понял, что давно не уделял внимания златокрылам. Что хочет пить только воду. Или – чай. Что вернулось нечто давно потерянное.

Но – что? Откуда это тепло, этот свет?

«Я вернусь в апреле. Первого апреля».

Эдуарда словно током ушибло.

Он посмотрел на календарь.

Она вернулась. Где бы ни была до этого – его Зарина вернулась.

Апрель, 42 год н.к.э. 1.0, Зарина

Они вернулись!

Невозможно было в это поверить, но они здесь. В апреле сорок второго года, первого числа, и должны идти на конференцию по вопросу златокрылов.

Как жаль, что без Виктора… Аспирант пропал бесследно. Возможно, он действительно погиб в той временной ветке, которую увидела Зарина. А может, затерялся в какой-то ещё…Как бы там ни было, тень от его исчезновения падала на счастье от возвращения. И она останется с ними навсегда.

Но всё-таки они вернулись. Вдвоём. Хотя профессор Захаров и напугал их год назад намёком на исчезновение не только Виктора, но и Зарины. Когда Зарине с Гандзом вернули слимфоны, на почте обнаружилось письмо, написанное год тому вперёд. В нём профессор Захаров объяснял, что всеми правдами и неправдами скрывал их ото всех целый год. Что Пятьеног узнала о них лишь в последний – первый? – день их смещения, и он не мог не пустить её в комнату. Но – верный Нафталин помог её изолировать до следующего дня. Который, как он надеялся, всё изменит…

Зарина с Гандзом вышли из своего номера и устремились в зал конференций.

– Здравствуйте, госпожа Заревская, – пропел металлическим голосом бот-секретарь. – Добрый день, господин Гандз. Простите, но означенной вами конференции в планах на сегодняшний день не числится. Проверяю последующие дни…

– Ох-х-х-х! – Зарина согнулась пополам, словно от сильного удара в живот.

– Что с тобой? – Гандз схватил её за талию, подвёл к креслам у стены.

Зарина судорожно пыталась вздохнуть. Перед глазами заплясали разноцветные пятна, которые постепенно сложились в некую картину.

– Эдуард, – выдохнула она наконец, – ему очень плохо. Что-то случилось. Я должна ехать к нему.

– Но… Мы должны разобраться… Ладно, езжай.

– Уверена, ты сам всё выяснишь, – она слабо улыбнулась ему и обняла.

– Только возьми такси, – крикнул он ей вслед.

Из видеоотчёта выжимка

Апрель, 42 год н.к.э., делегация мигов на Земле

«Алмеус с Альвинией сидят в небольшой комнате и долго изучают последние новости землян – как те, что показывают по ТиВи и в Сети, так и те, что струятся из глаз златокрылов.

– Они учатся чувствовать друг друга, – говорит Альвиния.

– Не все. Далеко не все, – смотрит куда-то за горизонт Алмеус.

– У тех, кто чувствуют – получается.

– Их единицы.

– Они сильны.

– Что ж. Возможно они справятся. Однажды.

– Мы помогли, – кивает Алвиния.

– Но не можем мы рисковать больше, – Алмеус гладит сидящего рядом златокрыла. – Слишком прекрасны они, чтобы вновь рисковать ими»

Эпилог

Конференция таки состоялась. Только совсем не та, которая планировалась до их с Гандзом приключения.

По сути, и не конференция это была, а оповещение от Высокой делегации мигов на Земле о том, что все златокрылы в ближайшее время должны эту самую Землю покинуть. Они говорили об опасности для удивительных существ, об угрозе для их жизни. Спорить с хозяевами вселенной никто не решился, хоть людям, для которых не существовало другого сорок второго года, понять их страхи было сложно.

Впрочем…

– Я вижу сны, – как-то сказал Эдуард Зарине. – В них все златокрылы погибают. И я – тоже. И многие другие…

Она прилетела к нему на третью полосу. Она прожила с ним две недели, помогая прийти в себя. Конечно, она не заменила ему сына, но сильно смягчила боль утраты. Они пока не говорили о том, где и как будут жить. Просто – жили.

– Это не сны, – ответила она, теребя короткую медную прядь. Волосы пришлось снова подстричь, слишком уж они ослабели от временнЫх прыжков. Но цвет решила оставить – в память об Аколитус-Я-Меди. – Это вероятности, которые ещё могут сбыться. Именно поэтому они улетают.

К слову об Аколитус…

Вскоре после их возвращения она отключилась.

А до этого три дня на любые запросы выдавала лишь одну рекомендацию: «Отказаться от «полос» и искать другие пути развития».

Говорили, что она поймала некий сверхзлобный вирус, засбоила и самоликвидировалась, но Зарина знала – она просто спит.

И ждёт, пока человечество окончательно проснётся.

Аколитус спит.

А златокрылы улетают.

Зарина и сама не до конца понимала случившееся.

– Всё было напрасно? – спросила она у Гандза пару дней назад. – Мы их потеряли. Мы старались напрасно! Всё, что мы пережили за этот год, было зря…

– Нет. Не зря. Мы спасли удивительнейших существ. Они не с нами, но они живы. А мы… Мы подарили себе новую возможность.

Зарина смотрела на него, понимая и не понимая. А потом она почувствовала, как где-то далеко по ней скучает Эдуард, как улыбается ей и мысленно гладит по волосам цвета меди, и – поняла окончательно.

Её Мордаха всегда рядом. Хоть и далеко.

А Гандз смотрел в небо. Где-то там вернулись на родную планету златокрылы. Вернулись туда, где их не обидят, где им ничего не грозит, кто-то найдёт новых спутников, но не все… Там, далеко – и его голубоглазый Артур. Он спрятал его вместе с женой и дочерью на маленьком спутнике на время своего путешествия. Теперь семья вернулась, а златокрыл – нет.

Увидит ли он когда-нибудь того, кто навсегда изменил его жизнь? А может, и жизнь всей планеты? Сможет ли коснуться шершавых крыльев, погладить по мокрому носу, посмотреть в умные глаза? Гандз не знал. Но в одном был уверен. Он всегда на связи со своим златокрылом. Как бы далеко тот ни оказался. Какие бы расстояния их не разделяли. Сколько бы времени ни прошло.

У Артура не будет другого спутника. Как и у Гандза. У них есть семья, друзья, любимые… Но эта связь – особая.

И он передаст её детям. И – детям детей.

Они всегда вместе.

Всегда.

Гандз улыбался.

Окончено 21 января 2021 года, в Киеве

Как всё начиналось?

Красных яблонь сад

Кабак пах перегаром, дешёвой едой и свежей мочой. Клубился сигарный дым. В углу ругались три проститутки. Неподалёку от них скучал облезлый четвероух.

В общем, ничего не изменилось.

Доан Остр подавил приступ ностальгии и бухнулся на стул у барной стойки, на соседний положил шляпу. Заказал виски. И кофе. И то, и другое оказалось паршивым, а кофе ещё и холодным.

Ничего не изменилось.

Ухо уловило движение. Доан лениво обернулся и встретился взглядом с морщинистым стариком с кривой корягой вместо трости. Тот пытливо в него всматривался.

– Эльфёнок? Ты, что ли?

Доан дёрнул бровями. Приподнял стакан.

– Здравствуй, Биль.

Ничего не изменилось.

За семнадцать лет.

– Вернулся, значит.

Старый Биль поковылял за столик в углу, и Доан отправился следом, прихватив стакан и шляпу. Сел рядом. По привычке.

– Я знал, что ты вернёшься. Всегда знал. Надеялся только, что доживу.

– Рад, что дожил, – кивнул Доан, усаживаясь.

В душе тугим клубком сплетались противоречивые чувства – радость от возвращения, недоумение – от него же, боль от воспоминаний, которые именно здесь, в дешёвом кабаке квартала удовольствий ожили, заиграли свежими красками.

– А не угостишь старика? – Биль покосился на недопитый стакан.

Хоть что-то новое. Раньше угощал как раз Биль. Его угощал – вечно голодного беспризорного мальчишку.

Доан пощёлкал пальцами в воздухе. Словно в ответ взвизгнула рыжая проститутка, швырнула бокалом в выцветшую коллегу и метнулась к выходу. К ним же направилась официантка весьма сонного и лупоглазого вида.

– Закажи, что хочешь, – сказал Доан старику, подождал, пока официантка лениво запишет заказ и, пуча глаза, удалится, после чего добавил: – Что в городе нового?

– А ты будто не знаешь? – Биль красноречиво уставился на особый знак в виде далёкой голубой планеты на Доановой груди. – Когда прилетел-то?

– Неделю назад. В космопорт Центральный, который на окраине. Ваш не принимает.

– Наш город – теперь отдельное государство.

– Я заметил. Когда я уезжал, купол, конечно, строился, но… Это же был просто эксперимент. Я и не думал… Впрочем, – он усмехнулся, – что мог думать облезлый мальчишка?

– Ты был очень смышлёный облезлый мальчишка!

– Не слишком. Однако – достаточно, чтобы заметить, что уже тогда город стоял слегка осторонь. И всё же…

– И всё же – у нас мир, – дед кутался в шерстяную жилетку, наблюдая, как снулая-рыба-официантка выгружает на стол жареную картошку, холодную даже на вид котлету и рюмку мутной водки. – Мы дружим и с мигами, и с людьми. И наш город цел. А ты, – снова кивок на Доанову грудь, – по стопам Рихаля пошёл, значит?

– Вроде того.

Раздался визг.

В трактир ввалилась давешняя рыжая проститука. Вернее, её втащил за волосы жирный мужлан и сопроводил крепким пинком. Барышня врезалась в стул, опрокинула его и сама растянулась на полу, где жалобно взвыла. Её спутник немедля поддал ногой и снова вцепился в рыжие волосы.

Доан встал.

– Это всего лишь шлюха и сутенёр, – одёрнул его Биль. – Тут каждый день такое. Сядь.

Но Доан уже не слышал. В полсекунды он оказался около жирного и перехватил готовую к удару руку.

– Эй, ты кто такой? – оскалился тот. – Если тебе нравится эта дрянь, плати. Но сначала я её проучу. Не бойся, мордаху ей не испорчу!

– Я не люблю, когда бьют женщин, – спокойно ответил Доан.

– Чо? А когда бьют тебя… ААААА!

Доан перехватил руку, развернув жирного так, что тот рухнул на колени, и нажал на локоть. Локоть хрустнул. Жирный взвыл.

– Шею тоже сломать, или сам уйдёшь? – процедил Доан, не ослабляя захвата. – Ещё раз замечу, что бьёшь женщин, спрашивать не буду. Пшёл!

Он отшвырнул от себя жирную тушу. Сутенёр пару секунд смотрел на него, вращая глазами, затем вцепился в правую руку левой и, рассыпая проклятия с угрозами, вывалился из трактира. Девица меж тем поднялась с пола, оправила короткую юбку, пригладила волосы.

– Спасибо, красавчик. Он мне этого не простит, но это будет завтра, а сегодня – ты мой герой. Меня Рита зовут, – хрипло представилась она и протянула руку, Доан слегка её сжал. – Ты приходи, если что. Денег не возьму. Если хочешь, я и сейчас свободна.

Она улыбнулась и поправила упавшую на лоб рыжую прядь. Доан покачал головой.

На этой планете его интересовала лишь одна женщина, и её не купишь ни за какие деньги. Да он бы и не посмел…

* * *

Семнадцать лет назад

Эльфёнок брёл мокрой серой улицей и думал, где бы пожрать. Биль куда-то запропастился, а другие мужики в таверне гонят его пинками под зад. Ещё и ржут вслед. А жрать-то хочется.

Он сам не заметил, как выбрел из родного квартала удовольствий и остановился около богатого особняка, окружённого забором, добротным, но тоже каким-то серым и тоскливым. Над забором стелились ветви яблони. А на них, на самом верху, висели собственно яблоки. Мокрые после дождя. Тёмно-красные. И листья у этого дерева были тоже почему-то красноватые, хотя до осени ещё далеко.

Красное на сером.

Впрочем, Эльфёнку до листьев не было дела, они не съедобные. До яблок бы добраться. Он ухватился за ветку и потрусил. Его обдало водой, как часто бывает, когда потрусишь дерево после дождя, и – ничего больше. Тогда он подпрыгнул, но плоды висели слишком высоко.

Эльфёнок огляделся, увидел палку, мокрую, как всё вокруг, и липкую, схватил её и бросил вверх, надеясь сбить хоть одно яблоко. А лучше – два или три. Палка вернулась, не задев плодов, зато едва не ударила Эльфёнка по макушке. В ярости Эльфёнок швырнул палку изо всех сил, она улетела куда-то за забор, и тут же раздался возмущённый девчоночий голос.

– Эй, малявка! Если так хочешь яблоко, мог бы просто попросить. Чего швыряешься?

В воротах стояла девчонка в голубых брюках и белой рубашке с короткими рукавами и воротничком. Курчавые чёрные волосы вились по плечам. Эльфёнок знал эту девчонку. Ну, как знал… Часто видел её в городе. На рынке, у здания театра, у пруда в Зелёном парке – хотя, какой он зелёный, такой же серый, как и всё вокруг… Он ловил себя на том, что наблюдает за ней, часто представлял, как заговаривает с ней или даже играет, а зачем – не знал.

И вот сейчас она стояла перед ним – чистенькая, довольная, с нахальной ухмылкой. И, небось, жрать ей совсем не хотелось. Небось, пожрала уже. И ещё пожрёт. Сколько захочет.

Эльфёнок уныло ковырнул носком рваных ботинок мокрую землю. Затем вдруг наклонился, набрал в жменю этой самой земли и изо всех сил швырнул в девчонку. На её милые голубенькие брючки чвакнулась чёрная масса.

Девчонка ойкнула и скрылась за воротами.

А Эльфёнок злобно рассмеялся и бросился наутёк. На всякий случай. Далеко, впрочем, не убежал – очень скоро перед ним притормозило знакомое авто. Рихаль. Эльфёнок бросился к мобилю, прыгнул на заднее сиденье.

– Салфетку возьми и вытри руки, – вместо приветствия бросил ему Рихаль.

– Они чистые.

– Вытри руки или вылезай из машины. Они у тебя в грязи все.

– А ты откуда знаешь? – пробурчал Эльфёнок.

Впрочем, немедленно достал пахучую влажную салфетку из пачки, лежавшей тут же, на заднем сидении, рядом с рихалевской шляпой.

– Следишь за мной? – зыркнул он на Рихаля в зеркале.

– Мимо проезжал. И зачем ты это сделал?

– А чего она… – потупился Эльфёнок.

Рихаль завернул за угол и остановил машину напротив закусочной. Повернулся к Эльфёнку.

– Последнее дело – обижать тех, кто слабее тебя. А девочка – заведомо слабее. Кем бы она тебе ни казалась.

Эльфёнок скривился. Рихаль местами его просто бесил. То ли дело Биль – даёт хавку и никаких моралей не читает. С ним и поржать можно… А этот только и знает, что нудит.

И всё же, как не мог сам себе Эльфёнок объяснить, зачем наблюдает за девчонкой, так и непонятно ему было, почему, несмотря ни на что, тянет его к Рихалю.

– Ты хотел испачкать её, чтобы таким образом хоть немного к себе приблизить. Но есть и другой путь. Ты можешь сам стать чище и лучше – и приблизиться к ней.

– Чё-ё-ё?!

– Ладно. Бутерброд хочешь?

– А то.

– Вылезай. И салфетки не забудь.

* * *

Проснувшись, Доан не сразу вспомнил, где он. Неделя прошла, а он всё не привыкнет, что покинул дом. Что вернулся домой.

Ему снилась мать. Она смотрела с грустью и спрашивала:

– Зачем ты здесь?

«А ты зачем», – хотел спросить Доан, но в сон ворвался голос Биля:

– По стопам Рихаля пошёл?

Доан тряхнул головой, сел на кровати. Огляделся. Он – в гостинице города Кашинблеск. И, конечно же, вчера в баре он бессовестно врал себе. Изменилось многое – и на этой планете, и в этом городе.

Этот город…

Город, построенный людьми, но названный на языке мигов – Кашинблеск означает «Свободный».

Доан невесело усмехнулся. Свободным город считался, потому как здесь никому ни до кого не было дела. То есть, официально говорилось, что каждый в Кашинблеске имеет право заниматься, чем хочет. Например, бродяжничать. Попрошайничать. Торговать телом. Вести разгульный образ жизни. За это здесь не преследовали, как в остальной Юстиниании – человеческом государстве на чужой планете. Названо оно так в ответ на имя самой планеты – Феодора. Из каких соображений так столетия назад нарекли планету сами миги доподлинно неизвестно, но прибывшие земляне постановили, что это – в честь древней византийской императрицы. Причём – пока ещё дикой и порочной, а явление цивилизованных хомосапиенсов должно стать сродни явлению принца Юстиниана в жизни Феодоры.

Так вот, во всей Юстиниании старательно рисовали идеальную картинку мира, оправдывая существование колонии на чужой планете перед далёкой родной Землёй. Всякие вольности оставались безнаказанными только в Кашинблеске.

С другой стороны, учёные, соорудившие силовой купол, способный покрыть целый город, защитить его от любого вмешательства извне, жили тоже здесь. Сказано же – каждый занимается, чем хочет.

Сюда и притащила его мать, когда поняла, что ей совсем уж недолго осталось.

– Здесь тебя хотя бы за голый зад не ухватят и в подвал не запрут. Для улучшения показателей, – задыхаясь от кашля, говорила она.

И плевать, что сами они жили в подвале.

Доан тряхнул головой, отгоняя воспоминания, сел за стол и попытался сосредоточиться на главном вопросе.

Зачем он здесь?

Он включил ручник, просмотрел записи, которые уже знал наизусть.

Война с мигами, коренными жителями Феодоры, началась двенадцать лет назад. И с тех пор то утихает, то загорается снова, ненадёжные перемирия сменяются новыми вспышками.

Официальная версия – агрессия мигов против переселенцев, несмотря на Вселенское соглашение о дружбе разумных планет.

Неофициальная версия – за неполный век люди успели так загадить планету, что чистолюбивым мигам стало трудно дышать, к тому же на грани вымирания оказалось с десяток животных и дюжина растений.

Первый опыт переселения, кто не ошибается?

Первый – удачный. До этого, двести пятьдесят лет назад, когда только-только разработали и подписали Соглашение о дружбе разумных планет, в космос, к разным планетам, отправились три корабля. Один сгорел по дороге, экипаж второго мгновенно погиб в стычке с аборигенами – после чего в Соглашение внесли ряд поправок, а третий корабль вообще пропал без вести. После чего четвёртый, готовившийся к старту, старт этот отменил. И долгое время земляне не решались повторять эксперименты, пока не появилось известие о планете с разумными существами, очень близкими к людям.

Но и тогда медлили десятилетиями.

И всё же решились. И даже продержались на чужой планете, хоть и с близким, но всё же чужеродным климатом и населением, неполный век.

Но миги все эти смягчающие обстоятельства во внимание не приняли.

Доан свернул окна. Потянулся к кнопке вызова персонала, чтобы попросить кофе в номер, но затем передумал – решил спуститься в ресторан.

В конце концов, его долг и даже обязанность – больше общаться с местными.

И местные не заставили себя ждать. Доан уселся у окна, за которым клубился серый утренний туман, пристроил шляпу на подоконнике – ещё одна привычка, унаследованная от Рихаля, не расставаться со старинным головным убором. После получил чашку крепкого горячего кофе с печеньем из редкого сорта ореха, но не успел сделать и глотка, как из-за соседнего стола к нему повернулся юноша в белом гольфе и чёрном блестящем пиджаке.

– Как они смеют сюда приходить, а? – приглушённым шёпотом обратился к нему юнец.

– М? – Доан оглянулся.

В ресторан вошли двое мигов – лиловая кожа, раздвоенные заострённые уши – в военной форме и уселись за столик в другом конце зала.

Доан пожал плечами.

– Это Кашинблеск.

– Вы ведь Доан Остр, верно?

– Да, я – он.

– Значит, вы за нами наблюдать приехали?

Доан хмыкнул.

– А я, вот, воевать хотел, – вполголоса, хоть и с нескрываемой ненавистью продолжил юнец. – Этих тварей убивать. А мать – за сердце. Натурально с инфарктом свалилась. Пришлось пообещать, что отсижусь в Кашинблеске. Но я всё равно хочу воевать… Что я – маленький?

– И почему же тебя так тянет на войну?

– Как – почему? Во имя нашей Юстиниании. Первого человеческого государства на захолустной Феодоре.

– Значит, ты считаешь, что за него стоит сражаться?

– Что вы такое спрашиваете, молодой человек? – проскрипело над головой, и Доан увидел пожилого мужчину с длинными седыми усами. – Что вы молодёжь с толку сбиваете?

– Я никого не сбиваю, – улыбнулся Доан. – Как уже было сказано, я лишь наблюдаю. И оцениваю ситуацию.

– У нас великое государство! – воскликнул юноша.

– Замечательно. А чем же оно так велико? Мне это нужно понимать для отчётов. К примеру, вы восстановили покалеченную экосистему?

Юноша почему-то вспыхнул и отвернулся, а пожилой господин без спросу уселся за столик Доана.

– Подумаешь, экосистема. Не так уж сильно она пострадала – это неизменная плата за прогресс. Смотрите глобальнее, молодой человек!

– Хорошо. Как насчёт прогресса в медицине? Статистика говорит о множестве неизлечимых заболеваний.

– Климат и микросфера нашей планеты отличается от земной, поэтому многие болезни ещё остаются неизученными, и знания, унаследованные от землян, не помогают.

– Да, всё это я слышал ещё семнадцать лет назад. А как у вас с рабочими местами? Кажется, и с этим имеются проблемы…

– Идёт война!

– Когда я был ребёнком, Кашинблеск кишел попрошайками. Сейчас их полно и в других городах, уже никто даже не пытается очищать от них улицы во имя статистики.

– Про войну я, кажется, вам уже говорил?

– Да. Ею легко оправдывать всё что угодно.

– Позвольте же… Вы ровным счётом не хотите видеть ничего хорошего. А у нас, между тем, прекрасная реформа в системе образования! Мы придаём большое значение воспитанию молодёжи, будущего Юстиниании и Феодоры.

– Неужели? А в отчётах написано о пяти закрытых школах.

– Но зато в остальных воспитывают истинных патриотов! Я – профессор Юстинианского Университета, и я лично разрабатывал новейшую систему обучения.

– А я вот помню, как нас учили уважению к первым жителям планеты… – задумчиво протянул Доан.

– А потом они заявили, что мы должны убраться! – вскипел профессор.

– Я готов умереть за Юстинианию! – встрепенулся юнец.

– Прекрасно, – Доан сделал большой глоток кофе, задумчиво посмотрел на печенье.

