Совок-6

Глава 1

В прокуратуру Октябрьского района я вполне успевал и поэтому не торопился. Всего-то и надо было отдать заместителю прокурора по следствию несколько дел для утверждения обвинительных заключений. Или не утверждения, если в материалах этих самых дел он найдет какие-то огрехи.

Сегодня я отлично выспался и, быть может, поэтому настроение у меня было по весеннему радостным. Благостному расположению духа способствовало еще и то, что сегодняшним утром мне, похоже наконец-то удалось избавиться от злобного и мстительного недруга Паши Пичкарёва. Думается мне, что на этот раз Данилин его не амнистирует. Да и начальник РОВД Дергачев тоже вряд ли простит Павлику свои вчерашние треволнения.

Когда я отъезжал от здания ТОРГа, то что-то царапнуло мой глаз. С минуту я пытался понять, что именно. Потом еще раз посмотрел в боковое зеркало и понял причину беспокойства своего седалищного нерва. Сзади, на расстоянии метров пятидесяти за мной двигалась "Волга" неброского серого цвета. Эту машину я уже видел вчера утром, когда Нагаев вез меня домой после дежурства. Я и обратил-то на неё внимание только потому, что заметил, как она неестественно для ГАЗ-24 стремительно ускорилась на мигающий зелёный. Теперь она терпеливо ехала сзади, не высовываясь из-за разделяющих нас грузовика и ЕРАЗа.

Обычным "Волгам" такая вчерашняя резвость не под силу. Раскочегариться до ста пятидесяти "двадцатьчетвёрка", конечно же, может. Но не настолько быстро. Так газануть могут только специально доработанные экземпляры. И я знал из своей прошлой жизни, где эти экземпляры дорабатывали. И для какого ведомства это делали, я тоже знал.

Еще тогда я удивлялся, что "конюшня", дорабатывающая оперативные "Волги" для КГБ, находилась практически в открытом доступе. Во всяком случае я, будучи обычным милицейски лейтенантом, пусть и с трудом, но имел возможность поглазеть на роторный движок под капотом гэбэшного авто, стоявшего на стапеле. Еще тогда меня удивляло, что спецмашины доводили до ума не за семью замками. И не в секретном цеху, а на территории заводского учебного центра. Даже помню, что это был экспериментальный цех за номером девяносто.

Как и полагается, в салоне моего эскорта сидели двое. И отвалились они тоже в соответствии с нормой. Квартала через три-четыре. Номер из четырёх цифр я записывать не стал. Теперь я его и так не забуду. Если он так и останется на бампере этой тачки, то я сильно удивлюсь. Надо будет аккуратно пробить этот номер через ГАИ. То, что эта цифро-буквенная комбинация там не числится, я был почти уверен. Н-да...

Настроение не то, чтобы упало, но озабоченности это вновь открывшееся обстоятельство мне прибавило. Теперь надо будет почаще озираться, да и на обувь прохожих посматривать тоже придется повнимательнее. Сменной верхней одежды и париков у "семёрочников" хватает, а вот обувь они никогда или почти никогда не меняют. Просто не хватает на то времени.

Теперь бы понять, кто заказчик у моих "ног". Маловероятно, что это московские генералы. Им проще меня спросить, а я им врать не буду. И они это понимают. Особенно после всего, что между нами было. Вероятнее всего, это инициатива местных "соседей". Теперь главное, чтобы они не просекли, что я расшифровал наружное наблюдение. Поменяют мне эти "ноги", а другие уже будут осторожнее и не подставятся. Да и заказчику ни к чему знать о моей квалификации и навыках контрнаблюдения. Это мне повезло, а так просечь грамотную наружку почти нереально. Еще бы знать, какой "хвост" мне приставили, длинный или короткий?

Не меняя скорости и манеры вождения, я продолжил свой маршрут к Октябрьской прокуратуре. Выискивать в потоке, кому меня передали, я также не стал, чтобы не утратить в глазах "семерочников" статус лоха обыкновенного.

Новый заместитель районного прокурора по следствию отсутствовал. Пользуясь профитом, я пошел к Злочевской. В кабинете она была не одна, вместе с ней чаевничала девица с двумя мелкими звездочками в петлицах. Наверное, такая же помощница прокурора, как и Нюрка.

— Здравствуй, душа моя! — застенчиво улыбнулся я пассии своего донора, — Как же я рад, Нюра, что ты по-прежнему божественно хороша! Приятно глазу!

— Корнеев, сволочь, я тебе тыщу раз уже говорила, что никакая я тебе не Нюра! — Баб своих ментовских можешь так называть, а меня не смей! — косо зыркнув на подружку, привычно возмутилась Злочевская.

— Я по тебе тоже очень скучал! — согласно кивнул я на товарищеский выпад Нюрки, — Всю последнюю неделю спал урывками, только о тебе и думал! — обволакивая комплиментами бывшую подругу, я тем временем разглядывал ее приятельницу.

По экстерьеру та уступала моей или не моей однокашнице. Но всё равно, чем-то она цепляла. То ли глубиной томных коровьих глаз, то ли грудью, размером не меньше четвертого. Скорее всего, все же глазами, а не сиськами. Во всяком случае, так мне хотелось бы думать.

Видя мою заинтересованность и направление взгляда, незнакомая прокурорская мамзель мило покраснела и принялась поправлять прическу.

— Чего заявился? — раздраженно прервала мое визуальное исследование Злочевская, — На тебя опять что ли дело возбудили? — похоже, что от мстительной Нюрки не укрылся мой чисто научный интерес к её коллеге.

Я отвёл взгляд от наполненной тугой плотью запазухи явно бесхозной барышни. И всем телом повернулся к хозяйке кабинета.

— Так сказал же уже, любимая, что ни есть, ни спать не могу! Только о тебе и думаю. Как бросила ты меня, так и жизни никакой не стало! — затянул я волынку, которая всегда нравится женщинам. Особенно, если рядом есть свидетели женского пола.

— Это кто кого еще.. — возмутилась было Анна Романовна, но вовремя осеклась, покосившись на единственную зрительницу нашей почти семейной перепалки. — И вообще, Корнеев, раньше надо было думать! Не вел бы ты себя, как последний дурак, может и не бросила бы! — торжествующе заявила Нюра, глядя при этом почему-то не на меня, а на свою товарку по надзору за законностью.

— Увы мне, душа моя! — покаянно склонил я голову и положил стопку уголовных дел на край ее стола, — Не оценил я судьбы подарка, упустил своё счастье, вот и мучаюсь теперь! Йэх... Всеми брошен, позабытый.. Ань, будь другом, передай пожалуйста вашему новому заму? — без перехода от лирической тональности, сдвинул я дела от края стола ближе к её чашке.

Какое-то время Злочевская, закусив губу, сверлила меня своими выразительными ведьмачьими глазами. Потом резко выпустила носом воздух и покачала головой.

— Вот ведь какой же ты скотина, Корнеев! — уже почти беззлобно вздохнула прокурорская помощница, — Я так и знала, что тебе что-то нужно! Сам передавай, я тебе не курьер!

— Хотите, я передам? — вдруг робко молвилось сбоку, — Я всё равно к Виктору Васильевичу справки на подпись понесу, заодно и ваши дела отдам! — сисястая девица в прокурорском мундире оказалась намного добрее Нюрки.

— Всё, Корнеев, вали отсюда! — безапелляционным тоном приказала мне Злочевская, придвигая принесённые мною дела ближе к себе, — Шоколадка с тебя! Большая!

— Ну вот как можно её разлюбить?! — не очень широко развёл я в стороны руки, обращаясь как бы за сочувствием к грудастой девице, проявившей ко мне сочувствие.

Я еще раз оглядел её стати и тяжело вздохнув, вышел из кабинета в коридор.

До райотдела я доехал за десять минут. Старался не смотреть в зеркало заднего вида. Вычислять транспорт комитетовской "семерки" смысла не было. Достаточно уже того, что знаю о её работе за собой.

Перед тем, как идти трудиться, решил зайти к Зуевой. Доложиться о прибытии, ну и разведать, что нового происходит в стенах РОВД. Если за мной пустили "ноги", то лучше быть в курсе всех новостей.

— Держи! — Лидия Андреевна протянула мне две скрепленных стопки бумаг. — Одно дело простое, обычный грабёж, хоть и без лица, а со вторым придется поработать. Как головой, так и ногами. Сто восьмая и похоже, что потерпевший не выживет.

Тяжких телесных я еще не расследовал, поэтому брать в свое производство сто восьмую мне не хотелось. Так я и проаргументировал начальнице попытку отказаться от проблемного материала.

— Даже и не пытайся! — выставила перед собой ладони Зуева, — Сам виноват! Если бы ты утром Пичкарёва под танк не бросил, ему бы и отписали, а теперь отдувайся!

Возразить мне было нечем. Сграбастав ненавистную макулатуру, я пошел к себе. Раздевшись, взялся за изучение принесенного. Грабеж и вправду, тревог не вызывал. А вот проникающее в область печени меня не порадовало. Закройщик из театральной мастерской областного драматического театра Ворожейкин Вячеслав Маркович, одна тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, был найден на своем рабочем месте с ранением в правом боку. Судя по рапорту дежурного следователя, потерпевший находится в хирургии областной клинической больницы. Из того же рапорта следовало, что допросить Ворожейкина не представилось возможным из-за его бессознательного состояния.

Дай бог ему здоровья, конечно, этому Ворожейкину, но, если бы подлый злодей не промахнулся, то об этой гнилой баранке голова болела бы у прокурорского следака. А не у меня. Н-да...

Дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась Тонечка. На этот раз она не источала злобы в мою сторону. Напротив, девушка очень приветливо улыбалась.

— Привет! Чего такой грустный? — с непривычным участием поинтересовалась она, — А Пичкарёву только что выговор объявили! — еще шире улыбнулась она, — И потом, через неделю, еще объявят! — добавила она с неубывающим оптимизмом.

Похоже, что угнетающая верхушка Октябрьского РОВД всерьез взялась за пережевывание Павлика. Выговор, потом строгий. А после неполного служебного выведут на аттестацию и будь здоров Иван Петров! Выгонят товарища старшего лейтенанта в народное хозяйство.

— Тебя Дергачев к себе вызывает! — Антонина согнала с лица улыбку, заменив ее сочувствием, — Ты быстрей иди, а то он и так сегодня злой с утра!

Сунув бумаги в сейф, я поднялся из-за стола. Тонечка с торжественным лицом придвинулась ближе.

— Сергей, а когда ты к моим родителям пойдёшь? — с возродившейся радостью на ангельском личике задала она мне странный вопрос.

— А зачем мне к ним идти? — притормозил я в недоумении, — Антонина, ты чего?!

— Ну как же, ты же жениться на мне хочешь! — сообщила мне, удивленно выкатив глаза, моя потенциальная невеста, — Сам же говорил, что ближе к лету! Ты же сказал, что, если я не буду против, то ближе к лету ты на мне женишься! Я не против, а до лета всего два месяца осталось. Надо же еще подготовиться! — последнюю фразу Тонечка произнесла с озабоченностью.

Мне вспомнилось, что вчера я действительно что-то плёл на эту тему. Неужели Антонина всё мною сказанное восприняла всерьёз?! Вот засада! И Дергачев еще ждёт...

— Антонина, брак, это дело такое.. — отстранился я на всякий случай от невесты, — Ты, Антонина, даже не представляешь, насколько это всё непросто!

— Да ладно! — успокаивая меня, махнула Тонечка рукой, — Даже мама не против! — обрадовала она меня, — Я уже знаю, какое платье у меня на первый день будет! Ты, Серёжа, не переживай, я согласна! — она ласково, на правах будущей супружницы поощрительно погладила меня по щеке.

— Приходи в субботу, мама стол приготовит, там все и обговорим! — заботливо поправила мне воротник на рубашке девушка, — Народу совсем немного будет, только самые близкие.

После всего услышанного, происки гэбэшников и даже предстоящий разговор с Дергачевым показались мне праздной суетой на фоне грядущей катастрофы. Жениться на Тонечке я не хотел. Я ни на ком не хотел жениться. Категорически!

— Душа моя, я так рад, что мама не против! — еще на полшага отодвинулся от своей будущей жены, — А ты ей сказала про моих детей?

— Детей? — улыбка уже во второй раз слетела с разрумянившихся щек Антонины, — Каких еще детей?! — подозрительно сдвинула она бровки.

— Ну как же! — изобразил я на лице умильную улыбку идиота, — Двое малюток. Мальчик и девочка. Они тебе понравятся!

Я оживился, почувствовав, что своим нечаянным экспромтом, нащупал твердь в зыбучих матримониальных песках. В которых по собственной дурости и стараниями инициативной Антонины я чуть было не погряз безвозвратно.

— Ты совсем, что ли! — взвизгнула Антонина и теперь уже она сама отступила от меня на шаг, — Какие еще мальчик и девочка? Откуда мальчик и девочка?

— Хорошие мальчик и девочка! Близнецы! Коля и Валя, — поняв, что я на правильном пути, сворачивать с него я уже не собирался, — Они у моей тетки в Саратове пока воспитываются! — с нарастающей достоверностью продолжал загружать я Антонину, — Когда говоришь приходить? В субботу?

Договаривая последние слова, по лицу невесты я уже видел, поход за ее рукой к родителям не состоится. Девушка топнула каблучком и развернувшись, выпорхнула в коридор. Похоже, что не видать мне в ближайшую субботу тещиного угощения. Закрыв кабинет на ключ, я устремился на райотдельскую Голгофу. Настроение снова поднялось на несколько пунктов.

— Заходите, Василий Захарович вас ждет! — секретарша главного босса РОВД мне по-прежнему благоволила.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Разрешите? — пройдя вовнутрь, застыл я у двери, изображая своё уважение.

— Проходи, лейтенант! Садись! — Дергачев указал мне на ближний к себе стул за приставным столом, — Рассказывай, как служба?

Что-то в происходящем было не так. Откуда у подполковника столько добродушия, если со слов Антонины он еще совсем недавно рвал и метал? Может быть, ввалив выговор Пичкареву, начальник разрядился и успокоился? Так это вряд ли! По себе знаю, такие вещи успокоения не дают. Чтобы вот так и до такой степени.

— Всё нормально, Василий Захарович! Работаю! — с осторожным оптимизмом ответил я.

— Ты, я слышал, не так давно к соседям ездил? — со значением глядя мне в глаза, спросил подполковник.

— Так точно, ездил! — вспомнил я свой визит в областное Управление КГБ.

— Спрашивать тебя не буду, зачем тебя туда вызывали, потому как не моё это дело, — Дергачев что-то задумчиво чертил на лежащем перед ним листке.

— Я чего тебя позвал-то, — подпол опять замолчал на минуту, — Тут такое дело.. У тебя с телефонной связью проблем не было? Нормально телефон в кабинете работает? — он опять пристально посмотрел на меня.

— Завтра техники придут телефонную линию на вашем этаже проверять. Оно бы и хорошо, но только заявку мы своим связистам не давали и в АТС тоже не обращались. Такие вот пироги, лейтенант, — хмыкнул Дергачев.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Могу ошибаться, но не исключено, что эти два события могут быть связаны. Ты сам-то как считаешь? — без особой радости поинтересовался моим мнением начальник райотдела.

— Вы, товарищ подполковник, имеете в виду мой вызов к комитетчикам и проверку телефонной связи? — не стал я изображать идиота, поскольку со мной говорили без дураков.

— Имею. Именно это я имею в виду, — согласно кивнул головой Дергачев. — Мой тебе совет, Корнеев! Никаких крамольных разговоров по телефону и в кабинете не веди! И вообще, в ближайшее время постарайся жить спокойно и без приключений. Ты меня понял, лейтенант?

То, что сейчас происходило в кабинете начальника РОВД я оценил. Потому что по факту лейтенантом я не был. По факту я был старше по званию сидящего напротив меня мужика. Мужика, как оказалось, совсем неплохого. Далеко не каждый начальник стал бы предупреждать починенного ему младшего офицера, что того взяли в разработку гэбэшники. Я, как никто другой, очень хорошо понимал, что поступок Дергачева стоит дорого.

— Понял вас, Василий Захарович! От глупостей воздержусь и постараюсь не подставляться! Спасибо вам!

К себе в кабинет я возвращался в глубокой задумчивости.

Глава 2

До обеда и после, не разгибая спины, я трудился над находящимися в моем производстве делами. Время от времени с тоской и печалью поглядывая на угол стола, где лежала "баранка" по сто восьмой. Не дай бог, если потерпевший Ворожейкин загнется, так и не открыв своего рта. В любом случае не следует откладывать в долгий ящик визит в драматический театр, где подрезали закройщика цеха декораций. Решив, что храм Мельпомены навещу завтра, сегодня я занялся делами, сроки по которым уже начинали дымиться.

В великой радости следственного отделения, его начальник из областного УВД к концу рабочего дня так и не вернулся. Личный состав, выждав контрольные пять минут, с чувством глубокого удовлетворения потянулся на выход. Не стал и я печалиться по поводу отсутствия Алексея Константиновича. Закрыв процессуальную макулатуру в железный ящик, я тоже поспешил к машине. Перед тем, как ехать домой, предстояло заскочить в универмаг, где когда-то директорствовала Соня. Меня там наверняка помнили и отказать в помощи не должны были.

Злоупотребляя наличием милицейской ксивы и отсутствием на дорогах камер слежения, я добрался до места за двадцать минут. Золотое время, о пробках здесь еще даже и не догадываются.

Пройдя через задний проход, я поднялся на административный этаж в кабинет товароведов.

— Здравствуйте, девушки! — обратился я сразу к четырём женщинам, сидевшим за своими столами и что-то увлеченно обсуждавшим, — Что такого у вас здесь произошло, что вы так помолодели и похорошели?

— О! Серёжа! — еще больше оживились "девушки" от сорока и далее в два плюса. — Привет! Ты как здесь? Соскучился или по работе? — затараторили они все сразу.

— Соскучился! Так соскучился, что последнюю неделю аж кушать не могу!

Разочаровывать дам постбальзаковского возраста не хотелось. По-хорошему, прежде чем обратиться к ним с просьбой, надо было бы с ними минут десять потрепаться и даже выпить чая. Но время было дорого и терять его я не стал.

— Девчонки! — я специально своим волюнтаристским решением перевёл тётенек в статус своих сверстниц. И не прогадал. — Девчонки, от вас помощь нужна, как от женщин умных и которые со вкусом!

Товароведческие дамы, все, как одна снова заулыбались и одарили меня благосклонными взглядами.

— Племянница из Воронежского нечерноземья неожиданно приехала. Надо ее к репетитору через два часа вести, а она одета так, что смотришь на неё и аж кровь из глаз! Поможете?

Женщины переглянулись. Должности у них были значимые, но не настолько, чтобы разбрасываться острым дефицитом направо и налево. Над ними высилась пирамида еще в несколько контролирующих и алчущих этажей.

— Мне не надо чего-то особенного или импортного! — поспешил я успокоить государственных негоцианток, — Что-нибудь отечественное и более-менее приличное.

— Что нужно, Серёжа? — спросила полноватая и молодящаяся Александра, по-моему Владимировна. — Какая одежда тебя интересует? Тебе ведь еще и обувь, наверное, нужна? Ну я имею в виду, девочке твоей. Какой у неё возраст? Размер?

После разговора с Шевцовой, я был готов к подобного рода вопросам. Очень относительно.

— Тринадцать лет, рост вот до сюда, — я показал ребром ладони на своей груди, — Сильно худая и да, обувь тоже нужна. Размера обуви не знаю!

Женщины переглянулись. А потом посмотрели на меня. Как столяр смотрит на плотника.

— Пошли со мной, Серёжа! — поднялась с вышитой подушечки Александра, кажется, Владимировна, — Посмотрим, что можно подобрать на твою племянницу. Девочки, если что, я на складе!

Попрощавшись с оставшимися в кабинете перезрелыми девочками и выйдя за Александрой в коридор, я пристроился ей в кильватер. Туго обтянутый синим халатом.

— Как ты, Серёжа? — сбавив шаг, поровнялась со мной женщина, — Ты ведь, я помню, переживал тогда сильно, — она участливо посмотрела на меня печальными глазами, — Отошел немного? Время, оно, хочешь, не хочешь, но всё же как-то лечит. Отец Софьи Львовны, царствие ей небесное, в Израиль, говорят, уехал?

— Рак у него, вот и уехал! — хмуро пояснил я, — У нас рак не лечат, у нас от него поминают, а там таких больных вытаскивают. И лекарства там лучше, — тема для меня была неприятной, но обрывать разговор было нельзя, нужна была экипировка для Лизаветы.

Спустившись в подвал, мы начали обходить закрома.

Минут через сорок, расплатившись за ворох барахла и за две пары более или менее приличной обуви, я уже сидел в машине. Надо было торопиться домой.

— Привет, как ты?

Войдя в квартиру и свалив с себя гору перевязанных бечевкой бумажных свёртков, поприветствовал я пельменницу из Урюпинска. По-прежнему худую, но уже без хищно-голодного блеска в глазах.

— Привет! — обойдя кучу, прислонилась к косяку Лиза, — У меня вещи высохли.

Только сейчас я заметил, что она одета в свои обноски, которые, правда, уже не воняли.

— Где моя куртка и ботинки? — девчонка смотрела на меня исподлобья.

— Вот, в этой куче лежат! — пнул я разутой ногой свертки с бабьим обмундированием. — Я есть пошел, а ты тащи все это добро в спальню и быстро переодевайся! Двадцать минут тебе! Там только очков нет. Да они тебе пока и не нужны. С твоим-то нулевым номером..

— Все вопросы потом! — пресёк я желание Елизаветы открыть рот, — Двадцать минут и время пошло!

Пройдя через ванную и помыв руки, я двинул на кухню и начал потрошить холодильник. Я еще не до конца доел тарелку борща, когда на кухне появилась обновленная версия сытой, но всё еще худой урюпчанки. Не Бриджит Бордо в вечернем платье на светском рауте, конечно. Но уже и не бродяжка в засаленном тряпье. Если бы не излишне аристократичная худоба, то Лизеттой можно было бы и в самом деле похваляться, как племянницей. Девица получилась на твёрдую четвёрку. С минусом. Килограммов в десять. Интересно, как у барышень в этом возрасте растут привесы? В режиме интенсивного откорма, разумеется.

— Ну вот! — удовлетворённо отодвинул я тарелку, — Теперь хотя бы понятно, что фамилия твоя не Квакин и, что зовут тебя не Мишка. Видно, что девчонка. Не исключено, что года через три, когда вырастешь, превратишься в красивую барышню!

Как ни старался, но с размерами я так и не угадал. Шерстяное платье висело на квартирантке, как на деревянных плечиках. Понятно, что там, где у нормальной девчонки должны были бы намечаться титьки и задница, у моей жилички присутствовала лишь анорексичная пустота. Меня опять накрыл приступ жалости к этому худому и бездомному существу.

— Ты когда ела? Давно? Может, садись со мной и вместе порубаем? — кивнул я на стул.

— Нее! — уверенно отказалась Лизавета, — Не хочу! Я уже и так весь день ем! — она вдруг смутилась и покраснела.

— Что-то по тебе не заметно! — с сомнением окинул взглядом я её фигуру, — А то давай, время еще есть.

Девица задумчиво посмотрела на уставленный тарелками и плошками стол, поразмыслила и всё же отказалась.

— Ну тогда давай чаю попьём и будем одеваться, нам еще по городу с тобой предстоит колесить минут двадцать. А то и все полчаса.

Я сыто потянулся, решив не утруждать себя проявлением светских манер. В конце концов я дома и передо мной сопливая девчонка, а не княжна Воронцова на рождественском балу. Хотя, конечно, это так себе отмазка.. Но ведь главное, это самому себе, да про самого себя всё правильно объяснить. А уж это я умею.

— Куда ехать? — забеспокоилась беспризорница, назначенная мной единственной племянницей и только потому любимой. — Я никуда не поеду! — в глазах девчушки снова заметался страх.

— Чего ты испугалась, я бы и без тебя съездил, да только нас с тобой двоих пригласили. Там, чтоб ты знала, добрая женщина будет и две её дочери. Постарше тебя года на три-четыре. Кстати, тебе лет-то сколько?

— Пятнадцать, — буркнула всё еще хмурая пигалица, зыркая на меня с недоверием, — Два месяца назад исполнилось — добавила она, подумав.

Я обескураженно вылупил на девчонку глаза. Потом понял, что надо мной потешаются и усмехнулся.

— Ну не хочешь говорить и не надо, мне все равно без разницы, когда тебе на пенсию! — я оглядел так и стоявшую в проеме двери свою постоялицу, — И уясни на будущее, если я спрашиваю тебя о чем-то, будь любезна говорить правду. Я не ради любопытства интерес проявляю! Поняла меня?

— Поняла! — с вызовом ответила строптивица, — Только я правду тебе сказала, мне десятого февраля пятнадцать исполнилось! — она оторвалась от косяка и пройдя к плите, ловко подпалила конфорку. По этой наработанной ловкости я понял, что в калориях в моё отсутствие, Лиза и впрямь, себе не отказывала

Поставив на плиту чайник, великовозрастная мамзель уселась напротив меня. Теперь она сидела с прямой спиной и высоко держала свой острый подбородок.

— Может, ты и фамилию свою назовешь? — ненавязчиво забросил я удочку, начиная разведопрос, — Я-то от тебя своих данных не скрываю! Или ты во всесоюзном розыске находишься за тройное убийство?

Лизавета в первую секунду вроде бы хотела улыбнуться, но тут же передумала.

— Ни в каком я не в розыске, — успокоила она меня, — Филатова моя фамилия!

Она встала и сняла с плиты засвистевший чайник.

Чаепитие у нас не затянулось. Минут через десять мы уже одевались в прихожей.

Второй заход я сделал, когда мы уже сели в машину. Лиза, устроившись на пассажирском сиденье, незаметно, как ей казалось, осмотрела салон "шестёрки".

— Лизавета, а где твои родители? — как бы между делом спросил я, выруливая со двора, — Они тебя не потеряли? А то мы с тобой по городу катаемся, а они места себе не находят, тебя ищут!

— Нету у меня родителей, одна я! — Лиза отвернулась и уставилась в боковое стекло, — Мама полгода, как умерла, а отец, когда я еще совсем маленькая была, я его почти не помню, — так и не поворачивая головы сказала она.

Дальше всю дорогу мы ехали молча. Рисковать я не хотел. До дома, куда нас пригласили, оставалось совсем ничего, а такого рода вопросы могли стать причиной рыданий.

— В общем так! — начал я инструктаж, после того, как мы вышли из машины, — Хозяйку зовут Светланой Сергеевной, поняла? — дождавшись кивка, я продолжил. — Дочерей зовут Вика и Марина. Вика, это та, что старше. Светлана Сергеевна работает по торговле. Я ее попросил одежду тебе подобрать, так что ты особо не волнуйся и не дёргайся! — Лизетта сосредоточенно слушала, но перечить не пыталась. Уже хлеб.

У квартирной двери мы оказались на две минуты позже назначенного времени.

Открыла нам сама хозяйка.

— Здравствуйте, проходите! А тебя ведь Лиза зовут? — сразу взялась за девочку Шевцова.

— Ты, Сережа, иди в зал, там Вика с Мариной, а мы с Лизой пойдем делами займёмся! Потом все вместе чаю попьём! — обняв за плечи напрягшуюся урюпинскую племянницу, Светлана Сергеевна повела ее в свою комнату.