Умереть он готов. Сидя в Кашинблеске, куда въехать и выехать можно только имея личное разрешение мэра города. Либо – быть специальным наблюдателем с Земли. Может, мать юноши на самом деле серьёзно больна, но очевидно и другое – обладала она неслабыми связями, если сумела запереть сыночка в «свободном» граде.

Юноша между тем усиленно пыжился, бросая на Доана гневные взгляды, но в целом выглядел довольно тщедушно. Куда такому оружие? Он ничего крупнее дамской пукалки и в руках-то не удержит.

И хорохорится так смело лишь потому, что точно знает: ему война не грозит.

Доан уже собрался сообщить всё это самовлюблённому юнцу, но в эту минуту пискнул его ручник.

Срочное сообщение от секретаря военного министра.

В оном говорилось, что сегодняшнее утреннее заседание по вопросам условий очередного перемирия переносится на завтрашнее утро. Потому как господин Виктор Грант самолично отправился встречать и обустраивать сестру, прибывающую в Кашинблеск.

Доан не мигая смотрел в экран, потом машинально сжевал печенье.

В столице Юстиниании, по долгу службы общаясь с Виктором, он умудрился ни разу не пересечься с его сестрой. Она пару раз пыталась связаться с ним по личному каналу, но он не ответил.

Но его никто не предупредил, что Матильда покинет безопасный тыл и зачем-то приедет в Кашинблеск. Да ещё и так скоро.

* * *

Семнадцать лет назад

Хрюм избегал людей.

И сейчас Эльфёнку это было на руку, хотя, не будь хрюм таким дикарём, сейчас спина бы не болела и жрать наконец бы не хотелось.

Ничейное животное обнаружилось недалеко от свалки, где оно вполне беззаботно бродило, но при виде трёх голодных беспризорников кинулось наутёк со скоростью хрюмам не свойственной. В конце Грязной улицы было загнано в тупик, однако умудрилось проскочить у Эльфёнка между ног и с визгом понеслось в сторону Зелёного парка.

Эльфёнок начал объяснять, что от голода, мол, башка закружилась и в зенках потемнело, но его в ответ – хрясь кулаком по спине и послали прочь. И велели без хрюма не возвращаться.

И вот сейчас Эльфёнок уныло наблюдал, как животинка самозабвенно купается в «птичьем» озере, что у края парка. С одной стороны, хороший момент, чтобы поймать. С другой – если кто из отдыхающих увидит его, оборвыша, преследующего хрюма, ему несдобровать…

Вообще-то хрюмы – вполне домашние животные. Да и этот определённо в доме жил – вон, как плескается.

Но с голодухи и не такое сожрёшь. Да и мама, ещё когда жива была, называла хрюмов странным словом «свинья» и говорила, что на её родине они считались съедобными. Правда, уточняла, что здешние свиньи не совсем те свиньи, что свиньи – но Эльфёнок из её объяснений понял только одно: ежели что-то съедобное, значит, надо есть! Особенно, кода не жрал двое суток.

Но сытым господам этого не объяснишь. А уж если подумают, что на парковую птицу позарился… Ох, что будет. Вон как раз плывёт стайка вдалеке, жи-и-ирные, вку-у-усные…

В общем, лучше дождаться, пока свинья вымоется и уйдёт в глубину парка, а вот там… Там она затеряется среди деревьев. Или выскочит на тропу с людьми. Нет, лучше сейчас. В крайнем случае, скажу, что это – мой хрюм, и я его купаю.

Эльфёнок подкрался к кромке воды, осторожно шагнул. И одним прыжком навалился на хрюма. Неужели? Удача? Хрюм забился у него в руках, а Эльфёнок не мог поверить своему счастью.

– Ты что делаешь, малявка? – раздалось за спиной.

Эльфёнок вздрогнул, но хрюма не выпустил. Тем более что голос был девчоночий и знакомый.

Он обернулся.

На берегу стояла всё та же девчонка. Сегодня на ней были короткий комбинезон из серебристой плотной ткани и синяя футболка, волосы убраны в два пышных хвоста. Девчонка смотрела злыми глазами.

– Я тебе не малявка, ясно? Мне тринадцать. Через месяц, – зачем-то сообщил Эльфёнок. – И вообще, я тут хрюма купаю. Они купаться любят, чтоб ты знала.

– Врёшь ты всё, – процедила девчонка, – И про тринадцать лет, и про хрюма.

– Они купаться любят!

– Вы их едите! Мне брат рассказал. Когда мой собственный хрюм сбежал. Его вы небось тоже слопали, да?

В её глазах кипела ярость, но одновременно блестели слёзы.

– Отпусти его! Немедленно! Я… Я взрослых позову.

– Да что ты понимаешь, – заорал он ей в лицо. – Если я вернусь без этой свиньи, меня Горелый из банды вышвырнет, а значит, я один останусь. Ты хоть понимаешь, как это? Ты хоть знаешь… Ты ничего не знаешь, завтракала сегодня, да?

Эльфёнок задыхался от возмущения и унижения перед этой чистенькой фифочкой. Зачем он вообще на неё время тратит? Пока она кого-то позовёт, он убежит.

– Я дам тебе деньги, – быстро сказала девчонка, смахнув слёзы. – За хрюма. Купишь еды и принесёшь своему Горелому. Вот, – она сунула руку в карман комбинезона, достала смятые бумажки и слегка попятилась, – мне родители дали на мороженое и качели всякие. Скажу, что покаталась. Отпусти его, и они твои.

– Ты не понимаешь, – Эльфёнок смотрел с подозрением. – Его всё равно съедят. Не я, так другие.

– А я его заберу. Принесу домой, скажу, что нашла на озере, вместо Коржика нашего. Мама с папой разрешат. Давай – мне хрюм, тебе деньги.

Эльфёнок покосился на свинью, которая перестала вырываться и затихла, словно почуяв хороший для себя исход. Худая какая-то. На всю банду и не хватит. А вот деньги…

– А не обманешь? – скривился он.

– Кто? Я?

– Ладно. Удержишь хоть?

– Не боись, не маленькая, – она прижала к груди хрюма, сунула Эльфёнку смятые бумажки и пошла по тропинке прочь от озера, бормоча: – Хорошенький мой, такой розовый. Я с тобой гулять буду. Купать… – остановилась, замерла на миг, обернулась. – А хочешь, иногда вместе будем его выгуливать?

Эльфёнок ошалело кивнул.

– Меня Матильда зовут. Можно Тильда. Но – не Тиля. За это – убью.

– А я – Эльфёнок, – сказа он и, подумав секунду, добавил. – Можно Доан. Или – как хочешь. Убивать не буду.

* * *

У самого Доана разрешение на въезд-выезд было – бессрочное для него самого, и временное – на случай, если ему понадобится спутник.

А потому, воспользовавшись отсутствием Виктора и перерывом в графике, он решил прогуляться – на правах особого наблюдателя с Земли отправился на территорию мигов. В сопровождении двух провожатых-туземцев, накануне прибывших в Кашинблеск на переговоры и столь возмутивших воинственного юнца.

Миги, между тем, долго кривились на меню, затем заказали салат с большим количеством водорослей, «хрюмовы грибы», фаршированные сыром, и сухое вино.

Преспокойно умяли всё это в окружении людей – врагов – сидевших за соседними столиками. И – парнишка прав – было в этом что-то сюрреалистичное…

Доан осмотрел ресторанный зал. Давешний профессор-патриот в дальнем углу, средних лет мужчина и женщина, одеты цивильно, но от мужчины так и пахнет войной, улыбчивая официантка с высоким фиолетовым хвостом, две совсем юные барышни в камуфляжных брюках и куртке…

Окажись четвероухие в той же компании за пределами Кашинблеска, всё закончилось бы плохо – и для них, и для людей.

Мимо с гримасой ненависти на лице прошествовал воинственный юнец. Доан преградил ему дорогу.

– Хочешь на войну посмотреть?

– А… Я? Так у меня пропуска нет на выезд…

– Я на правах наблюдателя могу выписать временный на пару часов.

– А к-куда ехать? – и вдруг лицо его вспыхнуло озарением, а затем диким страхом. – С ними, что ли ехать? Да они нас убьют по дороге!

– Не смеши, – Доан надел шляпу. – Если убьют наблюдателя с Земли, на них ополчится всё Сообщество разумных планет. Но, если и ты дальше желаешь не высовывать носа из Кашинблеска…

– Я поеду!

И всё-таки миги слишком хладнокоровны, подумал Доан, оказавшись в приграничном посёлке. Будь он на их месте, не уверен, что смог бы спокойно смотреть на людей.

– Это что… Это… Это кровь везде?! – юнец пучил глаза и неуверенно топтался на месте, не решаясь пойти вслед за Доаном и миговскими офицерами, которые хладнокровно переступали через бурые пятна на земле.

Потом всё же решился, и вскоре все оказались у полуразрушенного дома, где сидела грязно-лиловая четвероухая старуха с глубокими морщинами и белыми волосами. Она вполголоса рассказывала, что уже несколько месяцев живёт в развалинах, а тем временем всё стреляют и стреляют…

– Почему она просто не уедет? – фыркнул юнец. – И сейчас не стреляют, у нас перемирие. Никто не мог стрелять в эти дни. А это что там?.. Это что… Это – рука?!

Юнец позеленел, ринулся в кусты, где его и вывернуло.

Вдали отчаянно завизжал хрюм.

Доан мрачно глядел по сторонам.

Людей на планете меньше, чем мигов. Вся Юстиниания – не больше пары крупных земных столиц, а Кашинблеск по размеру вообще курортный городок. Но вооружены люди лучше – до пришествия человечества мигам вообще не приходило в голову воевать и вооружаться. И только это спасло колонистов от мгновенного выселения.

– Вы всё увидели, что хотели? – медленно спросил высокий миг-офицер.

Он хорошо говорил на языке людей, вообще миги легко осваивали язык гостей. Лиловая кожа офицера отличалась едва уловимым оттенком, казалось, она светится изнутри.

Говорят, у мигов это признак высокородства.

Они стояли у машины, готовой отвезти всю процессию назад в Кашинблеск. Офицер ждал ответа на вопрос.

– Я… хотел бы побывать ещё вот здесь, – Доан ткнул пальцем в точку на карте. – Не сегодня. В другой раз. Если возможно.

– Посёлок Милимилль? Это глубокий тыл.

– Я понимаю.

– Хотите разведать дорогу в тыл? – на лице мига не дрогнул ни один мускул.

– Я не за этим на Феодоре. Впрочем, нельзя – так нельзя.

– Нам пора возвращаться, господин наблюдатель, – миг открыл дверцу авто.

Доану осталось только кивнуть.

Назад вернулись уже в серых сумерках. И едва Доан ступил в холл гостиницы, тут же встретил Виктора. Министр по военным вопросам стоял у широкой лестницы, ведущей на второй этаж, и о чём-то говорил с первым помощником. Высокий, широкоплечий, с погонами на мундире. Завидев Доана, Виктор шагнул к нему.

– Значит, к врагу в гости ездил? – оскалился белозубо. – Ещё и сознательную молодёжь с собой потащил.

– Для меня на этой войне нет врагов, – тихо ответил Доан. – Я – наблюдатель. А патриотов, значит, ты на меня натравил?

Виктор фыркнул.

– Они прекрасно справляются без указаний. Всё от меня подвоха ждёшь? Мы же тогда были детьми.

Доан дёрнул бровью.

– Через полчаса – ужин с миговскими офицерами. Неформальная встреча перед завтрашними переговорами. Она была запланирована на вчера, но моя сестрица слишком долго ехала через линию фронта. Сейчас принимает ванну и приходит в себя.

– Через тридцать минут – я в твоём распоряжении, – холодно ответил Доан.

– Да перестань ты, – Виктор похлопал его по плечу. – Матильда будет тебе рада. Одно ведь дело делаем.

– Я надеюсь, – проговорил Доан.

* * *

Семнадцать лет назад

– А почему тебя Эльфёнком называют? Из-за ушей?

Они выгуливали Пирожка – так теперь звали спасённого хрюма – в городском лесу, где он мог вдоволь набегаться, накупаться в речке и нарыть себе «хрюмовых грибов».

Странная дружба домашней хорошей девочки и беспризорного мальчишки длилась уже месяц. Однажды Матильда увидела, как жадно её новый знакомый всматривается в грибы, выкопанные хрюмом, и сказала:

– Хочешь, приходи к нам иногда обедать. Мама с папой мне разрешат.

Да, подумал Эльфёнок, свинью же разрешили оставить. Свиньёй больше, свиньёй меньше… Два раза, впрочем, он на обед зашёл. Втайне от Горелого. Родители, и правда, не возражали – во всяком случае, вида не показали, напротив, сокрушались, какой же он для своих лет низкорослый и тощий. А вот брат Матильды ходил за ним по пятам и пялил зенки, словно дырку хотел продырявить.

– Слежу, как бы ты не спёр чего, – сказал потом сквозь зубы.

Прямо так и сказал.

Не то, что бы Эльфёнок никогда ничего не крал… Но не в доме же, где его накормили настоящим мясом на косточке и с подливой, огромной миской с рассыпчатой пахучей кашей и ещё чем-то сладким.

Не в доме, где живёт Матильда.

Хотя, живи там один её брательник, ух, бы он…

– Извини. Не хочешь отвечать, не надо.

Эльфёнок мотнул головой. Задумавшись, он успел забыть, что Матильда задала вопрос. Что она там спрашивала? Про уши? Они у него слегка заострённые. Как у мигов, только у тех ещё и раздвоенные.

– Все говорят, что они у меня от папки. Уши.

– А кто твой папа? Миг?

– Я не знаю.

– А тебе и правда тринадцать лет будет?

– Да. И не будет, а было позавчера. Я просто расту плохо, потому кажется, что мне меньше. Так Рихаль сказал.

– Постой, как это – позавчера было? И ты молчишь?!

Эльфёнок пожал плечами.

– Ну, было и было…

– Но как же! Это же праздник. Это же… На день рожденья всем подарки дарят. Тебе… – она вдруг запнулась и заговорила тише, – тебе что-нибудь подарили?

Эльфёнок ковырнул носком землю.

– Рихаль книжку притащил. А Горелый пообещал не выгонять из банды. Так что, всё путём.

– Если б я только знала… Скажи, что ты хочешь? Но… только не очень большое.

– Та ничего я не хочу от тебя. Хотя… мне вот всегда интересно было, что за яблоня у тебя во дворе? Почему она такая красная, даже листья?

– О, это ещё не красная! Ты не видел наш сад в Милимилле. Это миговский посёлок, у нас там есть домик для отдыха. И там земля другая, не такая, как здесь, у людей. У них большинство деревьев – с зелёными листьями, не то что наши – серые… А листья у таких яблонь просто алые. Сами яблоки большие и тоже красные, даже мякоть.

– Да ну, врёшь!

– Кто? Я?

– А посмотреть можно?

– Ну… Я думаю, в честь твоего дня рождения можно съездить в Милимилль. Я и сама соскучилась по саду. Мы давно там не были. Здешняя яблоня совсем не такая, хотя саженец – из того же сада. Не получается у людей так выращивать. А сад не так и далеко. Мама с папой…

– Разрешат. Я в курсе.

– Нет, боюсь, как раз-таки одну и не отпустят. Но если мы быстро обернёмся… Только Пирожка домой заведём!

* * *

Совместный ужин – фраза очень громкая.

Миги разместились за одним круглым столом, люди – за другим. Доан же предпочёл уединиться с бокалом коньяка на балкончике. В ресторанном зале приглушили свет, играла тихая музыка, напоминающая земного Шопена.

Иногда слышалась чья-то реплика – с одной или другой стороны. Внизу, на улице, бродило несколько проституток.

А она сидела напротив. Доан видел её через балконное стекло. Матильда Грант слегка припозднилась к ужину, избавив его от необходимости официального приветствия, и теперь сидела за столом рядом с Виктором, выпрямив спину, мягкий свет бра подсвечивал её кожу. На ней было тёмно-бордовое бархатное платье, украшенное каменьями, волнистые чёрные волосы убраны в высокую причёску, лишь несколько прядей струится по шее.

Она смотрела на Доана.

Потом поднялась и двинулась к балкону.

Доан тоскливо прикинул, успеет ли выскользнуть прочь, но тут же отогнал эту мысль. Не мальчишка ведь уже.

Скрипнула балконная дверь.

– Здравствуй, Доан.

– Добрый вечер, сударыня, – он слегка отсалютовал ей бокалом.

И прищурился, разглядывая проституток. Кажется, среди них есть и Рита. Надеются на улов среди офицеров? Всех мастей…

– Ты избегаешь меня?

– Как можно, сударыня. Вы сами изволили опоздать к ужину.

– Доан, ты всё ещё злишься на меня? – она попыталась взять его за руку. – Спустя семнадцать лет?

Доан поймал через стекло озадаченный взгляд Виктора.

– По-моему, ваш брат не в восторге от нашей беседы.

Матильда раздражённо отмахнулась.

– Виктору пора понять, что я не его собственность. Он хочет, чтобы я уделила внимание офицерам мигов. Говорит, они очень ценят красоту человеческих женщин…

Доан фыркнул.

– Это верно. По их мнению, женщины – самое красивое, что есть у людей, способных угробить любую красоту. Но неужели ваш брат не мог раскошелиться на более-менее приличную шлюху? Могу посоветовать одну.

– Вы хам, – флегматично ответила Матильда. – Брат не просил меня ложиться с ними в постель, просто – очаровать. А я, между прочим, согласилась на это и приехала, чтобы увидеться с вами… с тобой.

– Вы напрасно так сильно рисковали собой ради встречи с безродной дворнягой.

– Доан, мы были детьми! Я испугалась, я считала, что должна защищать брата!

– Надеюсь, теперь ваш брат сумеет защитить вас. Война – дело весьма опасное, – он взял с подоконника шляпу. – Простите, но меня ждут дела. Я должен наблюдать за всем, что происходит на этой планете. В том числе – и ночью.

Он вышел с балкона, и из ресторана. Краем глаза успел заметить, как Виктор взял Матильду под руку и повёл к столику мигов. Вышел на улицу. Как ни странно, ночью здесь дышалось легче. В темноте не так давила серость. Серые дороги, деревья, трава, мобили – всё. Другие цвета на человеческой части Феодоры просто не приживались.

Доан отошёл от гостиничного выхода в тень, закурил.

– Привет, красавчик, – рядом немедленно возникла Рита. – Сигареткой угостишь?

Он протянул ей раскрытую пачку.

– Видела тебя на балконе с красивой приезжей госпожой, – усмехнулась Рита. – Вы аж искрились оба.

– Это ничего не значит, – хмуро отвернулся Доан.

– А жаль, – протянула проститутка. – Значит, я не по адресу.

Что-то в её тоне заставило Доана насторожиться.

– Ты о чём?

– Жаль её, молодую, красивую. А впрочем, сколько их уже было – на алтаре войны.

– Точнее выражаться можешь?

Рита улыбнулась, на этот раз невесело.

– Если я не ошиблась, и она тебе хоть немного дорога, увози её из Кашинблеска. Сегодня же.

* * *

Семнадцать лет назад

Вообще-то, после обеда у него планировалось занятие с Рихалем. Должны были обсудить подаренную книгу, и ещё чего-то поделать. И он обычно никогда встречи с негласным наставником не пропускал.

Но как можно отказаться от поездки с Матильдой?

Правда, ехать в итоге пришлось не только с ней, но и с братцем. Виктор разыграл из себя всего такого старшего и заботливого и заявил, что либо едут все вместе, либо он звонит родителям и не едет никто.

– Так я и отпущу сестру с каким-то безродным дворнягой, – процедил он.

Эльфёнок за спиной сжал кулаки. Эх, не будь ты Матильдиным братом…

Он решил было и вовсе от поездки отказаться, но очень уж хотелось увидеть сад красных деревьев. Даже одна красная яблоня будоражила в нём странные чувства. Она словно пришла из другой жизни, не такой серой. Или – ожила со страниц книг, что притаскивает Рихаль.

А ещё, если повезёт и яблок там окажется много, можно натрусить и принести на общак. А что? Нормальная еда.

Дорога выдалась ещё та. Во-первых, Виктор без конца шипел и скрипел зубами: то от Эльфёнка сильно воняет, то – не садись рядом с нами в автобусе, ещё решат, что мы такие же оборванцы, и вообще, в сам автобус Эльфёнка пускать не хотели, пока Матильда не сунула деньги за всех троих.

Потом Виктор шипел всю дорогу от автобусной остановки, собственно, к посёлку Милимилль и дому с яблонями.

Им встречались миги. Немолодая, но крепкая и статная женщина с бледно-лиловой кожей несла вёдра с водой. По другую сторону широкой жёлтой тропы прогуливалась красивая пара – девушка с очень длинными светлыми волосами и парень с фиолетовыми глазами. Возле одного двора на лавке сидел старик-миг и что-то вырезал из дерева.

Эльфёнку жители посёлка казались вполне симпатичными. Подумаешь, цвет кожи странный и уши… Да они и «четвероухими» в прямом смысле слова не были. У них было по два уха, только раковина раздваивалась на два «лепестка», заострённых по краям. Почти как у самого Эльфёнка. О чём не преминул напомнить Виктор – он без конца кривился, отворачивал от мигов морду и цедил сквозь зубы:

– Слышь, дворняга, тут твой папаша нигде не затерялся?

Но сад стоил всех унижений!

На долгие минуты Эльфёнку показалось, что он перенёсся совсем в другой мир, где нет нищеты и голода, где не нужно выслуживаться перед Горелым, где у него есть дом и мягкая постель, где играют яркие краски, а не одни только чёрно-серые…

Он во все глаза смотрел на крупные тёмно-алые листья с тонкими зелёными прожилками, на огромные красные яблоки и даже – на ярко-розовые цветки, распустившиеся кое-где, хотя стояло лето, а не весна. Яблони росли двумя рядами, их кроны сходились, образовывая аллею, а запах! Эльфёнок не знал другого места, где бы так пахло.

– Надо же, – проговорила Матильда, тоже глядя по сторонам во все глаза. – Мы столько не приезжали, а сад не увял. Как же я по нему соскучилась.

– Отец говорил, за ним соседи приглядывают, четвероухие эти, – без энтузиазма бросил Виктор.

– Они хорошо понимают язык природы, – тихо сказала Матильда. – Нам бы так.

– Пф, не хватало ещё в чём-то им подражать, – фыркнул Виктор. – Эй! Ты что жрёшь, дворняга?!

Эльфёнок едва не подавился яблоком, которое как-то само оказалось у него сначала в руках, а потом и во рту.

– Не трогай его! – взвилась Матильда. – Я разрешила. Это мой подарок на день рожденья! А яблоки всё равно пропадут здесь.

– А мофно ф фобой взять немнофко? – жуя спросил Эльфёнок, избегая взгляда Виктора.