А я, как и было велено, пошел в гостиную, из дверного проёма которой торчали две любопытные головы.

— Привет, барышни! — поздоровался я с сёстрами, — Меня к вам отправили, сказали, что вы меня развлекать будете. Начинайте! — я уселся на диван и вытянул ноги.

— А с кем это вы пришли? — вполголоса и очень заинтересованно полюбопытствовала Марина, — Что это за девчонка? — мои требования по поводу развлечений она пропустила мимо ушей.

— Дочь моя. Елизаветой зовут! — уверенно ответил я ей, — Старшая. От первого брака.

— Как дочь?! — округлила глаза, хоть и старшая, но более наивная Виктория.

— Ну так! — неопределённо пожал я плечами, — Как обычно это бывает. Пестики, тычинки...

— Он врёт! — театральным шепотом на ухо сестре разоблачила меня Марина.

— Вы ведь пошутили? — старшая из сестёр хотела добиться от меня чистосердечного признания. — Вы не можете быть отцом этой девочки, вам же не больше двадцати пяти! — уже совсем уверенно припёрла она меня к стенке.

— Двадцать три! — поправил я девушку, — Я своих годов не скрываю, но и лишних мне тоже не надо! — машинально поискав глазами пульт от телевизора, я вспомнил, что делаю это напрасно и вернулся к беседе.

— Вы правы, Виктория, никакая это не сестра, это невеста моя. Будущая! — успокоил я родственниц, заметив, с каким живым интересом вспыхнули их глаза, — Подрастет еще немного, тогда мы с ней и окрутимся законным браком!

Я всегда ненавидел ходить по магазинам со своими женщинами. И особенно, не любил ждать, когда они мерили и выбирали тряпки. Сейчас, ожидая Лизавету, я испытывал примерно те же чувства. Вот и развлекался, как мог. И похоже, сёстры мне верили.

Я уже ждал новых вопросов, но тут из маминой из спальни вышли.. Нет, не одноногий и хромой. Оттуда вышли Светлана Сергеевна и моя племянница. Шевцова довольно улыбалась, Лиза огорченной тоже не выглядела. Скорее, она выглядела даже довольной. Быть может потому, что одета она была очень круто. Настоящие джинсы, коттоновый батник и поверх его всё такая же джинсовая жилетка. И все это великолепие не было разношерстным. Хоть и было немного на вырост. Все три одёжки были солидной фирмы "Вранглер".

— Сергей, ты не волнуйся, это мой подарок! — Шевцова, видимо заметила и правильно оценила мою реакцию. Хотя и не угадала причину моих эмоций.

— Светлана Сергеевна, у нас с Елизаветой деньги есть и мы готовы их тратить! — я не хотел быть обязанным Шевцовой настолько. — И нам вещей много надо! От самого нижнего и до самого-самого.

— Всё, не спорь! Это подарок, а еще там я собрала вещи девчонок, — она кивнула на дочерей, — Вещи очень хорошие и не сильно ношенные, они у меня за последний год быстро вытянулись, — Тебе ведь понравилось то, что ты сейчас мерила? — посмотрела она на растерянную Лизавету.

Золотой генофонд Урюпинска покраснел и нерешительно затряс головой, подтверждая, что ей все понравилось.

— Ну и отлично, пойдемте на кухню пить чай! — Шевцова, не отпуская от себя Лизу, повела её в коридор.

— Это правда, всё мне? — недоверчиво и уже в который раз пытала меня Элизабет по дороге домой, через каждые две минуты оглядываясь назад, где на сиденье находились две туго набитые сумки, — Столько вещей! И почти новые!

Еще полтора часа назад на том же сиденье я видел испуганного и настороженного зверька. А теперь передо мной был полностью пришедший в себя подросток. Волшебная сила тряпок. Был бы сейчас пацан на месте несовершеннолетней Филатовой, такого эффекта бы не было.

Потом, затащив подарки в квартиру, мы пошли праздновать халявный шопинг.

Ужинать у Шевцовых мы отказались, а съеденных там под чай печенюшек, нам было мало.

— Давай, рассказывай про себя всё! — глядя, как добивает третью котлету Лизавета, настоятельно попросил я, — Я тебе уже говорил, что интересуюсь я не из любопытства!

И Лиза начала рассказывать. Размеренным тусклым голосом. Без слёз и рыданий.

Примерно год назад её мать, будучи уже много лет вдовой, связала свою жизнь с хорошим человеком. Непьющим и некурящим. Проживающим в своем доме неподалёку от Загородного парка. Человека этого зовут Барсуков Виктор и лет ему сорок или около того. Удостоверившись в безупречной положительности Виктора, мать продала их с Лизой домик в пригороде и они переселились к Барсукову. Отчим был не злой и не обижал ни Лизу, ни ее мать. Единственным его условием было, чтобы кандидатка в его законные супруги не ленилась и содержала не только дом, но и огород в образцовом порядке.

Он говорил, что это испытательный срок, что ему нужна уверенность в том, что мама хорошая хозяйка. Что она сможет управиться со всем зажиточным домовладением, — по-старушичьи вздохнула Елизавета, забыв про кусок пирога в руке, который она так и не надкусила.

— Испытательный срок три месяца был, это мне мама говорила, — по неподвижному лицу девочки текли слезы, — Когда срок прошел, Барсуков стал часто ругаться и говорить, что мама ему не подходит, что она не справилась. А потом она заболела. Сначала в огороде под дождем простыла и воспаление легких у неё было. Это потом, уже в больнице сказали. И еще сказали, что, если бы сразу она в больницу обратилась, то смогли бы её спасти.

— А почему она сразу в больницу не пошла? — утратив всякий аппетит, хмуро спросил я.

— Он ругался сильно, что она не только хозяйка плохая, но и больная еще. И, что ему такая жена не нужна. Вот мама и надрывалась до последнего. А когда умерла, денег, которые от продажи дома были, нигде не нашли. Соседи мне потом сказали, что Барсуков не первый раз так делает. Уже много женщин так у него испытательный срок проходили и он всех их потом выгонял. И сейчас с ним женщина живёт. Тоже испытательный срок проходит.

Я слушал девочку и у меня сжимались кулаки. Мне хотелось встретиться с дядей Витей Барсуковым. Очень хотелось!

Глава 3

Сразу же после оперативки я поехал в драмтеатр. Зарулив с тыла во двор и пристроив машину между другими припаркованными авто, я вошел в невзрачную дверь храма культуры и искусства. Язык, как говорится, доведет и до Киева. Но мне так далеко идти не требовалось. Без особого труда, но после трёх указавших мне направление пальцев, я добрался до щвейной мастерской. Не мудрствуя лукаво, я принялся искать заведующего. Однако оказалось, что он все еще у начальника реквизитного цеха. Махнув рукой на прежний план, я отправился на свободную охоту в кулуары.

— Здравствуйте, девушки! — ввалился я самую ближайшую от поворота дверь.

В сравнительно просторном помещении с множеством люминесцентных ламп на потолке, сидели несколько женщин разного возрастного достоинства и возились они с белыми кружевами. Как я понял, они пришивали их к каким-то разноцветным пафосным одеждам эпохи Возрождения.

Все пять белошвеек одновременно и без малейшего сожаления оторвались от своего занятия.

— Здравствуйте, молодой человек! — ответила ближняя к двери женщина, опередив своих коллег. — Вы из кулька? Торопитесь, как всегда. Еще ничего не готово!

Я недоуменно остановился. Потом понял, что был принят за кого-то другого и обижаться не стал.

— Нет, уважаемая, я не из кулька, я из милиции, — как мог добродушнее улыбнулся я, — У вас тут вашего сотрудника совсем недавно в бок ножиком ткнули, так вот я как раз по этому поводу пришел!

— Он живой? Не нашли еще, кто нашего Славушку убить хотел? — посыпались вопросы от других женщин.

Видать уважают в коллективе закройщика Ворожейкина, коль Славушкой величают, сделал я в голове себе отметку. Потом заметив в двух шагах стул, придвинул его ближе и сел поудобнее. Больно уж не с руки делать записи стоя.

— Пока не нашли, но ищем и обязательно найдём! — бодро заверил я подмастерьев сцены, — Я вот и пришел к вам за помощью, чтобы злодея найти. Скажите, что за человек этот Ворожейкин Вячеслав? С кем дружит? Или, может, он недавно ругался с кем-то?

Женщины быстро переглянулись и мне захотелось здесь задержаться. Наверняка они знают то, что мне может пригодиться.

— Слава ни с кем не ругался, он добрым был! То есть, он добрый! — быстро поправилась из дальнего угла самая молодая из присутствующих кружевниц.

— Ни с кем и никогда он не ругался! — подтвердила та, что первой заговорила со мной, — Он вежливый и очень культурный молодой человек! Даже подумать невозможно, у кого рука на него могла подняться! Вам, товарищ, всё же лучше с Яковом Зиновьевичем поговорить, он вам больше рассказать сможет!

Остальные четверо кружевниц, все, как одна, сразу же потянулись к своим отложенным махрам. Я понял, что каких-либо откровений я здесь не дождусь. Добром со мной разговаривать не хотят, а ломать психику сразу пяти бабам, да еще на их территории, абсолютная и бесперспективная глупость. Это примерно, как приставать с поцелуями к медведю. Толку и удовольствия от такой инициативы никакого, а вот неприятностей не оберёшься. Ладно, зайдем сюда позже. Или к себе в РОВД их на днях выдерну. В застенках, да поодиночке, они у меня соловьями запоют!

— А что вы там про какой-то кулёк говорили? — уже выходя, вспомнил я самую первую, обращенную ко мне реплику, когда я только поздоровался.

— Да это нам заказ от института культуры поручили. У них там тоже театр. Студенческий. А своей мастерской нет. Вот мы им реквизит и шьем время от времени, — пояснила мне всё та же словоохотливая тётка.

Точно, в стародавние времена именно кульком и называли здешний институт культуры. Но так обзывали его не всегда и далеко не все. Вся мужская половина нашего универа, как впрочем и остальных образовательных учреждений города, данное культурное заведение называли по-другому. И гораздо короче. "ЦПХ" его называли в миру. Ибо почти на сто процентов там учились одни девки. Потому и прозывался данный очаг культурных знаний, не иначе, как "Центральное п#здохранилище". Может быть, еще и потому, что находился культурный институт в самом центре города. И стоит отметить, что по свободе и демократичности нравов, студентки ЦПХ, не то, что не уступали педагогичкам или даже медичкам, а и превосходили их на порядок. Вот ведь память! Чего бы доброго и умного подкинула, так нет же.. Н-да...

Поблагодарив кружевниц за важные сведения, я попрощался с ними и вышел в коридор. Надо всё-таки начинать с Якова Зиновьевича. А уже потом от него, как от печки, плясать в сторону коллектива, но уже с уточняющими вопросами. Собираясь разворачиваться обратно в сторону двери с табличкой "Зав. швейной мастерской Липкин Я.З.", я услышал посконно-домотканную речь. Витиеватый мат доносился из-за угла. Был он громким и исполнялся на два голоса. Мужских.

Поскольку никаких других зацепок в данном культурном заведении у меня не было и, мало того, их не предвиделось, я метнулся в сторону конфликта. Как голодная белая акула устремляется из морских глубин в сторону пляжа, почуяв критические дни купальщиц.

Свернув за угол и сразу после десятка шагов, еще за один, я наткнулся на двух театральных деятелей. Которые брызжа слюной, доказывали друг другу, кто из них большая бездарность.

— Граждане матерщинники! — вклинился я в то разумное, доброе и вечное, что только что сеяли в храме искусства эти Немирович и Данченко, — Это чего вы тут сто пятьдесят восьмую статью административного кодекса грубо нарушаете? На пятнадцать суток захотели? Так я прямо сейчас вам оформлю по полмесяца на брата!

Я изо вех сил хмурил брови и изображал держиморду из глубины глубин внутренних органов социализма. Частично своего я уже добился, мужики притихли и начали озираться, видимо, собираясь ретироваться. Артист всегда душой раним и хлипок, но при этом, он, как правило, далеко не дурак. Даже не видя на мне милицейской формы, мою ментовскую сущность они моментально распознали.

— А вы собственно, кто? — тем не менее, выставив вперёд ногу, попытался один из гамлетов взять меня на арапа, — Мы, между прочим, здесь сцену из новой пьесы репетируем! — лицедей, видимо, решил сходу засрать мозг тупому менту. Мне, то есть.

— Я, собственно, следователь Корнеев!

Не поленился я для дела и достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение. И даже предъявил его в развернутом виде вопрошающему, — А теперь вы, граждане хулиганы, в соответствии с законом, извольте предъявить свои документы, удостоверяющие ваши личности! — строго потребовал я. — Будем составлять протокол! А потом поедем под административный арест!

— Позвольте, ну какие у нас могут быть документы?! — заблеял второй матерщинник, — Это же сценические костюмы! В них даже карманов нет! Вот посмотрите сами, товарищ Корнеев, они же зашиты! Мы же для примерки сюда и пришли!

Граждане театральные дебоширы начали демонстрировать мне ущербность своих бутафорских армяков. Они уже вошли в образ и похоже сами верили, что я идиот, а они инженеры человеческих душ. Запросто способные манипулировать сознанием плебса.

— Вы мне тут, граждане комедианты, ваньку-то не валяйте! — я тоже уже вошел в образ, — Отсутствие карманов, равно, как и репетиции пьес, не дают вам никакого права нарушать советские законы! — мне начинало и самому нравиться общение с профессиональными театралами в этих намоленные стенах, — Наша коммунистическая партия и советское государство для чего вас сюда поставили?!! — уже в полный голос, как с амвона гремел я, — Вас сюда, граждане, поставили культуру в массы нести! А вы? — я решительно рубанул рукой воздух, — Нет, граждане бузотеры! Теперь придется отвечать по всей строгости послевоенного времени! Протокол, арест, а потом и соответствующая бумага в Обком КПСС! Прямиком в отдел культуры!

Оба артиста больших и малых театров, снова утратив апломб, стояли, вжав головы в плечи. Всё-таки нервический склад ума и слишком тонкая душевная организация у адептов этого ремесла. А я еще считал свою работу нервной! Н-да...

— Товарищ, милиционер Корнеев, — робко влез в паузу один из распекаемых мною деятелей от культуры, — Вы нас пожалуйста простите и мы пойдём, а?

— Как это "простите и мы пойдем"?! — взвился я в праведном служивом гневе, — Что значит "простите"?! Вы тут, извините, сначала х#ями друг друга кроете, а потом ножами в печенки, опять же, друг другу тычете! Нет, граждане мелкие хулиганы, простить, это значит понять! А на это я пойти не могу, я идейный комсомолец! Протокол, арест и бумага в обком! — старался я держать кирпичом своё должностное лицо.

— Где тут у вас присесть можно? — начал я демонстративно озираться, шаря глазами по сумеркам коридора. — Кабинет директора далеко? Или кто тут у вас самый главный?

Нецензурные гистрионы переглянулись и бескрайняя унылость потихоньку начала улетучиваться с их лиц. Посыл они распознали.

— Ну зачем же отвлекать руководство! Николай Тимофеевич, а не пройти ли нам в твою гримёрку для разговора с товарищем Корнеевым? — с величайшим почтением, словно к первому лорду адмиралтейства Её Величества, обратился один из скоморохов к другому, — Она тут поближе моей будет, да и стульев у тебя на всех хватит!

— Пожалуй вы правы, Василий Семёнович! — степенно согласился тот, — Только у меня там мм.., как бы это сказать, не убрано! — изобразил на излучающем добропорядочность лице смущение второй шпильман.

— Но это же не страшно, так ведь, товарищ Корнеев? — заговорщицки подмигнул мне инициатор перемещения.

— Ну не знаю.. — с сомнением продолжал я хмуриться, — Хорошо, пойдем! — я не мог не предоставить им шанса меня скоррумпировать.

Николай Тимофеевич и Василий Семенович оживились, потом переглянулись и, указывая мне путь, заспешили вперед по сумеречные лабиринтам.

Долго ли, коротко ли шли мы по замысловатым переходам, но артисты всё же привели меня в более светлый коридор. Открыв ключом дверь с безымянной табличкой под номером шестнадцать, Николай Тимофеевич распахнул её передо мной.

— Проходите, товарищ Корнеев! — запустив меня в комнатёнку с обшарпанной мебелью, он кинулся собирать со стульев какие-то одежды, а с пола носки. — Простите, я запамятовал, как вас величают? — суетливо заглянул он мне в глаза.

— Лейтенант Корнеев. Сергей Егорович, — солидно представился я и выбрав самый крепкий по виду стул, уселся, — Присаживайтесь, граждане! — я начал расстегивать свою походную папку с бланками.

Василий Семёнович послушно сел за стол, а Николай Тимофеевич метнулся к столику, похожему на трельяж. Достав оттуда початую бутылку азербайджанского трёхзвездочного коньяка, он поставил её на стол. Следом появились три граненых стакана и блюдце с подсохшими дольками лимона.

— Это что такое?! — я сощурился, — Вы, что, еще и употребляете в рабочее время?!

Артисты растерянно замерли, не понимая происходящего. Судя по всему, я был должен вести себя по иному.

— Это же существенно усугубляет ваш проступок граждане! — я сколько смог, нагнал на свою, и без того хмурую физиономию строгости.

Окончательно сбитые с толку резонёры засуетились. Они наперебой начали объяснять мне, что это, во-первых, от всей души, а, во-вторых, совсем не то, что я подумал. Деятели культуры еще минут пять мололи всякую чушь, а я их не перебивал и не останавливал. Я тупо заполнял шапку бланка протокола осмотра. Просто потому, что он попался мне первым в папке.

Наконец Николай Тимофеевич и Василий Семёнович выдохлись и обессиленно замолкли.

Теперь начал говорить я. Я был лаконичен. Еще раз упрекнул их святотатстве, которое они своим сквернословием учинили в храме советской культуры. Для закрепления эффекта, я еще раз напомнил об отделе культуры Обкома КПСС. Но потом я помягчел лицом и начал задавать вопросы о порезанном закройщике.

Почуяв мой живой интерес хоть к чему-то, кроме протокола и арестов, служители драмы немедленно захотели быть полезными. И ничуть не стесняясь, заявили, что готовы помогать органам следствия. Конкретно в этом случае, да и вообще на будущее.

— Что за человек, этот закройщик Ворожейкин? — задал я прямой вопрос, посчитав, что все необходимые прелюдии для оперативного соития я выполнил сполна.

— Пидарас! — коротко кивнув и преданно глядя мне в глаза, заявил Василий Семёнович.

— Позвольте, а мне в швейной мастерской, сказали, что он добрейший и порядочнейший человек! — изумился я столь диаметрально разнящейся оценке Вячеслава Марковича труппой и швейной мастерской одного и того же театра.

— Да нет, товарищ Корнеев! — коротко отмахнулся профессиональный театрал и мастер сцены, — Слава в хорошем смысле слова пидарас! — Василий Семёнович даже подбородком мотнул, выражая высочайшую степень положительности пидора Славуши.

Теперь стало понятно, почему дамы с кружевным рукоделием так прозвали проткнутого закройщика. И почему не открыли мне его маленькую гомосячью тайну. Наверное и впрямь, хороший парень этот несчастный Ворожейкин. А то, что он по тихой грусти балуется под хвост, так это его личное пидорское дело. Поскольку жопу подставляет он свою личную, а не чужого дяди, стало быть и дело это его, сугубо суверенное. Но с другой стороны, по прошлому опыту я хорошо знал, что вот именно такое личное дело может запросто послужить мотивом для удара ножом в печень. Африканские страсти, пылающие в гомосячьей среде, это вам не скучные межполовые отношения. У них-то, у гомосеков, как раз всё серьёзнее и гораздо волнительней!

— Чего уж там говорить, товарищ следователь Корнеев, — с таинственной печалью в голосе и поозиравшись на розетки, пододвинулся к моему уху Николай Тимофеевич, — Чего уж, если сам Белоцерковский Пётр Михайлович к этому склонность имеет! — он раболепно закатил глаза на засиженную мухами лампочку.

— А кто у нас Пётр Михайлович Белоцерковский? — задал я логичный вопрос присутствующим культуристам.

— Как кто?!! — отрепетированным дуэтом воскликнули Николай Тимофеевич и Василий Семёнович, явно не веря в то, что я не знаю столь основополагающей максимы. — Вы шутите, товарищ милиционер?! Белоцерковский Пётр Михайлович, это же главный режиссёр и художественный руководитель нашего театра!

— Вона как! — хмыкнул я, — Так, что, и он тоже по этому делу специалист? — добродушно улыбнулся я обладателям возвышенных, но таких свободных нравов.

— Ну да! — ответил мне артист Василий, а его коллега Николай просто кивнул, подтверждая некоторую пикантность ситуации. — Об этом в общем-то многие знают. И в городе, и даже за его пределами. В культурной среде, разумеется!

В разговор, не выдержав, вклинился второй соратник по притворству за деньги.

— Вот скажите, товарищ следователь, куда милиция смотрит? Ведь никакой защиты талантливым актерам от этих пидарасов! Лучшие роли — им! Ставки и звания, тоже в первую очередь им! — с надрывом вздохнул Николай Тимофеевич, — Вон, чтобы роль Яго получить, Васе Шишкарёву задницу подставлять пришлось! Йэх..! — обречено махнул рукой не признанный злыми пидарасами гений.

Текущие дрязги творческих геев, не относящиеся к описанной мне сто восьмой, меня не интересовали и я вернул собеседников в актуальную для меня колею.

— А скажите мне, товарищи артисты, — я впервые назвал присутствующих товарищами и они это оценили, — Петр Михайлович, он по какой специализации проходит? Он активный или пассивный герой-любовник?

— Ну что вы, товарищ Корнеев! Он альфа-самец, разумеется! — с неподдельным уважением произнес артист Василий, — В том-то и беда! Он ведь мужской состав подбирает в труппу по своим критериям! Нет, в этом театре истинному таланту не пробиться! В Ярославскую драму уеду! Меня туда давно ведущим зовут!

Я еще минут сорок позадавал вопросы, выясняя связи потерпевшего и отношение к нему коллег. Как из числа труппы, так и из технического состава. Кое что вырисовывалось, но ясности пока не было. Но зато теперь я имел примерное представление, кого и о чем мне следует спрашивать. Порвав на глазах растроганных артистов бланк протокола и сложив обрывки обратно в папку, я откланялся.

Поскольку к Якову Зиновьевичу мне идти сегодня смысла не было, я направился на выход из этого высококультурного вертепа. Через час мне предстояло допрашивать потерпевшую по грабежу. Дежурный следователь слишком поверхностно её отработал.

С театральной вахты я отзвонился в прокуратуру Злочевской, чтобы узнать о судьбе завезенных вчера ей обвинительных заключений.

— Я к тебе секретаршей не нанималась! — с того конца линии зашипела Нюрка, — Откуда мне знать, подписали твои заключения или нет?! Приезжай сюда и сам спрашивай у Карякина, подписал он или нет!

— Солнце моё, если честно, это я просто по тебе соскучился очень! И шоколадку тебе купил! Большую, как ты и велела! — начал я увещевать прокурорскую помощницу. Прокатиться впустую до прокуратуры мне никак не хотелось.

— Ань, ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь, сходи пожалуйста, спроси? — я придал голосу чувственности столько, что сам почти поверил в своё любовное томление относительно Нюрки.

— Чего ходить, я и так знаю, что подписал! — ехидно фыркнула стервозная мерзавка, — Приезжай, забирай, дела у меня на столе! И только попробуй, Корнеев, шоколадку не привези!

Я закрыл трубку ладонью и непечатно выразился. Потом предупредил Нюрку, что выезжаю и направился к машине.

Глава 4

В коридоре второго этажа Октябрьской прокуратуры я столкнулся с Нюркиной подружкой. Прокурорская лейтенантша шла мне навстречу со стопкой каких-то папок. Задел я её не сильно. И то только потому, что хотел побыстрее прошмыгнуть мимо прокурорского кабинета. Но и небольшого толчка хватило, чтобы вся её макулатура посыпалась на пол. Пришлось сначала здороваться, потом извиняться и уже после всего этого помогать собирать подшитые документы. Мельком глянув на них, я понял, что это отказные.

— Давай, помогу! — решил я загладить свою косвенную вину в столкновении, — Куда нести? — вопросительно посмотрел на роскошную грудь прокурорской фемины.

— Они все на отмену! Неси в мой кабинет! — покраснев, распорядилась девица.

— Тогда вперед иди, я не знаю, где твой кабинет, — решил я оглядеть и анфас моей новой знакомой.

И юбка, и китель у нюркиной подружки были не казенного покроя, а сшиты на заказ. Прижимая к себе стопу скрепленных суровыми нитками материалов, я с удовольствием рассматривал двигающуюся впереди задницу.

— Ты вчера даже со мной познакомиться не захотела! — упрекнул я фигуристую спину прокурорши.

Она резко обернулась, чтобы что-то ответить и поймала мой не совсем пуританский взор. Далее к ее кабинету мы шли плечом к плечу. Оставлять меня в своем тылу девица больше не решилась.

Остановившись у двери с номером тридцать шесть, анькина подружка, пошерудив ключом, распахнула передо мной дверь.

— Заноси! — разрешила она, — На стол клади!

А я все еще стоял перед дверью и глазел на табличку, расположенную на стене.

В животе образовался кусок льда. И сразу с футбольный мяч. На душе стало беспокойнее. Черные буквы на желтом фоне бесстрастно извещали, что данное помещение является рабочим местом помощника прокурора Копыловой Н.С. Мне еще больше захотелось познакомиться с приятной во всех отношениях барышней.

— Ты так и не сказала своего имени! — упрекнул я ту, на которую я только что отбатрачил в качестве носильщика.

— Наташа! — представилась девушка, — А что ты Сергей, я давно знаю! — улыбнулась она. — Спасибо, что помог!

— Помогать гражданам, а уж, тем более, таким красивым барышням, это долг каждого работника милиции! — с достоинством склонил я голову и увидел на лежащем поверх стопы материале фамилию его исполнителя. Там черным по белому был указан оперуполномоченный ОУР старший лейтенант Гриненко.

Похоже, у моего товарища и почти друга серьезные проблемы.

Пока прокурорша Наташа, реагируя на дежурный солдатский комлимент краснела, я не теряя времени, начал листать отказной.

— Эй, ты чего?! — возмутилась девушка, — Ты зачем в документы лезешь?

— Да ладно! — бросил я отказной назад, — Я же не под юбку тебе лезу! Что я, отказных что ли не видел!

Прокурорша сгребла стопку материалов и переложила их на подоконник.

— Слушай, Наталья Сигизмундовна, а чего это я раньше тебя не видел? Девушка ты заметная, как так получилось? Ты, что, не в нашем универе училась?

— В нашем. Мы с тобой вместе на одном потоке учились, просто ты Аней тогда был увлечен, — мягко улыбнулась барышня. — И заметной я только года два, как стала, — теперь она уже улыбнулась смущенно.

— А вы, чего, все эти отказные отменять будете? — небрежно кивнул я на подоконник.

— Не только отменять, мы их исполнителей привлекать будем к ответственности! — важно заявила прокурорша Копылова, — Новый областной прокурор на прошлой неделе поручил подобрать самые вопиющие случаи.