Тот брезгливо отвернулся, а Матильда закивала.

– Конечно. Набирай, сколько хочешь, и поехали. Пока мама с папой не заметили, что нас долго нет.

От Кашинблеска до Милимилля автобусом ехать около получаса – извилистыми дорогами, мимо других городков и посёлков, таких же свежих и красочных.

А потом ещё немножко пройтись от автобусной остановки.

Так вот, когда шли к саду, добрались без приключений, Матильда уверенно вела их и привела к яблоням и дому – уютному на вид, с белыми стенами и красной крышей.

А когда пошли назад, где-то сбились с тропы, наверное. Потому как шли они, шли, а остановки всё не было, наоборот, начался лес сплошь из высоких колючих деревьев синеватого цвета. Эльфёнок сперва этого не понял – у него перед глазами всё ещё стояли красные листья, а в руках был целый узел алых яблок, завязанных в футболку.

Первым заговорил Виктор.

– Слышь, сестра, а мы вообще туда идём?

Матильда остановилась. Вид у неё был растерянный.

– Я не понимаю… Я же шла, как обычно. Сначала надо повернуть направо, потом налево, и…

– Что? Это от остановки – направо и налево, а от дома – наоборот. Эх ты, Тиля-Матиля!

– А сам-то куда смотрел?! – огрызнулась Матильда. – Надо назад идти.

Она огляделась.

– На вон той развилке надо повернуть вбок, мы ведь оттуда пришли, да?

Они пошли назад, однако, вместо того, чтобы выйти к посёлку, лишь углубились в лес и бродили там, пока не начало темнеть. Проголодавшись, они съели припасённые Эльфёнком яблоки и в который раз огляделись.

– Мы все умрём здесь, и нас съедят дикие хрюмы, – проворчал Виктор, обгладывая розовый огрызок.

– Хрюмы не едят людей, умник! – фыркнула Матильда, хотя голос её дрожал не только от злости на брата, но и от страха и усталости.

– По-моему, там дом, – неуверенно сказал Эльфёнок. – Кажется, мы вышли к посёлку.

Все трое сорвались с места и бросились на забрезживший впереди свет. И правда, деревья расступились, и путешественники оказались у небольшого домика с тёмными окнами. Калитка между тем оказалась не заперта.

– Какое счастье! – воскликнула Матильда. – Надо зайти и спросить дорогу!

– Кажется, мы вышли с другой стороны посёлка, – подал голос Эльфёнок, привыкший шнырять по тёмным улицам Кашинблеска.

– О, да ты просто гений, – скривился Виктор и крикнул вслед Матильде, устремившейся в ворота. – Похоже, дома никого нет. Или спят все. Окна тёмные.

Матильда остановилась.

– Значит, пойдём в другой дом.

– Подожди, – Виктор заглянул в ворота. – Здесь веломобиль есть.

– И что?

– А то. Возьмём, доберёмся до дома, а потом вернём. Крутить педали будем по очереди. Или – как ты ехать собралась? Автобусы уже и не ходят, небось.

– Но это же чужое!

– Мы вернём.

– Мы в посёлке заблудились, а ты хочешь до Кашинблеска самостоятельно ехать?

Виктор подошёл к веломобилю, присмотрелся.

– Тут навигатор есть. Усаживайтесь и поехали, быстрее, и так уже от родителей влетит.

Дальнейшее Эльфёнок помнил как в тумане. Вееломобиль оттащили сначала в лес, где более или менее разобрались с навигатором, но не успели проехать и половину пути, как их остановила полиция мигов. Где бы ни был хозяин веломобиля, пропажу он заметил быстро.

По Соглашению о совместном проживании горе-угонщиков сдали полиции человеческой. Эльфёнок сперва не сильно волновался. Он думал, сейчас они расскажут о том, как заблудились в Милимилльском лесу, как выбились из сил, как собирались непременно вернуть веломобиль…

Но Виктор ничего этого не сказал. Он заявил, что мобиль угнал сам Эльфёнок, которого они перед этим поймали за кражей яблок из их сада. Они хотели доставить его домой, чтобы ещё чего у мигов не начудил, и гонялись за ним по всему посёлку и лесу. А потом он впрыгнул в веломобиль, и им с сестрой пришлось бежать-догонять, а потом ничего не осталось, как сесть в мобиль и смириться с кражей – лишь бы добраться домой.

Эльфёнок открыл рот, чтобы возмутиться и сказать, что всё это ложь, но вдруг увидел всю их маленькую компанию глазами двух полицейских – молодого парня и красивой темноглазой женщины постарше. Двое приличных деток – чистеньких, ухоженных, и он, тощий грязный оборвыш с голодными глазами.

Эльфёнок закрыл рот и сглотнул. Всё, что он мог – молча смотреть на красивую женщину-полицейского и стараться не разреветься. Она глядела на него с сочувствием. Во всяком случае, ему хотелось верить, что это – именно сочувствие.

А потом она повернулась к Матильде.

– Твой брат говорит правду?

Матильда всхлипнула и кивнула.

* * *

– И с чего же я должен куда-то увозить родную сестру военного министра и почётную гостью Кашинблеска?

Доан, подняв бровь, смотрел на рыжую Риту.

– Её убьют, как только будет подписано очередное мирное соглашение. Может, завтра, а может, послезавтра – как пойдут переговоры. А вину свалят на мигов. Сам догадайся, зачем.

– Что ты несёшь?

Рита взяла его под локоть, отвела в заросли серых кустов, и там, в глухой тени, активировала свой ручник, протянула Доану наушник.

– Не веришь мне – послушай вот это.

На экране появилось лицо молодого военного – из окружения Виктора Гранта. Доан помнил его – нижний чин, вроде как мальчишка на побегушках, а там – кто его знает. Звали «лицо» Антуан Нальчин, и на видео этом оно не отличалось особой свежестью: глаза выпучены, лоб вспотел, щёки красные, всё время хихикает, как дурак…

И, тем не менее, Нальчин довольно внятно излагал всё то, о чём Доану только что говорила Рита, называя задуманное «Операция: принцесса и мир». Доан слушал, и разговор с Матильдой представал в новом свете. Очаровать мига, значит, ей поручил братец… И желательно – на званом ужине, на глазах у всех… И всё же подобное слишком даже для Виктора.

– Что это значит? – Доан кивнул на застывшее на экране лицо. – И что с ним такое? Он же откровенно не в себе.

Рита усмехнулась, медленно обошла вокруг Доана.

– К нам, в дом наслаждений, приходит много военных. Расслабиться, отвлечься. Многие заказывают не только девушек, но напитки, кальян… Не все знают, что при правильном подходе курительные смеси на планете Феодоре получаются очень интересные. Такие, что сам курильщик наутро всё не вспомнит.

Доан пожал плечами.

– Хочешь сказать, он тебе военную тайну сдал? Да может он просто бредил под кайфом.

– Спроси его.

Найти Нальчина оказалось несложно.

Как и обещала Рита, едва закончился банкет, юный боец устремился в «дом наслаждений». Однако до оных у него сегодня дело не дошло – Доан встретил его на подходе к серо-жёлтому двухэтажному домику с резными перилами над порогом и отвёл в просторную беседку, увитую серой лианой и усыпанную подушками.

– Какого чёрта? – скривился словно от кисляка Нальчин. – Вы что, и за постелями нашими теперь наблюдать будете?

– До вашей постели, сержант, мне дела нет. Но вы мне сейчас расскажете всё, что касается операции «принцесса и мир».

Нальчин побелел, но тон выдержал наглый:

– Я понятия не имею, о чём вы…

– Код сто сорок два.

– Что?!

– Код сто сорок два, сержант. Отвечайте на вопрос.

– Вы не можете…

– Ещё как могу, – Доан незаметно активировал видеорежим на своём ручнике. – Отвечайте.

– Почему я? Да меня убьют за это.

– На вас никто никогда не подумает. А за отказ в подчинении экстренному коду я имею право убить вас прямо сейчас. Выбирайте.

– Да откуда вы вообще могли узнать…

– Рассказывайте! Но имейте в виду, что я уже многое знаю. Будете врать…

И он рассказал. Полностью подтвердил слова Риты и свои же – на видео.

– Вялые перемирия лишь истощают планету. А наши люди устали, многие не видят смысла в войне, в победе, в этой планете. Принцессу решено принести в жертву будущему миру. Потеряем Матильду, получим Феодору, – закончил он с кривой ухмылкой.

«И ведь ты действительно в это веришь. Что такою ценой можно купить мир. И эту планету», – подумал Доан и отключил видеорежим на ручнике. А потом выстрелил.

Через семь минут он снова вышел на связь.

– Вы всё видели, принцесса?

Матильда на экране молча кивнула.

После разговора с Ритой, он сбросил ей сообщение по личному каналу, где велел уединиться в номере и в любую минуту быть готовой выйти с ним на одностороннюю связь.

– Что ты сделал с этим сержантиком, Доан? – её брови поползли вверх. – Ты убил его?

– «Район удовольствий» очень опасен. Здесь каждую ночь кого-то убивают. Именно потому военным запрещается сюда ходить.

– Доан!

– Ради бога, принцесса, подумайте лучше о своей жизни.

– Ради бога, перестань мне «выкать»!

– Хорошо. Мы уедем с тобой, сейчас же. Гостиница наверняка охраняется. Ты должна выйти из неё, не вызвав подозрений. Вещей не бери, поверх одежды надень пеньюар, в котором сейчас. Скажи, что хочешь подышать перед сном.

– Доан, нам не выехать из Кашинблеска! Город закрыт, да и брат охраны наставил. Это невозможно.

– Только не для специального наблюдателя с Земли.

* * *

Семнадцать лет назад

Их запихнули в камеру в подвале, где уже сидело трое таких же, как Эльфёнок, беспризорников.

Там, в кабинете, в последнюю секунду ему захотелось броситься к красивой женщине-полицейскому, повиснуть у неё на шее, прокричать, что он не виноват, рассказать, как всё было на самом деле. И он даже сделал к ней шаг, но на пороге уже возникло двое новых мужчин в форме, которые и спустили их в подвал.

Камера оказалась сырой, холодной, с большой решётчатой стеной, отчего больше походила на клетку и ощущалась тесной, несмотря на то, что была немаленькой. Эльфёнок представил, что здесь, в этих давящих клетко-стенах, придётся остаться надолго, быть может – навсегда, и содрогнулся. Он сел на пол у стены и обхватил колени руками. Матильда с Виктором пристроились на некоем подобии больничной койки, похожей на ту, где умирала мать, только ещё более грязной.

Матильда упорно не хотела на него смотреть. А он сам не решался к ней подходить. В один миг лучшая подруга вдруг превратилась в совершенно чужого человека – далёкого и холодного. Зато к Эльфёнку подошёл Виктор.

– Если ты откроешь свой поганый рот, если ты хотя бы пикнешь, слышишь? – его лицо перекашивалось от ненависти и злобы. – Если из-за тебя у меня и моей сестры будут неприятности, тебе все кости переломают, понял? Да я тебе…

Эльфёнок отвернулся к стене.

– Ты меня слушаешь, мразь?

– Виктор! – крикнула Матильда и вскочила с койки. – Если ты сейчас же не отойдёшь от него, я сама всё расскажу.

С другого конца камеры на них заинтересованно зыркали беспризорники. Виктор покосился на них, сплюнул Эльфёнку под ноги и поплёлся к сестре. А она, напротив, быстро подошла к Эльфёнку и также быстро и еле слышно сказала:

– Я должна была защищать брата.

И вернулась к Виктору.

Потом она сидела, всё также избегая взгляда Эльфёнка. Потом улеглась, свернулась клубочком, кажется, плакала, а может – просто лежала, уткнувшись носом в стену, и дрожала от холода.

Потом, часа через два, когда беспризорники позасыпали в своём углу, за Матильдой и Виктором приехали родители. Они стояли у решётчатой стены камеры и напряжённо всматривались внутрь, в то время как человек в форме отпирал тяжёлый и ржавый замок, а затем выводил к ним сына с дочкой, которая всё же успела задремать. И на миг у Эльфёнка мелькнула надежда. Матильдины мама и папа – особенно мама – всегда смотрели на него с сочувствием. А ещё – они умные люди, они обязательно поймут, что он, Эльфёнок, ни в чём не виноват. И помогут ему выбраться отсюда. Ему ведь не нужно от них ничего – только бы выйти из этих кошмарных стен и вернуться на улицы, к Горелому, куда угодно, только бы не оставаться здесь.

Впервые за все два часа Эльфёнок поднялся на ноги, приблизился к выходу и попытался заглянуть Матильдиным родителям в лицо. Мать даже не взглянула на него. Отец посмотрел с нескрываемым отвращением.

Заскрипел замок, теперь уже закрываясь.

И Матильда ушла.

Не обернувшись. Не попрощавшись. Не бросив самого коротенького мимолётного взгляда.

Очень скоро она будет дома, в тепле, в мягкой постели. А случившееся забудет. Или станет вспоминать со смехом: «Ха-ха-ха, как здорово прогулялись. Есть, что вспомнить».

А он останется здесь. Навсегда. Он знает, что бывает с подобными ему. Мать рассказывала. За пределами Кашинблеска с «дворнягами» не нянчатся. Пинками отправляют на принудительные работы – на благо Юстиниании. И взрослых, и детей. «Вечных детей» – как говорила мать. Потому как до взрослых лет не доживают. У Горелого хотя бы ещё никто не сдох.

А может, его Горелый выручит?

Всё же, какую-никакую пользу банде он приносил.

Ага, как же. Эльфёнок мотнул головой. Так тебе Горелый и высунется из Кашинблеска.

К утру его персоной заинтересовались соседи по камере. Продрав глаза, они вспомнили о новеньком и вальяжно подошли к нему.

– Эй. Ты откуда такой ушастый? – оскалился один, самый высокий. – Никак мамка с мигом подгуляла?

Эльфёнок вдавился в стену и сжал кулаки. Драться он умел. Каковы шансы против троих? С одним бы точно справился… Беспризорники заржали и подошли ближе. Эльфёнок весь подобрался.

И в эту минуту снова заскрежетал замок.

– Доан Остр, – зевнул охранник. – На выход.

У выхода в неизменной шляпе его ждал Рихаль.

Позже он не раз спрашивал у теперь уже вполне официального наставника и опекуна, как тот его нашёл, да ещё и настолько быстро? Ему всегда говорили, что беспризорники, попавшие «в подвал», исчезают из мира живых. Их никто никогда не находит. И как Рихаль так быстро, всего за месяц, оформил все документы на опекунство, да ещё и разрешение на вылет Эльфёнка с ним на Землю?

Все вопросы пришли позже. А в тот день он беззвучно рыдал на кровати в номере Рихаля, потом жевал бутерброд с сыром и зеленью и запивал горячим чаем. Потом почти без возражений позволил Рихалю засунуть себя в горячую ванну. Потом засыпал, закутанный в одеяло, просыпался в холодном поту, не в силах понять, где он: в подвальной камере с решётчатой стеной, в их с матерью подвале, на улице под скамейкой… Просыпался и снова рыдал.

Все вопросы пришли позже.

И на все свои «Как?» он неизменно получал один ответ.

– Ты прав, такое невозможно. Но только не для специального наблюдателя с Земли.

* * *

Они встретились в двух кварталах от гостиницы – у входа в парк, заросший серыми колючками. Тот самый парк, где облезлый мальчишка когда-то ловил хрюма.

Матильда села в его авто, молча сорвала с себя пеньюар и швырнула его на заднее сиденье, оставшись в коричневых брюках и лёгком сером свитере. Волосы она убрала в скромный хвост.

Доан слегка кивнул ей и прибавил скорость.

– Я оформил на тебя временный пропуск. К утру это заметят, но к тому времени мы будем далеко. Я отвезу тебя в Милимилль.

– И останешься со мной?

– Нет, мне придётся вернуться.

– Доан. Я не должна была тогда бросать тебя в тюрьме. Не должна была ему позволить…

– Перестань. Ты не могла подставить брата. Никто на твоём месте не смог бы.

– Я должна была что-то придумать. Взять вину на себя, наконец. Но только не бросать тебя там.

– Ничего страшного не случилось. Меня забрал Рихаль. Я даже испугаться толком не успел.

– Доан…

В лобовое стекло ударил луч света. Из ночи вышли фигуры с оружием в руках, сделали знак остановиться.

– Доан?

– Ничего не бойся. Никто нас не тронет, – он припарковал авто у обочины, опустил стекло.

– Выйдите из мобиля, господин особый наблюдатель, – послышался глубокий мужской голос, в окно ткнулось дуло револьвера. – Вы, и ваша спутница.

– Код сто сорок два.

– Принимаю. И всё же, прошу вас, выйдите из мобиля.

– Не вижу в этом необходимости.

В следующую секунду запертая дверца со стороны Матильды со щелчком распахнулась, и Матильду вытащили прочь.

– Какого чёрта?! – Доан тоже выскочил на улицу.

– Вот видите, – улыбнулся ему обладатель глубокого голоса, мужчина среднего роста и в сером плаще. – Вам всё же пришлось выйти из мобиля.

– Немедленно отпустите её, – спутник глубокоголосого, тоже одетый в серый плащ, приставил к груди Матильды револьвер. – Код сто сорок два. С этой минуты вы все в моём подчинении. Я особый наблюдатель с Земли, в экстренных случаях я могу переключить управление на себя хоть группой людей, хоть целой вашей драной планетой!

– Мы знаем, кто вы, друг мой, – послышался новый голос, на этот раз – тихий, вкрадчивый, чуть ли не мурлыкающий.

Из темноты вышел полный человек с круглым лицом и добродушной улыбкой. На нём была полурастёгнутая синяя рубашка, заправленная в штаны, и никакого оружия. Он развёл руки, словно для объятий.

– Никто вам не причинит вреда, господин наблюдатель и госпожа Грант. И всё же вам придётся поехать с нами. В мой личный кабинет.

Доан молча смотрел на человека, о котором ходило много слухов и легенд и на Феодоре, и на Земле.

На человека, который умудрился спрятать от войны целый город, хотя своим вмешательством мог бы завершить войну без всяких провокаций и убийств принцесс.

На единственного на этой планете человека, который мог себе позволить проигнорировать код «сто сорок два».

На мэра Кашинблеска.

– Ваши люди угрожали оружием. Мне и Матильде. И забрали мой пистолет!

Кабинет мэра Кашинблеска выглядел более чем скромно. Стол, пара кресел, кожаный диванчик, на котором неподвижно сидела Матильда. Не сравнить с утопающими в золоте и роскоши апартаментами военного министра…

– Мы должны были убедиться, что вы – безопасны для нас, – развёл руками мэр. Он сидел за столом, Доан же расхаживал перед ним. – И вдобавок как-то уговорить вас поехать с нами.

– И зачем мы здесь? Матильде угрожает опасность. Ей нельзя оставаться в Кашинблеске.

– Именно поэтому вы здесь, – промурлыкал мэр. – Брат госпожи Грант – человек невысоких моральных качеств, но в осторожности ему не откажешь. Он предугадал, что вы можете предпринять что-то подобное, и расставил по периметру города свою охрану. Попадись вы его людям, а не моим, вас бы убили на месте. Обоих. Несмотря на все ваши экстренные коды. И повесили бы на мигов не только смерть принцессы, но смерть особого наблюдателя с Земли.

– Откуда вы всё это знаете?

– Не только у вас есть прикормленные шлюхи.

– И что вы намерены предпринять?

– Мои люди вывезут вас тайными тропами, о которых не знает ваш брат.

– С чего бы вам нас спасать?

– Если принцессу убьют, война разгорится с новой силой. Если её убьют в Кашинблеске, боюсь, нас таки втянут в эту войну.

– А вы так этого боитесь? Мощи Кашинблеска хватит, чтобы закончить войну. Если бы вы прекратили отсиживаться…

– Прекрасно. Вернём принцессу брату?

Доан обессиленно сел в кресло. Мэр улыбнулся.

– Стало быть, вывезем вас из Кашинблеска. Кроме того, вам выдадут бумаги, с которыми вы сможете передвигаться по территории мигов. Как иначе вы собирались добираться до Милимилля?

– У вас и на той стороне прикормленные шлюхи?

Мэр пожал плечами.

– Мигам тоже не нужны лишние скандалы. Им нужен мир.

– Я вижу, вы за них очень переживаете.

– Всем нам свойственно переживать за братьев. А вы, кажется, тоже симпатизировали первому населению планеты. Скучали по красному саду?

Доан покачал головой.

– Если вы закончили хвастаться своей осведомлённостью…

– А вот вы, кажется, не слишком осведомлены. Впрочем, как почти все, прибывшие второй волной на планету.

– Что значит «второй»?

– Сколько космических экспедиций за всё время снаряжала Земля, и сколько из них было успешных?

– Четыре. Успешная одна.

– Вы уверены?

Доан начинал злиться.

– Двое первых кораблей погибло, один… тоже погиб. Наверное.

– Экипаж утратил связь с Землёй – да и то не сразу. Но вряд ли погиб. В привычном понимании. Вы можете вспомнить, как назывался корабль?

Доан задумался. Что-то в расспросах мэра настораживало, не давало просто взять и отмахнуться от них. А между тем, он понял, что не знает название третьего корабля. Первые два – «Клеопатра» и «Нефертити» – известны всем, даже четвёртый, так и не стартовавший, известен – «Королева Елизавета». А вот название третьего нигде и никогда не упоминалось. И никого это не смущало.

– Он назывался «Царица Феодора», – сказал мэр.

– О, господи.

– Они достигли планеты. И высадились на неё. И оказались намного умнее второй волны, потому что сумели войти с планетой в симбиоз. Не гробить экосистему, подстраивая под себя, а научиться жить с ней в ладу. И при этом, спустя поколения, слегка измениться самим…

– Так значит все миги – это…

– Потомки экипажа «Царица Феодора».

– Так почему об этом ничего не известно?

– Миги перестали быть людьми. Людей это напугало. О корабле и его экипаже предпочли забыть.

– Вы откуда всё это знаете?

– В архивах мигов многое хранится. Они тщательно охраняются. Но с теми, кто по-настоящему готов слушать, они согласны делиться. Жаль, что таких очень мало.

– Доан, твои уши, – впервые за всё время подала голос Матильда и повернулась к мэру. – Вы сказали, первые жители планеты изменились, спустя поколения… Я просто подумала…

– Да, – кивнул мэр и задумчиво улыбнулся. – Вряд ли достопочтенная мать господина наблюдателя имела связь с мигом, как её обвиняли. Скорее всего, произошла небольшая, но закономерная мутация.

– Поэтому тебя к ним и тянуло, Доан. К посёлку и яблоням. Как жаль, что тебе пришлось улететь…

Доан вскочил, зашагал по кабинету.

– Бессмыслица какая-то. Надо остановить эту войну, надо рассказать людям…

– Что перед ними кучка лиловых мутантов? – поднял брови мэр. – В том числе – и особый наблюдатель с Земли?

– Надо остановить войну. Кашинблеск может остановить войну, если выступит…

– На чьей стороне?

Доан остановился, впился пальцами в спинку кресла.

– Значит, опять вялое перемирие?

– Увозите принцессу. А я со своей стороны сделаю всё, чтобы оно оказалось не таким уж и вялым. Недаром на этот раз мир заключается в моём городе. А потом вы найдёте на Земле кого-нибудь, кто будет готов слушать.

Доан кивнул.

На улице их уже ждал мобиль с водителем.

Декабрь, 2016

Дети Ганимеда

Яйцо исчезло.

Зак тупо смотрел в контейнер. В нем красовались три яйца – золотистых, размером с хороший мужской кулак. Три, мать его! А должно быть четыре – два с прежних месяцев и два – новых! В прошлом месяце накануне кладок он самолично обошел «наседок», проверил. Ириска снесла яйца: три обычных и два золотистых. И это было удивительно. Обычно работало непонятное, но простое правило: одна кладка – одно золотое яйцо. Редко – ни одного. Но никогда – два или больше. За все время, что он на Ганимеде – ни единого исключения.

А еще удивительно, что он назвал наседку «Ириской». Раньше они у него именовались Один, Два, Три и Петух.

Всё эта выскочка из Новой Руси. Взяла да и дала тварючкам имена.

И вообще, свалилась на его голову три месяца назад. Независимая исследовательница удаленных миров, тудыть ее за ногу. С особым разрешением от межпланетной комиссии, так что и не вытуришь – хотя вроде как гражданка конкурирующей страны, но независимые исследователи вне всяких конкуренций. А напарник, Билл, только обрадовался – едва узнал, что прилетит эта курица, отстучал депешу на Землю: мол, если на Ганимеде появился третий, дайте отпуск, я семью год не видел. А у тебя, Зак, семьи нет, так что сиди здесь со свалившейся с неба наглой бабой.

Вот что она сделала с яйцом?

Сказано же: обычные яйца – на омлет, золотые – в контейнер, а потом – на Землю, в корпорацию Объединенных Америк. Говорят, незаменимое лекарство эти золотые яйца, от всех болезней помогают. Заку все равно. Он ничем не болен. Ему достаточно инъекций, замедляющих старение, полагающихся всем космолетчикам, а также колонизаторам и наблюдателям чужих планет. Вот если бы ему дали яйцо, которое бы превратило собачьи льды Ганимеда в цветущий сад… Впрочем, ладно. Есть работа, есть зарплата и нет докучающих людишек. Кроме одной… Билл, конечно, тоже доставал болтовней о своей молодой – намного моложе его – женушке и детишках, и о том, что благодаря инъекциям против старения он сможет дольше с ними пожить. Ради чего и подписался на Ганимед. Но Билл хотя бы мужик. С ним и по делу поговорить можно. А лучше – помолчать. И, во всяком случае, Билл не доводил до тошноты лживым восхищением ледяным спутником Юпитера.

А эта… «Ах, Ганимед! Ах, драконы! Как я мечтала их увидеть, как я счастлива, что вижу их каждый день».

Тьфу!

Ну, какие они драконы? Так, мелкие крылатые рептилии, выползшие из подледного океана. Не больше кота или пекинеса. Чешуйчатые наседки, несущие золотые яйца – в прямом смысле слова.

Нет, оно, конечно, хорошо, что выползли из океана. Это означало, что в океане стремительно развивается жизнь – не только драконы, но и еда для них. Означало, что вблизи от океана образуются воздушные карманы, где может дышать человек. Ну и прочую всякую фигню это означало, над которой Зак особо не заморачивался.

Билл – тот да, тот любил поразмышлять над умными материями, и предшественник Билла, Майкл, – тоже любил. А Зак предпочитал сосредоточиться на главном – собирать яйца, проверять моллюскосборники – круглые интеллектуальные камеры, разбросанные по океану, доставлять пойманных моллюсков на корм тварючкам и в целом следить за жизнедеятельностью трех наседок с петухом, а также – за состоянием анабиозных животных.

С появлением на Ганимеде Алены Дворниковой обязанность вынимать яйца из-под наседки и отправлять в контейнер полностью перешла к ней. Как и обязанность кормить тварючек и чистить их вольер. Во-первых, она сама была рада. Драконы ведь! Во-вторых, не ему же, мужчине, этим заниматься, когда есть баба? Его дело – следить, чтобы не прекращалась поставка яиц на Землю и чтобы популяция наседок с петухом не уменьшалась. Если кто загнется – вытащат запасную тварючку из анабиоза, уже делали так на втором году Закового здесь пребывания. Позволять им размножаться естественным путем – слишком опасно. Держать в одном месте слишком много живых и неспящих тварючек – слишком опасно. Утаскивать тварючек куда-то за пределы Ганимеда – опять-таки слишком опасно.

Вот и приходится мизантропам вроде него и ненормальным фанаткам вроде госпожи Алены Дворниковой торчать на дурацком ледяном спутнике. Да, с кислородом у океана; да, у горячего приокеанского источника, где при желании можно находиться без термокостюма – просто закутанным в теплые вещи, как полярник; да, почти без людей вокруг, но все равно… Зак бы предпочел более комфортные условия. Но туда берут более опытных. Или – более везучих.

Заку всегда не везло.

Вот и сейчас – что ему мешало сразу выйти и проверить, перетащила ли рыжая курица-исследователь оба яйца в контейнер? Но ведь это надо натягивать термокостюм, лишний раз выбираться из уютного бокса, а главное – тащиться мимо вольеров, слушать мерзкий «драконий» то ли свист, то ли хрип… Гадкие твари, Зак старался лишний раз к ним не заходить. Алена – та из ледяного вольера не вылезает, возится с «драконами», кудахчет над ними, будто и вправду квочка. А он и рад был. Дурак!

Может, у нее какая болезнь, и она яйцо того… Слопала?

И как теперь его искать?

В ледяной стене драконьего вольера, в мерцающем свете фонарей отразилось его лицо. Усталые глаза, морщины, несмотря на инъекции от старости. А ведь он и не стар, даже по меркам Земли – всего сорок два года. Но как с такими шуточками не состариться раньше времени?

Мелькнула было мыслишка: на Земле ведь никто не знает, что яиц было два! Но… Вдруг сама Алена, мать ее, проболтается? Или еще как-то выведают. А еще хуже – Зака пробил холодный пот – всплывет яичко где-нибудь в Новой Руси. Нет, исключено. Ни один летательный аппарат не сядет и не взлетит с Ганимеда незамеченным – интеллектуальный космопорт все фиксирует, Заку бы уже пришло сообщение на передатчик. И все же, все же… Нет, яйцо надо найти!

Он вздохнул и побрел к вольерам. Преодолевая отвращение, подошел к наседкам, пошевелил одну, другую, третью – те недовольно ворчали, Ириска, яйцовая мать, вообще дунула ему в лицо. Но главное – никакого яйца. Хотя, похоже, Леда, тьфу – тварь номер два – скоро снесется. Но старого-то яйца как не было, так и нет.

Зак поскреб затылок. Ладно, надо еще моллюскосборники проверить.

Он с облегчением вышел прочь и пошел к туннелю, ведущему к приокеанскому карману. Ох, устроит он этой русской курице, когда та соизволит спуститься с поверхности!

Независимый исследователь удаленных миров космолетчик третьего разряда Алена Дворникова подъехала ко входу в туннель. Остановила ледоход, оглянулась. Сколько хватало глаз – черно-белая ледяная пустыня, ослепительно прекрасная. Над головой оранжево светил Юпитер. Алена специально задержалась сегодня на поверхности, чтобы понаблюдать красивейшее зрелище – два спутника Юпитера, Ганимед и Европа – максимально сблизились друг с другом. Конечно, она уже не первый раз наблюдает подобное, и ничто не сравнится с первым разом, когда огромный, размером с Луну, шар Европы заполонил собой небо Ганимеда. Но какой исследователь откажется от дополнительного научного наблюдения?

А исследовать Алена не уставала – все три месяца на Ганимеде только тем и занималась, что брала образцы льда и скальных пород на разных участках, в разное время, изучала рельеф, делала бесконечные снимки. Что-то анализировала сразу, что-то оставляла на потом, сохраняя на частном космолете, оставшемся на стоянке маленького автоматизированного космодрома, в получасе езды от входа в туннель. Кое-какую аппаратуру она перевезла из корабля в жилой бокс, но всю же не перетащишь.

Да и смысл? Зак ее исследованиями не интересуется. На Каллисто, например, ей помогали местные колонизаторы. На Япет, жаль, вообще не довелось сесть – там обнаружили астероидную лихорадку, некий вирус, зародившийся и подхваченный кем-то, как несложно догадаться на астероиде. В общем, карантин объявили. Зато с Марсом повезло – приходилось наперегонки бегать с другими исследователями, сложно – но интересно. Здесь же попался нелюдим…

И как можно сидеть безвылазно в боксе, когда вокруг – столько интересного?!

Впрочем, не мешает – и ладно.

Алена подумала, что из ее исследования Ганимеда может получиться отличная статья для «Научной Руси» или даже «Космоса и Жизни». А то – и книгу написать! Этот спутник ведь никто толком и не исследовал, все свелось к массовому покорению драконов, о котором тоже мало, что известно.

Драконы!

Едва Алена услышала о них, немедленно захотела на Ганимед. Но пришлось пройти кучу процедур и проверок, зарекомендовать себя сначала как надежный турист, а потом – как надежный исследователь в более обжитых мирах, получить ворох разрешений, и вот – она здесь.

Алена перевела ледоход из режима прогулки в скоростной и помчала по туннелю вниз, к океану, жилому боксу и вольеру с драконами. Спуск, как и подъем, занимал два часа – но оно того стоило. Алена поднималась раз, а то и два раза в земную неделю и проводила на поверхности почти земные сутки. Благо запаса кислорода в кабине ледохода хватает, а передохнуть-перекусить можно и на космолете.

Когда она скатилась, Зак уже спал. Причем – сидя в кресле в «передней» бокса. Над ним тускло светил ночной фонарь из неоновых моллюсков. Алена не стала его будить, проскользнула в свой отсек, сняла скаф, натянула обычные сапоги, пальто и шапку, захватила сухие обеды и так же неслышно вышла наружу, к драконам.

Зак определенно чего-то ждал – потому и не уходил в свой отсек. Чего-то или кого-то. А поскольку здесь их всего двое…

Алена поспешила к вольеру. Рыжие кудри выбивались из-под шерстяной шапки, покрывались инеем, падали на лицо. Алена сдула их и бегом ворвалась в ледяную пещеру, где в полукруглых нишах сидели на цепях три драконицы и один дракон. Все они спали, но почуяли Алену, едва та вошла. Ириска и Леда потянулись к ней, Ромашка же лишь приветственно моргала из своего угла. Но Алену сейчас интересовал Огонь. Она бросилась к нему, упала на четвереньки, покопалась в снегу и нашла. Яйцо. Целехонькое!

Дракон посмотрел на нее настороженно, придвинул к себе яйцо лапой.

Кто бы мог подумать, что самцы ганимедовых драконов – такие папаши! Об этом она тоже напишет в своей статье. Или книге. И, возможно, ей простят утайку яйца в обход инструкций.

– Огненный ты мой, – Алена обняла дракона за шею, прижалась к нему. – Не бойся, никто твое яйцо не отбирает.

На самом деле дракон не был огненным. Все дети Ганимеда были цвета темного льда, но с едва заметным оттенком – лиловым у Ириски, голубым – у Леды, желтым – у Ромашки. У Огня же, как нетрудно догадаться, оттенок красный. А вот драконы со своим инфракрасным зрением эти оттенки наверняка не воспринимали.

Огонь недовольно заворочался, закапывая яйцо поглубже.

И что ее сподвигло сотворить такое? Алена до сих пор не понимала. Просто, увидев два золотых яйца в кладке, решила одно вернуть драконам. Но оставлять его у самок было опасно – Зак наверняка бы заметил, потому Алена подсунула яйцо самцу.

Она наполнила кормушки едой – моллюсками, вовсю плодившимися в океане. Почистила драконьи отхожие углы. Сжевала сухой обед. И поняла, что возвращаться в бокс совсем не хочется. Алена угнездилась в снегу между самочками и скоро заснула, несмотря на холод.

Ей снились родители.

Впервые за долгие годы. Они скользили к ней по льду на огромной скорлупе, а доскользив, гладили по рукам, волосам. В их глазах было столько доброты!

– Не уходите! – хотелось крикнуть ей. – Я не хочу терять вас снова.

Но откуда-то пришло понимание, что не потеряет. Даже если уйдут.

В этом сне она помнила, что родители мертвы, погибли в катастрофе пять лет назад, но не чувствовала ни страха, ни удивления, ни горечи потери – только странное чувство покоя.

А потом у них за спинами возникло лицо Бориса. Будто за стеклом. Он смотрел виновато, что-то кричал, но из-за стекла не было слышно. И про него она все помнила в этом сне. Борис, человек, которого она любила, не дождался ее из первой марсианской экспедиции. Не захотел делить любимую женщину с космосом – и встретил ее уже женатым человеком. Не на ней женатым, разумеется. И Алену перестало что-либо держать на Земле.

Может, сейчас он пытался рассказать, как сожалеет?

Но его снова заслонили родительские лица и руки, они играли с ее рыжими кудряшками, как в детстве.

А потом стекло за их спинами треснуло.

Она проснулась от треска.

И не сразу поняла, где находится и что происходит.

Первая мысль – ее нашел Зак и хочет спросить про украденное яйцо. Вторая – треснули своды пещеры. Но – вокруг стало тихо, никто не шел, ничего не рушилось. А потом – снова треск.

Алена поняла, что трещит в лежбище Огня. И медленно пошла к самцу, уже догадываясь, что увидит.

Он был крохотный, размером с котенка. С золотистой, пока еще мягкой, чешуей. С яркими янтарными глазами. С более изящными пропорциями крохотного тела, чем у родителей. Те были похожи на темно-серые колбаски с грубоватыми крыльями, их треугольная голова почти сливалась с туловищем, лапки – короткие и толстые. Детеныш же больше напоминал драконов из земной мифологии. Узкое тельце, прямоугольная мордочка, изящные лапки, прозрачные крылышки, хвост-плеточка. Может, все их новорожденные такие?

Тем временем Ириска устремилась к детенышу, лизнула его длинным языком и еще какое-то время облизывала, а затем подоткнула себе под живот, ухватила из кормушки горстку моллюсков, пережевала и сунула комочек детенышу в рот. Потом снова облизала. Детеныш пискнул.

И что теперь говорить Заку? Одно дело утаить яйцо, и другое – это.

Но одно дело позволить отобрать у себя и у драконов яйцо, а совсем другое – это.

Алена дождалась, пока Ириска закончит кормить и вылизывать детеныша, и тот заснет. Затем осторожно взяла на руки дракончика. Драконы насторожились, потянулись к ней все четверо. Но Алена быстро отступила к двери.

– Простите.

Она засунула детеныша под пальто, запахнулась поплотнее и вышла в ледяную мглу Ганимеда.

Зак проснулся, когда по его прикидкам утро уже перешло в день. Вообще, он старательно придерживался земного распорядка, но сейчас, кажется, проспал дольше обычного. Выбился из сил накануне – проверяя моллюскосборник, оступился, упал в воду и попал в течение. Еле выбрался. Хорошо, что в термокостюме. До бокса дошел на трясущихся ногах. Да еще и яйцо это… Вернулась ли Алена? Должна бы.

Зак выпрямился – затекшее тело отозвалось болью. Он прошел по короткому узкому коридору к отсеку исследовательницы, постучал в дверь. Не дождавшись хоть какого-то шевеления в ответ, заглянул внутрь. Никого. Скафандр только лежит. Наверно, к тварючкам отправилась.

Зак оделся и пошел следом. И уже на подходе к вольеру услышал неладное. Кажется, драконы взбесились. Судя по звукам, они скребли стены пещеры и завывали дурным голосом. Никогда еще Зак такого не слышал. Говорят, подобное творилось во времена покорения «драконов», но на его памяти – никогда. Он замер у входа. Его зазнобило и не только от холода. Собрав волю в кулак, Зак шагнул в вольер.

Драконы бесновались. Метались по пещере, насколько позволяли цепи, били мощными хвостами и крыльями, скребли лапами. Завидев Зака, все как один прищурились и двинулись к нему. Зак метнулся прочь, забыв про цепи, сдерживающие – надолго ли? – тварей. И все же, за ту минуту, что он пробыл внутри, он заметил. В углу самца мелькнули осколки золота. Он три года имел дело с золотыми яйцами, он узнал бы их где угодно и в любом виде. Даже в виде разбитой скорлупы.

Он оказался прав.

Рыжая дрянь – предатель.

Она таки использовала яйцо в своих целях. Съела или… О боже, неужели она позволила тварючкам высидеть яйцо? И теперь, наверняка, несется прочь от Ганимеда на своем кораблике. Правда, скафандр на месте, но кто сказал, что не могло быть запасного? А этот небрежно швырнула на виду для отвода глаз.

Исследовательница, мать ее, независимая! Ага, сейчас же! Шпионка поганая, вот кто она! Давно ведь хотели конкуренты выведать тайну золотых яиц…

Внезапно в вольере стало тихо.

Он даже не заметил, когда твари смолкли, но почему-то молчание напугало больше воплей.

Зак медленно обернулся.

В пяти шагах от него стояла Алена, вид у нее был растерянный и обескураженный. Она прижимала руки к животу и в упор смотрела на Зака.

– Не бойся, – тихо, но четко сказала она. – Я не сбежала, ничего не украла и никого не предала. Хотя тебя, все-таки, обманула.

Выбежав из вольера с драконышем за пазухой, она устремилась к океану. Просто потому, что не знала, куда еще сейчас пойти. К трем воздушным карманам у соленой воды вели три ледовых туннеля, Алена бросилась к ближайшему. Мягко мерцали фонари из неоновых моллюсков, освещая путь.

Минут через пятнадцать она оказалась у небольшого обрыва – под ледяным утесом тихо дышал океан.

– Может, вернуть тебя домой? – спросила она у дракончика, сопящего под пальто. – Ты умеешь плавать? Вы ведь жили здесь, у воды, пока…

Алена сердито оборвала сама себя. Как же он, новорожденный, выживет здесь, на суровых толщах воды?

Что же с тобой делать?

Увозить с планеты – не вариант, неизвестно, как уживется дракон с другими мирами. Даже спящие в анабиозе запасные самцы и самки хранятся здесь, на Ганимеде, у второго термального источника. Говорят – опасно увозить драконов с родной планеты, а почему – нигде не объясняется. Ни в одном источнике.

И вдруг – будто что-то толкнуло Алену. Она рухнула на колени, едва успев отшатнуться от края. Запульсировало в висках. Перед глазами замелькали разноцветные пятна, Алена поморгала, и пятна сложились в драконов. Разноцветные, более яркие, чем ее подопечные, они кружились в большом воздушном кармане у высокого металлического столба, на котором… На котором висели их сородичи. Полуживые, подвешенные кто за короткую толстую шею, кто за лапы, они звали на помощь. А пока еще свободные драконы летели на зов – и гибли под выстрелами лазерных пистолетов. И снова, и снова. Пока от крылатых жителей Ганимеда не осталась жалкая горстка. Золотые погибли первыми – их тела устилали землю под столбом, постепенно скрываясь под телами обычных «серых колбасок», расстреливаемых невидимыми стрелками.

И снова, и снова.

Их звали. Они отзывались. В них стреляли. Они летели.

Алена шумно выдохнула, и видение исчезло.

Что это было? Это… Это и есть великое покорение драконов?

Их просто истребили, использовав пленных животных, как приманку. И что – неужели в ловушку слетелись все? Где же инстинкт самосохранения, почему не защищались, не прятались? Почему упорно летели навстречу смерти?

Независимый исследователь удаленных миров Алена Дворникова поднялась на ноги. Под пальто у нее пискнуло. Алена расстегнула верхнюю пуговицу, позволив драконышу высунуть голову, он заглянул в ее глаза, и она снова увидела. Все то же самое, только теперь было больнее. Она словно почувствовала боль каждого крылатого существа, спешащего на помощь к попавшему в беду собрату. Они не знали раньше подобной беды. Кто-то мог упасть в океан или случайно вылететь за пределы воздушного пространства и погибнуть, но они не знали оружия. Никто не стремился их истребить. Никто не стремился покорить.

– Их просто уничтожили, – пробормотала Алена. – Оставили горстку, чтобы несли яйца. Но почему так?

И снова – толчок.

И она услышала – не могла никак услышать сквозь толщи льда, но все же услышала – бурю в драконьем вольере. Они метались, пытались выцарапаться из своей тюрьмы и выли в четыре глотки – за все три месяца Алена не слышала такого воя. Драконы звали своего ребенка.

И независимый исследователь пошла на зов.

Уже на подходе к несмолкающему крику крылатых родителей прибавилось кое-что еще.

Сомнения. Подозрения. Обвинения. Не ее. Чужие. Темные и мрачные, они не оформлялись в слова, мелькали смутными образами. И принадлежать могли только одному человеку на этой планете.

Она увидела Зака.

И прежде, чем успела подумать, поспешила заверить его, что не сделала ничего такого, о чем он здесь переживал.

Зак выпучил глаза. Затем противно ухмыльнулся. И снова – образы. Теперь – самодовольные, словно он только что подтвердил свою правоту. Будто… будто она своими словами подтвердила его догадки. Алена лихорадочно пыталась сложить нахлынувшие образы во что-то осмысленное.

– Я не сбежала и ничего не украла, – медленно повтрила она, пристально глядя на Зака, – и говорю это вовсе не потому, что собиралась сбежать и украсть.

– А с чего тебе тогда оправдываться? Я ведь не успел тебя ни о чем спросить. Откуда ты могла знать, о чем я…

Он не договорил. Новый образ: испуг.

– Я не читаю мысли! – выпалила Алена, сама напуганная происходящим с нею. – Зак, пожалуйста, выслушай меня!

– Где драконыш? – Зак принялся медленно надвигаться на нее.

– Ты не тронешь меня, – как можно спокойнее сказала она.

Он боится. Он внезапно панически боится ее, хотя сам гораздо крупнее и сильнее Алены. А значит, у нее есть шанс.

– Знаешь, что будет, если независимый исследователь не вернется с исследуемой планеты?

– Исследователь-шпион и предатель! Где детеныш этих мерзких тварей?!

Он боится. И врет. Блефует.

– Если тронешь меня, никогда этого не узнаешь, – лишь бы крылатый малец не пискнул. – И не докажешь, что это не ты позволил ему вылупиться.