Понятно. В наших палестинах начинается охота на ведьм. И крайними в ней будут опера. Ничего в этом мире не меняется. Кажется недолго осталось Стасу милицейскую лямку тянуть. Уволят — ладно, но запросто и закрыть могут. В назидание и для красочной иллюстрации. От областного прокурора своему Генералному шефу. Смотрите, мол, какой я честный, принципиальный и за социалистическую законность радеющий.

Сами же суки, на своих партийно-номенклатурных активах соловьями заливаетесь, что кривая преступности неуклонно стремится к нулю. И тех же оперов, не мытьём, так катаньем, заставляете нужный процент выдавать. Используя все, какие только есть рычаги. От очередных званий до ущемления с жильём. Вот и топчут опера бесперспективные к раскрытию «баранки», удерживая показатели на заданном уровне. Лишь бы процент раскрываемости был на одну палку больше, чем за предыдущий отчетный период. Вот и задрали планку до семидесяти двух процентов раскрываемости. А попробуй, раскрой столько висяков! Любой мент знает, что это нереально. И областной прокурор это тоже знает. Но для карьеры ему нужно пяток ментов посадить. Тем более, пока он еще новый и сам не погряз. Через год с него самого уже спросят. Всё бы ничего, но в этой камарилье мальчиком для битья назначат Стаса. И хорошо, если его просто выпрут со службы. Но, судя по речам этой милой девочки, моего товарища и даже почти друга, могут запросто отправить в Нижний Тагил. Надо как-то Гриненко выручать. Но как?

— Наталья свет Сигизмундовна, а скажи мне пожалуйста, это ведь у тебя папа доктором в нашей увэдэшной поликлинике работает? — включил я дурака.

— Нет, — покачала породистой головой мадеумазель Копылова, — Мой папа работает в другом месте! Но тоже с людьми, — она бесхитростно улыбнулась, не выдав отца.

— И пожалуйста, Сергей, не называй меня Сигизмундовной, я Сергеевна! — И Аню ты тоже зря Нюркой зовешь, она обижается! Она, между прочим, к тебе очень хорошо относится! — после этих слов Сигизмундовна-Сергеевна почему-то вздохнула.

А Гриненко надо спасать! Даже в «красных» хатах следственного изолятора нормальному человеку тягостно и грустно. Стас правильный мент. Не заслужил он оздоровительной путевки на южное побережье моря Лаптевых.

— Наташ, ты пошутила, когда сказала, что наш универ заканчивала? — начал я пришивать вологодские кружева к солдатским сатиновым трусам, — Вот что хочешь со мной делай, но ни за что в это не поверю! Не мог я такую красотку не разглядеть! — я напрягся и выдал взглядом в ее сторону избыток смущенного восхищения.

— Нет! — покачала головой прокурорша, — Мы с тобой на одном потоке учились, пока ты в армию не ушел, — Просто вы тогда с Аней были в отношениях и ты никого вокруг не замечал.

— Это ж надо, каким я тогда был идиотом! — после посещения драматического театра я чувствовал в себе силы и картинно взялся за голову, — Где были мои глаза! И ты тоже хороша! Могла бы на пять минут подойти поближе и хоть один раз улыбнуться! Разве пошел бы я тогда в эту долбанную армию?! Да я бы мешок тебе на голову надел и украл бы!

Барышня заливисто рассмеялась, а я состроил разобиженное лицо.

— Ну вот почему, душа моя Наташа, всю жизнь надо мной красивые девки смеются?! — выказывая крайнюю степень печали, поинтересовался я у Копыловой. Знаешь, как это обидно!

Тугая плоть под строгой прокурорской сермягой задорно подрагивала от веселого смеха. А я с нарастающей тоской размышлял о том, что рано или поздно пирамида моих страстей с лучшей половиной человечества обрушится. И руины моих отношений с привечающими меня дамами, раздавят меня без малейшего сострадания. Без учета моего искреннего почитания и любви к женскому сословию.

Однако, на подоконнике в данный момент лежит левый отказняк. Из которого вот

эта милая девочка всего за несколько дней и недрогнувшей рукой, сваяет железные основания для уголовного преследования моего друга. Стаса нужно спасать!

— Чай будешь? — с робкой надеждой посмотрела на меня Наталья Совсем Не Сигизмундовна. — У меня эклеры есть! Я сладкое очень люблю. Поэтому и толстая такая, — прокурорша непритворно вздохнула.

— Да какя же ты толстая?! — возмущенно изумился я, — Ты не толстая, ты справная! Глядя на тебя, душа моя, я все время изо всех сил сдерживаюсь! Потому что руки так и тянутся к тебе! — пришлось опять печально вздохнуть, выказывая тем самым девушке свою грусть и потаённые чувства.

— Так ты будешь чай или нет? — всё еще веселясь, спросилась Наталья.

— А я, что, похож на адиёта?! — состроил я обиженную мину, — Это я только с виду придурковатым выгляжу, а так я парень хоть куда! Умён чрезвычайно и собой, как видишь, хорош!

Я скоморошничал, а помощница прокурора шустро раскладывала на столе провизию. Эклеры, бутерброды с колбасой и сыром, и даже плошку с мёдом. Какая же она умница! Запасливая и любящая погурманить, умница. С такой не пропадешь! Даже в самые лихие и голодные времена у неё всегда окажется котлета за пазухой. А котлета, она завсегда лучше камня. Даже в самые сытые годы.

— Располагайся! — к моему удовлетворению, мадемуазель Копылова не сказала «Присаживайся».

Дважды просить я себя не заставил. Двинув посетительский стул ближе к столу, я взял в руки чашку с дымящимся чаем и, не притворяясь стеснительным, потянулся за бутербродом.

— Скажи, — замялась хозяйка кабинета, — А ты в это воскресенье сильно занят? — Копылова слегка покраснела.

— Ну это смотря чем ты меня соблазнять будешь! — понимая, что на обед в райотделькую столовую я безнадежно опаздываю, с бутербродами я не миндальничал,. — Если прошлогоднюю картошку надо из погреба доставать, то, пожалуй, сильно занят! А вот, если в кино, да еще на последний ряд пригласишь, то в это воскресенье я самый свободный на земле человек!

Прокурорша Наташа опять, развеселившись, покраснела, а я задумался, не покажусь ли я ей чересчур бестактным, если съем предпоследний бутерброд из двух оставшихся.

— Нет, в кино, да еще на последний ряд я тебя приглашать не стану! — заверила меня прокурорша, — Я тебя в гости пригласить хочу! Придёшь?

— Это все от количества еды зависит! — я все же решился и подхватил с тарелки приглянувшийся бутер, — Опять же. Ты ведь меня рядом с собой посадишь? — дождавшись удивленного кивка, я продолжил, — Значит, я смогу погладить тебя по коленке! У тебя очень красивые коленки! Я когда вчера их увидел, то сразу понял, что надо соглашаться на твоё предложение.

— На какое предложение? — полностью деморализованная и растерянная барышня уставилась на меня своими воловьими глазами.

— Ну как же, душа моя, ты ведь только что меня к себе в гости пригласила! — теперь уже я изобразил удивление, — Или я что-то не так понял? — посмотрел я с разочарованием на всё еще веселящуюся прокуроршу.

— Да ну тебя! — на две секунды застыв с открытым ртом, мадемуазель Копылова махнула рукой. — С тобой невозможно серьёзно разговаривать! Интересно, как ты умудряешься следователем работать?!

Наталья Сергеевна веселилась и кушала эклер, держа его, как купчиха, двумя пальчиками. А я размышлял тем временем, пришло время склонять ее к совершению должностного преступления или пока еще рано.

— А что за праздник будет нынешним воскресеньем? — стряхнув с пальцев крошки, спросил я ту, что года через три-четыре станет несбыточной мечтой живописцев, которым не дают покоя лавры Ренуара и Рубенса.

— Да ничего особенного! — отмахнулась мечта поэта или каприз художника.

— И всё же? — испытывая состояние относительной сытости, проявил я таки настойчивость.

— Ну, день рождения у меня будет! — поняв, что правды я всё равно добьюсь, ответила прокурорша.

— И который годик нам минул? — продолжил я пытать потенциальную именинницу, исходя исключительно из утилитарных соображений.

— А разве женщин прилично спрашивать о возрасте?! — заюлила вчерашняя пионерка.

— Душа моя, ты пока еще в тех годах, когда на эту тему можно не заморачиваться? — мягко, но уверенно сообщил я Наталье Сергеевне чистую правду, — Тебе даже кокетничать на эту тему нет никакой нужды! И потом, ты не забывай, я же милиционер и тайн от меня, как и от доктора, быть не может. Даже у женщин!

— Двадцать два! — поверила мне помощница прокурора, — Я в школу в шесть лет пошла. Придешь?

— Ну, если рядом с собой посадишь, то приду! — сдался я, поглядывая на подоконник.

— Я подумаю! — благосклонно подарила мне надежду хозяйка кабинета и я встал.

Мне еще надо было посетить подругу моего донора. Удавка, из переплетённых женских пальчиков на моей шее, уже начинала натирать кожу.

— Нюра, это я! Здравствуй, Нюра! — зайдя в кабинет Злочевской, я сразу же протянул ей купленную по дороге из театра шоколадку.

— Гад ты, Корнеев! — выхватила у меня из рук плитку Злочевская, — Я же тебя сто раз уже просила!

— Видишь ли, алмаз души моей, в далекой юности мне нагадала цыганка, что счастье мне составит лишь одна женщина на всей планете,

Злочевская затихла и напряглась,

— Уж не знаю, наврала она мне или нет, но имя той счастливицы именно Нюрка! — на зазнобу своего донора я смотрел без тени улыбки, — Ладно, где дела?

Анна Романовна встала и, достав из сейфа стопку уголовных дел, положила её на стол. Потом так же молча прошла на свое место и села на стул. Подхватив дела, я шагнул к двери.

— Стой! — окликнула меня Анька, — Не верю я тебе! Корнеев, ты ведь сейчас опять соврал?

— Эх, Нюра, Нюра! — остановился я на пороге, — Ну откуда в тебе столько недоверия ко мне и злобы! Пожалуй, права ты, ничего у нас с тобой не получится, слишком разные мы! — не дожидаясь реакции, которая не была предсказуемой, я быстро шагнул за дверь. Пусть теперь попробует предъявить мне претензии за грядущие именины! А Стаса надо вытаскивать!

В райотделе я уже был через пятнадцать минут. Не заходя к себе, я заглянул к начальнице.

— Что нового на производстве Лида? — полюбопытствовал я, принимая из рук подруги чашку с кофе. — Как обстановка? Нормализуется?

— Всё веселишься? — скептически хмыкнула Лидия Андреевна, — Зря! Завтра заслушиание будет по сто восьмой! Я понять не могу, времени прошло с гулькин нос, а из города уже заслушивать едут! Как-то всё через одно место!

— Ты как всегда права, любимая, у пидарасов всё через жопу!

Глава 5

Надо было побыстрее переговорить с Гриненко. Скорее всего он еще даже и не подозревает, насколько плохи его дела. Не заходя к себе, я пошел на третий этаж, где квартировало отделение уголовного розыска.

В отличие от всех других служб райотдела, дверь в крыло ОУР постоянно была закрыта на замок. Поскольку не всегда можно было засунуть в камеру доставленного для отработки персонажа. Зачастую камеры либо забиты, либо дежурный встаёт в позу и начинает требовать документальные основания для помещения гражданина в чулан. Его-то, то есть, дежурного, понять как раз можно. Любой проверяющий из городского или, не дай бог, областного УВД за незаконное помещение гражданина и содержание его в камере, способен обеспечить дежурному строгий выговор. А то и неполное служебное соответствие занимаемой должности. Если выговор уже есть.

Вот и сидели, и стояли вдоль стен коридора ОУР всякого рода граждане, привлёкшие к себе внимание оперов. А, чтобы они не свалили из неприветливого заведения, дверь постоянно была на замке. Как граница.

Погромыхав кулаком, а потом уже и ногой по многострадальной двери, я наконец-то привлек к себе внимание.

— По голове себе постучи! — раздался из-за преграды знакомый голос, — Что за народ! Ни стыда, ни воспитания, — в приоткрывшемся проёме показался Гусаров, — Аааа! Серёга! — опер отодвинулся, пропуская меня, — А чего не позвонил? Я бы тебя встретил. Ты к кому?

— Стас на месте? — я перешагнул порог, — Мне Гриненко нужен. Срочно!

— Он на территорию пошел, — и приглушив голос, добавил, — Встреча у него с человеком. Через час вернется.

Встреча с человеком, это значит, что опер выдвинулся на контакт со своим «шуриком». Агентом, то есть. И контакт этот либо плановый для рапорта, либо внеплановый для конкретного дела.

— Как появится, пусть сразу ко мне идёт! — развернулся я на выход, — Ты только не забудь! Это не мне, это ему надо.

В своём кабинете я разложил пасьянс из находящихся в моём производстве дел. Самое проблемное положил перед собой и начал листать. Хотя, чего там листать! Почти пустые корки. Эту книгу для суда придется написать мне. От самого начала и до самого конца. А сейчас мне нужен был рапорт дежурного следака, в котором должен быть указан телефон хирургического отделения, в котором исцелялся поранетый закройщик. Как бы ни была продырявлена печень, но терпила уже должен был открыть глаза. Или, наоборот, зажмурить их на постоянку.

Рапорт был. Но не было в нем телефона. Ну и засранец же этот Саша Цепляев! Следаком работает дольше меня раз в пять, а инфантильного мудака всё еще из себя не выдавил. Эх, не я его начальник! Он бы, сука, у меня на собственных трусах повесился бы. Прямо в туалете РОВД. Поплакал бы сначала, а потом вздернулся бы.

Ну да ладно, мы и чужой косяк обратим в свою пользу. Мне надо было реализовать небольшую домашнюю заготовку. А для этого нужен дыл повод свалить из РОВД.

Передвигаться под присмотром я был не против. Но «хвост» в самом скором времени мне будет мешать. И вот уже второй день я ломал голову, как его скинуть. Не по-махновски, а чтобы заказчик сам его снял. Просто втупую нажаловаться Севостьянову был не вариант. Потому что он Севастьянов, а не Андропов. Местные наверняка как-то обставились. Пусть и с минимальными, но всё же мотивированными основаниями для моей наружки. Потому, влобовую против них переть не стоит. Не тот это случай, чтобы называть его пожарным.

Юрий Арнольдович Амбус был, да собственно и по сей день остаётся, умнейшим человеком. Хоть и состоит на учете в психо-неврологическом диспансере с диагнозом «шизофрения». Все время, пока я тащил лямку в Советском РОВД, у нас с ним шли боевые действия. Без стрельбы, без мордобоя и даже без криков.

Еще несколько лет назад Юрий Арнольдович был респектабельным и уважаемым человеком. Кандидатом наук и деканом какого-то факультета в Железнодорожном институте. Потом по какой-то причине от него ушла молодая жена, которую он пригрел, вытащив из студенческой общаги. И взрослый мужик сломался пошибче прыщавого юнца. Скорее всего, что-то из недоброго с его недюжинным умищем было и раньше. Быть может и юная супружница свалила не совсем безосновательно. Но окончательно умом Арнольдыч тронулся именно после того, как неблагодарная профурсетка вильнула хвостом. И как-то так получилось, что после развода Амбус оказался в комнатушке коммуналки. Так-то хер бы и на самого Амбуса, и на ту коммуналку. Но вся беда была в том, что располагалась эта многонаселенная квартира на территории моего участка.

Скатившись в результате полученного диагноза по крутой карьерной лестнице до ответственной должности лаборанта, Амбус своей жизненной энергии не утратил. Весь свой интеллект и нерастраченные душевные силы он обратил на борьбу с организованной преступностью и со своими соседями. Я уважаю чужие слабости и многое могу понять. Но когда на меня изо всех инстанций по нисходящей стали скатываться жалобы Юрия Арнольдовича, я загрустил. Потом закончились цветочки и стали поспевать ягодки. В виде сообщений об уже случившихся и даже только готовящихся преступлениях. Теперь отписываться малой кровью стало гораздо труднее. Московские и областные начальники уже не удовлетворялись справкой из ПНД о том, что гр-н Амбус Ю.А. состоит на учете с диагнозом «шизофрения» и, что его обращения носят болезненный характер. Юрий Арнольдович по-профессорски был неглуп и эпистолярным жанром владел в совершенстве. Его повествования были убедительны и на незнакомых с его судьбой чиновников производили неизгладимое впечатление. Крайним во всей этой печальной ситуации разумеется был участковый инспектор Корнеев. То есть, я.

Но в этой истории были и плюсы. Их было немного. Всего два. И узнал я о них от Вовы Нагаева совсем недавно. Между его горестными стенаниями о том, что ему приходится трудиться за себя и за того парня. За меня, то есть. Никого на мой участок не поставили и Вова отдувался за двоих. Он-то мне и поведал между делом, что Амбус совсем озверел и готовится к реваншу. Чтобы отомстить не только подлому прелюбодею, укравшему его любовь, но и проклятой системе, сломавшей его жизнь при помощи карательной психиатрии. В приватной беседе с коммунальной соседкой Юрия Арнольдовича, Нагаев вызнал, что свое охотничье ружьё , которое еще при мне числилось, как утерянное на охоте, Амбус на самом деле не утратил. Напротив, он его обпилил с обоих концов и прячет в своей комнате. Того, что бог накажет разлучника, ученый не скрывал и прежде. Вдобавок, ситуацию еще обострило его увольнение из лаборантов.

Как бы цинично это не выглядело, но в сложившихся взаимоотношениях с «соседями» я решил воспользоваться душевным расстройством писучего профессора. Спустившись к старшине и выпросив у него картонную коробку обувного размера, я пошел с ней в столовую. Закупаясь на синенькую пятёрку всевозможными кексами, сочнями и заварными, я рассуждал вслух о коварстве женщин и о знакомом ученом, который от оного коварства пострадал. Поднявшись на свой этаж, я зашел к Зуевой и наделив её толикой закупленного, известил, что еду к потерпевшему в больничку. От выпечки Лида не отказалась, но на меня посмотрела подозрительно. Вернее, сначала на коробку, потом на меня. Видимо подумала, что я не в больничку намылился с таким изобилием. Но укорять меня она не посмела.

Прижимая коробку к себе и озираясь, будто бы я её украл, дошел до машины. Не переставая воровато оглядываться, я открыв переднюю пассажирскую дверь, бережно пристроил свой багаж на пол «шестерки». Подождав, пока прогреется двигатель, двинулся в Советский район.

В этот раз на шпионский антураж я не поскупился. Минут двадцать я колесил по соседнему кварталу, топорно проверяясь на предмет слежки. И только после этого поехал к дому, в котором проживал Юрий Арнольдович. Оставив машину за три дома, я снова начал заметать следы и озираться. До подъезда Амбуса я шел окольными путями. В дверь квартиры я, как и было указано на прилепленной у звонка бумажке, позвонил ровно три раза. Это был сигнал, что пришли к Юрию Арнольдовичу. Мне долго не открывали дверь и я уже начал расстраиваться, что зря потратил время на этот перфоманс.

Я хотел уже поставить картонку на ближайшую ступеньку, как дверь отворилась. На пороге стояла соседка Амбуса. Молодая женщина-декретница была хорошо мне знакома. Это на них с мужем Юрий Арнольдович и херачил добрую половину своих облыжных доносов.

— Здравствуйте, дома он! — мстительно сдала своего соседа-пасквилянта дамочка. — Точно дома! Только сейчас на кухне кашу себе варил. Не откроет он вам!

— Откроет! — громко, чтобы слышал сосед, возразил я, — У меня для Юрия Арнольдовича известия есть важные!

Анонс сработал. После третьего удара костяшками пальцев в филёнку, защелкали оба замка и в приоткрытой двери показалось полголовы душевнобольного.

— Здравствуйте, профессор! — насколько смог, добродушно улыбнулся я Амбусу, — Я к вам и вот по какому делу!

Ответной улыбки я не дождался и понял, что лаборанты Железнодорожного института Булгакова на читают. Обернувшись и удостоверившись, что утратившая ко мне интерес соседка удаляется к своей двери, я заговорщицки прошептал, что имею что сказать про его неверную Земфиру. Которая, на самом деле, как я помню, была Людой.

Глаза Амбуса оживились и он открыл дверь шире.

— Проходите, товарищ участковый! — Выглянув в коридор и покрутив головой по сторонам, Юрий Арнольдович закрыл дверь и тщательно замкнул оба замка.

— Я слушаю вас, молодой человек! Что там такого могло случиться у этой распутной женщины? — бывший декан по-прежнему стоял у двери и к большому круглому столу, вокруг которого стояли стулья, приглашать меня, кажется, не собирался.

— Юрий Арнольдович, может, вы мне присесть предложите? — притворился я уставшим, — Весь день на ногах!

Не дожидаясь реакции на свои слова, я торопливо прошел к столу и поставив на него свою коробку, уселся на стул.

— Вы бы тоже присели, а то неудобно как-то! — обратился я к стоявшему у двери Амбусу и подозрительно меня рассматривающему. — Разговор про вашу жену и её нового супруга будет. И это не на одну минуту!

Упоминание о сопернике оживило профессионального жалобщика и по совместительству шизофреника. Он подошел к столу и сел напротив меня.

— Хотите? — я открыл коробку и выбрав себе эклер, с удовольствием надкусил его. — Угощайтесь, Юрий Арнольдович! — от души предложил я ему, указав на картонку.

— Спасибо! — с достоинством отказался отставной лаборант, — Я сладкого не ем, да и времени у меня совсем нет, — вежливо намекнул мне Амбус и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, — Вы что-то говорили про Людмилу? Что с ней?

— Да, точно! Про Людмилу! — я без уверенности пригляделся к еще одному эклеру, но всё же решил воздержаться, — У вашей Людмилы как раз всё в полном порядке. Как и у ее нового мужа. Это ведь они вас в дурдом тогда определили. Чтобы квартиру у вас оттяпать и беспредельному распутству в ней предаваться, — глаза пасквилянта после последних моих слов недобро сузились.

— Её новый сожитель, как и я в МВД служит, — понизив голос, сообщил я Амбусу циничную неправду, — Потому-то они вас, здорового и разумного человека, в психушку и определили так запросто. Да вы не бойтесь, печенюшки свежие! — я всё-таки соблазнился и достал из коробки еще один эклер.

К моему удивлению, Юрий Арнольдович отринул свои подозрения и последовал моему примеру, начав поглощать пирожные. Я даже забеспокоился, что он раньше времени сожрёт весь реквизит.

— А вам-то, позвольте, до всего этого какое дело? — прошамкал он набитым ртом, — Зачем вы мне все это рассказали?

— А не люблю я этих развратников! — с абсолютной и подкупающей искренностью сообщил я кандидату наук о своем отношении к аморальщине и прелюбодеянию, — Это раз! Но главное в другом! Они в самое ближайшее время за вами придут, Юрий Арнольдович! — снова понизил я голос. — И это два!

— Я вам не верю! — было видно, что Амбус колеблется, — Вы на их стороне! Вы милиционер и значит, тоже на их стороне! — пытался мыслить логически рекордсмен по количеству жалоб, отправленных куда только можно.

— А мне всё равно, верите вы мне или нет! — хмыкнул я и поднялся со стула. Дело было сделано.

— Ладно, Юрий Арнольдович, прощайте! — прикрыл я крышкой коробку, чтобы впавший в волнение железнодорожный ученый не смолотил в задумчивости все оставшиеся плюшки. Моё эфемерное, но уж хоть какое-то алиби.

— И таки да! — повернулся я к нему с завершающей фразой, — Придут они к вам в самое ближайшее время! Возможно, в течение этого часа. Такие вот комнаты, обвел я взглядом обшарпанные стены, они, знаете ли на улице не валяются! Вас, значит, до конца ваших дней в дурильник, а жилплощадь себе.

Из квартиры я вышел без помощи провожатых. Не раз и не два довелось мне здесь побывать в бытность мою участковым. К машине я уже шел с высоко поднятой головой и по самой прямой траектории. Как человек, избавившийся от опасного или драгоценного груза.

Суслика я нигде вокруг не видел, но точно знал, что он был где-то рядом. Может быть, вон тот мужик с костылём, сидящий на лавке у соседнего подъезда. Или вот эта баба, медленно идущая по дорожке вдоль дома. Одно я знал точно. Как только я уеду, кто-то из комитетовских разведчиков или вызванный на место заказчик, пойдут делать установку. Лишь бы только Амбус не остыл в своем праведном гневе.

С чувством выполненного долга я забрался на водительское сиденье и включил двигатель. В больничку, независимо от моих факультативных занятий с психбольными, ехать таки надо. А здесь, если что и сложится, то без огласки не останется. Нагаев, во всяком случае, уж точно будет в курсе и таить от меня он ничего не станет.

До областной клинической больницы я добрался быстро. Потому что уже не плутал, да и время было не пиковое. В хирургию к Ворожейкину меня пустили, предварительно выдав на плечи белый халат.

Вячеслав лежал на левом боку, уставившись на пустую соседнюю кровать грустными и полными боли глазами. Было видно, что он переживает. Отпущенных доктором пятнадцати минут мне должно было хватить.

— Здравствуй, Ворожейкин! — я уселся как раз напротив его взгляда. — Как чувствуешь себя, Вячеслав? — поинтересовался я, пытаясь разглядеть в глазах потерпевшего что-нибудь еще, кроме испуга. — Я следователь по твоему делу. Корнеев Сергей Егорович.

— Здравствуйте! — слишком уж слабо и тихо ответил мне закройщик.

— Мне допросить тебя надо, Вячеслав! — бодро начал я процессуальные действия, — Допросить и признать потерпевшим. Ты готов поговорить со мной?

— Готов! — опять очень тихо, словно он соборуется, ответил нетрадиционный модельер.

Шапка протокола допроса у меня уже была заполнена заранее, поэтому я сразу приступил к делу.

— Рассказывай, Вячеслав Маркович, как все произошло? — наклонился я ближе к Ворожейкину, — Ты видел, кто тебя ножом в печенку ткнул?

— Нет, не видел, — без каких-либо эмоций на лице, ответил закройщик, — Там всегда света мало и меня сзади ударили. Сознание я сразу потерял, товарищ милиционер!

Никакой активности в помощи органам следствия Славушка даже и не пытался проявить.

Я решил слегка поменять тактику. Со слов театралов я знал, что лежащий передо мной тряпочных дел мастер ни разу не герой. Значит, надо его пугануть. Но в меру. Чтобы, не дай бог, не окочурился в моём присутствии от приступа душевного волнения.

— Вячеслав, ты ведь не дурак, профессия-то у тебя умственная! — выдал я лестный комплимент мастеру швальных услуг. — А раз не дурак, значит, должен понимать, что в печень просто так ножом не бьют. В печень бьют, когда непременно убить хотят! Ты ведь это понимаешь? — я поднял на баловника — закройщика глаза и меня передернуло. Из глаз Ворожейкина текли крупные и совсем не скупые слёзы.

С левого глаза горестные капли сразу же и без помех падали на подушку. А вытекающие из правого, сначала накапливались у переносицы.

— Вячеслав, ты соберись! — начал я мобилизовывать волю мастера иглы и ножниц, — Поговорим, а потом уж поплачешь! Нам злодея надо найти обязательно, иначе он придет сюда и тебя добьёт! Ты это понимаешь?