Зак замер.

– Послушай, – сказала ему Алена. – На этой планете произошло нечто плохое и неправильное. Я могу показать тебе, если ты успокоишься.

– Самым неправильным для этой планеты было твое здесь появление!

Он нервно ковырнул носком лед.

– Зак, я покажу тебе нового дракона, если обещаешь не трогать его, и просто посмотришь ему в глаза.

– Этим тварям нельзя смотреть в глаза! Это есть в инструкции. Видимо, на случай, если явится сумасшедшая подобная тебе.

– А ты пробовал?

– Я не сумасшедший. И именно поэтому я ничего не сделаю твоему дракону, пока не получу инструкции с Земли. Я ничего не делаю без инструкций с Земли и никогда не нарушаю инструкций с Земли, поняла, дура ты безмозглая?

Он не врал. Полная искренность. Он не причинит вреда ни ей, ни детенышу. По крайней мере, пока не получит инструкции.

Алена медленно расстегнула пуговицу на пальто.

– Зак, прошу тебя. Ты должен это увидеть. Пожалуйста.

Он отшатнулся.

– Я немедленно пишу рапорт на Землю. Пусть они сами решают, что делать с ним. И с тобой.

Однако ничего никуда написать он не успел.

Едва Зак вошел в жилой бокс, взвыл передатчик.

Неизвестный корабль сел в космопорте Ганимеда.

И это было из ряда вон.

Получить разрешение на посадку можно, либо сообщив секретный код, либо в аварийной ситуации, когда другого выхода нет – но и тогда интеллектуальный космопорт тщательно просканирует корабль, прежде чем откроет купол. В теории могло быть и несанкционированное проникновение, и посадка вне космодрома, но тогда бы сигнал был другой. Но это только в теории. На деле же подобное исключено – корпоративную этику чтут все. Шпионов, конечно, подсылают друг к другу, но в открытую границы не нарушают. За нарушение Межпланетный Комитет такие санкции накладывает, что мало никому не покажется.

Плановых посадок в ближайшие три месяца не предусматривалось, о внеплановых не сообщалось, а значит…

Как ни противно, пришлось брать русскую курицу, чтобы еще чего не натворила, и тащиться на ледоходе наверх.

По дороге Алена еще пару раз пыталась заговорить о новорожденной тварючке.

– Да заткнись ты! – сказал ей Зак.

Дальше ехали молча.

Небольшой частный космолет, черный и плоско-круглый, стоял почти впритык к кораблю Алены. Похоже, пилот едва справился с управлением.

Люк корабля оказался разблокирован, и Зак с Аленой беспрепятственно спустились внутрь, где быстро обнаружили пилота.

Мужчина, лет тридцати на вид, неподвижно лежал на полу кабины управления. Алена бросилась к нему, пощупала пульс.

– Жив, – выдохнула она.

– Вижу, что жив, – буркнул Зак.

Видел он также, что это «жив» может оказаться ненадолго. У пилота разбита голова и, кажется, сломана рука. Судя по всему, отказал двигатель, и пилота приложило. Или столкнулся с чем-то. Совершил посадку на ближайшей планете. Возможно, на автоматике. Неизвестно, сколько крови потеряно, неизвестно, что еще повреждено.

«Капитан Эндрю Планк. Объединенные Америки», – значилось на нашивке.

– Надо немедленно отнести его на мой корабль, – заговорила Алена. – У меня бортовой доктор, просканируем его, тут, похоже, все вышло из строя. Доктор – так точно. Как он вообще долетел… У меня есть лекарства для первой помощи. А потом отвезем его вниз…

– Вниз нельзя без инструкций. Я должен отправить рапорт на Землю.

– Подождет твой рапорт! Понесли его ко мне!

И она ухватила раненного подмышки. Того гляди – уронит, дура.

– Отойди, – сказал он ей.

Бортовой доктор выявил сотрясение мозга, сильную кровопотерю, жар и многочисленные внутренние повреждения.

Машина впрыснула капитану Планку антибиотик, влила глюкозу, обработала рану на голове, сбрив черные волосы, и наложила шину на руку. Но этого недостаточно. Для сложных операций на внутренних органах бортовой доктор частного кораблика не предназначен.

– Надо его вниз, – тихо повторила Алена. – Зак. У нас есть лекарство.

Зак открыл рот, собираясь спросить, что за чушь она мелет, но тут же задохнулся от догадки.

– С ума сошла? Загубила яйцо, хочешь еще одно уничтожить?

– Не уничтожить, а спасти человека. Или не для того яйца добываются?

– Я должен получить инструкции! Я должен сообщить…

Зак запнулся. Тупая курица. Хочет перевести все яйца. А вдруг – это ее сообщник? Нет, не похоже, к тому же капитан Планк – гражданин Америк, если верить нашивке. И все равно. Одно профуканное яйцо – еще туда-сюда, но два… Да его же в порошок сотрут, выпинают с Ганимеда и вообще закроют дорогу в космос.

– Зак, – Алена тронула его за руку. – Я возьму всё на себя. Слышишь? Ты вообще ничего не знал. Я сама поднялась, увезла капитана и вылечила его яйцом. Ты в это время вылавливал моллюсков или еще что-то делал. Пожалуйста, повезли его вниз.

Зак, скривившись, смотрел на нее.

– А если бы с тобой случилась беда? И кто-то другой, вместо того, чтобы помочь, ждал бы инструкций? Или – еще хуже – беда случилась бы с кем-то, кто тебе дорог. Что бы ты сказал человеку, который мог помочь и не помог?

Заку стало тошно. Перехотелось спорить, хотелось лишь, чтобы русская, наконец, заткнулась. И если для этого придется оттащить раненого капитана вниз, что ж, так тому и быть.

«Может, Леда тоже снесет два яйца», – мрачно подумал он.

Ледоход загнали на площадку космодрома, чтобы не терять ни капли кислорода при переноске капитана – засовывать его, бездыханного и раненого, в скафандр было бы безыдейной тратой времени. Его и так потеряли – ехать пришлось не два часа, а почти три – включать большую скорость было слишком опасно.

И все же они доставили капитана на базу живым.

Пока они ездили, Леда снеслась. Три яйца, но золотое всего одно – паскудная зверюга! Может, Ириска на радостях еще раз разродится?

Зак хмуро наблюдал, как Алена осторожно разбивает яйцо, со странной тоской смотрит в миску.

А если не получится?

Если и яйца лишатся, и капитан не выживет?

Откуда эта курица вообще знает, что делать? Зря он поддался на ее уговоры…

Алена подошла к капитану, которого они уложили в гостевом отсеке – тесной комнате с тремя койками. Зак всегда недоумевал – какие тут могут быть гости? Дождался…

Алена зачерпнула в ладонь немного субстанции, приложила к ране на голове. Прошло несколько минут.

Ничего не менялось. Капитан не приходил в себя, не подавал признаков жизни, рана продолжала алеть на полголовы.

Надо писать рапорт.

Пошел к себе, открыл лэптоп, загрузил почту. Застыл над клавиатурой. Слова не шли. Простые казенные слова. Он писал их десятки раз и сейчас напишет.

«Координатору проекта «Ганимед» старшему лейтенанту…» – начал он.

– Зак! Иди сюда, скорее!

Вскочил, метнулся обратно. Рана – огромное кровавое пятно, тянущееся с макушки до лба – уменьшилась. Еще не затянулась полностью, но стала меньше – побледнела и продолжала уменьшаться.

– Невероятно. Оно регенерирует ткани, – зачарованно проговорила Алена.

– Похоже на то.

– Надо, чтобы он выпил остальное. Помоги мне.

На этот раз Зак не спорил. Он приподнял капитана так, чтобы Алене было удобно вливать остатки яйца ему в рот. После чего снова уложил раненого на подушки. Подождали немного. Ничего не менялось.

– Для восстановления внутренних органов нужно время, – осторожно сказала Алена.

– Подождем до утра, – ответил он и пошел к выходу.

– Зак, – окликнула Алена. – Спасибо.

Он дернул плечами.

– Так что насчет рапорта? – остановила вопросом Алена.

– Подождем, чем закончится. – Зак кивнул на капитана. – Тогда и напишу.

И, наконец, вышел.

Прошло уже трое земных суток с того дня, как они влили капитану яйцо. И капитан все еще был без сознания. Он дышал, у него нормализовались температура и давление, но в себя так и не приходил.

А Зак так и не написал рапорт.

Хотя, на самом деле, о рапорте Алена думала меньше всего.

Ее раздирали другие мысли и чувства. С одной стороны она всем сердцем хотела, чтобы лечение помогло, и капитан выжил. И даже была готова разбить еще одно яйцо, хотя и представляла, что на это скажет Зак. С другой – было до боли жалко разбивать яйцо, из которого могло бы родиться еще одно столь удивительное существо.

Она стояла в драконьем вольере перед Ириской и ее слегка подросшим золотокрылым детенышем.

И чем больше смотрела на него, тем страннее становился мир вокруг. Например, ее перестал раздражать и удручать Зак. Если раньше она видела в нем лишь угрюмую нелюдимую личность, со снулым бесцветным взглядом, то сейчас он представлялся ей неким сосудом тоски и одиночества. Хрупким и несчастным. И сейчас, несмотря на его грубость и откровенную неприязнь, Зак вызывал лишь странную мягкую жалость.

Он так и не решился приблизиться к драконьему детенышу. Откопал в недрах жилого бокса какую-то странную штуку, вроде шлема с черным забралом, и теперь если приближался к драконьему вольеру, то только с ней на голове.

Впрочем, избавляться от златокрыла тоже пока не собирался.

– Эй, – послышалось от входа в вольер. – Наш капитан очнулся.

Он лежал бледный и смотрел рассеянно. Скользнул взглядом по Алене, затем недоуменно уставился на Зака. Моргнул.

– Сними эту штуку, ты пугаешь его! – шикнула Алена.

Зак сорвал с головы шлем.

– Так значит, это Ганимед, да? – выдавил капитан и хрипло засмеялся.

– Да, – Алена подошла к нему, взяла за руку, нащупала пульс. Учащенный. – Лежите. Не волнуйтесь. Уже все хорошо.

Она потянулась за портативным био-сканером. Не бортовой доктор, но общее состояние оценить сможет.

– Я отправил запрос на посадку… потом… включил автоматику… и все.

– Мы нашли вас спустя два часа в очень тяжелом состоянии. Но сейчас, – Алена включила сканер, установила экран над телом, – не двигайтесь… Сейчас все хорошо. Кровотечений нет, внутренние органы восстанавливаются. Вы еще слабы, но теперь, я думаю, быстро пойдете на поправку.

– У вас здесь имеются хирурги? – капитан попытался сесть на кровати. Безуспешно.

– Не двигайтесь, пожалуйста. Мы принесем вам что-нибудь поесть.

– Теперь я понимаю, почему на Земле за них платят миллионы, – задумчиво протянул Зак.

Капитан свел брови, черные, резко очерченные.

– Как вы меня вылечили? Накормили драконьим яйцом?

Что-то в его тоне не понравилось Алене.

– А вы противник этих яиц? – осторожно спросила Алена.

– Я противник тех, кто ими пользуется, – прошептал он и закрыл глаза. – Господи Боже, какая ирония!

За спиной у Алены фыркнул Зак. А она услышала еще кое-что. Ностальгию, но – темную. Желание забыть. Стыд. Желание исправить. Угрызение совести. Исходило это все уже не от Зака.

– Вы бывали на Ганимеде, верно? – спросила она у капитана. – Расскажите, что здесь произошло? Я… я кое-что увидела недавно, но не знаю, что из увиденного правда.

– Не приставай к человеку, – одернул ее Зак. – И так еле языком шевелит.

Алена и сама понимала, что сейчас не время, но правда ведь так близко!

– Я расскажу, – проговорил капитан. – Я слишком долго молчал. И не хочу умереть с этим.

Замолчал, собираясь с силами. Алена гидрировала ему овощной суп-пюре и помогла поесть.

А потом он заговорил. Медленно, с трудом, но каждое новое слово давалось все легче…

Они спустились под лед Ганимеда шесть лет назад. Вторая экспедиция особого назначения Объединенных Америк – первопроходцев, заявивших права на крупнейший спутник Солнечной системы.

До этого были многолетние исследования, обнаружение – сначала предположительное – воздушных карманов в толщах льда, у океана, прокладывание туннеля к ним.

Капитан Эндрю Планк в исследованиях и работах по освоению не участвовал. Спустился по уже готовому туннелю, в обширный, пригодный для жизни воздушный карман.

И жизнь там бурлила.

Стаи некрупных крылатых животных сновали по воздушным карманам, гнездились на скальных выступах, ныряли по природным узким туннелям к океану и возвращались обратно. Одни – цвета темного льда с легкими разноцветными оттенками, напоминали толстые колбаски с крыльями и хвостом. Другие – их было гораздо меньше – изящные, с золотистой чешуей.

Их приказали уничтожить первыми.

Сказали, они ядовиты. Сказали, они отравили первую экспедицию настолько, что всю ее пришлось пожизненно запереть в сумасшедшие дома. Сказали, что к ним нельзя приближаться без специальных шлемов.

А после началась бойня.

Сначала отловили несколько особей и подвесили на установленном посреди кармана столбе. Дальше все пошло, как по маслу. Только целься и стреляй. Первыми, как и планировалось, прилетели золотокрылые. Остальные тоже не заставили себя ждать.

– Я тоже надел шлем, – сказал Эндрю. – Но, видно, мне бракованный попался, – он невесело усмехнулся. – Или я – бракованный. Я понял, почему якобы свихнулась первая экспедиция. Драконы – именно золотокрылые – вступая в контакт с человеком, повышают его чувствительность к миру.

– Драконы-эмпаты, – проговорила Алена.

– Да, причем, эмпаты они все – потому и летели так отчаянно в ответ на сигналы боли от соплеменников. Но, похоже, только златокрылы могут вступать в связь с чужаками.

Он помолчал, успокоил дыхание.

– Я все это видел, все понимал, но… Слишком хорошо помнил, как встретили на Земле первую экспедицию. Вдобавок, я надеялся, что кому-то еще из нашего отряда попался бракованный шлем. Увы, из двадцати человек – только мне одному. И я промолчал. Смалодушничал. Но и остаться в экспедиции не смог. Вернулся на Землю, написал рапорт о переводе в исследователя астероидов. Одиночная работа, никому не нужно смотреть в глаза.

Эндрю снова усмехнулся.

– И вот, по иронии судьбы, один астероид мой кораблик и настиг. И, по иронии судьбы, я снова на Ганимеде.

Он провел рукой по лбу.

– А яйца? – спросила Алена.

– Их свойства открыли случайно. Кто-то нашел золотое яйцо, положил в кухонном отсеке на полку. Неудачно развернулся, расшиб лоб. Сверху упало яйцо, разбилось о голову. Ну и показало свои чудесные свойства. На Земле это сочли бредом сумасшедших, но решили все же проверить. И сейчас, как вы и сказали, продают эти яйца за миллионы.

Зак неопределенно крякнул.

– Но и зверушкам повезло в каком-то смысле, – добавил Эндрю. – Если бы не яйца, перебили бы вообще всех.

И вдруг его глаза вспыхнули неожиданной надеждой.

– А вы… – он посмотрел на Алену, потом на Зака. – Вы что, позволили вылупиться златокрылу?

– Она позволила! – рявкнул Зак, прежде чем Алену успела кивнуть.

Она не чувствовала от капитана угрозы и знала, что он рассказал правду.

– Можно мне его увидеть? – попросил капитан. – Еще раз.

Алена, словно все это время только того и ждала, помчалась к выходу, на ходу хватая теплые вещи.

Когда она вернулась с дракончиком на руках, капитан уже полусидел на кровати, глядя с нетерпением. Но в первую очередь Алена подошла не к нему.

Зак стоял у противоположной стены, отводил взгляд и сжимал в руках шлем. Ссутуленный, морщинистый, несчастный.

– Зак, прошу тебя, посмотри в глаза дракону!

И Зак посмотрел. Он медленно подошел и смотрел, не отрываясь, с минуту. А потом заплакал.

Прошла земная неделя с тех пор, как капитан Планк рассказал свою историю, и Зак увидел подтверждение в глазах драконьего детеныша.

С тех пор Зак пребывал в расстроенных чувствах. Он верил и не верил, понимал и не принимал. Он больше не приближался к златокрылу – сказал и себе, и другим, что хочет спокойно все обдумать. Но спокойно не получалось.

Все чаще закрадывался вопрос: а почему я вообще должен верить русской аферистке, которая уже обманула с яйцом, и непонятному капитану, который может оказаться сумасшедшим? Ведь врачи – тоже не дураки. Если сказали, что свихнулась вся экспедиция, может, так и было?

А потом вспоминалось увиденное в глазах драконыша и повторенное во снах, и до ужаса хотелось в драконий вольер… Но Зак себя останавливал. Говорил же Планк, что златокрылов называли ядовитыми. Мало ли, какие видения они могут навеять. Где доказательства, что все это правда? Одних слов и сновидений мало.

И так ходил он по кругу и снова по кругу, пока однажды окрепший Планк не положил руку на плечо.

– Я покажу тебе доказательства, – сказал капитан.

А потом, ничего не объясняя, усадил их с Аленой в ледоход и уверенно повез ледяными туннелями – кривыми, узкими, словно давно заброшенными.

– Куда мы едем? И что это за дороги? Я здесь никогда не был. Вы что, решили избавиться от меня? Вы слышите меня вообще? Ответьте хоть слово!

– Да заткнись ты, – бросила Алена, впрочем, совершенно беззлобно.

Зак заткнулся.

По крайней мере, пока ледоход не остановился в пустом воздушном кармане, заросшем сосульками и ледяными сугробами, которые, похоже, давно никто не тревожил. Трое людей вышло наружу.

– Здесь стоял наш жилой бокс, – сообщил капитан Планк.

– И что? – не понял Зак.

– Столб с приманкой установили в соседнем воздушном кармане.

Зак огляделся.

– Не вижу других туннелей.

– В том-то и дело. Его никто не должен видеть. Его заморозили сразу после бойни. Отчасти, чтобы чудом выжившие драконы не выбрались. Отчасти, чтобы никто не наткнулся на братскую могилу.

Так вот о каком доказательстве он говорил.

– И как же попасть в тот карман? – спросил Зак.

– Разморозив вход. Естественные туннели образовались благодаря воздушным потокам. Их не закупорить надолго искусственной заморозкой, думаю, она сильно ослабла. Лазер сделает остальное.

Заку стало не по себе.

– А если ты промахнешься мимо вашей этой «искусственной заморозки»? И начнешь палить по неискусственной, и на нас обрушатся толщи льда?

– Не промахнусь.

Капитан Планк прошел вдоль стены, ведя по ней рукой. Остановился. Отступил на три шага. Снял с пояса лазерный пистолет, прицелился и прожег щель в ледяной стене. Потом еще одну – параллельно первой. Затем еще две – сверху и снизу. И заслон рухнул.

Открылся еще один туннель – узкий и низкий, местами заросший ледяными сталактитами.

– Я не пойду, – сказала Алена. – Я и так знаю, что там.

Знает она, – фыркнул Зак. И тут же поймал себя на мысли, что и сам не хочет идти. Может, потому что выглядел туннель очень уж неприветливо, а может, потому что и он знал…

И все же он пошел. Не по-мужски это – отступать на пороге. Хотел доказательств – получай!

И получил.

Они с Планком, пригнувшись, выбрались в заброшенный воздушный карман и увидели все, что являлось Заку лишь во снах. Столб с давно замерзшими тельцами крылатых зверушек. Такие же замерзшие тельца на земле вокруг столба. Заку захотелось немедленно умчаться прочь, но вместо этого он подошел к груде тел, наклонился, отодвинул несколько в сторону, потом еще несколько, пока не докопался до других – мелких и изящных.

Зак выпрямился. Понял, что Планк молча за ним наблюдает. Зак ждал каких-нибудь слов, но капитан все также молча кивнул Заку и направился к туннелю.

Она все-таки вошла в тот воздушный карман.

Протиснулась по туннелю, когда мужчины уже готовились выходить, и сделала серию снимков. В конце концов, она исследователь и должна фиксировать все.

Затем они вернулись на базу. Молча.

– У кого-нибудь выпить есть? – вдруг спросила Алена.

У Зака нашёлся коньяк – маленькая плоская фляга. Они разлили его по стаканам и выпили, сидя в гостевом отсеке.

– И что же мы будем делать? – снова спросила Алена. – Если ваше руководство на Земле узнает, что мы теперь тоже «сумасшедшие»…

– Всех упекут в дурку, – согласился Зак. – И не думай, что с тобой в Новой Руси поступят иначе.

Алена кивнула.

– Люди… не готовы принять такое… – сказала она. – Не готовы ежесекундно чувствовать чужую боль.

– Я уже шесть лет, как сумасшедший, и пока никуда не упекли, – подал голос Эндрю.

– Нет, нет, нет, – Алена замотала головой. – Я не смогу жить, зная, как здесь обходятся с этими существами. И не смогу смотреть на людей, зная, что они здесь сотворили. Я… Я очень быстро сойду с ума.

– Мы не сможем их вывезти, – проговорил Зак. – Нас мгновенно засекут.

– Теоретически – можем, – задумчиво ответил Эндрю. – Многие астероиды пригодны для жизни – хотя бы временной. Их пытались обживать, но с появлением астероидной лихорадки стали обходить стороной. И желающих исследовать астероиды все меньше – потому меня так устраивала эта работа.

– Будет погоня, – Алена покрутила в пальцах стакан с остатками коньяка.

Мужчины свой уже допили.

Зак вскочил, зашагал по отсеку. Остановился. Посмотрел на Эндрю.

– Капитан Планк, можете подробно объяснить, что входит в ваши обязанности, как исследователя астероидов?

Эндрю пожал плечами.

– Примерно то же, что и в обязанности исследователя удаленных миров. Взятие проб грунта с последующим изучением, изучение ландшафта. В последние два года – еще и анализы на предмет астероидной лихорадки. Составление и пополнение списка безопасных астероидов.

Зак весь излучал заинтересованность.

Алена подумала, что сейчас он спросит, сохранился ли у Эндрю этот список. Но он спросил другое:

– У вас есть пробы астероидной заразы?

– Да, они сохранились. Лабораторный отсек корабля не пострадал. Он хорошо защищен. Главное тому доказательство – мы все еще живы и ничем не заразились, кроме драконьей эмпатии.

– Зак? – насторожилась Алена. – Что ты задумал?

– Пока не знаю. Мне надо подумать. Одному.

Но один он не остался.

Он пошел в драконий вольер и впервые взял в руки золотокрылого детеныша. Тот посмотрел на Зака большими янтарными глазами. Тихо пискнул.

– Я знаю, малыш. Однажды я уже не спас своих близких. Теперь спасу.

Он просидел в вольере около часа, прислонившись спиной к Ириске и укладывая в голове все детали. Драконыш, сосредоточенно попискивая, перебирался с одной ноги Зака на другую, потом – на руку, и снова – на ногу.

Затем Зак вернулся в жилой бокс. Планк с Аленой встретили его подозрительно-напряженными взглядами.

– Значит так, – заявил он с порога, не дав никому открыть рот. – Капитан Эндрю Планк свалился на Ганимед уже зараженный «астероидной лихорадкой».

– Что? – вскинулась Алена.

– Однако независимая исследовательница удаленных миров Алена Дворникова, следуя каким-то своим мотивам, улетела днем раньше. После чего с ее кораблем оборвалась связь. Но главное – она чиста от лихорадки. Так что – пусть с ней разбирается правительство Новой Руси, если сочтет нужным.

– Зак?.. – судя по глазам Алены, она уже догадывалась, куда он ведет.

– Все животные на Ганимеде погибли от лихорадки, включая анабиозных – поскольку в день обнаружения капитана я заходил проверить их состояние, еще не зная, что принес заразу в жилой бокс.

– Зак!

– Я тоже заразился. Я успел утилизировать тела капитана и животных, чтобы минимизировать источники заразы, для ее изучения будет достаточно моего тела.

– Зак!!!

– Может, меня даже наградят, – он криво усмехнулся. – Посмертно.

– Не смей! Прекрати! – Алена кинулся к нему, попыталась ударить кулаками в грудь, но он перехватил ее руки.

– Однажды я мог помочь сестре и ее сыну. Мне надо было лишь приехать к ним вовремя, но я не захотел. Я не был занят, мне ничего не мешало, но – я не приехал и не предупредил других… Кажется, у вас, русских, есть поговорка – что-то про дом на краю. Я был таким. Мой дом всегда стоял на краю, и остальное меня не касалось.

– Зак, мы все ошибаемся…

– Они погибли, а семья отвернулась от меня. После этого я ушел в космос. Торчал на чужой планете, четко выполнял инструкции, колол себе эликсир от старости зачем-то. Для чего продлевать жизнь, если ты не живешь?

– Зак, мы найдем другое решение, ты будешь жить! С нами, с драконами. Ты все начнешь сначала.

– Да заткнись ты, – он легонько ее оттолкнул. – Нет другого решения. Капитан Планк, разве я не прав?

– Похоже, что прав. Полностью исчезнуть – хотя бы на время – из поля зрения можно только так.

– Корабль Алены вместит какое-то количество зверушек, включая разбуженных анабиозных. Я знаю, как в базе данных космодрома сместить дату на несколько дней назад. Однажды он сам сглючил и перепутал даты, пришлось переставлять – нас всех инструктировали на случай мелких неполадок.

– А я знаю астероиды, где точно искать не будут.

– Зак, я прошу тебя…

На Зака обрушилась чужая боль – боль Алены, ее попытки сдержать слезы, ее жгучее желание спасти всех, включая и его, Зака. И он подумал, что врачи на Земле, объявившие первую экспедицию сумасшедшими, не так уж и не правы. Невозможно постоянно пропускать сквозь себя чужие чувства и при этом сохранять здравый рассудок. Люди пока к такому не готовы. За очень редким исключением. Себя Зак таким исключением не считал.

– Улетайте бегом, пока я не передумал. Собирайте вещи, я выведу часть драконов из анабиоза, прикинем, сколько поместится на корабль. Лишних придется усыпить – лучше так, чем их снова… на цепь. Потом передадите мне заразу. Я все сделаю, когда вы улетите.

Алена открыла рот.

– Ни слова больше, – остановил он. – Действуем! Быстро!

Зак стоял в смотровой космодрома и наблюдал, как смыкается купол за улетающим кораблем Алены Дворниковой – изящным серебристым эллипсом. Он еще немного выждет и вернет космодрому правильное время. Потом поднимется на корабль капитана Планка, снимет скаф и разнесет лабораторию с ядовитыми образцами.

Потом спустится на базу и, наконец, напишет рапорт.

Жить ему осталось недолго, но эти короткое время он действительно ПРОЖИВЕТ!

Как всё могло закончиться?

Не тронь мою реальность

Ханнита шла по джунглям.

Её гибкая Тень скользила рядом, цепляя хвостом лианы и вынюхивая добычу. Где-то кто-то выл дурным голосом, с другой стороны доносился писк, кому-то опять плохо. Или – слишком хорошо. Тень насторожилась, вздыбила блестящую чёрную шерсть, оскалилась. Всё-таки плохо… Ханнита слегка натянула поводья своей Сути. Фыркнув, Суть развернулась и потопала на писк. Сегодня Ханнита спасла уже двоих. Старую бабку с неожиданно здоровым сердцем и чумазого пацанёнка, который удрал в кущи, едва освободился. Кто на очереди?

Ханнита придержала Суть, остановилась у высоченного раскидистого платана, сквозь густую листву пробивались осколки солнца. Суть принюхалась, встопорщила гребень на башке и взрыла лапой землю. Тень припала к траве. И на полусогнутых вползла на бревно, перекинутое через небольшой ручей.

Ханнита поправила шлем, на мгновенье мелькнула реальность джунглей. И те предстали перед нею в своём истинном виде. Ни лиан, ни платана, ни солнца в листьях – лишь гудящие ржавые трубы, мусор под ногами, серые стены тёмных домов и слабое синеватое свечение, льющееся с далёкой крыши города. И она – одинокая фигура, застывшая в тени широкой облупленной колонны, у вонючей лужи с сиреневыми помоями. Пищали за углом. Оттуда же довольно ржали.

Ханнита вернула свою реальность. Ещё несколько секунд потребовалось, чтобы взломать реальность тех, кто развлекался за углом, ввинтить в неё собственный код. И Суть потопала на зов…

Девчушка висела полуголая, привязанная за руки к тонкому стволу дерева. Из худых запястий сочилась кровь. Рядом топталось двое перевозбуждённых юнцов в дорогих шкурах и с гибкими дубинками в руках. На лицах – вселенское недоумение: «Где мы? Куда это нас…?» Один нерешительно придерживал штаны.

– Это что ещё за тварь? – воскликнул второй, таращась на Суть. – Такого не должно быть, – он лихорадочно ощупывал тонкий обруч на голове. – Этого нет в сценарии…

Он пятился. Суть наступала. Товарищ его окончательно запутался в штанах, свалился, а потом на четвереньках бросился наутёк.

– Тварь свою убери! – завопил второй, когда Суть прижала его к стволу нового, более молодого платана, обвитого плющом.

Ханнита усмехнулась. Вот прямо-таки и «тварь». Вполне симпатичный динозаврик со шкодной мордой и хитрым взглядом. Сама создала!

Как и всё остальное.

Суть потянулась к юнцу когтистой лапой. Он взвизгнул и принялся карабкаться по платану, цепляясь за плющ. Плющ обжёг кожу, сверху зашипела Тень, встопорщив усы и оскалив белоснежные клыки. Юнец шмякнулся на землю. И, вконец обезумев, бросился вслед за уползшим приятелем, вопя нечленораздельное. Суть натянула поводья, но Ханнита её придержала. Мелкая добыча. Тень справится сама – гибкая пантера уже скользнула вдогонку охамевшим юнцам. Лучше освободить девушку.

Отвязанная девушка отчаянно рыдала. Ханнита прикрыла её выросшим тут же гигантским шершавым листом. Кивнула на Суть.

– Садись, домой довезу.

– Что… Что это такое? – тряслась спасённая, озираясь на зелёные джунгли.

Тень, всегда идущая на запах страха, замешкалась, высунула морду из кустов. Похоже, Ханнита пугала девчонку не меньше сбежавших героев.

– Это моя реальность. Пока мы в ней, тебе ничто не угрожает.

– А… А… Эти…

– Моя Тень разберётся с ними, – большая чёрная кошка исчезла вновь.

– У-у… Убьёт?

– Не думаю. Слишком мелкая добыча. Сегодня у нас была и покрупнее, – Ханниту передёрнуло от воспоминания. Бабуля на столе и склонившийся над ней человек в хирургической маске…

Слишком уж здоровое сердце у бабули. Остаётся надеяться, что теперь будет беречь его лучше.

– Припугнёт их и… – продолжила она, возвращаясь к девчонке.

– Зачем вы это сделали?! – вдруг завопила та. – Зачем вы вмешались?!

– Зачем спасла тебе жизнь? – изогнула бровь Ханнита.

– Они бы… Они бы ничего… Ничего мне не сделали… Ну, развлеклись бы… А потом, я знаю, они платят хорошо. Если бы вы только… только…

– Ты что, добровольно, что ли? Так от тебя же страхом несло за километр! Тень мою не обманешь.

– Я… Я…

– Первый раз, что ли?

Девчонка кивнула. Всхлипнула.

– Зачем вы вмешались?..

– Пойдём со мной, – протянула руку Ханнита. – Ты не должна так жить. Никто не должен.

Девчонка отшатнулась.

– Я вас не знаю. Я… Я просто…

– Запомни хотя бы код. Он поможет найти мою реальность, когда понадобится.

– Мне не нужна ваша реальность! Выпустите меня!!! Уйдите!

Девчонку трясло. Суть обиженно фыркнула. Ханнита коснулась шлема…

Спустя неделю у сваленного бурей платана она нашла тело девушки. Не нужно было переключать реальность, чтобы увидеть разрушенный дом, ставший мусорной свалкой. Обиженные юнцы отомстили за оскорбление.

Суть свистнула. Тень застыла, склонив голову.

Они слышали зов, но пришли слишком поздно.

Они спасали других.

И получали тот же ответ.

Им не нужна её реальность. Она пугает их сильнее иных обидчиков. Но иногда они хотя бы принимают код…

И в груди у древней бабули всё ещё бьётся здоровое сердце. И чумазый мальчишка иногда прибегает к ней на завтрак. И чей-то зов вновь останется не напрасным…

Верхом на Сути Ханнита шла по джунглям. Рядом скользила гибкая Тень…

25.03.19

Внук божий

1. Заповедник бабушек

А на каникулы меня отправили

к бабке. В Заповедник.

Нет, ну вы прикиньте. Все мои кореша будут валяться три месяца в вирт-капсулах и балдеть с вирт-красотками, а я…

«Поможешь бабушке Нюше по хозяйству, она уже еле ноги волочит. Омолаживающих программ в Заповеднике нет, ботов-огородников – тоже. Вообще никаких ботов. И вообще, ты знаешь, сколько стоит пропуск в Заповедник? Он, между прочим, полагается только научным сотрудникам, максимум – аспирантам. Отец еле-еле для тебя выбил, даже со всем своим влиянием…»

И прочее бла-бла в том же духе!

Нет, я, конечно, слышал, как они шептались о некоем дорогом и уникальном подарке для меня, но был уверен, что мне вручат свеженькое программное обеспечение для вирт-капсулы. Дядя Филип, кажется, что-то такое и говорил… А отец, со «всем своим влиянием», мог вообще мне программу на лето забабахать уровня «бог»! Да он сам – почти бог, он бы такое мог… То-то пацаны бы обзавидовались! А в итоге…

В итоге, пацаны, небось, ржут. А я уже неделю торчу в лачуге, стоящей под открытым небом. Здесь даже кондёров нет! Не говоря уже о климат-контроле. Жарко? Открой окно! Ага, а за окном та же жара. Даже хуже. Или, вот, вчера дождь пошёл ни с того, ни с сего. Ну, кто его заказывал? Как вообще здесь жить? Инсекты, опять же. Никто их не контролирует, плодятся, как сами хотят, лазят по бабкиным помидорам и картошке, а ты их вручную собирай и опрыскивай. А комары, комары вечерами, йой… Но самая жуть – это туалет. Он на улице!!! Это и туалетом-то не назовёшь, дыра в земле и деревянная будка над ней, ужас. А я ещё в сказки об аде не верил. Он здесь, в Заповеднике!

Спасибо, папа.

Но главный кошмар – это отсутствие вирта. Даже интернет здесь какой-то допотопный, ползает, словно муха недобитая. Деть же себя некуда! Ну, прополол этот огород, будь он трижды неладен. Ну, воду притащил из колодца. Ну, курей покормил и пса – громадную лохматую скотину. Биологических, представьте себе! Их не отключишь, когда гавканье или квохтанье, к примеру, надоест или когда побегут, куда не надо. Ну, на речку местную сходил – потаращился на неё, не купаться же в самом деле в воде, которая течёт сама по себе, неизвестно откуда, неизвестно куда? А дальше – хоть волком вой!

Бабка с разговорами лезет, но мне на неё и смотреть, честно говоря, тошно. Я и не видел подобного никогда! Сморщенная, сухая, волосы белые, голос дребезжит, руки трясутся, и при этом глаза чёрные – таращатся на тебя, будто душу хотят достать. Под куполом такого чуда-юда не встретишь.

Прямо, конечно никто не говорит, но вроде как она ещё из чувствующих. Как и все здесь. В своё время их не добили – кто-то из высоких, вопреки своим же законам, пожалел папашку или бабку-чудачку, кто-то решил, что в научных целях стоит сохранить кучку экземпляров… Так и появился Заповедник.

Динозавры, блин, приставучие.

Хорошо, хоть сегодня с утра это недоразумение уползло на рынок, можно отдохнуть от бесконечного шаркания по пятам. Я ей даже монет предложил, по приколу – мне папаша дал с собой, мол, электронные карты там не действуют. И правда, не действуют. Но что мне здесь покупать? Гадость, которая и без того на огороде растёт и по дворам бегает? В общем, бабка от монет отказалась. Мол, свои есть. Ну и ладно.

От нечего делать решил я обследовать дом. Залез на чердак – пыль и мусор, сундуки с тряпьём. Выбрался на крышу. Оглядел окрестности. Маленькие домишки, перекошенные, такие же, как бабкин, торчат из-за зелёных деревьев, позади река зеленеет. Где-то далеко, отсюда не видно, линия оцепления – чтобы не разбежались бабки. Да они, вроде, и не пытаются. Скорее, это нужно, чтобы кто-то не решил добить дедов с бабками… Чтобы не отправляли потом к ним на вот такие каникулы…

Я мотнул головой. Заманчиво, конечно, но папашка не простит. У него к этому динозавру что-то особое… Научный интерес, что ли? Нездоровое любопытство? Фиг с ним.

Я бросил взгляд на деревню. Молодых здесь нет. Сплошь древние сморчки, как и моя бабка. С некоторыми я успел даже познакомиться. На днях бабка взяла меня с собой в гости к престарелым друзьям и подругам. Похвастаться решила внучком из-под купола. Я им полчаса объяснял, что живут они, как дикари, отказались бы от своих атавизмов и перебирались бы лучше под купол, пока ещё не скопытились. А они пялиилсь на меня, как на дерьмо говорящее! Бабуля меня потом домой отправила, сказала: не готов ты ещё к взрослым беседам.

Я снова посмотрел вокруг. А что, ничего так вид. В каком-нибудь вирте такое изобразить – отбою бы не было. А то у них декорации однотипные какие-то. Даже те, что вроде бы разные, всё равно друг на друга похожи. Надо будет идейку подкинуть. Не бесплатно, конечно – должна же быть хоть какая-то польза от моих «каникул».

Я сполз вниз, побродил по комнатам. Кровать бабкина с жуткими пружинами, скрипучий деревянный пол, истоптанные шерстяные коврики на нём, высокая печка, на которой я сейчас и ночую – бабка говорит, зимой вот этот мега-девайс дом обогревает, если в нём деревяшки поджечь. Обалдеть, комфорт!

Хорошо хоть еду не на костре готовят. Нет, не так – хорошо, что у меня пока не закончились запасы синт-брикетов, привезённых из дома. Потому что питаться бабкиной едой… Плоды с грязной ветки, клубни, выковырянные из земли, яйцо, вытащенное из-под курицы, обосранное курицей – разве это может быть съедобным??? А сама курица?! В день моего приезда бабка одну зарубила на радостях. «Отпразднуем прибытие, внучок». Да меня стошнило в кустах!

Я легонько пнул стоящее у выхода ведро с водой. В нём плавала муха, ещё одна ползала по краю. Опять бабка не накрыла ведро! Придётся снова к колодцу тащиться. Не пить же это.

С горя решил исследовать ещё и подвал.

Лестница, ведущая в него, шаталась так, что я искренне удивился: как это бабка ни разу не сверзилась? Ладно, что тут у нас? Ничего интересного. Банки с плодами, девайсы всякие для огорода. Я толкнул ещё одну дверь – маленькую и неприметную в полумраке. А за ней довольно просторно… А это что?

Обалдеть! Вирт-капсула! Допотопная, правда. Ржавая вся, фу. Ладно, на безшлюшье сойдёт и овца. Я ткнул в кнопку запуска, наугад поиграл с режимами. Хм, а начинка-то у ржавого корыта ничего… Я осторожно – не развалится? – забрался в «корыто». Крепкое. Вообще, мне всё сильнее казалось, что вся эта ржавчина и устаревший корпус, так сказать – для антуража. Дабы соответствовать общей обстановке.

Я устроился в капсуле, надел шлем, закрепил ремни с контактами на руках и ногах. Интересно, чем тут бабуля на досуге балуется? Свиданиями с мачо-дедулями? Я хохотнул и нажал кнопку запуска.

…Я оказался у реки. У той самой, что течёт в Заповеднике. Только была она… Чище, ярче, что ли. Прозрачнее. На дне каждая рыбка видна, каждый камешек и что-то ползущее с клешнями. И трава вокруг гуще и зеленее. Я стоял босиком, и ноги утопали во внезапно шикарной зелёной траве. Напрочь исчезла брезгливость от близких контактов с природой – и не удивительно, я же знаю, что сейчас это всё ненастоящее. Зато какое офигенно красивое! Именно такой интерфейс я и хотел предложить разработчикам вирт-игрушек. Эх, опередили гады!

Я завертел головой.

Всё-таки пейзаж отличался от реального. Домов Заповедника нигде не видно. Вокруг лишь чистое зелёное поле, кое-где деревья торчат и река с жёлтым песчаным берегом.

И вдруг я услышал странный звук. Как будто чем-то твёрдым стучат по земле. И снова, снова, снова. Цок-цок-цок. Я обернулся и присел. На меня мчалась огромная чёрная зверюга с длинными ногами, большой мордой и развевающейся гривой. И хвостом. Пышным. Сзади. А верхом на ней сидела девица с чёрными волосами, ничуть не уступающими гриве и хвосту зверюги.

– Эй-эй-эй! – завопил я, попятился и плюхнулся в воду.

Вскочил, отряхнулся, ноги выпачкались в песке, пакость!

А зверь с девицей уже стояли рядом.

– Эт-то что такое?! – зарычал я.

– Ты что, коней никогда не видел? – звонко засмеялась девица.

– Видел, – почему-то смутился я. – В вирт-игрушках. Но кони не такие. Тебе его неправильно нарисовали.

– Ага. Расскажи мне, – надменно фыркнула девица. – Прокатиться хочешь?

Она похлопала по седлу перед собой.

Это что, такая вирт-игра новая? Хм. А, я бы не против с этой цыпочкой! Она вполне себе ничего. Тёмные глаза, чёрные длиннющие волосы, и фигурка не подкачала. Совсем даже не подкачала. Хотя и одежда странная – просторная белая блуза из грубой ткани, заправлена в широкие штаны синего цвета. Обычно вирт-красотки по-другому одеты.

– Слезай лучше ты ко мне, – хмыкнул я.

Девица презрительно улыбнулась.

– Если боишься, я поехала.

И действительно стала разворачивать коня.

И вдруг меня словно током ударило. Я уже видел эту девицу! Или, во всяком случае, очень на неё похожую. Месяца три назад развлекались мы с пацанами с троицей вирт-красоток в подземелье. С одной уже хорошенько развлеклись, ещё две болтались на стене и ожидали своей участи. И вдруг – вылетела запертая на засов дверь, и ворвалась она! Одета была иначе – в узких чёрных брюках и жилетке, и волосы в высокий хвост убраны. Но – она, один в один. И как принялась хлестать кнутом. Не по девкам – по нам с пацанами! А кнут длинный, ещё и током бьётся. В общем, сначала пытались отбиваться, потом решили, что себе дороже выскочить из вирта по-быстрому.

То ли программа взбесилась, то ли вирус какой… То ли наоборот – новшество, вроде хренокрылов, чешуйчатых тварючек с крыльями. Но те никогда на тебя не бросались. У них другая фишка – они внушали тебе всё то же, что чувствовала твоя же вирт-девица. Мол, так удовольствие глубже. Кому-то было по приколу, а мне не нравилось. Обхаживаешь ты её кнутом, а самому страшно до испачканных штанов. В чём прикол? Тем более что вполне реальные же тварючки были – они в своё время третьеполосникам и посносили башни. Так, что теперь от людишек с третьей полосы и остались лишь продажные тела в вирте. Не, я хренокрылов отключал всегда. Как, впрочем, и других вирт-помощников. Ну, там, «могу ударить за тебя, если ты устал», «могу внушить тебе, что здесь крови больше». Нет уж, сам разберусь!

Но эта зараза с кнутом не отключалась!

В общем, накатали жалобу производителям, залечили ожоги от кнута и вскоре забыли об инциденте. Тем более что производитель подарил нам по пять бесплатных часов с парой вип-красоток, из числа самых элитных – в качестве компенсации. Говорят, они тако-е-е-е вытворяют, и к боли почти не чувствительны, делай, что хочешь… А меня папашка – сюда!

Я покосился на покачивающуюся на коне девицу.

Пугает, значит. И в руках – кнут. Не тот ли самый? А ведь, откровенно говоря, забыть о неприятности я-то забыл, но всё же временами мечтал именно об этой цыпочке. Даже хотел предложить разработчикам добавить девочкам строптивости. Разумеется, не такую звериную дикость, чтобы ожоги оставались, но… Какой интерес в полной безропотности? Ты её сечёшь, а она и слова не скажет, поскуливает только. И ждёт, когда ты наиграешься и заплатишь. Скучно. А к другим развлечениям пока ещё возрастной ценз не пускает. Но и там, судя по тому, что я слышал, разнообразие не большое.

Вот если бы как-то по-другому… поинтересней…

– Я не из пугливых, вообще-то, – прокричал я вслед девице. – А с кнутом дашь поиграть?

Она засмеялась.

А в следующий миг мы уже неслись на коне вдоль реки. Ветер трепал чёрные волосы всадницы и лошадиную гриву, и они били меня по лицу, от неистовой скачки перехватывало дыхание. Мы пронеслись по узкому устью реки на другой берег, меня окатило брызгами. Сердце моё колотилось, как никогда в жизни. Казалось, я сейчас взлечу. Хотелось вопить от восторга. Я и завопил!