— Понимааааю! — совсем раскис любитель мужских ласк Ворожейкин.

— Скажи мне Вячеслав, ты знаешь, кто тебя хотел убить?

— Знааааю…

Глава 6

Я подался вперед. А Ворожейкин, меж тем разрыдался. Больше всего я сейчас боялся, что кто-то из медперсонала заглянет в палату и тогда меня точно отсюда выгонят.

— Вячеслав! Эй! Ты чего? — я очень осторожно потряс его за плечо, — Швы разойдутся! Успокойся!

Я хотел было дать закройщику легкого леща для лучшего восприятия и осознания текущего момента, но одумался, и сдержался. Не дай бог, кто увидит, стыда потом не оберешься! После очередных оправданий в прокуратуре.

Через минуту-другую истерика стала стихать. Недорезанный пидарас Ворожейкин все еще всхлипывал и вздрагивал своим упитанным телом, однако в глазах его уже затеплился разум.

— Кто это был, Вячеслав? — выдохнул я, в волнении нависая над лежащим вбок воронкой неформала. — Кто тебя ножиком пырнул? Говори уже!

— Откуда мне знать?! — с раздраженной плаксивостью огрызнулся ранбольной, — Я же сказал вам, что темно там было и ударили меня практически сзади!

— Бл#дь! — не выдержал я, — Ворожейкин, ты же только что внятно сказал, что знаешь! Чего ты, сука, мне тут голову глумишь!

— Я не глумлю! Вы спросили, знаю ли я, кто хотел меня убить, я вам и ответил! А видеть, я не видел! — в общем-то, вполне логично заявил мне нетрадиционный закройщик, — Меня многие хотят убить! — опять начал дурковать он, нагнетая трагизма, но заметив мой нехороший взгляд, быстро перестал кокетничать, — Женька Сладков это! Флейтист из нашего театрального оркестра! Грязный, похотливый подонок!

Выдавая гневно-презрительную тираду в адрес пока еще неизвестного мне подонка Сладкова, закройщик Ворожейкин сильно озлобился.

Всё остальное время, предоставленное мне доктором, я потратил на выяснение, кто такой есть этот подонок и по совместительству флейтист, Женька Сладков. Сначала я, в силу креативности своего мышления, принял специализацию театрального музыканта Сладкова за нечто иное. Но вскоре понял, что гражданин Сладков Евгений Родионович, как слышится, так и пишется. В том смысле, что он действительно был флейтистом.

Превысив отпущенные врачом минуты втрое, я, время от времени продолжал повергать Вячеслава в ужас. Запугивая, тем, что его могут добить и на больничной койке. А попутно под эту сурдинку вытягивал из него информацию, которую при других обстоятельствах он бы никому и никогда не выдал. Я даже сумел заставить его подписать свои откровения о специфических нравах, царящих в театре драмы. Теперь, с имеющимся в моих руках компроматом, я мог многое. Тем более, что компромат этот в процессуальном смысле был оформлен безупречно. К сто восьмой статье ненавязчиво нарисовалась статья сто двадцать первая. Не такая тяжкая, но зато более вонючая и позорная. Предусматривающая уголовную ответственность за мужеложство вплоть до восьми лет лишения свободы.

Я бы еще минут сорок попытал пострадавшего за искусство Ворожейкина, но появившийся в палате доктор мне этого не позволил.

Но всё равно, настроение моё еще больше улучшилось. Понятно, что голословное обвинение одного пидараса другим, это еще далеко не раскрытие преступления, но хоть что-то! Терзаясь нехорошими предчувствиями, я зашел в ординаторскую и попросился к телефону.

Дозвониться до опорного пункта бывшего своего участка мне не удалось. Длинные гудки были мне ответом. Зато почти сразу получилось связаться с оперативным дежурным Советского РОВД Колей Панюшкиным.

— Нет Нагаева, на территории он! — непривычно нервным голосом сообщил мне обычно такой флегматичный Николай.

— Коля, а где на территории? Может, ты знаешь? Мне он срочно нужен! — быстро произнес я до того, как Панюшкин успел оторвать трубку от уха.

— На Панова двадцать четыре он, не до тебя ему сейчас пока! Всё, некогда мне! — теперь уже дежурный сумел опередить меня, бросив трубку и не дав мне ни секунды на следующий вопрос.

Похоже, что комитетчики все же купились на мою клоунаду с бисквитной коробкой! И таки сунулись со своими бестактными вопросами к разобиженному на вселенский разврат и репрессивное государство, Юрию Арнольдовичу.

Итак, Панова двадцать четыре. Это был именно тот адрес, по которому проживал бывший лаборант железнодорожной науки. Аккуратно опустив на аппарат трубку, я призадумался. Наверняка уже комитетовские испытывают острое желание пообщаться со мной. Я был готов поставить свою «шестёрку» вместе с её запасным колесом против детского трёхколесного велосипеда. Рупь за сто, что в данный момент копчик начальника областного Управления ГБ чешется и дымится от жуткого перевозбуждения. Прежде всего, от непонимания происходящего. Но при этом еще и от крайней необходимости действовать решительно и немедленно. Спецсообщение в Москву он должен послать еще до того, как по своему ведомству это сделают милицейские. А вот, что посылать-то?!

Чтобы сформулировать текст и расставить нужные акценты, ему до кровавого поноса срочно нужна более или менее исчерпывающая информация. И желательно, чтобы она, эта информация, не сильно отличалась от реальности. Стало быть, им сейчас ох, как нужен первоисточник. А этого первоисточника они еще часа два найти не смогут. Как мне представляется. Уж я-то об этом позабочусь! Для этого я прямо из больницы и, не подавая по телефону своего голоса в РОВД, сейчас же выдвинусь в театр. Так что пусть ГБ пока что удовлетворяется мутной версией профессионального пасквилянта Амбуса! В данный момент, наверняка находящегося в состоянии непереносимых душевно-нравственных терзаний. Лишь бы только они его там не пристрелили! Он-то по ним пусть херачит, пока патроны есть. Глядишь, и завалит кого-нибудь. Дуракам обычно везет в применении огнестрела..

Если учесть, что нервическое состояние Юрия Арнольдовича сейчас помножено на его специфический диагноз, то инициатору слежки за мной я совсем не завидовал. Даже с учетом того, что человек я, надо признать, завистливый.

Чтобы не облегчать карающему мечу КПСС жизнь, я не пошел к своей, оставленной на площадке, машине. А по стеклянному переходу покинул корпус и уже через минуту оказался в другом здании. Спустившись в приемный покой, я вышел через распашные двери на пандус. Пропустив подъехавшую под козырёк скорую помощь, сошел вниз. Осмотревшись, я бодро зашагал в противоположную сторону от того места, где рядом с моей машиной меня сейчас несомненно дожидается комитет по встрече. Комитет государственной безопасности.

До драматического театра трамвай довез меня минут за пятнадцать. Приняв решение не изобретать велосипед, я пошел искать своих вчерашних словоохотливых знакомых. Прежде, чем идти к главному драматургу области, я всё же решил хотя бы минимально подготовиться к встрече с ним.

Однако дверь гримёрки Николая Тимофеевича была категорически заперта. На мой вопрос, пробегающая мимо сорокалетняя женщина-травести ответила, что искомый мной талантище в данный момент изгаляется на репетиции. Я решил не переживать по данному поводу. Резонно прикинув, что из нас двоих пидарасом всё-таки является главреж Белоцерковский, я без какой-либо предварительной подготовки энергичным ходом отправился искать его логово.

В приёмной главного настоятеля храма драматической культуры было суетно. Около полудюжины творческих личностей активно общались между собой. Когда я вошел, на меня они посмотрели не очень приветливо. Быть может, приняв за очередного соискателя лавров на ниве драматургии. И, соответственно, конкурента в распределении ролей и внимания мэтра.

— Следователь Корнеев! — пресек я на корню любые двусмысленности и возможные инсинуации, обратившись к толстой и некрасивой секретарше. — Гражданин Белоцерковский на месте?

— Да, товарищ Корнеев, Пётр Михайлович у себя! — дородная дама потянулась пальцем к селектору.

— А вот этого делать я вам не рекомендую! — в меня снова вселился хулиганствующий дух здешних подмостков, — И вообще никому не советую пытаться мешать работе следственных органов! — я тяжелым взглядом обвел присутствующих лицедеев и потянул на себя дверную ручку кабинета.

Рабочее помещение товарища Белоцерковского напоминало зал антикварной комиссионки. Обстановка была подобрана с претензией на аристократичность. Думаю, что большей своей частью напыщенной мебели и отделки, кабинет главрежа был обязан местному цеху декораций. На стены, потолки и даже на мебель, золотой краски здесь не жалели. Что ж, у каждого свои представления о прекрасном. И не мне, бездуховному опричнику, судить об эстетических тонкостях высокого искусства. И о тех избранных, что ему служат.

На диванчике в стиле а-ля Людовик ХV вальяжно восседали двое мужчин. Один из них был постарше и шейный платок, выглядывавший из-под его подбородка, со всей определенностью указывал на его духовную исключительность. Скорее даже, на высоко-духовную. Второй персонаж был гораздо моложе, но и он не стремился слиться своим внешним видом с серой массой советских трудящихся. Товарищ был одет в тёмно-синий велюровый костюм-тройку. Шейного платка он не имел, зато галстук-бабочка, с обычным отложным воротником его рубашки, никаких сомнений не оставлял. Передо мной был еще один светоч искусства областного масштаба.

— Следователь Корнеев! — прогавкал я голосом городничего из известной пьесы, которую совсем недавно видел по телевизору, — Белоцерковский Пётр Михайлович кто из вас будет, граждане?

Я и без того уже догадывался, что главреж, это тот, который постарше. Но после того, как от него быстро отодвинулся велюровый сосед, сомнения и вовсе отпали.

— Что вам угодно, товарищ Корнеев? — пытаясь сохранить лицо, заволновался главпидор данного культурного заведения, — Разве Калерия Витальевна не предупредила вас, что я занят и, что я работаю с автором? Что за манеры у вас, товарищ следователь?! — голос театрального предводителя окреп и уже звучал гораздо уверенней, чем десять секунд назад.

— Манеры наши известные! — я прошел и без приглашения сел за совещательный стол, также отделанный золотой патиной, — Наши манеры, это те самые манеры! Которым нас трудовой народ научил и родная наша коммунистическая партия! — и, не давая присутствующим вставить и полслова в поток моей демагогии, я продолжил, — Это что же такое получается, граждане работники культуры?! В то самое время, когда весь советский народ в поте лица своего горбатится!.. Когда завершает по призыву дорогого Леонида Ильича пятилетку досрочно!.. — я ожег культуристов суровым взглядом, — В это же самое время пидоры в вашем театре бессовестно режут друг дружку почем зря?! Это что же тут у вас такое, позвольте спросить? Советское культурное заведение или вертеп загнивающей буржуазии? Молчите?! Ну тогда я сам вам скажу, граждане артисты! По всему получается, что не советский театр это вовсе, а очень даже Содом и Гоморра!! Это я вам, как идейный комсомолец, со всей своей ответственностью заявляю!

Меня несло. Всё-таки что-то есть магическое в этих стенах. Что-то очень заразное и вызывающее желание пофиглярствовать и покривляться. Останавливаться мне не хотелось. Тем более, видя, какое неизгладимое впечатление мой духоподъемный экспромт производит на присутствующих.

Однако работа есть работа! Да и зарплату я получаю в кассе Октябрьского РОВД, а не в этом рассаднике культуры. Вздохнув, с некоторым сожалением я вышел из образа. Но давить на психику присутствующих не прекратил.

— Паспорта, граждане, будьте добры! — я начал деловито раскладывать на столе бланки допроса.

— У меня нет с собой паспорта, — растерянно пробормотал главреж Белоцерковский, а велюровый автор, напротив, с готовностью полез во внутренний карман своего роскошного пиджака.

Раскрыв протянутый мне велюровым автором его серпасто-молоткастый, я убедился, что передо мной находится гражданин Бугаев-Козельский, одна тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения. Переписав данные паспорта, я вернул его владельцу.

— Вы свободны, гражданин Бугаёв! — я намеренно перековеркал фамилию автора, проверяя его на духовитость, — а духовитым автор не оказался. — Пока свободны! — добавил я двусмысленности, извратив тем самым смысл предыдущей фразы.

— Ну, что скажете, Пётр Михайлович? — с легкой укоризной посмотрел я на главрежа, когда автор Бугаев-Козельский торопливо покинул кабинет.

— А что я вам должен сказать, молодой человек?! — взъерепенился театральный начальник, — С какой стати вы ворвались в мой кабинет и третируете меня? Заслуженного деятеля культуры, между прочим! Мне кажется, что вы забываетесь! И вот, что еще я вам скажу, любезнейший! Ваш генерал Данков со своей супругой ни одной нашей премьеры не пропускает! Мне ничего не стоит вот прямо сейчас позвонить ему и сообщить о вашем возмутительном поведении! И ведь тогда вы вылетите со своей службы!

Я сидел, откинувшись на спинку помпезного кресла, больше напоминающего трон и уже готов был зааплодировать своему визави. А потом еще и воскликнуть: «Верю!». Но не стал этого делать. Наоборот, я поднял над головой обе руки, показывая, что сдаюсь. Будь на моём месте любой другой следак и даже не лейтенант, а майор, то, скорее всего, он бы сдулся и сдался. Но так уж случилось, что перед пидорствующим эстетом оказался мутный закиданец. Который по своей прежней должности и не так давно, запросто портил кровь региональных эмвэдэшных генералов. А при желании, то без особых затруднений, мог создать предпосылки для их неминуемого увольнения от должности. И, что характерно, никуда эти навыки из старого сознания в новой голове, не делись. Давно отбоявшись в прошлой шкуре, теперь, на протяжении всей и такой веселой новой жизни, лейтенант Корнеев просто куражится. От всей души и иногда с веселым удовольствием. Но чаще, от скуки. Как старый котяра среди мышиного выводка.

— Эк вы, Пётр Михайлович, меня знатно окоротили! — смиренно склонил я голову, — Признаю, признаю, уели! Вот только интересно, знает ли начальник областного УВД генерал-майор Данков, что вы, почтеннейший, растлили всю свою театральную богадельню? Напрочь растлили! И что вы думаете, голубчик, как генерал Данков воспримет такое пренеприятнейшее известие?! Ведь сто двадцать первую статью УК РСФСР еще никто не отменил!

Произнося свой монолог, я в который уже тысячный раз наблюдал, как вальяжный и самодовольный чинуша превращается в рыхлую студенистую субстанцию. Особенно после предъявленных ему развернутых показаний недорезанного пидараса.

Далее всё происходило по давно отработанной схеме. Пётр Михайлович Белоцерковский больше уже не взбрыкивал. Оказывается, он на удивление хорошо был осведомлен о диспозиции статьи о мужеложстве. И проверять на себе суровость антипидорского законодательства, желанием абсолютно не горел.

Около часа я потратил на общение под протокол с гражданином Белоцерковским. Заслуженный театральный деятель изворачивался, как мог. Давая развернутые показания на своих коллег и подчиненных, он изо всех сил пытался замолчать свою роль в спектакле под названием: «Коллективная гомосятина в отдельно взятом драмтеатре». Обширность и масштабность «голубого» фона в данном культурном заведении удивляла и поражала. Но главного подозреваемого я пока так и не видел. Может быть, потому, что голова была занята другим. Для анализа межпидорских кровавых разборок нужна была временная отстраненность от иных проблем и холодная разумная голова. Однако полностью отринуться от мыслей о ржавых птенцах железного Феликса у меня не получалось. Сознание постоянно напоминало, что эти ребята в данный момент рогом роют землю в поисках отморозка из МВД в лейтенантских погонах.

Обкомовский дом возвышался наискосок через площадь от театра. Я поостерегся искушать судьбу и отклонил самый короткий маршрут. Затратив на двадцать минут больше, но зато без проблем я дошел до нового нагаевского жилища. Там, в просторном холле подъезда меня и повязали.

Выламывать руки мне не стали, но и пространства для какого-либо манёвра тоже не оставили.

— Корнеев, ты лучше не дёргайся! Поехали с нами, тут недалеко! — произнёс старший над тремя искусствоведами в штатском.

Н-да…

Глава 7

Сноровисто обыскав и забрав из нагрудного кармана рубашки удостоверение, меня посадили в подъехашую «Волгу». Сдавив на заднем сиденье между молчаливыми мордоворотами. Старшой не обманул, ехали мы недолго. В здание областного КГБ меня завели со двора. На воротах и на вахте заднего прохода документы смотрели только у старшего. Меня без проволочек сразу же провели на второй этаж к аквариумисту.

На этот раз Виктор Яковлевич встретил меня без улыбки и на кормление рыбок он теперь не отвлекался. Бугаи, принимавшие меня в нагаевском подъезде и сопровождавшие в УКГБ, остались в приемной, в кабинет со мной зашел только их старший. Подойдя к столу начальника, он вынул из кармана моё удостоверение и положил его перед руководством.

— Спасибо капитан! — кивнул Виктор Яковлевич моему конвоиру, — Свободен!

— Есть!

Этот хрен не стал расшифровывать ни должности, ни звания, ни, тем более, имени-отчества своего патрона. И, повернувшись, как обычный гражданский человек, через правое плечо, вышел из кабинета. Умеют суки под народ рядиться! Хер отличишь от нормального человека.

— Ну здравствуй, Корнеев! — угрюмо поприветствовал меня рыбовод Виктор Яковлевич. — Видишь, как оно все получилось! Недели не прошло, а ты опять в моем кабинете! Наверное, прав был тогда мой майор, не надо было тебя отпускать. Надо было тебя у нас в изоляторе оставить. Тогда и бегать бы за тобой по городу не пришлось. Да и вообще…

Виктор Яковлевич смотрел на меня, как автовладелец смотрит на торчащий из покрышки ржавый гвоздь. Вроде бы и херня мелкая, и совсем никчемная, а поди ж ты, каких неприятностей принёс.

— Это вы о чем, Виктор Яковлевич? — то, что моё удивление выглядит правдоподобным, я ничуть не сомневался, — Бегать? За мной?! — я уже привычно повесил куртку на знакомую вешалку в углу и направился к так полюбившемуся мне креслу.

Хозяин кабинета лицом не менялся. Он безучастно молчал и, поворачивая вслед моим перемещениям голову, просто наблюдал за мной. Времени у него сильно меньше нуля, а он не дергается и не мельтешит. Достойно!

Я сел в кресло и со всем своим уважением уставился на комитетчика. Он не спешит, ну и я отдохну. Рта я больше не открывал. Пусть он сам выстраивает со мной разговор, помогать я ему точно не буду.

— Скажи мне, Корнеев, вот на хера ты наших ребят под этого сумасшедшего подвёл? — Виктор Яковлевич всё также смотрел на меня своими рыбьими глазами и не выражал при этом на своём лице никаких эмоций.

— Подвёл? Под сумасшедшего?! Каких еще ваших ребят? — стараясь не ёрзать задницей по скрипучей коже, взялся удивляться я. — Вы мне, пожалуйста, попроще вопросы формулируйте, Виктор Яковлевич! Не понимаю я вас. Ей богу!

На лице чекиста не сыграла ни одна даже самая мелкая мышца. Если бы он еще умел управлять гипертонией и своим давлением! Неподвижная физиономия комитетчика выдавала его волнение, играя красными пятнами, как пупырчатая шкурка хамелеона в передаче «В мире животных».

— Издеваешься? Ты у нас шутник, да?! Я смотрю, весело тебе, лейтенант?! А ты знаешь, Корнеев, что по твоей милости, майору Сентемову две дробины в мошонку попало! И еще четыре в бедро. Мужика в госпиталь увезли, у него сейчас свинец из ляжки и из яиц выковыривают, а ты сидишь здесь, собой довольный и дурака валяешь! Порезвился в своё удовольствие? Ну чего же ты не улыбаешься, а, Корнеев? Весело же! Ты же того примерно и хотел, когда весь этот спектакль на Панова разыгрывал!

Я скорбно поджал губы и сочувственно покачал головой. Соболезновать вслух мошонке неизвестного мне майора Сентемова я не стал. И оправдываться тоже не кинулся. Но преданности, во взгляд, обращенный на комитетского, я, на всякий случай, добавил.

— Чего ты молчишь, Корнеев? — не выдержал рыбовод и начал проявлять нетерпение, — Ты мне только одно скажи. Кто тебя курирует от наших? Москва? И кто тебе это мероприятие с придурком спланировал? Скажи мне, Корнеев! Я ведь тебе не враг! Да и потом, лейтенант, как-никак, но одной же родине мы с тобой служим! Не таись, скажи и пусть это останется между нами! Партбилетом клянусь, от меня не утечет!

Эк, как ты заговорил! А, если одной родине служим, то какая тебе разница, мил человек, кто меня курирует и кто мне планирует мероприятия?! Не нравятся мне эти вопросы! Ох, как не нравится. Одно радует. То, что не этот вот Виктор Яковлевич тотальную облаву на меня сегодня объявил. Не в его компетенции такие масштабные игрища устраивать. И да, он-то как раз шуметь бы не стал, а удавил бы меня по-тихому. Расспросив перед тем обстоятельно и при этом в самых страшных средствах не стесняясь. А теперь уже никак, теперь я слишком засвечен, да и поздно. А вот всё же, какой-такой личный интерес ко мне у этого рыбовода? То, что это интерес внеслужебный, я уже хорошо понял. Но, сука, в чем он заключается? Жить-то по-любому ведь хочется. Даже, если не особо и страшно играть в смертельные игры и шутки шутить с судьбой-злодейкой.

— Не понимаю я вас, Виктор Яковлевич! — продолжал упорствовать я, настырно придерживаясь образа обычного милицейского лейтенанта, — И к отстреленным яйцам этого вашего майора Сыктымова я никакого отношения не имею! — такими же рыбьими глазами вперился я в вопрошающего. Уж чего чего, а зенки пучить я тоже умею. И не хуже гэбни.

— Сентемов он! Не Сыктымов, — с усталостью в голосе машинально поправил меня аквариумист.

— Тем более! — оживился я, — А что такого случилось, что вашему майору по мошонке дробью прилетело? Вы меня извините, Виктор Яковлевич, но что-то не припомню я, чтобы ваш брат-чекист на вооруженных злодеев в рукопашную ходил. Уж, коль одной родине служим, поведайте, что случилось и каким я тут боком?

Гэбист заглянул в какую-то бумажку, лежавшую перед ним на столе.

— Скажи, лейтенант, какого хера ты сегодня в четырнадцать двадцать две заходил в адрес по Панова двадцать четыре, квартира восемнадцать? К гражданину Амбусу Юрию Арнольдовичу? — он оторвался от бумажки и обратил свой внимательный взгляд на меня, — Какого хера ты в рабочее время поперся к больному на голову человеку? Кто он тебе? Родной дядя? Сват, брат? Ты только не ври мне, Корнеев!

Ну, слава богу, разродился! Что ж, тебе надобно песен, их у меня есть в избытке!

— А вы, что, следите за мной, что ли? — удивлённо ужаснулся я, — А зачем вы за мной следите, Виктор Яковлевич? Вы меня в чем-то подозреваете? — начал изображать я блондинку в ДТП на оживленном перекрёстке.

— Никто за тобой не следит, Корнеев! — досадливо поморщился мой контрпартнер по имитации мастурбации, — Не дорос ты еще до того, чтобы Комитет тобой интересовался! Случайно тебя там зафиксировали, — нечасто видать он оправдывается в этом кабинете, подумалось мне, порастерял товарищ навыки в оправданиях.

— Так ты мне не ответил, какого черта ты к Амбусу заходил? — не отставал рыбовод.

— Ну проведать я решил мужика! Что, нельзя? — простодушно ответил я на поставленный вопрос, — Он мне помогал хорошо, когда я участковым в Советском работал. Этот Амбус на моем бывшем участке живет, вот и навестил его. Умнейший, скажу я вам, человек этот Юрий Арнольдович. Но имеет свою слабость, любит пирожные. Вот я в райотдельской столовке целую коробку набрал всякого и по пути к терпиле, потерпевшему, то есть, — изобразив смущение за употребление вульгаризма, поправился я, — В общем, заскочил я с гостинцем к Юрию Арнольдовичу. Хотя да, осознаю, виноват, конечно, что в рабочее время! Вы уж меня моему руководству не выдавайте, заругают! Строго у нас с дисциплиной в РОВД!

— Да чего ты мне тут баки забиваешь, пацан! — наконец-то вспылил Виктор Яковлевич, — Ты же, как шпион проверялся и петлял, как заяц! Ты чего, правда, думаешь, что в этом здании недоумки работают? Ты, мерзавец, специально спровоцировал ситуацию, в которой пострадал старший офицер Комитета государственной безопасности СССР! Неужели ты думаешь, что тебе это всё с рук сойдет?!

Собеседник встал из-за своего стола и, прихватив по пути к моему креслу стул, уселся напротив меня. Минуты три он пытался что-то высмотреть в моих глазах. В гляделки играть я и сам умел неплохо, поэтому взгляда от чекистского ока не отвёл.

Расстроенно пожав плечами каким-то своим мыслям, гэбист встал и направился к двери.

— За мной пошли! — не оборачиваясь, бросил он мне.

Я послушно вскочил и, догнав в дверях любопытного товарища, пошел за ним через приёмную в коридор. Сидевший там у стеночки капитан, пристроился за моей спиной.

Ушли мы совсем недалеко. Через пять-шесть дверей Виктор Яковлевич притормозил. С левой стороны я увидел неброскую, но солидную табличку, на которой было начертано всего два слова. «Начальник Управления». Ни звания, ни фамилии. Недаром зовут комитетовских «молчи-молчи». Повернуты они на секретности сверх всякой меры. И сами же страшно гордятся этим.

Капитан остался в коридоре, а мы с рыбоводом шагнули в святая святых, в приёмную.

В просторной комнате метров на тридцать, посетителей не было. Скорее всего, без приглашения начальства, ходить к нему по собственной инициативе, у здешних не принято. Зато справа и слева у окон располагались два стола, за которыми сидели мужчина и женщина. Оба были одеты в форменное обмундирование и оба были офицеры. Моложавый мужик был под майорскими погонами, а женщина носила старлеевские. Видать не наигрался еще главный здешний комитетчик в оловянных солдатиков. По всему судя, небогатое на игрушки детство у него было.

— Это Корнеев, — негромко сообщил майору мой провожатый.

— Проходите, вас ждут! — так же тихо разрешил тот.

Минуту назад, важный и грозный Виктор Яковлевич теперь был совсем другим. Переступив Рубикон, то есть, шагнув через порог в генеральский кабинет, он превратился в сосредоточенного на величайшем и беззаветном желании служить, подчиненного.

Кабинет своими пропорциями приёмной соответствовал в полной мере и размерами превышал её раза в два с половиной. За дубовым столом сидел невзрачный мужик в очках и в цивильном костюме. Оторвавшись от какой-то бумажки, он посмотрел на нас поверх очков.

— Разрешите, товарищ генерал? — негромко, но очень уважительно поинтересовался рыбник-энтузиаст и, получив благосклонный молчаливый кивок, продолжил. — Принятыми мерами розыска, по одному из предполагаемых адресов был обнаружен и доставлен в Управление лейтенант милиции Корнеев Сергей Егорович! Следователь Октябрьского РОВД.

Какое-то время мужик так и рассматривал меня поверх очков из своего далека.

— Проходите, присаживайтесь! — неожиданно и непонятно, кому предложил он.

Виктор Яковлевич, уважительно обходя красную, без единой пылинки, ковровую дорожку, двинулся по сверкающему паркету к столу. А я, не понимая таких придворных тонкостей, по-плбейски пошел туда же, но по мягкому ворсу.

Подойдя к приставному столу я, по примеру своего провожатого отодвинул стул и сел.

— Что он говорит? — воспринимая меня, как неодушевленный предмет, обратился к своему подчинённому главный чекист области.

— Дурочку валяет, товарищ генерал! — вскочил со своего стула Виктор Яковлевич. — Говорит, что просто так зашел в адрес. Говорит, что задержанный Амбус пирожные любит, вот он и занес ему их. В той коробке действительно пирожные были, товарищ генерал! И Амбус этого не отрицает!

— Вы садитесь, Юрий Олегович! — разрешил Виктору Яковлевичу главный чекист. — А вы, молодой человек, что скажете? — генерал повернулся лицом ко мне, — Что вы там за цирк устроили? Вы понимаете, чем это ЧП для вас обернется?! Ранен офицер госбезопасности! Или вы надеетесь, что вам удастся остаться в стороне и безнаказанным? Так я уверяю вас, не удастся вам избежать возмездия! Мы такого не прощаем!

Эвон как! Ошибаешься, любезный! Еще как удастся. И даже, простите, товарищ, никуда вы не денетесь! Уж, если меня почти сразу привели на самый верх, значит, времени у тебя нет совсем. Иначе тебе бы меня даже не показали. Слишком уж ты велик и важен. Ну что тебе милицейский летёха! Мытарили бы вы меня и кололи в своём подвале, как хотели. А тебе только выжимки из моих показаний принесли бы. Для правильного отчета в столицу. А потом слепили бы мне дело, не важно, за что и навесили бы приговор ниже нижнего, чтоб не писал никуда жалоб. И отправили бы этапом в Тагил.

Значит, нет у меня иного выхода, как валить этого непонятного мне Виктора Яковлевича — Юрия Олеговича. Не в вульгарном смысле этого слова, а в аппаратном. Видит бог, не я эту бодягу затеял. Что-то у него ко мне личное, у этого рыбного чекиста. А значит, для меня же будет лучше, если он перестанет быть чекистом. Будучи начальником охраны какой-нибудь межрайбазы, гадить мне будет ему затруднительно. Стало быть, забываем про предрассудки и просто сталкиваем чекистов лбами. Генералу, я уверен, не захочется идти с понижением в соседнюю область. Ему проще сдать под снос вот этого двухименного.

— А я и не собираюсь оставаться в стороне, товарищ генерал! — вставать по примеру сидящего напротив меня лизоблюда, я нужным не посчитал и говорил сидя.

— Вы, я уверен, в курсе относительно семейства Левенштейн, которое недавно выехало в Израиль. Так вот, перед пересечением границы в аэропорту, Лев Борисович рассказал мне, что два офицера вашего Управления вымогали у него деньги и ценности. Угрожая, что сорвут их выезд. Поскольку, Лев Борисович был серьезно болен, то часть денег, втайне от сестры, он вымогателям всё-таки передал. Так как обоснованно опасался, что, не выехав вовремя на лечение за рубеж, он умрет от рака.

— Причем тут выезд семьи Левенштейн?! — попытался сбить меня с толку Штельман, он же Лебензон, он же Цукерман.

— Молчать, подполковник! — рявкнул очкастый, — Я слушаю! — обратился он ко мне. — Продолжайте.

— Пана Борисовна Левенштейн даже брату многого не рассказывала о своей дружбе с Членом Политбюро ЦК КПСС Пельше. Он-то и помог им с выездом. Вымогатели-чекисты, — при этих словах, очкастый скривился, как от зубной боли, — Они тоже были не в курсе этой связи, потому и наглели так беспредельно.

Оба комитетчика слушали и мрачнели лицами. Видимо, каждый примерял ситуацию на свои вторые девяносто. А я продолжал.

— Не далее, как двадцать минут назад, я узнал вот от этого человека, что за мной было установлено наружное наблюдение силами вашего Управления. Я полагаю, что это не что иное, как продолжение длящегося преступления. Вероятнее всего, ваши подчиненные, в том числе и в лице вот этого человека, считают, что часть ценностей Левенштейны оставили мне на хранение. Но я заявляю, что это не так. В самое ближайшее время я обращусь за помощью к Арвиду Яновичу. И попрошу его провести тщательную проверку по всем перечисленным мною фактам! Опросить через посольство в Израиле семью Левенштейнов, я думаю, особых трудов не составит.

На богатого на имена подполковника было больно смотреть. Он опять начал пятнеть. Лучше бы он загнулся от инфаркта прямо сейчас. Тогда все бы закончилось уже сегодня.

Перебивать ему меня запретили, но он понимал, что каждым своим клеветническим словом я закапываю его все глубже и глубже. И не важно уже, верит мне генерал или нет. У меня в любом случае были на руках два козырных туза. Это личный выход на Пельше и очевидный прокол подпола с необоснованным наружным наблюдением за мной. А это само по себе косяк лютый. За такое, за использование "семёрки" в личных целях, увольняют без малейших сантиментов. Независимо от прежних заслуг и наград. И, если генерал вдруг по непонятной дурости останется в одном окопе с подполковником, то в самом лучшем случае, его самого из конторы выпрут без выходного пособия. Военруком в школу для дебилов. Но беда в том, что в школах для дебилов ставки военрука не предусмотрено. Стало быть, в ближайшие минуты он поползёт в мой окоп.

— Сергей Егорович! — заглянув в лежащую перед ним бумажку, обратился ко мне генерал, — У меня есть все основания полагать, что с данной ситуацией мы способны разобраться самостоятельно! Ну зачем же отвлекать товарища Пельше на такие мелочи от решения важнейших государственных задач?! Уверяю вас, в самое ближайшее время мы разберемся в этой, согласен, пренеприятнейшей ситуацией. И все,! Я подчеркиваю, Сергей Егорович, все без исключения виновные будут строжайшим образом наказаны!

Я проявил понимание и в юношескую амбицию впадать не стал.

Дальше все было, как это обычно и бывает. Ничего не меняется. Каменная жопа чиновника века двадцатого, отлита из того же гранита, что и жопа бюрократа из века двадцать первого.

Изгнанный в приемную подполковник, шел к двери, словно побитая собака. А так внезапно подобревший генерал госбезопасности предложил мне пройти в соседнюю комнату, своим интерьером напоминающую гостиничный номер. В недрах холодильника которого, оказалась бутылка «Двина». Что ж они, гады-извращенцы, в холодильниках-то его держат?!

Глава 8

За все время дегустации божественной амброзии нас побеспокоили всего три раза. С самого начала в комнату отдыха зашмыгнул адъютант майор с какой-то бумагой. Генерал прочел ее и в нескольких местах поправил услужливо поданной авторучкой. Уверен, что это была отписка по стрельбе на Панова. Потом еще дважды старлейша заходила шинковать ветчину, сыр и лимон. Поскольку в отличие от венценосного хозяина кабинета, генералом я не был и мой рабочий день еще не закончился, то на половине второй бутылки я принялся откланиваться.

— Сергей, ты чего?! — снисходительно ухмыльнулся собутыльник-генерал, — Какая к черту оперативка! Твое начальство мы как-нибудь успокоим! Давай еще по одной! Ну, сам подумай, когда ты еще с генералом госбезопасности вот так посидишь?! А впрочем… Хочешь, я тебе к нам перевод устрою? — изобразил Бессонов внезапное озарение, — Это конечно очень редкий случай, когда из МВД к нам переходят, но я думаю, что сумею согласовать этот вопрос со своим руководством!

Понятно, что сумеешь. Вербануть человечка, имеющего прямой и личный выход на Пельше, это вам не фунт изюма. За такое тебя сам Андропов пригласит к себе в кабинет и лично объявит благодарность. Только вот мне таких пряников на дух не надо. Слугой двух господ, это только у Труффальдино и только в кино получалось. А здесь меня попользуют какое-то время, а потом либо тот, либо другой пустят на ветошь. Не юноша я, с бледным лицом и взором горящим, чтобы на такие вот заманчивые предложения, сломя голову кидаться. Я в этих колбасных обрезках и сам неплохо разбираюсь. Но и отказываться сразу и бесповоротно тоже было нельзя.

— Благодарю вас, товарищ генерал! — задохнувшись от привалившего счастья, растрогался я, — Но только для меня это очень большая ответственность! Подвести вас боюсь, я ведь простой милиционер, ну какой из меня офицер госбезопасности! Я с вашего разрешения подумаю какое-то время, если вы не против?

Генерал Бессонов неодобрительно покачал головой, но вслух произнес, что он не против.

— Ты со своим решением не затягивай! Сам понимаешь, такие предложения от нашей конторы вашему брату не часто поступают. Цени!

Я заверил главного чекиста области, что все прекрасно понимаю и оказанное мне доверие ценю чрезвычайно высоко.

С затянувшихся посиделок с милейшим дядечкойгенерал-майором госбезопасности Бессоновым Александром Савельевичем, к себе в райотдел я вернулся вовремя. Минут за двадцать до вечерней оперативки. Этого не случилось бы и мой начальник Данилин, всыпал бы мне по первое число за опоздание. Но в Октябрьский меня доставили с шиком. На личной персональной черной «Волге» с номером 00-01 КШВ. Видимо генералу так хотелось меня вербануть, что он был готов пойти на многое. Аукнется мне, конечно, такая выходка, но и дивиденды тоже какие-то будут. На ближайшее время этот кунштюк собьет с толку, если не всех, то многих, кому не терпится добраться до роскошного лейтенантского тела. А передышка мне, ох, как нужна!

После усугубления почти бутылки пятидесятиградусного коньяка в одно процессуальное лицо, я находился в состоянии благодушия и творческого вдохновения. Напрочь утраченная бдительность меня и подвела. Дышать мне следовало бы сдержаннее и, желательно, через раз. Вдобавок, меня немного развезло по пути из одной конторы в другую.

— А ведь ты и вправду обнаглел до бескрайности, лейтенант!..

Начав с гремящего начальственного баритона, Данилин от крайнего волнения пустил петуха и несолидно сбился на фальцет. И оттого еще больше озлобился.

— Вот при всех тебе сейчас слово даю, Корнеев! — синхронно обоими кулаками начал отбивать по столу тягостную похоронную дробь Алексей Константинович, — Всё, п#здец тебе, мерзавец! А ну пошел, гадёныш, вон из моего кабинета! Ты, сволочь, будешь уволен за появление в пьяном виде на службе! Удостоверение на стол! Быстро!! Лидия Андреевна заберите у него уголовные дела и ключ от сейфа!

Я хоть и был в состоянии повышенной святости своей души, но здраво порадовался, что товарищ майор еще как-то сдерживается. Что он тяжелыми и твердыми предметами в меня сейчас не кидается. А они, я знал и видел, на его столе присутствовали.

Как ни странно, но неприятную ситуацию разрядил бывший первый заместитель беснующегося руководителя следственного отделения. Талгат Расулович быстро поднялся со своего места и, подойдя к мятущемуся в праведном гневе шефу, что-то начал горячо шептать тому на ухо.

И без того, до невозможности выпученные глаза Данилина, вдруг стали еще больше.

— Да ладно?!! — хрипло вымолвил он, погрузившись в крайнюю степень изумления и переводя взгляд с Ахмедханова на меня, а потом в обратную сторону. — Не может такого быть! — не очень уверенно, но с робкой надеждой на ошибку, произнёс он. — Корнеев, сука, ты на чем сейчас в РОВД приехал? Да ты встань, скотина! Оторви жопу от стула, когда с тобой твой начальник разговаривает!

Только сейчас, к своему глубочайшему стыду, я осознал, что все время, пока Алексей Константинович подвергал меня остракизму, я продолжал сидеть, вытянув ноги и добродушно улыбался любимому начальнику. Действительно, с моей стороны это уже был перебор. И мне следовало признать, что в какой-то части своих претензий ко мне, Данилин был прав. Я, постаравшись изобразить на лице раскаяние, поднялся на ноги.

Большая часть коллег смотрела на меня с ужасом. Судя по их реакции и по возмущению Данилина, я создал какой-то прецедент. И только трое или четверо коллег, украдкой смотрели на меня с сочувствием и интересом. Похоже, мне снова удалось немного развеять скуку в нашем доблестном следственном подразделении. Но это всё лирика, главное, чтобы руководство не прочухало и не провело мне медицинского освидетельствования. Если не вспомнят, что сейчас им достаточно лишь кликнуть фельдшера из своего же Октябрьского вытрезвителя, то уже завтра хер они меня прижучат! Потому, как это физическая и эмоциональная усталость. А, что коньячный выхлоп от меня, так версия о трех конфетах с ромом, запросто спасет молодого, но перспективного следователя. Даже от обычного выговора при некотором везении отобьюсь. Лишь бы не было официальной закорючки медработников относительно моего состояния.

— Я задал вопрос! Чего молчишь?! — вклинился в мои размышлизмы строгий начальник, — Что это за машина, на которой тебя подвезли к РОВД?

Хм. А ведь это еще один вариант! И шанс! Никаких иллюзий я не питал. Сорок бочек, арестантов, которые я сейчас загружу Данилину, всплывут уже завтра к обеду. Максимум к вечеру. Но вот зато сегодня, ни одна руководящая сволочь не решится подвергнуть меня медицинским истязаниям! А к завтрашнему обеду бронепоезд уйдёт далеко за горизонт. И я начал кроить из блохи голенище. Нахально и беспредельно бессовестно.

— Дядька это мой! Ну, в смысле, дядя Саша, муж моей родной тётки меня подвез, товарищ майор! Вошел в положение и подвез. Чтобы я на оперативку не опоздал. — Данилин смотрел на меня, как на внезапно появившегося из космоса гуманоида. С помесью недоверчивости и опасения, что я и всё происходящее не сон. А я не унимался со своей брехнёй, — Пообедали мы с генералом, смотрю, а времени на дорогу уже нет. Вот и подвез он меня до райотдела!

В данном состоянии мне даже не пришлось изображать правдивую невозмутимость. Мне и на самом деле сейчас было все по хер. Юнец, в чьей новой шкурке я прожигал свою новую жизнь, время от времени, с вопиющей беззаботностью, умудрялся подкладывать мне свинью. И, как я заметил, алкоголь каждый раз только обострял критическую ситуацию. Причем, существенно.

Алексей Константинович продолжительное время пристальным взглядом изучал меня. Потом, далеко не с первой спички прикурил сигарету и по своему обыкновению отвернулся к окну. И затем не менее продолжительное время разглядывал серую улицу.

— Вот что! — видимо он принял какое-то промежуточное и потому очень мудрое решение. — Дубовицкий! Ты бери мою машину с Жорой и везите этого разгильдяя домой! Чтобы он на свою жопу приключений еще не насобирал! Он это умеет! Потом сам домой, а Жора пусть сюда едет! Понял?

— Так точно! — обрадовался Олег и не в пример мне, сразу же вскочил, услышав к себе обращение начальства. — Есть, Корнеева домой, а Жору с машиной к вам!

— Вали, лейтенант, отсыпайся! А завтра, как штык, чтобы был! Я решу, что с тобой делать!

— Так точно, Алексей Константинович, обязательно решите! — подтвердил я полномочия руководства, — Разрешите быть свободным? В смысле, выполнять ваши указания? — быстро поправился я и, не рискуя дождаться очередной порции описания мужских и женских первичных половых признаков, поспешил на выход. Про свою машину, оставленную у клинической больницы, я даже и не вспомнил.

Попытку Дубовицкого подняться вместе со мной в квартиру, я пресёк, заявив о непреодолимом желании спать. Я был изрядно нетрезв, но не настолько пьян, чтобы светить Лизавету перед сослуживцами. Лида была не в счет, она своя.

Попав в квартиру, я попытался незамеченным пробраться в ванную. Да, я был у себя дома. Ну, почти у себя. И я взрослый человек. Причем, во второй степени! Но мне чертовски не хотелось в таком виде предстать перед ребёнком. Это нехорошо, дети не должны видеть старших пьяными. Решив, что после холодного душа я буду выглядеть вполне кондиционным, я нацелился в ванную.

Однако все мои благие макаренковские намерения пошли прахом. Лизавета вышла из комнаты еще до того, как я снял второй ботинок.

— Ты алкоголик? — спокойно спросила меня малолетняя ехидна, ухмыляясь мне в лицо, — Давай помогу! — она присела и быстро распутала затянутый узел на шнурках моего ботинка.

— Теперь я буду звать тебя не Лизой, а Эльзой! — объявил я квартирантке из Урюпинска, передумав измываться над своим организмом посредством ледяной воды, — Попить мне принеси, пожалуйста!

Озбавившись от верхней одежды и от второго ботинка, я прошел в зал и с облегчением расположился на диване. Вроде бы и не копал сегодня землю и не разгружал вагоны. Однако чувство усталости меня придавливало. Очень хотелось спать. Завтра мне понадобится свежая, разумная голова, а для этого ей надо выспаться.

— Держи! — постоялица протянула мне большой чайный бокал с тёмно-вишневой жидкостью. — Компот это, пей! — успокоила она меня, заметив моё недоумение, — В морозилке нашла. Клубника, вишня, жимолость. Пей!

В три или четыре глотка я осушил свой ёмкий сиротский бокальчик и, прислушавшись к ощущениям, попросил еще. Польщенная Лиза рванула на кухню за добавкой. Вторую дозу кисловатого питья я смаковал без спешки.

— А почему ты меня теперь будешь звать Эльзой? — подозрительно прищурившись, настороженно поинтересовалась пельменница.

— Потому что ты старших не уважаешь! Недобрая ты! — пояснил я перед тем как сделать последний глоток, — Как смеешь ты, дитя несмышленое, меня алкоголиком называть?! — сунув в руки девчонке пустую посудину, я пошел в спальню, — Сегодня я здесь спать буду! А ты теперь Эльза!

Проспал я до шести утра. Не вставая даже для посещения секретной комнаты. Зато чувствовал себя огурцом. И был готов отчизне посвятить души прекрасные порывы. Стараясь не потревожить сон квартирантки, тихо прокрался в коридор и осторожно закрыл за собой створки двери. После комплексных водных процедур пошел на кухню. Чертовски хотелось есть. Тут-то мне и пригодился лидин борщ. Какое-то время поразмышляв, а не съесть ли его холодным, я всё же устыдился и решил не уподобляться Васисуалию. Исследовав холодильник на предмет наличия в нем еды и обнаружив там еще четыре котлеты, я с легким сердцем вылил остатки борща в большую тарелку. Лидин борщ всегда вызывал у меня не только гастрономическое наслаждение, но и не побоюь этого слова, ощущение, близкое к оргазму. Скорее всего, именно поэтому, в моменты, подобные этому, мой разум посещали малодушные мысли, а не жениться ли мне на Зуевой? Никто и никогда не варил мне такого вкусного борща! Ни в той жизни, ни, тем более, в этой.

— Я не хочу, чтобы ты называл меня Эльзой! — всё еще сонным, но решительным голосом потребовала из-за спины Елизавета.

— Ладно, — покладисто согласился я, находясь под впечатлением от только что съеденного борща, — Но тогда уж и ты будь любезна, впредь не называй меня алкоголиком! — обернулся я к высокой договаривающейся стороне, с какого-то перепуга одетой в мою рубашку.

— Ты, Лизавета, случаем не обнаглела? — послеборщевой релакс уже не справлялся с моим нарастающим возмущением, — Эта рубаха к моему выходному костюму, вообще-то!

Нахальная девица легкомысленно хмыкнула, развернулась на пятках и не испытывая ни малейших угрызений совести, удалилась с кухни.

Вот оно! Началось! Стоит только на пять минут, только пописать, пустить в свой дом женщину, как она начинает устанавливать в нем свои порядки. Нет, расслабился я, надо срочно устраивать судьбу Елизаветы! А для этого, мне сначала следует посетить дядю Витю Барсукова. Прежде всего, надо поразмыслить, как его можно прижучить официально, в рамках действующего законодательства. А если легальных ходов не найду, то просто без какой-либо корысти, из одной лишь любви к искусству, я факультативно пойду по пути беспредельщиков. Тех самых пресловутых лихих девяностых. Бог свидетель, дядя Витя этого заслужил.

Я только додумывал свои злодейские планы, когда на кухне в махровом импортном халате появилась урюпинская засранка. В двух громадных сумках с барахлом, подаренных Шевцоваой, этот халат, наверняка не единственный. Я был уверен, что там много чего есть, в чем приличная барышня может предаваться сновидениям. Нет, рубахи свои надо изъять и спрятать!

— Не злись, пожалуйста! — малолетняя экспроприаторша подала мне чашку с кофе, — Молока добавить? — она держала в руках наготове треугольник с молоком.

Я задумался, потом кивнул. Лизавета тотчас из срезанного носика пакета долила почти до краев чашку молоком.

— Сахар я уже положила! — кивнула она, — Две с половиной ложки, как ты обычно кладешь! — и тут же принялась размешивать ложкой молоко в кофе.

— Это откуда тебе известно, сколько я сахара в кофе кладу? — хмыкнул я, — Лида сказала?

— При чем тут Лида?! — поморщилась Элизабет из Урюпинска, — Я сама видела! Два раза. Так ведь? Правильно? Две с половиной ложки? — девчонка напряженно замерла.

— Так. Всё так, Лизавета! Тебе бы к нам в милицию, уж больно ты замечательная девица! Всё-то ты замечаешь!

— А можно? — замерла девчонка, затаив дыхание, — Можно мне в милицию?!

— Да запросто! Вон Лида работает же! — улыбнулся я, — Начальница моя, между прочим, так-то, Лиза из Урюпинска! Только для этого учиться надо, а ты прогуливаешь! — нахмурился я, размышляя, продолжить дальше эту тему или остановиться.

— Я, между прочим, отличницей в школе была! — гордо вздернула подбородок девчонка, — Ну, почти отличница. У меня только по геометрии четверка и по физре! А остальные все пятерки!

— Это, Лизавета из Урюпинска, что же это такое? — довольно щурясь от в меру крепкого и так же в меру сладкого кофе, — Ну геометрия ладно, хотя и там я никакого повода для постыдной четвёрки не наблюдаю. Но физкультура? Ты ведь вон, какая красивая и здоровая девица! Не стыдно тебе, Лиза?! — я насмешливо посмотрел на моментально надувшую губы девчонку.

— Не стыдно! У меня сколиоз грудного отдела позвоночника, меня не допускали подолгу на физру!

— А ну-ка, иди сюда! — я отставил в сторону чашку.

Елизавета встала со своего стула и робко подошла ко мне. Она снова выглядела испуганным зверьком.

— Ты, Лиза, не бойся, я как раз в этом сколиозе очень даже разбираюсь! — осторожно взяв девочку за руку, я подтянул ее к себе, — Ты сейчас просто постоишь несколько минут, а я вот этими пальцами тебе по позвоночнику водить буду. От шеи до пояса. Хорошо?

— Зачем? — насторожилась она, так и не стронувшись с места.

— За надом! — мне надоело пререкаться, да и на службу пора было начинать собираться. — Ты меня не бойся, я к пионеркам равнодушен! Да ты и сама видела, у меня Лида есть.

— Никакая я не пионерка! — возмущенно фыркнула пельменница, — Я, между прочим, уже могу в комсомол вступить! А у твоей Лиды сисек совсем нет! Взрослая уже, а сисек нет!

Я едва не свалился со стула от такой отповеди. И, вообще, это только я могу рассуждать о сиськах Зуевой. И уж точно, никак не эта пигалица!

— Это не твоё собачье дело, есть у неё сиськи или нет! — повысил я голос в раздражении, но заметив, как Лизетта съежилась, тут же опомнился. Надо было как-то отвлечь девчонку и сгладить свою горячность.

— Чтоб ты знала, не только сиськами нравятся барышни. Есть еще глаза, доброта и еще один очень важный фактор!

— Какой?? — затаила дыхание Елизавета. — Скажи! Какой фактор?

— Умение варить вкусный борщ! — торжественно произнёс я главную военную тайну любого русского мальчиша. Независимо от его возраста, партийной принадлежности и вероисповедания.

— Ты же пробовала её борщ? Вкусный? — я серьезным взглядом всмотрелся в глаза девчушки.

— Очень вкусный! — честно ответила мне она.

— Вот видишь! — я щепотью трех пальцев медленно повел по позвонкам Лизаветы, — А еще Лида очень порядочная и добрая!

— Чтоб ты знала, очень часто встречаются такие женщины, что ты ей поверил, провел с ней время, а она обманула и борща не сварила! А вот Лида, она не такая!

Глава 9

На утреннюю оперативку я сегодня явился в форме. Свежий и сияющий, как новенький юбилейный полтинник. Тот самый, у которого на аверсе гордый профиль контрабандиста Ильича. Как и положено молодому лейтенанту. Принарядился я так на всякий случай, поскольку точно знал, что подневольного человека в гражданке психологически чморить гораздо проще.

— Чего случилось? Зачем звал? — весело подхватил меня сзади под локоть Гриненко на входе в здание райотдела.

— Да ничего особенного, — также весело ответил я ему, — Если не считать того, что тебя скоро отстранят от службы. И, скорее всего, дело потом возбудят.

— Чего это меня отстранят? Какое еще дело? — веселость слетела с лица Стаса и её сменила настороженность, — Ты, Серега, яснее говори, я и без шуток твоих давно уже нервный!

— Да какие уж тут шутки! — не поддержал я тона своего коллеги, — Жопа над вашим ОУРом нависла. Я бы даже сказал, распростёрлась! И над тобой, друг мой Станислав, в частности. Ты заходи после оперативки, я расскажу!

Встревоженный и задумчивый опер пошел к себе в «угол» на третий этаж, а я свернул в свой отросток, чтобы раздеться в кабинете.

Сняв верхнюю одежду и пригладив перед зеркалом волосы, я отправился за заслуженным возмездием. Основной мешок пряников Данилин мне отсыплет позже, когда мой блеф относительно моих родственных связей с Бессоновым вскроется. Но и сейчас лицо конфитюром он мне тоже мазать не будет. Во-первых, чтобы я о себе слишком много не понимал, ну и в назидание другим. Даже, если моя версия о высоком родстве не полная туфта. А она, сука, самая, что ни на есть полная..

Но вчера он, с приложением своего жесткого рапорта Дергачеву меня не сдал! А сегодня это делать уже поздно, моя молодая печень уже успела переработать потребленный этанол.

Толпящийся в ожидании перед дверями следственный люд встретил меня улыбками и ухмылками. На которые я не обращал никакого внимания или отвечал показным недоумением.

К величайшему моему удивлению, начальник следственного отделения хоть и выглядел строгим, но в этой своей строгости был умерен. Поднял он меня только после того, как до меня дошла очередь по кругу.

— Что у тебя по сто восьмой в театре? Есть версии? — издалека начал шеф.

Впрочем, почему это издалека, вчера должно было состояться заслушивание по делу, а меня в райотделе не было весь день. Да, кроме того, под конец этого дня, появившись в РОВД, я был несколько задумчив. И мало того, задумчивость эта распространяла вокруг себя пары дорогущего коньяка. Н-да..