– Йееее-хууууу!

Конь проскакал ещё немного и остановился посреди поляны с ярко-жёлтыми цветами. Я огляделся, переводя дух. Значит, прямо здесь и займёмся? Красиво…

– Конец сеанса! – звонко сообщила девица, и я очутился на земле.

– Подожди, а как же… Постой!

Но лошадиный хвост уже маячил метрах в пяти от меня. Я пытался его догнать, но расстояние ничуть не уменьшалось. Я остановился.

– Как тебя хоть зовут?

Чушь какая-то. Я никогда не интересовался у вирт-девок их именами. Кроме самой первой. Юной и трясущейся, с веснушками и светлыми ресницами. Я её пожалел. Сам не знаю, с какого перепуга. Отказался от всяких там причандалов, вроде кнутов и колючек, и вообще старался быть как можно деликатнее. А она потом вызверилась на меня – мол, я жлоб и тряпка, из-за недостатка фантазии гонорар за наш сеанс ей полагался совсем крошечный.

В общем, я ей от себя гонорара отсыпал и сказал, чтобы молчала. Типа, первый раз у меня, и всё такое… А второй раз попалась она нам с пацанами, и уж тогда оттянулись, ух! Ну, насколько программа позволила, конечно. Ревела, дура. Не угодишь, блин. А её имени я всё равно не запомнил.

– Я – Неонила, – отозвалась моя всадница. – Можно просто Нила. Почти как река в Африке.

– Где река? – опешил я.

Но она внезапно оказалась совсем далеко, а я услышал писк датчиков.

И через секунду уже сидел в капсуле тёмного подвала, отключая контакты и ошалело тряся головой.

И что это было?

2. Чувства на обочине

Я очумело выбрел во двор, потопал на огород. Где-то за спиной хлопнула калитка – бабка вернулась. Я спешно забился под куст. Что-то было не так. Видеть бабку не хотелось – но не из раздражения, как обычно. Просто хотелось посидеть в тишине, чтобы никто не трогал.

Перед глазами всё ещё мелькали деревья, брызги воды и лошадиная грива. И дыхание перехватывало от дикой скачки.

Что за фигня?

Так хорошо мне ни в одном вирте не было. Ни с одной тамошней девахой.

И вдруг я подпрыгнул, колючая ветка куста подло впилась в шею.

Я же не заплатил! И не мог заплатить – у меня все счета сейчас блокированы папашей. А девица, стало быть, не получила денег за сеанс. Хотя, если так подумать, за что платить-то? Ничего же не было. Прокатились – и она ускакала.

А может, с бабкиного счёта чего-то списалось? Должен же у неё быть какой-то счёт, если есть вирт. Я покосился на дом, в мутном окне мелькнула седая голова. М-да, попадёт мне.

Бабка выползла на огород.

На карачках я пролез под кустом, нырнул под соседний, тоже колючий, зараза. Потом рухнул в заросли крапивы и, кусая губы, чтобы не завыть, бросился к ближайшим яблоням, и дальше, пока не оказался в густой листве этой… как её… сливы! Сам не знаю, как вскарабкался почти на вершину. Я уселся на ветку. Ладони с коленями саднили, ободранные об ствол, плечи горели от крапивы…

Бабка рассказывала, что когда-то давно, когда ещё не было виртов, детишки вот так развлекались – лазили по деревьям, жрали дрянь, которая на них растёт. Я присмотрелся к висящей у носа сливе. Мелкая, фиолетовая, пыльная… Перед глазами снова замелькали кадры из сумасшедшего бабкиного вирта. И вдруг в нос ударил дурманящий сладкий запах. Это что… – я принюхался – слива пахнет? Вот эта скукоженная типа ягода?

Нет уж, не буду я тебя жрать, и не надейся.

Я прислушался. Вгляделся сквозь листву. Бабкиных шаркающих шагов слышно не было. Равно как и не видно самой бабки.

Я осторожно слез с дерева. Надо бы царапины обработать – дома вокруг меня уже бы кружили мед-боты. И пожрать не мешало. Но в дом идти не хотелось. Да и царапины, вроде как совсем царапины. И я побрёл к речке.

А у реки топталась бабка! С полной корзиной всякого тряпья – она его стирала в речке.

– Ох, а вот и ты, внучок, – продребежжала она. – Как хорошо. Помоги бабушке!

– Я не полезу в эту дрянь, – сцепив зубы, проговорил я и попятился.

Сбежать бы, но… Если помогу, бабка может отцу про вирт не расскажет.

– Я сама полезу, внучок, ох, – она красноречиво шлёпнула ногой по зелёной воде. – А ты с бережка будешь подавать мне бельё и выкручивать постиранное.

Я шагнул к мутной реке, радуясь, что всё-таки не пожрал – есть надежда, что не стошнит. Бабка ещё что-то скрежетала, а я вдруг перестал её слышать. Машинально подавал тряпьё, забирал постиранное, а перед глазами стоял чёрный конь… – вороной – откуда-то пришло слово, – черноволосая девица, журчащая чистая вода, зелень… Смех. Стук копыт.

– Завлекала она меня, – пробормотал себе под нос, складывая в корзину мокрое подобие рубахи.

– Что, внучок? – подняла голову бабка.

– Ничего. Следующее давай, говорю.

– Сейчас, внучок. Последнее уже…

Я и не заметил, как бельё закончилось. Надо обязательно вернуться в вирт!

В вирт я попал поздно ночью. Бабка, как назло, долго не укладывалась, а я, между прочим, даже капусты её пожевал тушёной – она мне показалась самой безобидной со всего огорода.

И воды притащил. И помидоры полил вечером.

А она всё шаркала и шаркала по дому, потом ворочалась на своих пружинах и читала древнюю – бумажную, всю потрёпанную – как она сама, книгу.

Наконец, бабка захрапела, и я соскользнул с печи, будь она неладна.

Проскользнул в подвал, больше всего боясь, что заветная комната окажется заперта на семь замков. Или, что ещё хуже, вместо черноволосой красотки в просторной блузке меня встретит голограмма папаши с нотациями.

Ни того, ни другого не случилось.

Правда, и реки не было, и ярко-жёлтого луга тоже… Я стоял в темноте, посреди чистого поля. Под ногами стелилась трава. Над головой висела нереально огромная луна, поблёскивали звёзды. Я был один и…

Она стояла рядом. Только что – никого, и вдруг – стоит, коня на поводу держит. И глядит куда-то вдаль, меня не замечая.

– Эй, – хрипло окрикнул я. – А почему ночь?

– А что же сейчас, по-твоему? – засмеялась она, будто над дебилом.

Ладно, дурацкий вопрос, чего уж там.

– Понятно, натурализм, – буркнул я вслух и тут же приободрился. – Что ж, ночью даже лучше, она для того и…

– Идём, – бросила девица и зашагала с конём по полю.

– Э… Стой! – я кинулся следом. – Куда мы? Куда-то, где поуютнее? Так мне и здесь нравится. Да стой ты!

Обычно в виртах девицы выполняли все команды, даже если чего-то и не хотели особо. Программа так работала. Сказал: «Стой, не шевелись», – она и стоит, как прикованная, пока ей следующую команду не озвучишь. А наручники всякие – это так, для антуража. Я же, заказчик услуг, напротив, мог вмиг по своему желанию перенестись из точки «А» в точку «Б».

Здесь же – бежишь, бежишь за этой ненормальной, а ей хоть бы что…

– Да чего мы пешком-то прёмся? – не выдержал я. – А как же, там, скачка, скорость, ух?!

– Мы пришли.

Поле внезапно закончилось. Мы оказались у полуразвалившегося панельного дома в три этажа. Настолько ветхого и унылого, что бабкин домишко показался хоромами. Из-под порога высунулось нечто серое с усами и хвостом.

– Э… Что-то мне это совсем не нравится, – я отшагнул от лачуги. – Давай лучше в поле. Ну, хоть просто на коне покатаемся!

– Заходи.

И я зашёл, хотя и мутило меня от каждого шага. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь, но ноги покорно шли и шли за девицей, по разбитым ступеням, пока не пришли на третий этаж к дверному проёму, занавешенному грязной тряпкой. Видимо так вирт-девки себя чувствовали, когда мы их всякое вытворять заставляли, да ещё и ржали. Но они же – добровольно. Им потом программа гонорар насчитывает. Не хотели бы – нашли бы себе другой заработок.

В квартире воняло, как в давно немытом туалете. Мелкие серые зверьки шныряли под ногами, ещё и попискивали нагло. А в углу тёмной комнаты что-то копошилось.

– Слушай, хватит с меня, а, – я с тоской покосился на дверь. – Я такого не заказывал, и вообще…

– Подойди.

И я подошёл.

В углу, скукожившись, полулежала на ветхих одеялах девчушка с веснушками и светлыми ресницами. И – абсолютно ясным, хоть и измученным взглядом. Я едва узнал её без вирт-прикида. Над ней суетилась высохшая женщина, непонятного возраста, видимо, мать. И – совсем мелкая девчонка.

За спиной мужской голос твердил, что «не так уж ей и плохо, справится. А не справится, я её сам сейчас высеку…».

– Она не может сегодня работать, – ровно сказала Неонила. – А её сестра слишком мала для такой работы. Хотя, есть, конечно, программы для особо важных клиентов… Но, к счастью, туда принимают далеко не всех дочерей…

– Но почему они не найдут другую работу?! – не выдержал я. – Почему отец не работает? Они же сами такое выбрали!!! Я что ли виноват…

И мы оказались на улице.

Я вздохнул полной грудью, отдыхая от вони. И только сейчас увидел, что таких полуразрушенных домов – с тёмными окнами без стёкол – тянется целый ряд.

– Что это за место такое? – заорал я.

– Третья полоса.

– Неправда! Там люди нормально живут.

– А почему они отправляют дочерей в вирт?

– Потому что мозги им отшибло. Больше ни на что не способны. Это все знают.

Неонила покачала головой. Ветер слабо развевал её волосы. И куда-то исчез конь.

– Всё было по-другому, – сказала она.

И мы тихо пошли по грязной улице.

– Что – всё? Давай хоть в поле вернёмся, тут воняет.

– Раньше на третьей полосе люди жили нормально. Да и третьи полосы были на всех материках, как вторые и первые, а не изолированы, как сейчас. Там не было богатых, но почти никто и не бедствовал.

– Пока не свалились хренокрылы!

– Пока одни не разучились чувствовать, а другие – не стали чувствовать слишком сильно. Последним нашлось место только здесь. На бывшей обочине. Не всем повезло с Заповедником.

– Вот эти – чувствуют? Да здесь папаша готов дочерей отдать на растерзание! Говорю же, крышу снесло.

– Ты прав. Настоящих чувств почти не осталось. Нигде. Сложно быть человеком, когда из всех чувств остаётся лишь голод и близость смерти.

– Съели бы папашу… – пробурчал я, а пальцы сжались в кулаки.

Если бы я знал, что девки – не добровольно… Что их посылают такие вот отцы… А может, дети уже нормальными рождаются? Просто свихнувшиеся родители им жить не дают? Почему тогда никто не вмешается?

Неонила остановилась, выразительно посмотрела в глаза.

– Я не сужу этих людей. И не оправдываю.

– А от меня ты чего хочешь? Чтобы я перестал ходить в вирт? Ну, допустим, перестану, что это изменит? Разве что, пацаны засмеют!

Неонила посмотрела куда-то мне за спину.

– Большинство из них уже не спасти. Большинство из вас…

Раздалось цоканье копыт.

– Это ведь была ты? Там, в вирт-подвале?

– Может я, может нет.

– Так ты пытаешься всех спасать? Разгоняя кнутом неугодных тебе?

Неонила подошла к коню, погладила гриву.

– Ты знаешь, какие у них защитные системы? – не унимался я. – Да они тебя враз поймают. Это они пока, от неожиданности… Знаешь, сколько жалоб уже поступило? Они тебя схватят и… уж не знаю, что тогда сотворят! – я и сам не знал, зачем ей всё это доказываю.

Ну, схватят, запихнут в программу для вип-клиентов с особыми запросами, мне-то что?

Неонила взлетела в седло.

– Кто ты вообще такая? Как обходишь защитные системы? Что ты за вирус?

– Я – Неонила, – проговорила она, чуть наклонившись.

Её глаза, бархатно-чёрные, как ночь вокруг, прожигали меня насквозь. И я увидел их, словно впервые.

И отшатнулся.

Я выбрался из вирт-корыта, шатаясь, выбрел во двор. От души наблевал под кустом. Нарычал на пса, поднявшего тявк не в тему. Затем вернулся, нащупал ведро с водой у входа и умылся.

За спиной зашаркало.

Я медленно обернулся.

И в темноте вгляделся в бабкины глаза.

Бархатно-чёрные, как ночь…

3. Река в Африке

– Моего имени уж никто и не помнит… – Неонила, моя старая дряхлая бабка, присела на крыльце.

Я ошалело чесал затылок. Бабку звали Нюшей. Так ее называли отец с матерью, так её звали и в Заповеднике. Правда, некоторые соседи выговаривали её имя странно: Ньюша. Кто-то и вовсе просто: Нью. «Новая», типа. А я смотрел и думал: где же она новая, когда полная рухлядь? Да и, откровенно говоря, сам я её никак не называл: бабка и бабка.

Но теперь имена выстроились перед глазами огненной цепью: Неонила… Нео-Нила-Ньюша… Новая. Нила. Река в Африке.

– Ты это… речка журчистая… Э… Нила, Неонила… – выдавил я из себя, страстно желая проснуться.

Точно! Я заснул, прямо там, в корыте, а может, дополз до печи и свалился с неё – вот и снится всякое.

– Тебя поймают, – закончил я мысль.

Бабка усмехнулась.

– А знаешь, – я неожиданно присел рядом на порожек, – Нюша как-то тупо звучит. Нила мне больше нравится. Это имя подходит тебе той, ну какой ты себя сделала. Там…

– Есть такая река в Африке. Нил. Это там, где раньше была обочина, а сейчас – третья полоса. А ещё раньше там была просто жизнь, – из её голоса вдруг исчезли все дребезжащие нотки. – Она во все века питала пустыню. Река Нил, то есть. Мне всегда нравилась эта форма моего имени… А я тут тебе принесла кое-что, – добавила она бодро. – Нашла, пока ты в подвале валялся.

И протянула мне пухлый помятый конверт.

Я зажёг над порогом тусклую лампочку. Раскрыл конверт. Фотографии. Старые. Ну, хоть цветные, на том спасибо. С фотографий на меня смотрела черноволосая девушка. В длинном сарафане. В просторной блузе и штанах. Она широко улыбалась и смотрела на фотографа хитро. Рядом стоял вороной конь.

– Ты ничего не придумала, – пробормотал я. – Это ты и есть, только в молодости.

– В очень-очень далёкой, – улыбнулась Нила.

Я внимательно посмотрел на неё.

– И ты так просто открываешь мне свои секреты? Ты ведь совсем меня не знаешь.

– Я узнала тебя. Когда мы скакали вместе на Красавце, – Нила кивнула на лошадь на фото. – Да и не все секреты я тебе пока открыла, – добавила она, медленно поднялась и побрела в дом.

На следующее утро после завтрака – я сжевал одно варёное яйцо – мы с бабкой, не сговариваясь, пошли в подвал.

– А как же мы… вдвоем? – я неуверенно топтался возле корыта.

– Полезай внучек, – хихикнула бабуля. – У меня запасной есть!

И гордо достала из кармана фартука прямоугольную чёрную коробочку с проводами.

– Портативный? – я едва не подпрыгнул. Модель, конечно, староватая, но всё же… – Ну ты даёшь, речка африканская…

…Мы вновь оказались в широком поле, только на этот раз трава была большей частью вытоптана, а вокруг нас, по широкому кругу, клубился жёлто-серый туман. От земли до неба. Он не причинял вреда людям, но закрывал их от всего мира.

Неонила стояла рядом. И конь её верный – тоже. Только сейчас выглядела она… старше. Примерно сорокалетней. Глаза более серьёзные и немного уставшие, морщинка между бровями, чёрные волосы убраны в высокий хвост. И одета привычнее. Прямые чёрные брюки из эластичной ткани и чёрная футболка.

Всё так же красива. Хоть и старше меня, на…

Блин, это же бабка моя! Я ошалело закрутил головой, отгоняя дурные мысли и осматриваясь. Вокруг были люди. Их было много. Ну… Примерно, как стариков в Заповеднике. Они общались между собой, что-то обсуждали, несколько тут же подскочило к Ниле, что-то оживлённо ей забубнили. Кто-то чистил коня, кто-то уходил в туман, кто-то выныривал из него.

Вот только далеко не все были на лошадях. У кого-то были огромные птицы, кто-то ездил на допотопных ящерах. А ещё… новое существо возникло передо мной и сверкнуло янтарным глазом – золотистая чешуя, крылья…

– Ай, хренокрыл! – заорал я и едва не заржал, как тот конь.

Происходящее всё больше казалось мне дурным сном, а моя бабка – просто свихнувшейся от жизни в захолустье старухой.

– Чего ты кричишь? – шикнула на меня Нила. – Были такие существа однажды на земле, – продолжила она. – Правда, они были поменьше. И назывались по-другому. Они научили людей чувствовать друг друга так, как никто до них не умел. Златокрылы были очень сильными эмпатами и делились с людьми частичкой своего дара. Совсем небольшой, но людям и этого было много. Но нашлись те, кто отнял у нас этих существ, уничтожил их под корень, оставив жалкую пародию в глупых виртах. А заодно – уничтожили право на чувства.

– На все? – хмыкнул я.

Слушал, честно говоря, уже вполуха. Больше следил, чтобы никакой хренокрыл сзади не подкрался. Да и слишком уж дико звучало всё эти бабкины бредни. В конце концов, что-то же мы чувствовали! Даже отец мой, как никак, а привязан к Ниле. Иначе, почему она до сих пор жива, несмотря на все придури?

– Не на все, – Нила прищурилась. – На главное. На сопереживание. А без него всё остальное меркнет, мельчает. Выжигается. Но они попали в свою же ловушку. Они выжгли в себе любой намёк на эмпатию, а вместо неё осталась лишь пустота. Которую невозможно заполнить! Можно лишь на время приглушить её сильными чувствами. Очень сильными. Пограничными.

– Болью… – неожиданно для себя брякнул я. – Страхом. – Меня подташнивало.

Нет, нет, бред это всё, бред!

– И желательно – чужими, – печально усмехнулась Нила. – Такие люди, с пустотой в душе, были всегда. И заполняли её теми же способами – отсюда древняя тяга ко всяким жестоким играм. Но их было мало. А после уничтожения златокрылов холодная пустота поселилась во многих, очень многих людях. Наверное, это их нам месть… Хотя, вряд ли. Златокрылы не умели мстить. Это наша месть самим себе.

А к Ниле, между тем, стекались всё новые и новые люди, словно, и правда – ручейки к реке.

– Но нет же! – голова моя лопалась. – Хренокрылы свалились с неба и заморочили людям голову. От них у многих крыша поехала, потому теперь только и способны, что торговать собой или близкими в вирт-реальности. Или – не в вирт… Они и не совсем люди уже. Их потом и сгрузили в эту твою… Африку. Дядя Филип даже книжку написал научную про них.

– О да, Филип написал много чего! Как и наделал, – и тихо добавила. – Как и мой сын…

– Хватит! Выпустите меня из вирта! Немедленно, слышишь?!

Последнее слова я орал, уже сидя в корыте.

Я выпутался из проводов, выскочил из подвала, из дома и бросился, куда глаза глядят. У реки спотыкнулся, упал, едва не свалился в воду. Отполз чуть в сторону, за заросли камышей. Отсюда, если что, бабку сразу увижу и удеру. Да и вообще – удеру. Нет, чего мне удирать-то? Просто вернусь домой. Сейчас же. Только отдохну немного.

Расскажу всё отцу и дяде Филипу, пусть решают, что с этой ненормальной делать.

А ведь дядя Филип всегда был против Заповедника. Из своих родичей «с заскоками» никого не пожалел. Все в Африке гниют. Или сгнили уже.

Дядя Филип… Неужели он врал всё это время? И отец врал? И хрено… златокрылы несли добро и эмпатию?

Я изо всех сил напряг мозг, вспоминая, о чём при мне говорили взрослые. И почему я их так плохо слушал? Думал, что всё это скучный бред. Что ещё успею вникнуть во всю эту мутотень с устройством мира. Потом. А пока гораздо интереснее посидеть в вирте…

…Вот, значит, дядя Филип дарит первый в моей жизни вирт на пятнадцатилетие. Пока ещё – с виртуальной подружкой. Отец ворчит: мол, стоило подождать до совершеннолетия. Филип смеётся: на шестнадцать лет он мне подарит настоящую вирт-девицу. И дарит. Ту самую, с веснушками и ясным взглядом. Отец не говорит ничего, но ставит ограничение на программу. Заходить в неё можно раз в две недели. Пацаны ржут. У них сеансы каждую неделю, а то и чаще. Дядя Филип обещает сводить в свой персональный салон, с живыми девками! Отец заявляет: не раньше, чем исполнится восемнадцать. И подключает следилку, чтобы знать, куда я хожу. Дядя Филип предлагает её отключить втихаря на пару часиков, но… Меня отправляют сюда.

И что ты сделал, отец? Лучше сделал? Уж лучше бы я с девками сейчас, чем в этом дурдоме… А может, отец уже подозревал бабку, потому и прислал меня к ней, чтобы проследил? Почему тогда прямо не сказал? Я бы мог и не заметить ничего…

Сколько же вопросов!

Зачем я здесь, отец?

4. Хозяйка «Утренней звезды»

До границы Заповедника с нормальным миром я добрёл уже после обеда. Лезть пришлось по зарослям колючего бурьяна, через кочки и овраги бесконечные. Дряхлый старик и захочет – не проберётся через всё это.

И это… Я ещё на уличный туалет жаловался. А теперь, мои поздравления: вся улица – туалет! Фу, стыд-то какой.

Границу охраняли страж-боты, пыльно-белые цилиндры с глазами-лупами и руко-дулами. Я залёг за раскидистой колючкой с сиреневыми цветами. Вот сейчас парочка «цилиндров» расползлась в разные стороны, ещё чуть-чуть и можно будет проскользнуть между…

Цилиндр развернулся и уставился на колючий куст. А потом заскользил прямиком ко мне. И что, корчиться на земле перед железякой? Я гордо встал. Ну, насколько мог – гордо. Вообще-то хотелось дать дёру.

Бот, тем временем, подполз ближе, сверкнул красными глазами и протянул манипулятор к моей кисти. Код личности считать хочет. Я покосился по сторонам. Меня окружали красноглазые боты. Я протянул руку. Подумаешь, вернут к бабке. Может, хоть запрос отцу дадут отправить?