— Так точно, товарищ майор, есть версии! — не в пример вчерашнему, ванькой-встанькой подскочил я со стула, показывая тем самым, что о субординации я помню и чту её свято.

— Поделись! — прикуривая сигарету, Данилин многословия не проявил.

— По всему выходит, что личные неприязненные отношения! — не стал я прилюдно порочить конкретикой очаг советской культуры, погрязший в голубых оттенках, — Подозреваемые есть, но надо еще работать. Я вчера полдня в театре и в больничке у потерпевшего провёл по этому делу.

— А вторые полдня где ты провёл, Корнеев? — было заметно, что глубоко затягиваясь сигаретой, Алексей Константинович старался сдерживать свои эмоции.

Надо было сглаживать предстоящий взрыв негодования. Который так или иначе, но обязательно обрушится на мою голову. Смертельной плитой обрушится и придавит. Сразу, как только Данилин удостоверится, что я его вчера бессовестно развел со своим мнимым родством с главным чекистом области. Да еще развел прилюдно, при подчиненных. Не исключал я и того, что о моих вчерашних пьяных россказнях уже известно и Дергачеву. Таких кунштюков руководство никогда не прощает. И карает за них с предельной жестокостью.

А в том, что я буду вскорости разоблачен, я не сомневался. Меня обязательно прояснят и процедят через мелкое сито. Такого засланца от «соседей» без детального исследования не оставят. Себе дороже. А просчитать наличие или отсутствие родственных связей между мной и супружницей гэбиста, для МВД ни разу не бином. Он хоть и спецучет, который обязателен у семьи Бессоновых в прописке по месту жительства, а всё равно милицейский.

— Про вторые полдня, товарищ майор, я вам расскажу, но, извините, наедине!

Коллеги, еще со вчерашнего вечера запасшиеся попкорном, о существовании которого пока еще и не подозревали, недовольно загудели. Тихо, но вполне явственно.

Посмотрев на меня долгим изучающим взглядом, Данилин молча кивнул. Далее оперативка проходила без задержек и каких-либо отвлечений на присутствующих. Даже за волокиту и пропущенные сроки никого не пнули.

— Ну, что, Корнеев, начинай оправдываться! И только попробуй мне еще что-то соврать!

Похоже, что мой далеко не глупый начальник, обдумав мой вчерашний экспромт, испытывал некоторое сомнение относительно его достоверности.

— Алексей Константинович, вчера, после отработки театра, на выходе меня перехватили комитетчики, — начал излагать я новую версию своего специфического состояния на вчерашнем вечернем совещании, — У них вчера стрельба случилась на Панова двадцать четыре. Это на земле Советского РОВД, я там раньше участковым был. Вот меня и привлекли. Человек, который в ляжку гэбешному оперу дробь всадил, у меня на связи состоял, — честными глазами наивного агнца отзеркаливал я пристальный взгляд шефа.

— Ну, спросили они тебя, ладно, верю, — после недолгого раздумья произнес Данилин, — А с какой радости тебя на машине начальника областного УКГБ к райотделу доставили? И почему пьяного? Ты, что, в театре так набрался?

— Никак нет, товарищ майор, из театра я сухой вышел. Как лист, сухой! — ничуть не лукавя, возмутился я таким обидным предположением со стороны руководства, — Это уже потом, после того, как я немного выручил «соседей» с отпиской наверх, генерал Бессонов угостил меня немного. Сами понимаете, товарищ майор, не мог я отказаться! Таких людей отказом преломить с ними хлеб обижать никак нельзя. Если уж на то пошло, Алексей Константинович, то генерал хотел позвонить вам, но я попросил этого не делать. Тогда он дал свою машину.

На этот раз Данилин смотрел в окно намного дольше. Потом закурил следующую сигарету.

— Чего у них на Панова так не срослось, что там аж до стрельбы дошло? — вполголоса задал вопрос начальник, — И что такого ты им рассказал, что сам Бессонов благодарностью к тебе воспылали? Что растрогался до пьянки с тобой и даже свою персональную машину тебе под задницу предоставил?

Повышать градус откровений было нельзя. Дальше это был уже не уровень Данилина. Для собственной отмазки я выдал вполне достаточную дозу интригующей информации.

— Товарищ майор, при всем моём к вам уважении! — я сделал проникновенные глаза и даже приложил руку к груди, — Вы же старший офицер милиции и о режиме секретности понимаете лучше меня! Хотите, я вам дам прямой телефон генерала Бессонова? Если он сочтет нужным, пусть сам вам расскажет.

С моей стороны это было жестокой провокацией. Но, к чести Данилина, он на неё не поддался. Помолчав с минуту, он высказался.

— Нет, Корнеев, мне этот телефон ни к чему! Тем более, прямой. Я еще на подполковника рассчитываю в нашей системе. Боюсь, повредит мне такое общение с гэбэшным генералом. Это тебе пока еще нечего терять, кроме пары хромовых сапог и лейтенантских погон. Иди, Корнеев, работай!

Я вышел из кабинета шефа вполне довольным собой. И чопорно раскланялся с Валентиной Викторовной. Недоброжелательный прищур Антонины я оставил без внимания.

У двери своего делового пристанища я увидел нетерпеливо переминающегося Стаса.

После вчерашнего, вероятность того, что ПТП с моего кабинета не сняли, была не велика. Но она всё же была. Могли просто не успеть снять с контроля мой служебный телефон.

— Пошли к окошку, на улицу посмотрим! — подтолкнул я Стаса к торцу аппендицита.

— Слушай сюда и слушай внимательно! Новый областной прокурор дал в районы разнарядку на отмену отказных постановлений. И не просто на отмену, а на отмену с перспективой возбуждения дел. На предмет сокрытия преступлений. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, не дурак! — хмуро кивнул опер, — Прокурорские что-то из моего откопали? — мне потому и нравилось работать с Гриненко, что дураком он не был.

— Верно мыслишь, коллега! — невесело кивнул я еще более расстроивщемуся другу, — Откопали. И в ближайшее время помощник прокурора будет заключаться по этому поводу. Потом, сам понимаешь, они возбудятся и дальше процесс станет необратимым. Будут на вашем примере показывать, как за соблюдение законности они анус себе и другим рвут.

— Какой еще анус? — на некоторое время удивлённо отвлёкся от тяжелых мыслей Стас.

— Забудь, латынь это! — отмахнулся я, — Хотя, это как раз будет твой анус! Но сейчас надо думать, как тебя из-под удара выводить. И времени на всё про все у нас с тобой немного. Несколько дней, не больше!

— Да как тут выведешь?! — тоскливо вздохнул опер, — Не брать же приступом Октябрьскую прокуратуру, чтобы этот отказняк уничтожить?! — в отчаяньи Стас пристукнул кулаком по подоконнику.

— Прокуратуру приступом буду брать я! — не менее тяжко вздохнул я, — А ты работай с терпилой! Чтобы он был всем доволен и дальнейшей проверки не желал категорически! Ты меня понял? — я разглядывал другана без особого добродушия, понимая, какой ценой мне обойдется его, снятая со сковородки, задница.

— Понял! — оживился опер, который упал намоченный. — А что там за материал, а, Серёга? Фамилия у терпилы какая? Сам понимаешь, за мной этих отказных, как блох на собаке!

— Дату не помню или даже не видел. Грабеж там, сто сорок пятая, это точно. И фамилия терпилы — Фесенко. Больше ничего не знаю. Иди в дежурку и смотри книги учета!

— Стой! — я еле успел схватить Гриненко за рукав, так быстро он кинулся спасать свою дымящуюся задницу. — Мне от тебя потом тоже помощь понадобится, ты вечером загляни ко мне!

— Буду! — клятвенно приложил руку к сердцу Стас, — Как только шеф на вечерней сходке отымет за косяки, сразу к тебе!

Опер развернулся и стремительно кинулся за поворот. Через секунду я уже слышал, как он грохочет подошвами через три ступеньки по лестнице. Устремившись, надо полагать, в дежурную часть.

Не успел я зайти в свой кабинет, как в него ворвалась Лидия Андреевна. В кабинете Данилина она еще как-то сдерживалась, а теперь моя начальница находилась в состоянии сильного душевного волнения.

— Что происходит? — она кипела, как забытый на плите чайник и растерянности своей не скрывала, — Вчера он тебя поклялся при всех уволить, а сегодня об этом даже не вспомнил?! Почему? И о чем вы с ним говорили, когда он всех выгнал?

— Лида, а почему ты сегодня такая красивая? — я аккуратно заправил выбившуюся из ее прически волнистую прядь ей за ухо, — Сегодня ты, не побоюсь этого слова, особенно хороша!

Зуева на несколько секунд зависла, а щеки ее покрылись румянцем. Но уже совсем скоро она пришла в себя. Она уже неплохо меня изучила и мои примочки нуждались в обновлении.

— Корнеев, ты мне зубы не заговаривай! — она шагнула ближе, — Говори, что происходит? За мою память, никто еще на оперативке пьяным не появлялся! И такое никогда, насколько мне известно, никому не прощалось! И ты будешь самый распоследний идиот, если думаешь, что Дергачеву уже не настучали о вчерашнем!

— Нет, душа моя, — я притянул к себе упругую начальницу и по-товарищески стиснул её ягодицы, — Я этого не думаю. Но я думаю о другом! Я думаю, что, если меня не позвали на экзекуцию к начальнику РОВД, то пределов допущенного я не нарушил. Или я ошибаюсь, любимая?

— Пусти! — тревожно озираясь на дверь, Лидия Андреевна резкими движениями начала освобождать свой крепкий попец из цепких лейтенантских рук.

Опять вспомнив о вчерашнем проколе с неуважением к начальству, я пошел на поводу у субординации и разжал ладони.

Отодвинувшись на всякий случай подальше и поправив на себе одежду, Зуева продолжила свои бестактные вопросы относительно моих разговоров с Данилиным.

— Ты, Лидия, мне больше таких вопросов не задавай! — нахмурил я брови, — Под статью меня хочешь подвести? — подозрительно окинул я ее почти чекистским взглядом.

— Под какую еще статью?! — нервно и не совсем уверенно ухмыльнулась Зуева.

— Под статью о разглашении гостайны! — еще сильнее нахмурился я, — Если надоел я тебе, ты прямо так и скажи! Но я на лесоповал не хочу!

— Ты, что, совсем дурак?! — Лидия Андреевна шагнула ко мне и порывисто меня обняла, уже не обращая никакого внимания на незапертую дверь, — Я просто переживаю за тебя очень!

— А раз ты за меня переживаешь, да еще и очень, то научи Лизавету варить борщ! — решил я опять из кучи минусов сотворить для себя плюс.

— Научу! — хлюпнула носом Лида, — У тебя, правда, все хорошо, тебя не уволят?

— Ну, у кого, душа моя, рука поднимется такой приказ подписать?! — я посмотрел на начальницу, как на дитё неразумное, — Я же золотой фонд кадров МВД СССР! Такого, как я больше нет! — совершенно серьёзно произнёс я, глядя в глаза руководящей подруги.

— Ну ладно, тогда я пошла работать! — как-то очень быстро успокоилась она, — По сто восьмой из города никто вчера не приезжал, на следующую неделю заслушивание перенесли. Но ты не затягивай с расследованием и бумажек в дело подшей побольше! Приходи ко мне, я помогу, там обязательно надо показать работу по делу!

— Как скажешь, любимая, я ведь перечить тебе ни в чем не могу! Да ты это и сама хорошо знаешь! — кротко ответил я руководительнице, чтобы окончательно её успокоить.

— Придётся мне опять в этот долбанный театр ехать! — вспомнил я об оставленной без присмотра машине на больничной стоянке. — Это я к тому, чтобы ты потом не говорила, что я неуправляемый!

— Хорошо, езжай! — довольная Лида даже улыбнулась проявленной мною покладистости и, зазывно покачивая бёдрами, удалилась.

А я начал одеваться. Надо было сначала забрать «шестёрку», а потом проведать Нагаева.

Дозвонившись из дежурки до Советского, я через капитана Щекаева выцепил Вову. Выяснять что-либо по телефону не хотелось. Мы договорились с ним пересечься на опорном пункте. Имея в разуме, хоть какую-то определенность на ближайшую перспективу, я поехал на трамвае в клиническую больницу.

После вчерашнего разговора с главрежем Белоцерковским, я уже не был столь уверен в искренности потерпевшего Ворожейкина. Со слов Петра Михайловича, выходило, что у грязного похотливого флейтиста не было такого уж жгучего мотива браться за нож. Кроме того, главреж заверил меня, что Женечка Сладков человек настолько тончайшей душевной организации, что взяться за нож он не может по определению. И, что причину ранения Славы Ворожейкина следует искать в чем-то другом.

Добравшись до больнички, я решил не упускать возможности еще раз побеседовать с хитрожопым педерастом Ворожейкиным. Пройдя в хирургическое отделение, я сразу зашел к его лечащему врачу.

Недовольный жизнью или моей физиономией доктор почему-то решил воспротивиться моему общению с Вячеславом Марковичем. Объяснив это тем, что после моего вчерашнего разговора с нетрадиционным потерпевшим, у того наступило ухудшение состояния.

— Доктор, — без какого-либо раздражения обратился я к капризному эскулапу, — Не хотите меня пускать к гражданину Ворожейкину, ну так и бог с вами! — улыбнулся я ему, — Но в присутствии вот этих милых дам, — я кивнул на сидящих в ординаторской белохалатниц, — Заявляю вам официально! Если из-за вашего воспрепятствования следствию Ворожейкин мне прямо сейчас не даст показаний и, если по этой причине его сегодня ночью здесь прирежут, то вам придется отвечать перед законом! Вы мне только скажите, что нельзя и я прямо в вашем присутствии составлю об этом рапорт!

— Да делайте вы, что хотите! — врач захлопнул какой-то журнал на столе и вышел из ординаторской.

Барышни за моей спиной захихикали. Я тоже поднялся, надо было спешить, очень уж мне хотелось послушать Вову Нагаева о вчерашнем побоище чекистов с простым советским шизофреником. Судя по тому, что победил шизофреник и в бою пострадали не его яйца, гэбэшникам еще есть смысл работать над собой.

Врачихи набросили мне на плечи белый халат и я пошел к потерпевшему.

Вячеслав Маркович встретил меня настороженно. В глаза мне он старался не смотреть.

— Что ж ты, Вячеслав, на флейтиста батон крошишь? — укоризненно начал я попрекать закройщика, — Этого, как ты выразился, «грязного похотливого мерзавца» соплёй перешибить можно! Ну, какой из этого флейтиста энтузиаст поножовщины, Слава?!

— Чего вам от меня нужно? — перешел на нормальный пидорский визг Ворожейкин.

— Мне нужно, Слава, чтобы ты мне про вашу трепетную дружбу с начальником АХЧ Стукаловым рассказал, — решил я, без предварительной проверки полученной от главрежа наколки, рискнуть и шугануть неискреннего терпилу.

По тому, как дернулся Ворожейкин, я понял, что не зря вчера выкручивал яйца альфа-самцу драматического вертепа.

Глава 10

— Вячеслав, если ты меня выбрал в качестве объекта для своих шуток, то это ты напрасно! — я придвинул к кровати печеночно-болящего стул и уселся напротив глаз сексуального неформала. — Если так, то ты ошибся, Вячеслав, уверяю тебя!

— Товарищи! — обернулся я к двоим сопалатникам Ворожейкина, которые за моей спиной уже начали прогревать уши, — У меня просьба к вам, как к сознательным гражданам. Будьте так любезны, оставьте нас с потерпевшим ненадолго. Это крайне необходимо для соблюдения тайны следствия!

Двое небритых бездельников в застиранных больничных пижамах неохотно поднялись со своих коек и, изображая непереносимые страдания, двинулись на выход.

— Слушай сюда, жопошник! — наклонившись над закройщиком, прошипел я, нагнетая злобу на свое лицо и в голос, — Я уже достаточно знаю про твои дела с вашим главным театральным завхозом, чтобы прямо сейчас отправить тебя отсюда на тюремную больничку!

На самом деле, лев-вегетарианец и он же альфа-самец областной драматургии Белоцерковский, сказал мне немного. Потому что не сказать совсем ничего он побоялся, а выдать свои подозрения в полном объеме он тоже не смог. Однако в данный момент, времени у меня было немного. Да и Ворожейкин не казался мне таким уж железным героем, из которого можно было бы делать самые крепкие в мире гвозди. Поэтому я поддался настроению и с авантюризмом, сидевшего во мне легкомысленного юноши, навалился на ослабленного раной представителя гей-меньшинства. Отчаянно блефуя и сурово хмуря брови.

— Кроме того, у меня уже достаточно показаний, чтобы предъявить тебе обвинение и по сто двадцать первой статье УК РСФСР! — продолжал грузить я нетрадиционного работника Мельпомены, вжимавшегося в больничный матрац, — Прямо сейчас вызову конвой и отправлю тебя на тюремную больничку с этой нехорошей статьёй, Вячеслав! И поверь мне, все твои дыхательно-пихательные отверстия уже этой ночью гнусные тюремные симулянты начнут пользовать в конвейерном режиме! А это тебе не в охотку и в собственное удовольствие в родном театре под хвост баловаться! И заметь, никто на твою дырявую печенку внимания не обратит и скидок на твоё ранение не сделает! Ты от меня этого добиваешься, Вячеслав?! Ты хочешь, чтобы я твою задницу преступникам отдал на растерзание? Неужели тебе твоя жопа совсем недорога?

Закройщик Ворожейкин уже допятился седалищем по матрацу до стены и теперь отступать ему было некуда. Лицо его перекосилось, а в глазах метался ужас. Наверное, у Вячеслава Марковича было хорошо развито воображение и он этим своим развитым воображением много чего смог представить в своем сознании из мною обещанного.

— Не слышу я тебя, Вячеслав! — более настойчиво обратился я к страдающему от печеночной раны и душевных мук половому эстету, — Откроешь мне душу или в тюрьму поедем? Твою жопу на поругание отдавать?

— Открою! — судорожно сглотнув слюну, решился закройщик. — Не Сладков меня убить хотел. Я обманул, это не он! — Ворожейкин зачастил языком. — Я всё расскажу, но я боюсь, что они меня здесь дорежут! Стукалов это организовал! Он страшный человек, он в тюрьме сидел!

Минуты две я, не перебивая, слушал сбивчивые причитания Ворожейкина. Со слов Вячеслава выходило, что до недавнего времени их неявное для коллектива сотрудничество с заместителем директора по АХЧ Стукаловым приносило им обоим некоторые бонусы. Небольшие, но зато регулярные. Но три недели назад технолог их швейной мастерской слег с грыжей на операцию и часть его обязанностей стал исполнять Вячеслав. Благо, когда-то оконченный им техникум, позволял ему это. Вот тут-то Михаил Евсеевич Стукалов словно с цепи сорвался. Прежний технолог их швейной мастерской был человеком строгих правил, а потому на приятные и доходные шалости принципиально не шел. Вот Стукалов и решил воспользоваться уже прикормленным им и.о. Ворожейкиным. Они даже обо всем договорились, включая и размер долей. Но неделю назад Вячеслав осмыслив свое новое должностное положение, заявил компаньону-подельнику, что та треть, которая ему по уговору со Стукаловым должна была отойти, для него унизительна. Закройщик потребовал себе ровно половину гешефта с их разового, но столь масштабного проекта.

— Вячеслав, а что за делюгу вы с этим Стукаловым провернули? — все-таки решился я перебить страдания голубого махинатора.

— Ну как же! — удивленно вытаращился на меня закройщик, — Занавес! Вы же сами сказали, что вам все известно?! — тряпочный воришка начал прямо на глазах расстраиваться от того, что его, как наивного пионера взяли на «фу-фу» и он так опрометчиво проговорился.

— Само собой, знаю, что занавес! Разумеется, занавес! — с умным видом отмахнулся я, чтобы не разочаровывать закройщика, — Но ты мне детально расскажи, как и на чем вы с фармазоном Стукаловым родной театр на этих тряпках нагрели?

— Это не тряпки! — со снисходительным превосходством позволил себе взглянуть на меня Ворожейкин, — Это специальный театральный бархат для сценических занавесей!

Закройщик смотрел на меня, как смотрит краснодипломный выпускник физмата на второгодника из вспомогательной школы. А я по-прежнему ничего не понимал. Несмотря на очевидное презрение, сквозившее от раненого педераста. Как можно стырить часть занавеса? Если он определенной площади. И мало того, он постоянно, то закрывается, то открывается перед сотнями пар глаз? Примерно так я и сформулировал своё недоумение пораненному, но такому прошаренному аферисту.

— Совсем необязательно воровать метры, если можно немного убавить плотность ткани! — слегка застенчиво и даже отведя глаза в сторону, пояснил мне мудрый закройщик.

— Давай-ка, Вячеслав, с этого места и по-подробнее! — достал я из папки бланк протокола допроса.

В течение получаса, всерьёз загрустивший от осознания содеянного, Ворожейкин пояснял мне, насколько в его ремесле выгодно жонглировать плотностью тканей. Теперь уже даже я понимал, что прибыль на занавесках можно получить немалую. Главное, чтобы квадратных метров дорогой ткани, закупленной на эти занавески, было несколько сот. А, если плотность этой самой ткани заменить с пятисот сорока граммов в её квадратном метре на триста пятьдесят, то воровская маржа вырастает сразу на стоимость «Жигулей».Но и это еще не всё! Можно было еще поиграться с классностью огнестойкости ткани. И тогда уворованного от культур-мультур хабара еще на половину «Жигулей» будет больше. И тряпочно-хозяйственные театралы не упустили своего воровского счастья. Они таки поиграли! Я это угадывал по суетливости глаз занавесочного педераста.

Теперь всё встало на свои места. Сомнений в том, что за такие деньги у кого-то поднимется рука даже на такого округло-обаятельного Славика, у меня окончательно отпали. И за гораздо меньшие деньги отдельные советские люди охотно режут друг друга. Вот и в этом конкретном случае стяжательство победило общечеловеческие ценности. Невзирая ни на тонкость трепетной закройщицкой души, ни на его деликатную сексуальную ориентацию. Пырнули любимца публики и женщин Славушку в печень. Без малейшего сострадания и жалости к попавшему под корыстное заклание служителю муз.

Я уже точно опаздывал к Нагаеву, но бросать наполовину расколовшегося Ворожейкина было никак нельзя. Совсем не факт, что завтра он так же поплывет под моим напором и будет готов к сдаче своего подельника. Закройщика надо было дожимать здесь и сейчас. Для контраста, после кнута, расхитителю следовало продемонстрировать пряник.

— Вячеслав, что-то мне подсказывает, что ты в глубине своей души, человек, в общем-то, честный, — начал я смущать добрым словом нетрадиционного закройщика, — Или я ошибаюсь?

— Я честный, да... — не очень уверенно подтвердил мое предположение Ворожейкин, видимо еще не понимая моего посыла.

— Вот я и говорю! — поддержал я его, — Ведь это же не ты придумал схему махинации? Или ты? — я простодушно смотрел в растерянное лицо занавесочного афериста.

— Я к чему тебе эти вопросы задаю, Вячеслав. Я просто сейчас понять должен, кто из вас и кем по уголовному делу пойдет? Кто организатором хищения госсобственности будет признан, а кто исполнителем?! — понимание на лице закройщика появилось вместе с паникой.

— И мне, Вячеслав, хочется думать, что организатор этого преступления всё же не ты.

Мне пришлось взять паузу примерно на минуту, так как Ворожейкин опять тупо заморозился. Понять его было можно. В течение часа сменить статус страдальца-потерпевшего на положение подозреваемого, это для любой психики тяжко. А, если учесть, что подозревают в хищении государственной собственности, да еще в крупных размерах, то и вовсе грустно. Впрочем, еще неизвестно, в крупном или в особо крупном размере нарисуется этот злосчастный занавес. Ясность наступит только после проведения товароведческой экспертизы.

Все эти размышления я не стал таить и излагал их вслух. Ворожейкин то бледнел, то краснел, то закатывал глаза, как кокотка из варьете.

— Ты понимаешь, Вячеслав, — с сочувствием рассматривал я его переживания, — Если экспертиза установит, что ущерб превышает десять тысяч рублей, то тогда беда! Это я про ущерб, нанесенный вами со Стукаловым государственному театру. Если так, то всё очень плохо, Вячеслав!

— Почему? — дрожащим голосом проблеял Ворожейкин, — Почему всё очень плохо? Мы же возместим!

— Потому, Вячеслав, что при ущербе свыше десяти тысяч, ответственность наступает по статье девяносто три прим. УК РСФСР, — печально произнес я, — И она, эта статья, предусматривает высшую меру. А высшая мера, Вячеслав, это расстрел! Ну и конфискация имущества, само собой!

— Как расстрел?! — губы закройщика предательски задрожали, — Не может быть! За что?!!

— Так я потому и спрашиваю, кто из вас замыслил это святотатство? В крупных или особо крупных размерах? — с любопытством рассматривал я деморализованного расхитителя социалистической собственности.

— Если это ты, Вячеслав, то тогда вся тяжесть ответственности достанется тебе! — по-змеиному искушал я закройщика, — А, если данное злодейство придумал ранее судимый гражданин Стукалов, то получается, что ты всего лишь исполнитель. А исполнителей советское государство не исполняет! Оно к ним проявляет снисхождение, Вячеслав! Так кто ты, Ворожейкин Вячеслав?

— Я не тот, кого надо расстреливать, товарищ следователь! — с бескомпромиссной убежденностью заявил голубой воришка, — Я не этот.., который! В общем, не организатор я! Меня с пути сбили!

— Я тебе верю, Вячеслав! Но поверит ли прокурор?! — с состраданием во взгляде, гуманно и очень аккуратно начал я выкручивать руки вороватому закройщику, — А, чтобы поверил прокурор, нам с тобой надо всю вашу афёру со сценическим кумачом расписать сейчас от первого «а» и до самого последнего «я»! Иначе не видать тебе снисхождения, Вячеслав!

До того недоверчиво-страдающие глаза текстильного педераста, мгновенно наполнились пламенной готовностью помочь следствию. Теперь заблудшая душа закройщика рвалась из греховной преисподней в райские кущи социалистической законности. Недорезанный Ворожейкин, захлёбываясь, перескакивал с одних фамилий и эпизодов на те, которые я еще даже не начал записывать. Он вошел в раж раскаянья и изо всех сил стремился показать бескрайность своей искренности.

Теперь я имел представление не только о схеме занавесной афере, но и прямых и косвенных её участниках.

Кроме закройщика и начальника АХЧ драмтеатра Стукалова, в схеме были еще, как минимум, два соучастника. Товаровед из городского Управления торговли и некий гражданин по фамилии Чекалин. Последний, судя по наличию наколотых перстней и клички «Чекан», был сиженным. На него и грешил Ворожейкин касательно своего ранения. По моей логике тоже выходило, что из всех упомянутых граждан, ткнуть в печень алчного подельника сподручнее всего было Чекалину.

Дело, возбужденное по сто восьмой постепенно выходило за рамки моей компетенции. Не сегодня, так завтра, но придется официально обращаться к руководству и передавать его прокурорским коллегам. Но сначала экспертиза и отдельное поручение уголовному розыску. И надо сделать так, чтобы это поручение отписали Гриненко. Пусть поучаствует в раскрытии попытки убийства и краже госимущества в крупном размере. «Колбасники», то есть опера ОБХСС пусть сами себе палки ищут! Стасу раскрытия сейчас нужнее.

— Хочешь снисхождения от суда, Вячеслав? — начал я соблазнять педераста, — По самому максимуму?

— Очень хочу! — не стал ломаться театральный мануфактурщик, — Вы, товарищ следователь, только скажите, что надо, я на все готов пойти! Всё расскажу! И про всех!

— Тогда я тебя пока арестовывать не буду, Вячеслав, — сообщил я свое решение Ворожейкину, — Завтра или послезавтра к тебе придет работник уголовного розыска и ты ему напишешь явку с повинной по факту этой махинации с занавесом. И обязательно расскажешь ему о том, что вспомнил, как некто Чекан ткнул тебя ножом в печень. Ты понял меня, Вячеслав? — я испытующе смотрел на пока еще потерпевшего Ворожейкина.

— Я все понял! — согласно закивал криминальный прохвост, — Я только не знаю, как писать эту явку с повинной!

— За это не волнуйся, опер тебе подскажет! — успокоил я раскаявшегося театрального деятеля, — Его фамилия Гриненко, ты запомни!

Распрощавшись с потерпевшим, который еще официально не перешел в статус обвиняемого, я со всех ног поспешил на выход. Даже, если я буду грубо нарушать скоростной режим, то всё равно, вовремя к Нагаеву я не доберусь. Лишь бы только его не дернули куда-нибудь!

Друг, он всегда друг. Вова меня дождался. Сунув кипятильник в литровую банку с водой, он начал колдовать с заваркой. Чай у Нагаева всегда был превосходный. Со слоном. Насыпая помимо заварки в освобожденную от кипятильника банку еще какую-то травку, мой татарский друг, а, скорее всего, уже брат, рассказывал о недавнем побоище. Я еще не начал задавать уточняющих вопросов, но общая картина противостояния шизофрении с госбезопасностью мне представилась вполне отчетливо.

Вызванные «семерочниками» инициаторы-комитетчики, оказались ребятами отчаянной смелости. Они не стали тратить время на рекогносцировку. То ли им так не терпелось, то ли они всерьез опасались, что контактировавший со мной объект может слишком радикально распорядиться с переданной ему коробкой. Вернее, с её содержимым. Теперь-то я уже знал, что тот майор-нетерпивец прозывается Сентемовым. Он-то, как танк и попер на амбразуру, наивно полагая, что фраза «Комитет государственной безопасности! Немедленно откройте!!!» смутит Юрия Арнольдовича.

Однако, закалённый в пасквилянтских баталиях и в переписке с чиновниками самого высокого пошиба психопат Амбус, не впечатлился и без колебаний занял круговую оборону. Достав из-под дивана свою некогда законно хранящуюся у него двустволку, лаборант-шизофреник выдал дуплетом своё несогласие прямо через полотно двери. Поскольку он мне поверил и полагал, что по ту сторону порога находится прелюбодей, коварно забравший у него жену и жилплощадь, то и целился он в обидчика на уровне его первичных половых признаков.

Надо сказать, что чекисту Сентемову крупно повезло. Впоследствии, в патронташе железнодорожного ученого обнаружился не только дробовой боеприпас. Под диваном были патроны, снаряженные жаканами и картечью. У меня свело скулы, едва я представил последствия картечного залпа по гэбэшным тестикулам. Нет, майор госбезопасности Сентемов, определённо счастливый человек! Пара дробин в мошонке, это, считай, атака даром!

— Ты-то как там оказался? — с удовольствием прихлёбывая «купчик», поинтересовался я у друга, — Ни в жизнь не поверю, что комитетовские сами к ментам обратились!

— Зря не веришь! — уел меня Вова, — Обратились. Только сначала граждане по ноль два позвонили и о стрельбе сообщили. Сам знаешь, двенадцатый калибр, он очень громкий, когда в помещении! Из УВД слили сообщение в нашу дежурку, а уже Коля Панюшкин меня на стрельбу послал. При мне «скорая» комитетчика увозила. Потом их группа заявилась и меня терзать взялась на предмет ствола у психбольного. Хорошо, что ты еще раньше оформил потерю ружья официально! Даже думать не хочу, что было бы, если бы ты бумажку не подложил!

Глава 11

От Нагаева я рванул в Октябрьскую прокуратуру. Конечно же, можно было бы махнуть рукой на чужую проблему. А махнув, принять к руководству циничную советскую поговорку, что спасение утопающих, это дело рук самих утопающих. Но! Во-первых, если я и был циником, то циником я был отнюдь не советским. Я давным-давно, уже лет тридцать, как был антисоветским циником. И, во-вторых! Я слишком хорошо помнил и понимал нынешнюю людоедскую отчетно-палочную систему советской прокуратуры. Точно такую же, как, собственно и в МВД. Шансов выбраться из омута социалистической законности у опера Гриненко не было никаких. В самом лучшем случае его уволят и наградят условным приговором. Года на два-три. Но в данном случае, вероятнее всего, условного приговора не будет. Не для того новый областной прокурор затеял всю эту камарилью. Из запущенной им кампанейщины, он методично и по капле высосет весь максимум карьерно-политической рентабельности. Для себя любимого. А это означает, что поддерживать обвинение в суде прокурорские будут с исступленностью святой инквизиции. И на подписке они тоже никого оставлять не будут. Все, чьи отказняки попали под каток репрессий, до суда будут помещены в СИЗО. Так что по всему выходило, что кроме меня Стасу помочь никто не сможет. Да и я, если уж на то пошло, запросто мог оказаться несостоятельным в этом вопросе. Однако, не попытаться улестить мадемуазель Копылову с целью склонить ее к должностному преступлению, я не мог. Но ведь не ради корысти! А токмо, из желания спасти друга от казенного дома.

Чтобы не навлечь на свою, без того бедовую и не единожды битую голову излишних ударов судьбы, я решил сначала нанести визит вежливости Анне Романовне Злочевской. Загодя разорившись на плитку шоколада от местной фабрики, я с показной робостью постучался в дверь прокурорской помощницы. Дожидаться от Нюрки разрешения войти, я не стал. И, как оказалось, правильно сделал. Потому что, распахнув дверь, увидел испуганно спрыгивающего с её стола светловолосого прокурорского юношу. Тот, видимо, с целью демонстрации даме своих фривольных настроений и намерений, нахально присел своей тощей филейностью на нюркин стол. И как бы невзначай прижавшись своими ходулями к её роскошным округлым коленкам.

Глаза обоих, когда я вошел, были, как у третьеклассников с дымящимися окурками в руках, застигнутых завучем в туалете. И, если мосластый хлопец уже через секунду смотрел на меня с пренебрежением, то Злочевская с растерянной виноватостью продолжала хлопать ресницами.

Моментально оценив щедрость судьбы, я не преминул воспользоваться её подарком. Я встал напротив бывшей подруги, опять же бывшего хозяина моего теперешнего организма. Малодушно подрагивая губами, я тщетно пытался выдавить из глаз горестную слезу. Хотя бы одну. Усилия мои были тщетными. Под презрительным взглядом прокурорского ловеласа я положил перед Анной Романовной шоколадку. Сделав с опущенными плечами два шага к двери, я обернулся и гордо вскинул подбородок. Плечи как-то распрямились сами собой и вдруг.

— Не родная ты мне больше, Нюрка! Нет!

Мне теперь другая сделает минет!

И вот уже прокурорский вьюнош с приоткрытым ртом рассеянно моросит белёсыми ресницами. Зато Злочевская, не позже, чем через пару секунд после моего восклицания, ожгла меня глазами злой весенней гадюки. С тем я и удалился.

Выйдя в коридор, я с чувством глубокого удовлетворения поспешил к сисясто-жопастой спасительнице Стаса. Которая пока еще не знает об этой своей миссии. Поэтому спасительницей она еще была покамест потенциальной. Как я ее буду убеждать перейти на нашу с Гриненко сторону, я не точно знал, но догадывался. И от этих догадок мне становилось грустно и даже местами стыдно.

— Наталья Сергеевна, вы позволите? — на этот раз я соблюл все правила казенного этикета, войдя в кабинет только после разрешающего «Да!».

— Привет! — радостно улыбнулась мне прокурорская помощница Копылова, — Ты по делу или просто?

— Я к тебе просто по делу! — решил я согласиться с обоими предположениями Натальи Сергеевны. — Ты думаешь, что это так просто пройти мимо двери такой прелестницы, как ты?! — с философской грустью бердичевского раввина оглядел я чувственные губы и выдающуюся грудь прокурорши.

Судя по тому, как густо покраснела Наталья Сергеевна, в моём взгляде на её бесспорные достоинства правоведа, кроме многовековой печали было что-то еще. Заволновавшись, она вскочила из-за стола и стала еще прекрасней. Причем, намного. Темное сукно строгой прокурорской юбки настолько теснило её соблазнительные бёдра и прочие тыловые выпуклости, что я окончательно сдался. А сдавшись, перестал пытаться делать на своем лице безразличие.

— Ты сегодня такая красивая! — придвинувшись к Копыловой, с телячьей искренностью невнятно пробормотал я, — Так и хочется тебя потрогать! Давай поцелуемся?

Помощник прокурора сегодня и впрямь выглядела принцессой. Этакой молочно-румяной принцессой, вскормленной на сметане и на взбитых сливках. Ситуацию еще усугубляли несколько последних суток, которые я провел в режиме стерильного целибата. Они, эти постные сутки, только обостряли мое восторженное восприятие столь шикарной барышни мясомолочной породы.

Поскольку мой вопрос ожидаемо остался без ответа, я притянул к себе должностное прокурорское лицо и, не встречая какого-либо сопротивления, приник к нему губами.

Счастье было ярким, но недолгим. Наполненный возмущением дикий возглас оттолкнул нас друг от друга. Оглянувшись, я увидел стоявшую в дверях Злочевскую. Лицо её пылало огнём, а рот был перекошен гневом.

Меньше всего мне сейчас хотелось стать участником вульгарных семейно-бытовых распрей в стенах районной прокуратуры. Этой пошлятины следовало избежать любой ценой. Поэтому отреагировал я решительно и быстро. Метнувшись к Нюрке, я одним рывком вдёрнул ее в кабинет и сразу же захлопнул за ней дверь.

— Чего орёшь, дура?! — театральным шепотом проскрежетал я, не выпуская скандалистку из жесткого захвата, — Сама изменяешь мне на каждом шагу с кем ни попадя, а теперь скандалишь во все горло, как базарная торговка! Молчи! Не то выгонят тебя из прокуратуры с позором! — я смотрел в лицо Злочевской и пытался понять, доходят до нее мои слова или нет.

Нюрка оказалась гораздо вменяемей, чем я ожидал. Она с неожиданно неукротимой силой забилась в моих руках. Вырвавшись, она отвернулась в сторону и теперь вибрировала своим могутным телом отдельно, и молча. Между тем, в коридоре уже были слышны голоса. Прокурорский народ повылезал из своих кабинетов и пытался выяснить, кто же всё-таки испустил этот совсем недавний, но такой истошный вопль. Дверь открылась и в нее просунулась голова нюркиного альбиноса.

— Это не вы тут орали? — подозрительно заморгали белесые поросячьи ресницы.

— Это не мы тут орали! — заступил я ему дорогу, — Мы работаем, а ты иди, давай, отсюда, не мешай!

— Иди отсюда! — хором рыкнули на своего сослуживца две нервные прокурорские волчицы.

Белобрысого словно ветром сдуло. Дверь опять закрылась. Я счел, что покидать кабинет, не разогнав по углам возбуждённых подруг, было бы неправильно.

— А пошли-ка, Анна Романовна, чаю у тебя попьём? — подмигнул я по-свойски так и недоцелованной прокурорше Копыловой, — Ты этому своему упырю бесцветному шоколадку мою скормить еще не успела?

— Он не мой! — снова повысила голос возмущенная Нюрка, — А чай ты со своими мильцанерками пить будешь! — она ожгла меня ненавидящим взглядом.

— А ты, Наташка, зря радуешься! — она перенесла своё нервическое состояние на пышнотелую коллегу, — Корнеев, он ведь не просто так к тебе ходить повадился! Ему от тебя что-то нужно! — мстительная, но злобно-проницательная Нюрка разоблачила мой корыстный умысел моментально и безошибочно, — Ты попомни мои слова, подруга, не сегодня, так завтра он тебя обязательно о чем-нибудь попросит!

Помощник прокурора Наталья Сергеевна Копылова всё это время смотрела на меня и глаза её молили, чтобы я прямо сейчас и не сходя с места, опроверг злобные инсинуации хабалки Злочевской.

— Наговариваешь ты на меня, Нюра! — начал стыдить я наветницу, уводя её небеспочвенные обвинения в сторону, — Я, между прочим, к тебе шел предложение делать, а ты с этой бледной поганкой шуры-муры, оказывается, крутишь! Не будет нам счастья с тобой, Нюра! Неверная ты! Мне теперь Наталья нравится!

Я твердо посмотрел в глаза зардевшейся Копыловой, потом сокрушенно покачал головой обозленной Нюрке. А затем уже аккуратно выдавил растерянную Злочевскую из кабинета в коридор. Она оторопело таращила на меня глаза, но особо не упиралась. Экспромт с версией о сорвавшемся по её вине предложении моих руки и сердца сработал. Затворив за несостоявшейся невестой дверь, я обернулся к её сослуживице. Надо было уже что-то ей прямо сейчас говорить, но я пока еще не собрался с мыслями.

— Ты придёшь ко мне на день рождения? — ни с того, ни с сего вдруг спросила меня Копылова. — В эту субботу? Придёшь? — она смотрела на меня, как экзаменатор по истории КПСС после второго семестра. Строго и не мигая. Без малейших шансов на полемику.

Деваться было некуда, надо было организованно сдавать позиции.

— Эх, Наталья! — с налетом укоризны, тяжело вздохнул я, — А зачем же я, по-твоему, к тебе сейчас зашел?! — взяв за глотку гранёный графин с подоконника, я опрометчиво отхлебнул сразу треть теплой и отдающей лягушками воды.

— Ты шел предложение Злочевской делать, — напомнила мне памятливая именинница.

— Ну да! — на всякий случай не стал я перечить мадемуазель Копыловой, — К ней я шел с со своим необдуманным предложением! Что теперь, кстати, как ты сама видишь, уже неактуально. А к тебе я шел с вопросом относительно подарка! — я поставил графин на место, сдерживая рвотные позывы, — Тебе какие серьги больше нравятся? С рубинами или с изумрудами?

Упоминать о лучших друзьях всех девушек я не стал. Просто потому, что не помнил, были ли в трофеях, доставшихся мне от Воронецкого изделия с прозрачными каменьями. А про зеленые и красные камушки я точно помнил, что они были.

— С ума сошел?! — округлила глаза прокурорская помощница, — Шутишь! — облегченно выдохнула она. — Мне и цветов хватит! Адрес записать или запомнишь?

— Адрес я запомню, ты мне лучше скажи, куда ты те отказные дела? — покрутил я головой, осматривая углы кабинета, пытаясь узреть громадную стопку подшивок.

— Половина в шкафу! — легкомысленно отмахнулась Наталья. — А половину Аньке шеф отписал!

Недоброе предчувствие коварной подколодной змеюкой поползло в мою трепещущую душу.

— Наташ, а покажи мне свою половину этих отказняков? — небрежным тоном попросил я, — Просто хочу посмотреть, кого из наших вы зацепили.

Несколько секунд Наталья Сергеевна Копылова колебалась. Потом подошла к шкафу и открыв дверцу, показала рукой на бумажную стопку.

— Смотри! — отойдя от шкафа, она обиженно уставилась в окно.

Быстро перебрав подшивки, я похолодел. Отказного материала с потерпевшим Фесенко, постановление по которому выносил Стас, в шкафу не было. По словам Копыловой выходило, что он должен сейчас находиться на рассмотрении у Злочевской. С которой я совсем недавно и так не по-доброму расстался.

Чтобы осмыслить сложившуюся ситуацию, требовалось время. Время и душевное равновесие. Но ни того, ни другого у меня прямо сейчас не было. Поэтому я придвинулся ближе к сдобной Наталье и заглянув в её глаза цвета спелого крыжовника, вздохнул.

— Аня, наверное, была права, когда сказала, что тебе что-то от меня нужно, — не менее грустно вздохнула прокурорская помощница, — Что у тебя случилось? Я могу тебе чем-то помочь?

Вытолкнув скандалистку Злочевскую из кабинета в коридор, я защелкнул замок двери. И потому, не опасаясь чьего-то внезапного вторжения, подошел сзади и по-комсомольски обнял процессуально надзирающий орган. Для подтверждения искренности своего душевного порыва, положив обе милицейские ладони на прокурорскую грудь. Так-то, следовало бы прижать руку к своему сердцу, но грудь Натальи Сергеевны оказалась намного притягательней.

— Ничего у меня, душа моя, не случилось! — жарко прошептал я в шелковистый завиток на шее.

Чувствуя, как вздыбившаяся шалашом ширинка уперлась в тугую плоть, обтянутую прокурорской юбкой, я уже был готов смутиться, но вовремя передумал.

Помощник прокурора Копылова замерла, затаив дыхание, однако грудь свою от милицейского произвола спасать не поспешила и задницу тоже отодвинуть не попыталась.

— А вот помочь мне ты сможешь, если захочешь! — всё тем же шепотом сообщил я упругой надзирательнице.

Не отодвигаясь, я потихоньку начал осваивать практически смежную со следовательской профессию маммолога. Застывшая барышня шумно задышала и откинулась назад. Я обрадовался за Гриненко, судя по всему, у него наметилась тенденция к спасению.

— Чем я могу помочь? — чужим хриплым голосом просипела добрая девушка.

— Ничем! Я сам справлюсь, ты только наклонись! — проявил я такт и отказался от ее предложения.

И надо признать, я действительно справился. Два раза. И каждый раз вполне качественно.

Теперь я смотрел в светлое будущее Стаса с гораздо большей уверенностью и оптимизмом, нежели еще сорок минут назад. Однако стопроцентной уверенности у меня по-прежнему не было.

Пока прокурорша Наташа все еще громко дышала, навалившись грудью на свой рабочий стол, я приводил свое обмундирование в порядок. Потом, видя, что партнерша не собирается менять свою разнузданную позицию, звонко хлопнул ее по молочного цвета ягодице. Мадемуазель Копылова вздрогнула и удивленно обернулась.

— Разгибайся, душа моя, труба зовет, пора нам послужить закону! — теперь уже ласково погладил я ее по покрасневшей от шлепка заднице, — Или продолжим? — роскошный вид снова приподнял моё настроение.

— Нет, — с сожалением вздохнула и помотала головой Копылова, — Если только после работы? — поднявшись со стала, она, изогнув брови и вопросительно посмотрела на меня, пританцовывая, и подтягивая колготки.

— Договорились! — кивнул я с уверенной определенностью и статная девушка сразу же открыто и счастливо заулыбалась, — Только у меня с местом беда, — развел я руками, — Квартира есть, но она без мебели совсем!

— Мы без мебели обойдемся как-нибудь! — с легкомысленным оптимизмом отмахнулась непривередливая прокурорша, — Да, ты ведь так и не сказал, какая тебе нужна помощь?

Я наклонил вбок голову и на какое-то время задумался. Потом решился.

— Вот попрошу я сейчас тебя, а ты обидишься и до своего роскошного белого тела меня потом не допустишь! — честно признался я в причине своих тревог, — Опасаюсь я, душа моя! Очень уж ты соблазнительная! — я провел рукой по ее бедру, — Давай мы с тобой после работы пообщаемся, а уже после этого я тебя своей просьбой побеспокою?

— Хорошо! — расцвела Наталья, — Тогда до вечера? Где встречаемся?

— Я тебе позвоню и заеду за тобой! — пообещал я и, отомкнув дверь, вышел из кабинета.

Опасения мои не оправдались, Злочевской под дверью не оказалось. Выдохнув, я рванул на улицу, надо было поспешать в РОВД.

Решив заскочить наудачу в уголовный розыск, я проскочил второй этаж и двинулся к двери ОУР. Попинав ее с минуту, я добился внимания изнутри и, услышав от открывшего мне дверь опера, что Гриненко на месте, двинул к нему в кабинет.

Стас работал с подозреваемым за закрытой на замок дверью. Пришлось опять стучать и кричать.

Хорошо, что жулика он колол не один. Мы пошли в общий коридор.

— С терпилой виделся? — я сходу взял быка за рога, — Как он настроен? Это он твой отказной обжаловал или прокурорские сами инициативу проявили?

— Пока не знаю, — хмуро ответил Стас, — Сегодня после работы его перехвачу и расспрошу. Не похож он на жалобщика, недавно сам с поселения вернулся. Судимый он. Вспомнил я его!

— Так это же отлично! — обрадовался я, — Не может он по своим босяцким понятиям ментам на своих коллег-злодеев жаловаться!

— Он и не жаловался, — уныло вздохнул Гриненко, — Я когда понял, что он не горит желанием заяву по гоп-стопу писать, то отобрал у него объяснение, что деньги он сам потерял. И, что пальцы на правой руке тоже сам сломал.

— Ну и чего тогда?! — оторопел я, — Какого хера тогда прокуратуре от тебя надо?

— Я под тем объяснением сам за Фесенко расписался! — стараясь не встречаться со мной взглядом, горько вздохнул Стас. — Вот только откуда об этом прокурорские узнали?!

Глава 12

— При чем тут подпись? — раздраженно посмотрел я на опера, — Откуда прокурорским знать, какая у ограбленного подпись?! Обязательно сегодня отлови терпилу и выясни все детали!

Гриненко послушно кивал головой. И, надо отдать ему должное, никаких вопросов насчет моих контактов в прокуратуре по своему свербящему вопросу не задавал.

— Теперь о моей проблеме! — придвинулся я к нему, — Надо сделать установку по человечку. Поможешь?

Стас молча достал из заднего брючного кармана замызганный дешевый блокнот, а из нагрудного вытащил авторучку.

— Он местный, в нашем районе живет. Частный сектор, — начал выдавать я имеющуюся информацию, — Есть адрес, зовут Барсуков Виктор. Судим, не судим, я не знаю. По возможности собери пополнее на него информацию.

— Сделаю! — пообещал опер, — Завтра начну. А запросы сегодня успею отдать. По адресному пробью на полные данные и отправлю. Сто двадцать шестую, как обычно, ну и с красной полосой на всякий случай. Мало ли, может он у кого-то в подсобном аппарате на связи числится. У кого, не ответят, но, по крайней мере, знать будем! — пояснил мне опер, не будучи уверенным, до какой степени я осведомлен об оперативной специфике.

— Отлично! — благодарно кивнул я другану. — Если он у кого-то состоит на связи, то тот опер сам проявится и на тебя выйдет! Ему о твоем запросе сообщат. Я бы и сам этого Барсукова перетряхнул, но мне близко к нему подходить никак нельзя! Не хочу, чтобы мои уши раньше времени рядом с ним вылезли. Есть у меня желание какую-нибудь статью ему подобрать, — пояснил я внимательно слушающему меня Стасу, — И до суда её довести тоже сам хочу. Чтобы наверняка.

— Это чем тебе гражданин Барсуков так досадил? — впервые за весь разговор, скорее, усмехнулся, чем улыбнулся Гриненко.

Таиться я не стал и во всех подробностях поведал ему о предприимчивом любителе женской подёнщины. Которую ушлый Витя Барсуков, благодаря незамысловатому психологическому этюду, получал в комплексном исполнении. И всего лишь за туманно обещанное, но такое вожделенное замужество и семейное счастье.

— А кто она тебе, эта девчонка? — с любопытством посмотрел на меня Стас.

Я задумался. Действительно, кто она мне, эта урюпинская пельменница Лиза?

— Не знаю, — передернул я плечами, — Просто человек, которому плохо и которому я могу помочь.

Я как-то неуверенно посмотрел я на опера и заметив, как он недоверчиво удивился, почему-то разозлился на свое мычание. На себя и заодно на черствого Гриненко.

— Племянница она мне теперь! Так и считай! — непонятно, почему повысил я голос, — Понял?!

— Понял, — спокойно ответил мне Стас, — Мне бы с ней пообщаться, — он вопросительно взглянул на меня, — Можно, конечно, через тебя ее порасспрашивать, но ты ведь сам понимаешь, это не совсем то!

Розыскник был абсолютно прав. Расспрашивать Лизавету в таком деле через посредника, это не то что бы «не совсем то». Это совсем не то!

— Согласен! — кивнул я ему, — Завтра вечером после работы ко мне поедем, поговоришь с ней сам. Сегодня вечером я занят буду и когда освобожусь, не знаю. По твоему вопросу, кстати, буду встречаться!

По тому, с какой надеждой вспыхнули глаза старлея, я понял, что зря забежал поперед паровоза. Гриненко ожидал пояснений, а сказать мне ему было нечего.

— Стас, я тебя прошу, не смотри ты на меня, как голодная собака! — начал я грубостью приводить опера в норму, — Я все понимаю. И про нервы, и про семью, и вообще про всё! Твоя задача сегодня этого Фесенко отловить. Отловить и разговорить! А всё, что могу по своей линии сделать я, я сделаю. Ты не сомневайся!

— Я понял, Серега! — Гриненко был хмур, но унылым он не выглядел и это меня радовало, — Спасибо тебе в любом случае!

— Это ты брось, дружище! — невольно я стиснул плечо опера с такой силой, что он на мгновение поморщился, — Нам любого не надо! Нам надо, так, как нам надо! — и до того, как развернуться к лестнице, вспомнил, и предупредил, — Если почувствуешь, что разговор не получается, давить на терпилу не пытайся! Улыбаешься ему, как любимой тёще, разворачиваешься и уходишь! Мы с Гусаровым его потом сами проработаем. Ты меня понял, Стас?

В невеселых глазах Гриненко добавилось жизни. Он улыбнулся уже своей обычной улыбкой и зачем-то ткнул меня кулаком в живот. Я успел только подумать, что хорошо принимать такие дружеские проявления натощак. Ткнул опер чувствительно.

До самого конца рабочего дня я работал с делами, находящимися в моем производстве. Запросил в ИЦ УВД области информацию на завхоза драмтеатра Стукалова и направил отдельное поручение в ОУР. Потом подумал и продублировал требование в ГНИЦУИ МВД СССР. Еще мне очень хотелось увидеть в своем кабинете некого «Чекана». Который со слов Ворожейкина, продырявил ему печень и фамилия которого была Чекалин.

Я уже дважды посмотрел на телефонный аппарат. Идти никуда не хотелось, а звонить заместителю РОВД мне было не совсем по чину. Чтобы о чем-то его попросить, надо было пойти к нему ногами и поклониться головой.

В приемной Захарченко меня мариновать не стали. Подозреваю, что капитан на этот счет своему секретарю ранее дал инструкции. Доложив по внутреннему телефону о моём визите, она молча кивнула мне на дверь.

— Здравия желаю, Виталий Николаевич! — поприветствовал я зама по опер и, получив ответное «Проходи!», прошествовал к его столу.

К моему удивлению, Захарченко протянул руку. Не вставая и через стол, но, тем не менее! Я удивился, так как хорошо знал, что главный опер Октябрьского РОВД даже не со всеми ветеранами райотдела здоровается за руку.