Страж-бот деловито исследовал моё запястье, пискнул и отполз в сторону.

Глаза загорелись зелёным.

– Проход разрешён, – прогудела железяка.

Это что же? Я в любую минуту мог отсюда уйти?!

И следующая мысль: как быстро отец об этом узнает?

Я неуверенно топтался перед страж-ботами. Боты удивленно попискивали. Я поплёлся прочь – от них, от Заповедника, от свихнувшихся бабок.

Заработал встроенный в чип маршрутизатор и сообщил, что я – в полутора километрах от границы со второй полосой, почти в двух километрах от соответствующей моему статусу гостиницы «Алмаз» и в километре и шестистах метрах от низкосортного пансионата «Утренняя звезда».

Я велел строить маршрут к «Звезде».

Противный голос в ушах запищал что-то о статусе и рекомендациях. Я послал его к чёрту.

Я хотел подумать.

Данные из высокостатусной гостиницы немедленно отправятся к отцу, в мелком пансионате можно рассчитаться монетами, от которых давеча бабка отказалась, благо они в кармане джинсов так и валяются.

Монет на «Утреннюю звезду» хватило.

Встретила меня высокая грудастая дама с выкрашенными в блонд волосами, немолодая, но эффектная. Представилась Варисой, хозяйкой. Она окинула взглядом запылившуюся одежду и оцарапанное лицо, но ничего не сказала. Взяла монеты, показала комнату.

А что? Вполне себе жильё. Номер маленький, но уютный и чистый. Душ есть и кондёр. И кровать. После бабкиной халупы – вообще хоромы! Я вышел на балкон. За ним рос кедр, совал в лицо пушисто-колючие ветки, ронял иголки на пластмассовый столик и стул.

Отличное место, чтобы подумать.

Я уселся на стул и уставился на кедр.

Перед глазами снова замелькали луг и конь, и брызги воды в лицо. Проклятая картинка, заела! Но, что если, заела – потому как настоящая? Я мотнул головой. Вот поймают бабку и… И что тогда?

Я представил, как красавицу-Неонилу секут кнутом. Делают что-то похуже. Стало дурно. Я что – чувствующий?

Да нет, ерунда. Это от голода тошнит. Я же не жрал целый день. Хозяйка говорила, можно заказать обед на кухне. Но сначала – душ.

Через полчаса я ел суп из био-грибов, салат из заменителя овощей и большой кусок синто-мяса. Над барной стойкой размеренно гудело ТиВи. У соседнего столика суетилась девочка-официантка – редкий случай, когда официант не бот. Наверное, такое только на окраине второй полосы и возможно. Хозяйка Вариса сидела за стойкой и щелкала клавишами по электронному меню, внося то ли правки, то ли пометки.

На экране ТиВи мелькнуло круглое лицо дяди Филипа. Как всегда самодовольное и хитрое. Дядя что-то бубнил о проблемах третьей полосы, но почему-то сейчас его слова звучали как-то… фальшиво, что ли.

– …все Заповедники с сентября месяца. Решение принято окончательно…

Что он сказал?

Я вскочил, едва не опрокинув стул.

– Что он сказал? – я бросился к Варисе. – Вы слышали? Что он только что сказал? Филип Огаров…

Вариса подняла на меня светло-голубые глаза.

– Ты с Луны свалился, мальчик? Он уже не первый раз об этом говорит. Заповедники закроют в сентябре.

– А-а… А старики, куда их? Что с ними будет?

Вариса пожала плечами и опустила взгляд.

– А жили бы нормально, и ничего бы не было, – пискнула у меня за спиной девушка-официантка.

Вариса на неё шикнула. Сверкнула молния в голубых глазах.

И что-то окончательно перевернулось у меня в душе.

– Я должен вернуться, – пробормотал я, ни к кому не обращаясь. – Немедленно.

– Еды с собой возьми, – сказала мне Вариса.

Кроме еды с водой хозяйка «Утренней звезды» выдала мне ещё и потрёпанный шерстяной плед, термос с кофе и спрей от инсектов. Она ни о чём не спросила, а я ничего не объяснил, но каким-то тридесятым чувством она всё понимала.

Я с грустью окинул взглядом уютный номер с кедровыми ветвями на балконе. Как же хотелось завалиться на мягкую постель и продрыхнуть до утра. Как же ныли топавшие целый день ноги. Как же слипались глаза. Но – вдруг отец уже в курсе, что я здесь, и меня ищут? И к утру как раз найдут…

Я ещё раз поблагодарил Варису и рванул к границе.

Боты меня пропустят. Пусть попробуют не пропустить! И плевать, узнает ли отец.

5. Пустота и боги

– Рассказывай! Всё, что мне ещё нужно знать, рассказывай сейчас же! – я орал на Неонилу, на старую седую Неонилу с поразительно молодыми чёрными глазами.

А она растерянно моргала со скрипучей кровати.

Страж-боты меня пропустили, хотя и пищали недоумённо в этот раз дольше. До границы добрёл лишь на Варисином кофе, потом на нём же убрёл как можно дальше от ботов. Я брёл и брёл, пока не выбросил опустевший термос и завалился спать на шерстяном пледе. В жизни не встречал постели мягче!

Через пару часов проснулся от того, что дико чесалось всё тело, и проклял себя за то, что забыл про спрей. Ничего, у бабки он мне ещё пригодится. Конец вам, инсекты.

В Заповедник выполз с другой стороны посёлка, ругаясь, на заплетающихся ногах дошёл до бабкиного дома и ввалился в него, когда она ещё спала.

И вот сейчас она сидела и смотрела на меня.

– Я думала, ты ушёл, – тихо сказала Нила.

Такая старая. Такая беззащитная.

– Я… Я так не могу. Давай – в вирт. Только ты и я. Где-нибудь, где можно поговорить.

– Боишься орать на старуху, – усмехнулась Нила. – Подожди, я хоть умоюсь.

Мы шли в мерцающей темноте – по лунной дорожке, уводящей в глубокое небо, и над нами сияла утренняя звезда. Земля исчезла, не было ничего, кроме тьмы и серебристого света.

Нила снова явилась мне сорокалетней, сейчас на ней было длинное платье глубокого синего цвета. И теперь мне почему-то очень хотелось назвать её матерью…

– Я была одной из них, – печально сказала Нила. – Одной из тех, кто уничтожил этот мир. Филип был убедителен, мой сын поверил ему, а я поверила сыну. Заставила себя поверить, что Дар златокрылов – слишком тяжёлое бремя для нас, всех нас. Поверила, что без них будет лучше.

– Но ты-то совсем не такая! – вскинулся я.

Нила покачала головой.

– Он говорил, что всё будет иначе. Я знала, что ему нельзя верить, никогда нельзя было, но… Мне казалось, что у меня нет выбора. Он говорил, что будут разные зоны – для тех, кто чувствует, и тех, кто нет. Что мы будем постепенно искать пути соприкосновения. Будем учиться жить вместе и помогать друг другу, дополняя. В конце концов, способность сохранять полное равнодушие ко всему тоже бывает полезно, верно?

Она горько улыбнулась и немного помолчала.

– Я создала программу – очень давно, ещё в молодости, – продолжила после. – Проклятый прототип сегодняшнего вирта. Мне хотелось красоты, я и не думала… Не думала, что однажды придётся тестировать и современную пакость. Будь она неладна.

– Вот почему ты так легко взламываешь коды… – прошептал я. – Ты их создавала!

– Я думала, всё будет иначе, – повторила Нила. – Но Филип зверел с каждым днём. Всякий, кто был способен хоть на малейшее сопереживание к ближнему, вызывал у него холодную ярость. Он запретил пускать их на нормальные должности и позаботился, чтобы в «рабочих» областях их заменили боты. Он запретил даже появляться на первой и второй полосе! «Полосах чистых людей», так он сказал. Чистых от гнилого атавизма. И однажды им осталось только обслуживать тех, кто желал «прикоснуться к древнему удовольствию, не теряя божественной пустоты». Так красиво он назвал садистские развлечения. Сначала он легализовал салоны и открывал их пачками. Но вирт-игры давали больше возможностей при меньших затратах. И это нашло спрос с обеих сторон, уж не знаю, к несчастью или…

– Но… Тогда, может, просто отключить эти вирты? И пусть люди учатся любить друг друга… ну… просто так. Не может же быть, чтобы пустоту невозможно было заполнить иначе!

Нила хмыкнула.

– Вот ты, например, можешь получать удовольствие просто от секса?

Трясущаяся девчушка с веснушками и светлыми ресницами. Истерика в конце…

– Я попробовал. Однажды…

– Я ушла. Когда поняла, к чему всё идёт, я просто ушла в этот Заповедник. Кое-кого из близких они не стали сгонять в салоны и на третью полосу, позволили жить более или менее прилично, в качестве экспонатов. Как в зоопарках раньше держали обезьян. Уж не знаю, как мой сын осмелился возразить Филипу…

– Мой отец… – растерянно бормотал я. – Мой отец… Я всегда считал его богом этого мира, а им оказалась ты… Богиня…

– Перестань, – тихо рассмеялась она.

А потом рассказала, что нужно сделать.

6. Распаковка кода

Я скользил на хамелеоне по хитросплетениям вирта. Хамелеон – это такая штука, уже давно созданная для подобного случая.

Она может быть гигантской змеёй, может быть бронтозавром, а может – и крупным златокрылом. Зависит от целей. Надо ли тебе скользить по туннелям, таранить дверь или взлететь в воздух.

Я до конца не верил, что делаю это, не верил, что это правда. Казалось, вот-вот я проснусь у себя дома, кто-нибудь – отец или Филип – вырвет меня из сумасшедшего вирта. Не вырвет. Меня отключили из общего доступа. Я присутствую в вирте, но как бы в режиме «невидимости». Но это не значит, что Филип уже не послал за мной погоню. А отец… Отец…

…Филип обещал, что вирты будут лишь временной мерой – терапией для тех, кто иначе не справится с пустотой, и возможностью подработать для тех, кто оказался на обочине. Я сама создавала, и сама тестировала вирт. Тем более что предыдущая виртуальная Система, заботившаяся о всеобщем порядке и уюте, вырубилась, когда Филип, по сути, пришёл к власти. И он утверждал, что людям необходимо что-то на замену…

Но Филип тайно от нас создал код, замешанный на собственной крови. Вживил себе в кровь наноботов с вирусом, а потом якобы случайно поранился во время визита к источнику. Мы не сразу поняли с сыном, что вирт очень изменился…

Эх. Отец знал, чем закончатся мои каникулы. Да что там – он знал все эти годы, с мгновения моего зачатия и даже ещё раньше – знал, где и как закончится моя жизнь. И ни разу даже не обмолвился. Я не верил. Не хотел верить. Но с каждым шагом сомнений становилось всё меньше, складывались воедино кусочки паззлов – я никогда не стремился причинять боль кому-либо, отец никогда не стремился запускать меня в вирт, – и с каждым шагом словно просыпалось что-то глубоко в душе и понукало сделать ещё один шаг…

…с той минуты каждый, кто хоть раз побывал в вирте, опустошался ещё сильнее. И ещё сильнее стремился обратно в вирт. И жаждал ещё более жестоких игр. Вирт стал как наркотик. Жертвы там очень быстро выгорали, а «игроки» становились всё ненасытнее…

Я видел следы Филипа повсюду. Они были всегда – чёрные кляксы, скользившие за игроками, одобрительно похохатывая и предлагая помощь, когда кто-то не решался на ужесточение игры. Конечно, раньше они виделись не в виде клякс – в виде разных существ, в том числе, в виде пресловутых «хренокрылов». У меня от этих «помощничков» всегда мурашки по коже бежали, но теперь… теперь я вообще смотрел на них другими глазами.

Не имеющий врагов, вирус Филипа быстро разросся, самообучился и стал хозяином вирта. Отравой, кормящей пустоту в людских душах. Когда отец обнаружил обман, было уже поздно. Неонила в то время уже жила в Заповеднике, а Филип оброс таким количеством сторонников и приобрёл настолько прочную славу «спасителя человечества», что любого, кто выступал против него, немедленно записывали в предатели. В том числе – и председателя мирового правительства. Отец мой тогда еле удержался у власти, притворился, что согласен с Филипом во всём. Узаконил даже вирус Филипа. И поехал в Заповедник…

…пятеро из нас – самых молодых – тогда ушло в большой мир. Якобы, мой сын их сагитировал, и они раскаялись. Для отвода глаз. На вторую полосу, конечно, не под купол. Их долго проверяли, исследовали, следили… В итоге, сочли благонадёжными. Только одна девочка сломалась и оказалась в салоне…

…Вариса. Вариса не сломалась и держит маленький пансионат на границе второй полосы. Она знала правду, знала, кто я, едва я появился на её пороге, хотя и никогда раньше меня не видела. И, возможно, не верила, что увидит. Она рискнула всем, ушла из безопасного Заповедника в мир, где её могло ждать что угодно. И ждало. Почти двадцать лет ей пришлось жить под прикрытием, притворяться, что она согласна с законами этого мира, улыбаться, когда хотелось выть. Чтобы только не выдать себя. Чтобы только дождаться…

…с вирусом Филипа невозможно бороться обычными методами. Его можно только смыть. Полностью вытеснить новым кодом. И мы создали такой код. Создали программу, способную побороть вирус Филипа, запаковали её наглухо и спрятали до времени, там, где Филип не смог бы найти. Поместили её в самое дорогое, что у нас было…

…В меня! В мою кровь. Саму Неонилу и моего отца и вообще всех, кто мог бы иметь хоть какой-то доступ к источнику, регулярно проверяли. Меня, впрочем, тоже, но архив, помещённый в кровь младенца, был настолько мал и зашифрован так хитро, что не отличался от обычных «хранителей здоровья», «наблюдателей роста», и тому подобной нанохрени. Архив рос вместе со мной. И по-прежнему шифровался. Но с гормональным скачком всё сильнее разбухал, и всё запакованное в нём грозило прорваться наружу. На глаза Филипу. Мне почти семнадцать – и дальше медлить нельзя…

…Филипу в своё время хватило лишь крови, что натекла из раны. У него была масса времени, чтобы вирус размножился и принялся за дело. У нас столько времени нет…

…проклятье! Нет времени! Они настигли меня внезапно. Шестеро козлорогих и парнокопытных существ на мотоциклах. Я переключил своего бронтозавра в режим златокрыла, включил предельную скорость и взмыл воздух. Благо, интерфейс позволял. Но – как бы не так. Небо обернулось низким потолком. Едва успели со златокрылом сманеврировать, чтобы не врезаться. Хорошо, а если так? Златокрыл вытянулся, покрылся могучими шипами, длиннющий хвост ударил по молодцам на байках, те полетели в разные стороны. Ещё удар! Между нами с грохотом возник огромный ров. А по нему уже выстраивался мост. Дорогой мой златокрыл, ты же всё-таки дракон какой-никакой. Огонь! Мост загорелся. И за пламенным цветком на той стороне я увидел знакомое лицо. Один козломордый держал в тисках Неонилу. Ухмылялся козьей улыбкой. Я рванулся вперёд.

– Прочь! – звонко закричала она. – Уходи. Быстро! Я тоже что-то могу. Пошёл отсюда!

И я пошёл. Вернее – полетел. Возможно, я буду проклинать себя за это до конца жизни. А впрочем, сколько тут её осталось. Чего я вообще так переживаю о погоне? Всё равно же я должен…

… - Я должен умереть?

– Не совсем, не в привычном смысле. Умрёт только тело, а ты сам продолжишь существовать и бороться. Если всё получится…

– Если получится?! Ты даже не уверена???

– Я уверена лишь, что для твоего отца и для меня в этот день всё закончится. Для прочего мира – ещё есть шанс. Как и для тебя. Если сумеешь. Я верю, ты…

…Неонила таки что-то смогла. Преследователи на мотоциклах вырастили крылья – похоже, опускать потолки у них больше не получалось. Да и сбивать их стало легче. Хрясь хвостом – и полетел один вниз, правда, тут же взмыл снова, но хотя бы отстал. Они отставали всё сильнее и сильнее, и, наконец, я увидел дверь. И почувствовал за ней…

…ты почувствуешь его пульсацию. Он сам призовёт тебя. Твой код во многом схож с кодом Филипа – источник сразу примет тебя за своего. Первый доступ ты получишь без проблем. А дальше – запоминай пароль к источнику…

…Я стоял у источника. На табло мигали зелёным цифры и буквы. Трясущимися руками я ввёл пароль, названный Неонилой. Пароль, что долгие годы хранился у неё в памяти. В её старой седой голове.

Остался сущий пустяк. Единственный шаг.

«Перезапустить программу?»

Из глубокого колодца подо мною вырос острый шпиль, пульсирующий, слабо мерцающий серебром. Био-контакт, проснувшийся от долгого сна по заданной команде, очнувшийся и ждущий крови.

В узких коридорах за запертой мною дверью слышался шум моторов. Я стоял, не в силах пошевелиться.

Почему я? Почему не отец, не сама Неонила, отец, ты же всё знал, знал, чем закончатся мои каникулы, но не сказал ни слова, не обнял даже на прощание, ты хоть что-то чувствуешь, отец, ты сам-то способен на то, чего желаешь всему миру, ты хоть знаешь, каково это стоять на краю мира и понимать, что больше не увидишь никого из родных, что больше ничего и никого, никогда…

«Перезапустить программу?»

В дверь уже ломились. Источник гудел, и мигало зелёным табло. Два слова, два проклятых слова и знак вопроса. Я стоял.

Откуда я знаю, что всё это правда? Я ведь даже не поговорил с отцом, не дал объясниться Филипу, вдруг всё ложь, бред свихнувшихся стариков, и моя смерть будет лишь тупым суицидом наивного юнца – но что-то бурлящее в крови не даёт сомневаться, что-то древнее и тайное проснулось внезапно и подвигает к краю, кричит отчаянно, что я спал семнадцать лет и только сейчас проснулся, что за чертой не конец, а только начало, оно шумит и шумит в ушах, грохочет безумной песней, застилает всё перед глазами, нет ничего, нет никого, есть только песня огня и крови, есть неистовая скачка коня по полю, есть…

«Перезапустить…»

Дверь начала поддаваться, со скрежетом и блеяньем приоткрылась на ширину ладони, но я этого почти не слышал и не видел.

Я сделал шаг.

7. И отдал он сына своего…

Я скольжу по вирт-пространству долгие и долгие единицы времени, не чувствуя их, не замечая, что существует вообще какое-то время. Скольжу по логам и кэшам, программам и подпрограммам, байт за байтом смывая следы Филипа, мерзкие кляксы. Неужели Я-Прежний сомневался, что их надо смыть? Неужели желал диалога? С вирусами не ведут бесед.

Сомнений нет.

Сто тысяч раз меня пытаются отловить, блокировать, уничтожить. Но создавшие меня позаботились о мощнейшей программе воспроизводства. Хватает микро-частички меня. Единой капли хватает, чтобы вновь забурлила река, понеслась, сметая препоны.

Преград нет.

Я также постоянно встречаю следы Неонилы. Насколько же она прекрасна. Совершенна. Ни один человеческий образ – ни виртуальный, ни реальный – не передаст чистоту её энергии. Её силу. Сияние. Мощь. Я изучаю её следы один за другим и нахожу нечто большее. Крохотная царапина за пеленой света. Я впиваюсь в неё всем своим существом. Проталкиваю себя в неизвестность. Толчок за толчком, пульсация света, энергия моя и Нилы сливаются воедино. Прорыв. Я на воле. Я во всемирной Сети. Я больше не скован пределами вирта.

Пределов нет.

Мегатонны информации обрушиваются разом, на микросекунды лишая всех чувств. Выныриваю. Скольжу осторожно, фиксирую файлы, сортирую, читаю один за другим. Я разберусь. Я бесконечен. И – у меня появляется помощник. Старая Система всеобщего порядка и уюта, долгие годы помогавшая людям – она не исчезла, она затаилась и ждала того, кто поможет избавиться от психопата у власти. Она раньше людей поняла, к чему приведут безумные идеи Филипа.

И она дождалась. Меня.

Она делится со мной всё новой и новой информацией – о прошлом и будущем, о разных потоках времени, о людях, способных развернуть поток словом, сказанным или не сказанным…

Я изучаю их все.

Я изучаю новости мира. Филип не сдаётся. Многим открылась уж правда, но – он держит власть. Он – новый правитель. «Один, кто способен убить злобный вирус».

«Спаситель, надежда…» В это верят всё меньше, он в меньшинстве – но он у руля. Он поит источник собственной кровью каждый день, и я сражаюсь с его кодом каждый миг. Он стал похож на высохший скелет, но всё же не решается на главный шаг. На смерть. На начало. И не решится. Он трус. Я ищу отца и нахожу его на третьей полосе. Я ищу Варису и нахожу её в салоне О’Фила. Я, дрожа каждым байтом, ищу Неонилу. В мире живых её нет. Я изучаю каждый уголочек этого треклятого мира. Её. Там. Нет. В мире Сети остались только редкие следы. На мне живут её следы. Я – часть её. Но этого мало. Я смываю следы Филипа в вирте и во всемирной Сети в каждое мгновение каждой частички времени, но – этого мало. Читаю секретные файлы: трус ищет того, кто шагнёт за него.

Выбора нет.

В стотысячный раз изучаю историю мира последних лет – с минуты появления златокрылов-эмпатов до часа победы Филипа. До часа, в который мир шагнул в бездну. Я листаю за буквой букву, за знаком знак, я вижу то, чего не узрит ни один человеческий глаз. Я вижу щель за тьмой. Вижу развилку времени – и не одну. Я снова и снова исчисляю точки бифуркации в прошлом. Выстраиваю алгоритм действий. Просчитываю вариации. Я знаю, кто должен выжить, и да уцелеют другие. Я знаю, кто должен свернуть не туда, и да пойдёт всё не так. Я знаю, кому дать подсказку, и да поймут все прочие. Я понял, как остановить Филипа. Смыть его. Смыть тех, кто пойдёт за ним. Навсегда.

Ошибки нет.

Я знаю пароль.

Я вижу алгоритм.

Я иду.

Окончено – август 2019

Content

Юлиана Лебединская
Они были мелкие и золотокрылые

Они были мелкие и золотокрылые

Часть первая Будильник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Часть вторая Сны о снах

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья Между снами

Глава десятая

Часть четвёртая Пробуждение

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Как всё начиналось?

Красных яблонь сад

Дети Ганимеда

Как всё могло закончиться?

Не тронь мою реальность

Внук божий

1. Заповедник бабушек А на каникулы меня отправили

2. Чувства на обочине

3. Река в Африке

4. Хозяйка «Утренней звезды»

5. Пустота и боги

6. Распаковка кода

7. И отдал он сына своего…