— За чем пришел, Корнеев? — своего интереса капитан не скрывал и уже авансом веселился, — Излагай!

— Поручение я в наш ОУР направил, Виталий Николаевич! — со значением поведал я ему о, в общем-то, рутинном событии, — Было бы лучше, чтобы начальник розыска это мое поручение Гриненко отписал!

— Это еще почему обязательно Гриненко? — сделал почти обиженное лицо капитан, — Ты, что, Корнеев, другим моим операм не доверяешь, что ли?

Несмотря на веселость зама по опер, было видно, что он заинтересовался моим приходом и моей просьбой. Наступило время минимизировать никому не нужную интригу простым и понятным любому розыскнику пряником.

— Если Гриненко будет исполнять моё поручение, то тогда я могу обоснованно полагать, что в течение недели мы с ним раскроем сто восьмую! — с физиономией бессовестного шулера блефанул я, — Ту самую, которая по драмтеатру у нас в "баранках" висит. Я больше вам скажу, Виталий Николаевич! Я готов, как следователь утверждать, что там другая квалификация будет. Убийство там будет. Через пятнадцатую, разумеется, но убийство!

Капитан Захарченко уже не искрил недавней своей веселостью. Теперь на меня, сделав стойку и подрагивая невидимым мною обрубком хвоста, смотрел кокер-спаниэль. Обряженный в милицейский мундир с капитанскими погонами.

— Ты продолжай, Корнеев! — подался ко мне, ложась грудью на стол Захарченко, — Ты уверен, что мы покушение на убийство там поднимем?

— Имею все основания так полагать, Виталий Николаевич! — на всякий случай уточнил я свою позицию, — Но мне для оперативного сопровождения по этому делу нужен Гриненко!

— Ты не крути, лейтенант! Чаю хочешь? — приветливо заулыбался заместитель начальника РОВД, — Расскажи, чего ты там, в театре нарыл? Какой у тебя расклад, Корнеев? Ну?

Как такому же, но в далеком прошлом заместителю по оперативной работе, мне были понятны взыгравшие чувства капитана. Сидящего напротив меня и так беспокойно ерзающего по своему руководящему стулу.

Еще минуту назад над его головой висела чугунная «баранка» в виде нераскрытого и тяжкого преступления. Которое, не стоит забывать, совершено не в пивнушке, а в областном театре, сука! И по которому вот-вот явятся из городского УВД специально обученные злые люди. Они будут в извращенной форме заслушивать его, капитана Захарченко! На предмет отсутствия реальных результатов по раскрытию преступления! Понятно, что тиранить эти злые люди будут в основном начальника уголовного розыска и опера, закрепленного за делом. Но это он, капитан Захарченко, начальник обоих названных разгильдяев-бездельников и этим все сказано.

И вот, накануне такой печали, вдруг приходит юноша. Да, шустрый. Но всё же без году неделя пребывающий в должности следователя. И даже ни одной пары оперских ботинок еще не стоптавший. И этот юноша нахально ставит условия, обещая не только поднять нехорошую «баранку», но еще и раскрыть ее, как убийство! А то, что через покушение, так это ценности такого раскрытия никак не умаляет!

Я, понимая, что сейчас происходит в голове капитана, со спокойным добродушием смотрел ему в глаза. И он тоже смотрел мне в глаза. Но не настолько приветливо, как я. Потому что он уже понял, что имеющейся у меня информацией с ним я делиться не намерен.

— Ладно, банкуй, Корнеев! — мудрый опер Захарченко не стал лезть в бутылку, — Будет тебе Гриненко! Только ты уж меня не разочаруй, неделя у тебя на эту сто восьмую!

Капитан откинулся на спинку стула и в его глазах опять появились насмешливые искры.

— А, если ты, Корнеев, раскрытие мокрухи в сводку дашь, — зам по опер вдруг по-волчьи оскалился так, что у меня зачесался позвоночник, — С меня бутылка коньяка!

— «Двина»? — автоматически уточнил я прежде, чем подумал. — «Двина» бутылку? — повторил я вопрос уже осознанно.

— Да ты совсем охерел, Корнеев! — вконец развеселился Захарченко, — Где я тебе «Двин» найду?! Да и откуда ты про этот «Двин» знаешь, а, лейтенант? — подозрительно прищурился он.

— Ладно, Виталий Николаевич, — удовлетворённо поднялся я со стула, — Пойду работать. За Гриненко и за коньяк вам спасибо! А «Двином» я вас как-нибудь угощу, такой возможностью я располагаю! — я задвинул стул на место и, не оглядываясь, покинул кабинет, пока меня не окликнули.

В том, что Захарченко даст указание начальнику ОУР насчет Стаса, я не сомневался ни секунды. Почти не сомневался я и в том, что вместе Гриненко мы установим и отловим Чекалина. Даже, если тот успеет податься в бега, всё равно всё будет в пределах мною обещанного. В этом случае, я просто объявлю его во всесоюзный розыск. И в процессуальном смысле дело будет проходить по учетам, как раскрытое. И раскрытое, именно, как покушение на убийство. И это еще никто не знает, что раскрытие мокрухи пойдет в сводку в букете с поднятым хищением госимущества в особо крупном размере! Товароведческой экспертизы пока еще у меня нет, но несложные подсчеты столбиком на бумажке позволили мне определить, что на театральном занавесе стырено намного больше десяти тысяч рублей.

— Ты меня обманул, Корнеев! — вывел меня из задумчивости трагический голос, когда я уже проворачивал ключ в двери своего кабинета.

Обернувшись, я увидел за своей спиной Антонину. Что-то царапнуло мое сознание. Но мне пришлось сосредоточиться, чтобы понять, что именно. Приглядевшись, я понял.

Убийственным интонациям, выдаваемым голосовыми связками Тонечки, ни коим образом не соответствовала радостная удовлетворённость на её красивом кукольном лице.

— Антонина, ты чего меня пугаешь? — наконец-то отомкнув дверь, я попытался в одиночку скрыться в своём кабинете.

— Ты меня обманул! — повторила она, но уже с меньшим трагизмом, протискиваясь вместе со мной, — Нет у тебя никаких детей в Саратове!

— В Саратове, может, и нет, — вступать в спор с Антониной я не видел никакого смысла, — А вот в других населенных пунктах Советского Союза, вполне могут быть!

— В других, ладно! — позволила мне Тонечка, — В других пусть будут! Главное, что теперь мы с тобой можем спокойно пожениться! — успокоила она меня. — В субботу, в три часа.

— Чего, в три часа? — намного обильнее, чем в кабинете Захарченко, покрылась влагой моя спина, — Чего в субботу, Антонина?!

— Ты опять, что ли издеваешься надо мной?! — лицо Тонечки из-за плаксивого выражения стало совсем непривлекательным, — В гости в субботу приходи, чего непонятного-то?!!

Я облегченно выдохнул. Потому что поначалу подумал, что Антонина с родителями как-то умудрилась назначить мою радикальную капитуляцию на ближайшие выходные. От женщин в таких случаях можно ожидать преодоления любой невозможности. Вплоть до самого космического масштаба.

— Слушай, отстань ты от меня! — решил я раз и навсегда прекратить это тягостное безобразие, — И маме своей скажи, что в ближайшую пятилетку жениться я не буду. Ни на тебе, ни на ком-то еще!

— Как не будешь?! — лицо Тонечки начало расползаться вширь, — Ты же сам говорил! Ты же обещал!

Дверь кабинета Зуевой находилась в трёх с половиной шагах. То, что Лидия Андреевна способна на ровном месте погрузиться в пучину ревности, я уже знал не понаслышке. А Антонина ровным местом в данной ситуации никак не выглядела. Два скандала на почве всесжигающего чувства за один день, это уже слишком. Даже для меня. Втолкнув скорбящую в свой кабинет, я уже привычно закрылся изнутри.

Времени, чтобы обдумать и разработать достойную легенду, да еще и отклонить самонаведённую на меня матримониальную торпеду, не было по определению. Значит, спастись можно было только самоподрывом. В одночасье уничтожив свою репутацию, как полноценного мужика.

— Открою тебе самую сокровенную свою тайну, Антонина! — я оттащил взбаломошную девицу подальше от двери к средине кабинета, — Ты способна её сохранить?

Разверзшееся в начинающихся рыданиях лицо застыло и зафиксировалось. Потом закивало. Настроившаяся крепко взрыднуть Тонечка, теперь смотрела на меня со жгучим любопытством.

— Импотент я, Тоня! — с печалью в голосе и на лице, признался я претендентке на семейное со мной счастье, — Не получается у меня с женщинами, понимаешь?

Как выглядит лицо импотента при признании своего постыдного недуга, я не знал. Поэтому, изобразил на своей физиономии смущение, пополам с унылым прискорбием.

— Мне кажется, Сережа, ты меня снова обманываешь! — неуверенно взяла меня за руку Тонечка. — Все женщины говорят, что ты кобель и ни одной юбки не пропускаешь! Признайся, ты пошутил? — с неверием, переходящим в робкую надежду, заглядывала мне в глаза Антонина.

— Если бы! — глубоко и с надрывом вздохнул я, — Увы!

— Но как же та твоя еврейка? — недоверчиво вскинулась марьяжная агрессорша, — И с Клюйко ты сожительствовал, это всем известно! — продолжала выводить меня на чистую воду настырная девица.

— Это всё в прошлом, душа моя! — не сдавался я, удерживая импотентскую грусть на понуром милицейском лице, — Раньше мне хоть как-то корень жень-шеня помогал, но сейчас его больше нет!

— А где он? — подозрительно выкатила на меня глаза Антонина.

— Он сломался. Истёрся и переломился! — украдкой взглянув на часы, на автомате ответил я, а потом вынужденно добавил, — Теперь вот солдатскую ложку привязываю! Оно тебе такое супружество надо?! Разве о таком семейном счастье ты мечтала, душа моя?

— Не о таком, — в задумчивости покачала головой забывшая о рыданиях Тонечка, — А ты точно не врёшь? Поклянись!

— Честное комсомольское! — для достоверности я даже поднял согнутую в локте руку, как когда-то делал, будучи еще пионером. — Сама подумай, разве такими вещами шутят?! Я тебе такое о себе рассказал, а ты еще сомневаешься! И еще я тебя очень прошу, ты только не болтай об этом никому, пожалуйста! — моя несостоявшаяся невеста заверила меня, что никому и никогда.

Вечерняя оперативка должна была начаться уже через четыре минуты и мне надо было спешить. Убедившись, что посягавшая на мою свободу уравновесилась в своих эмоциях и, что ее истерика мне в самое ближайшее время не грозит, я быстро засунул дела в сейф и замкнул его на замок.

— Пошли, душа моя! — сохраняя печаль в голосе, подтолкнул я Тонечку к выходу, — Через три минуты уже начнётся!

Глава 13

На оперативку я не опоздал. Хотя и зашел в кабинет Данилина тогда, когда там уже все собрались. На неодобрительно-вопросительный взгляд Зуевой я демонстративно отодвинул манжету на левой руке и показал ей циферблат наручных часов. На которых было без одной минуты шесть вечера. Взгляд, которым меня при этом одарил начальник следственного отделения, тоже, как и у Лиды, добротой не был наполнен. Под задумчивым взором майора Ахмедханова я дошел до своего стула и сел.

— Лидия Андреевна, что там по сто восьмой в драмтеатре? — Данилин по какой-то причине решил меня игнорировать. — Не сегодня, так завтра нас город заслушивать по ней будет.

Зуева вскочила и, мельком оглянувшись на меня, стала что-то говорить. Неуверенно, неопределенно и с трудом вспоминая то, что я ей докладывал ранее. С учетом того, что динамика в расследовании этого дела была, можно сказать, стремительной, многого она, разумеется, не знала. Мне стало жалко Лиду. Начальницу надо было срочно спасать.

— Виноват, товарищ майор! — вскочил я со стула, демонстрируя тем самым, насколько я осознал прежние свои ошибки относительно соблюдения субординации, — Лидия Андреевна пока еще не в курсе последних результатов, добытых мной по делу. Я только десять минут, как вернулся в РОВД и доложиться ей еще не успел. Разрешите, я сам дам расклад?

— Валяй! — не стал капризничать шеф, прикуривая сигарету.

— Присаживайтесь, Лидия Андреевна! — не глядя на Зуеву, разрешил он ей, — Подчиненный ваш, видимо, полагает, что у него получится лучше оправдаться за висяк.

— Что, Корнеев, никак ты театральный «крендель» раскрыл?! — пыхнув в мою сторону клубом дыма, насмешливо ухмыльнулся майор. — Давай, хвались, а мы тебя послушаем! Со всем нашим превеликим удовольствием!

За исключением четверых, все остальные присутствующие на совещании процессуально независимые лица, угодливо заулыбались или вполне откровенно захихикали. Меня это разозлило и, чего уж там, мне даже захотелось позволить себе внеочередную выходку. Однако, понимая, что весь лимит на креативное поведение мной уже давно и надолго выбран, я решил сдержаться. Но и спускать беспочвенные нападки руководства тоже не хотелось. В конце-то концов, поиздеваться над старшим товарищем можно и не выходя за рамки приличий. Или я не следователь?!

— Я, Алексей Константинович, зазря хвалиться не приучен! — демонстративно подмигнул я Ахмедханову, одному из четверых, кстати, которые надо мной не хихикали, — Раскрыть сто восьмую ума много не надо! Я её, эту сто восьмую, пожалуй, в покушение на убийство переквалифицирую! А заодно, в рамках этого дела состав девяносто третьей прим. усмотрю! Чтобы в областную прокуратуру это дело скинуть! Пусть они с ним и вошкаются! Вот тогда вы будете правы, товарищ майор, тогда я и впрямь молодец!

Нехорошие улыбки с лиц сослуживцев сползли. А Данилин торопливо забычковал только что раскуренную сигарету. Потом, словно бы очнулся и закурил следующую.

— Ты это, про какое убийство, Корнеев? — после минутной паузы поинтересовался он, — Ты думаешь, что самый умный, а вокруг тебя дураки? Думаешь, что только ты квалифицировать умеешь? И про какую «девяносто третью прим» ты заикнулся?! Какая еще, на хер, «девяносто три прим», Корнеев?

Одну из задач я решил. Внимание начальника от Зуевой я отвлек. Теперь бы самому отбрехаться.

— Статья девяносто три прим. УК РСФСР, это хищение государственного или общественного имущества, — нахально начал я правовой ликбез для своего прямого начальства, — Независимо от способа хищения, товарищ майор!

Следственный народ, сидящий в кабинете, начал улыбаться по второму заходу. Неуверенно поглядывая на начальника следствия. Данилин же, смотрящий на меня зверем, краем глаза это неуверенное веселье тоже заметил и, отведя от меня взгляд, оглядел своих подчиненных очень внимательно. Мои коллеги от такого внимания веселость быстро поутратили, моментально загрустили и уткнули глаза в пол.

— Не надо мне подсказывать, товарищ лейтенант! Уголовный кодекс я, слава богу, немного знаю! — Алексей Константинович, глядя на меня, как-то измудрялся огибать меня своим взглядом. — Хрен с ним, с покушением на убийство, но ты поясни мне, откуда там взялась кража в особо крупных?

— Пока еще уверенности нет, товарищ майор, Захарченко мне толкового опера в сопровождение дела пообещал, — еще больше напустил я тумана, — Думаю, что через неделю все будет ясно!

Упоминание мною заместителя по оперативной работе на какое-то время Данилина собьёт с толку. Но совсем ненадолго. Ничто ему не помешает поднять трубку или просто зайти к Захарченко.

Н-да.. А раскрывать-то вкусные «палки» надо уже завтра и не позже, чем до обеда! И все бумажки тоже надо будет уже завтра оформить. Иначе всю фактуру у меня выгребут. И раскрытие девяносто три прим. в сводке уйдет на верх за фамилией какого-нибудь старшего опера отделения БХСС. Потому, что работу ОБХСС курирует лично начальник РОВД. И тогда Стасу Гриненко пышных лавров победителя уже точно, не достанется! Так как эта расстрельная статья не по его профилю и это раз. Да и, вообще, рылом он для девяносто три прим УК РСФСР не вышел! А Стасу, как никому другому в райотделе эта громкая «палка» сейчас нужна.

— Ты чего мне мозги пудришь, Корнеев?! — подобрался Данилин, забыв про тлеющую между пальцев "родопину". — Есть она там, эта, в особо крупных, или ты ее для красного словца присочинил? Говори!

— Завтра скажу, товарищ майор! — честно глядя в глаза руководству, твёрдо пообещался я, кляня в себе задиристого юношу за длинный язык, — Завтра в театре потолкаюсь и уже точнее определюсь с квалификацией. И со всем прочим тоже!

До конца оперативки Данилин время от времени поглядывал в мою сторону. Но по ее завершении задерживать он меня не стал и я одним из первых покинул начальственный кабинет.

— Некогда! — решительно отмахнулся я от поджидающей меня в дверях Тонечки, — Занят я, Антонина! Дело государственной важности!

Не обращая внимания на возмущенно-плаксивое лицо клевретки, я вышел в коридор и поспешил в сторону своего кабинета. Заскочив в него, я сразу же набрал номер Стаса. Не дожидаясь четвертого длинного гудка, нажал на рычаг аппарата и набрал дежурную часть. Дежурный заверил, что опер Гриненко из райотдела еще не выходил. Заручившись обещанием, что Стаса из РОВД не выпустят, я начал одеваться.

Я уже собрался звонить в прокуратуру, когда ручка двери нервно задергалась.

— Ты чего опять напридумывал? — влетела в кабинет Лидия Андреевна, едва я повернул в двери ключ, — Ты чего Данилину про хищение госимущества в особо крупных наплел? Зачем?

— Я, Лида, тебя спасал! — решил изобразить я благородного рыцаря, чтобы побыстрее отвязаться от начальницы, — Если бы я в разговор не встрял, Данилин обязательно навздрючил бы тебя за плохое руководство и невладение обстановкой!

Я уже открыл рот, чтобы перебить очередную лидину тираду в свой адрес, но дверь открылась и на пороге показался Стас. Наверное, впервые глаза Гриненко не оглядели по кругу мой кабинет в поисках съестного. И с Зуевой он, на моей памяти, впервые поздоровался без улыбки. Впрочем, оно и неудивительно.

— Дежурный сказал, что у тебя ко мне разговор? — включил он в присутствии Зуевой придурка.

— Не просто разговор, а по уголовному делу секретный разговор! — подтвердил я, — Тебе твоё руководство довело, что ты теперь осуществляешь оперативное сопровождение по театру? — не дожидаясь от Стаса ответа, я повернулся к Зуевой.

— Лидия Андреевна, прошу прощения, но мне с оперуполномоченным поговорить надо. Конфиденциально! — я не отвел от обиженных глаз Лиды своего взгляда, пока она не отвернулась от меня и не вышла из кабинета.

— Чего хотел? — Стас сел за соседний стол.

— Завтра в райотдел утром ты не приходишь, а сразу к терпиле в больничку двигаешь. С твоим руководством я этот вопрос порешаю! — заметив, как вскинулся опер, поспешил я его успокоить. — Тебя не просто так ко мне прикрепили, я час назад к Захарченко ходил по этому поводу. Так что Тютюнника ты не опасайся, вали все на меня!

— А на фига такая спешка? — резонно удивился Гриненко, — Отсижу с утра у начальника и тогда уж к твоему Ворожейкину поеду!

— Нет, дружище, к Ворожейкину ты сразу поедешь. Вот, держи, это протокол его допроса, здесь всё есть! — я вытащил из корок дела нужные листы и протянул их оперу, — Потом изучишь, а сейчас слушай меня внимательно! Будем из тебя героя Октябрьского РОВД делать!

Минут тридцать я терпеливо и вдумчиво накачивал сыщика информацией. Сначала по раскрытию покушения на убийство и по персонажу по фамилии Чекалин. Потом, не менее обстоятельно поведал о своем желании усмотреть в действиях граждан Стукалова и Ворожейкина признаки еще одного преступления. Предусмотренного статьёй девяносто три прим УК РСФСР.

— Понял теперь, почему такая спешка? — с удовлетворением посмотрел я на широко раскрытые глаза друга, — Это твоя страховка. Даже, если я в прокуратуре ничего не смогу для тебя сделать, то в сводку ты уже в любом случае попадёшь! Мокруха, она, конечно, в зачет тебе пойдёт. Но по сравнению с хищением в особо крупных, да еще госсобственности! Короче, сам понимаешь, не поднимется у областного прокурора на тебя рука после того, как ты девяносто три прим поднимешь! Таких раскрытий в области одно на пятилетку! Не считая мясокомбината, конечно! — быстро поправился я.

— Ну да! — азартно согласился Стас, — Тем более, что по мясокомбинату этот новый прокурор никак не отметился!

— Молодец, соображаешь! — похвалил я прямо на глазах оживающего товарища, — Значит так, завтра встречаешься с Ворожейкиным и колешь его на предмет установочных данных «Чекана». Всё остальное для своего рапорта берешь из этого вот протокола допроса. Дата в нём, как ты видишь, не проставлена. Потом бегом в райотдел! Но, ни к кому не заходишь, а сразу ко мне! Ты понял меня?

— Я понял, Серёга! Я всё понял! — вскочил Стас, — Пошел он на хер, этот Тютюнник со своей оперативкой, свобода мне дороже!

— Ты там особо на Ворожейкина не дави, всё, что надо, я из него уже выдавил, — наставлял я бьющего копытом опера, — Твоя задача, это просто своё присутствие обозначить, чтобы потом развернутый рапорт о раскрытии составить! Ну и, само собой, «Чекана» установить. Понял?

— Да херня делов, Серёга! Он же, как ты говоришь, ранее судимый?

— Ну да, так и есть, сиженный он, — подтвердил я, — Фамилия у него Чекалин и зовут его вроде бы Гена, но это неточно. Времени у меня было мало, сам завтра всё у Ворожейкина выяснишь. В крайнем случае, оперов из других райотделов потревожишь!

— И да, ты иди уже, Станислав, мне отзвониться в прокуратуру надо!

Приложив руки к груди, Гриненко попятился к двери, а я принялся накручивать диск телефона.

Прокурорскую помощницу я подхватил, как мы и договорились по телефону. Через пятнадцать минут и за пол-остановки от Октябрьской прокуратуры. Дабы не дразнить её коллег и персонально не драконить Злочевскую.

Озираться Наталья Сергеевна начала сразу, как только забралась в машину.

Почти все индивидуальные усовершенствования салона «шестёрки» я убрал сразу, как только завладел этой машиной. Включая аляповатый плексигласовый набалдажник на рычаге коробки передач. Я заменил даже чехлы на сиденьях. От прежнего хозяина в салоне авто осталась лишь магнитола «Грюндиг». Но острый прокурорский взгляд неуёмно рыскал по нутрянке машины. И, судя по нескрываемому удивлению Копыловой, что-то замечал из привычного её глазам.

— Мне почему-то кажется, что это наша машина! — поворотилась ко мне своей монументальной грудью мадемуазель Наталья, — Откуда у тебя она?

— Ты, Наталья Сигизмундовна, ошибаешься! — с досадой возразил я, — Это автомобиль моего друга. Ты девушка красивая, а красивым девушкам свойственно ошибаться! Даже, если они не блондинки.

— Да ничего я не ошибаюсь! — перебив меня, воскликнула прокурорша, — Вон, колонки «Хитачи» сзади на полке! Их папе из Японии специально привезли! Говори, как давно у тебя эта машина? У твоего друга, то есть?

— Не помню точно, — пошел я в несознанку, — Месяца три, может быть. Примерно. И потом, я же говорю, что на друга машина оформлена, откуда мне знать, кому она до него раньше принадлежала?

— Странно всё это! — задумчиво посмотрела на меня Наталья, — Отец тоже месяца три, как нашу машину продал. Вот эту машину! — похлопав ладонью по панели, она опять начала осматривать салон «шестёрки».

— И, что? — начал терять я терпение, — Ну продал твой отец машину моему другу. И что с того?! Ты в этом разе ко мне в гости, что ли не поедешь?

— Поеду! — сверкнула зелёными глазами прокурорская помощница, — Только я есть очень хочу!

— Я тоже есть хочу, — вспомнил я, что сегодня еще не обедал, а время уже было подходящим для ужина. — В магазин поедем или в кафе какое-нибудь?

— Кафе, это долго, поехали в магазин! — быстро приняла решение барышня.

С некоторой печалью вспомнив о холодильнике с едой в квартире Паны, я вздохнул. Потому, что к тому холодильнику и всем прочим обжитым комфортным удобствам, в данный момент прилагалось существенное обременение. В виде Елизаветы из Урюпинска.

Доехав до универмага, в котором меня хорошо знали, я вышел из машины.

— Погоди! — вслед за мной выскочила прокурорская девица, — Я с тобой!

Спорить с ней я поостерегся. Если оставлю ее в машине, то она, чего доброго, начнёт рытья по углам и совать с вой нос повсюду. Дабы удостовериться, что моя машина, это и есть машина их партийно-номенклатурного семейства Копыловых. А мне и без этих пошлых проблем, есть над чем голову поломать.

Время было пиковое, трудящий народ толпился в храме советской торговли, дабы снискать себе в нём хлеба насущного. И таки да, хлеба было в достатке. А кроме хлеба и мороженого хека, в свободном доступе были еще банки с какой-то рыбной мелочью в томате, а так же мятые пачки пельменей и маргарина. Полное совковое изобилие. Которое почему-то не вызывало счастья на унылых лицах строителей коммунизма. Народ зыркал на полупустые прилавки и на себе подобных с усталым раздражением. И еще с потаённой надеждой. Надеждой на то, что вот прямо сейчас удача им улыбнётся и на ближайшую витрину вывалят варёную колбасу или, быть может, даже кур.

Будучи православным атеистом двадцать первого века, я давно уже не верил в чудеса. Поэтому, приказав зеленоглазой дщери партийного вождя ждать меня у входа в неприметную дверь, скрылся в служебном помещении. Пройдя темными и не очень, закоулками к кабинету директора гастронома, я постучался и толкнул дверь.

Сегодня определённо был день встреч. Здороваться пришлось не только с главным продуктовым начальником этого заведения, но и с присутствующей в кабинете Светланой Сергеевной Шевцовой, рядом с которой на соседнем стуле сидела её дочурка Марина.

— Что, Сережа, проголодался? — улыбнулась мне добрая фея городской торговли, — Или ты здесь по служебной надобности?

При этих её словах директор гастронома напрягся и посмотрел на меня вопросительно. Похоже, что Шевцова, порекомендовав меня ему, в мою следственную сущность его не посвятила.

— Никак нет, уважаемая Светлана Сергеевна, пришел я сюда, влекомый исключительно голодом! — успокоил я работников прилавка. — Мне и надо-то совсем немного, на один раз поужинать. Но, правда, вдвоём поужинать!

— Да ты никак девушку в гости пригласил, а, Сергей? Чего глаза прячешь?! — развеселилась Шевцова, — Эдуард Савельевич, ты уж не дай молодому человеку перед гостями опростоволоситься, выдели ему чего-нибудь вкусного из своих фондов!

— Не беспокойтесь, Светлана Сергеевна! — залебезил шарообразный Эдуард, — Обслужим в лучшем виде товарища!

Он вполголоса что-то начал говорить по внутреннему телефону, а я тем временем отвечал Щевцовой на ее вопросы о Лизавете.

В кабинет вошла женщина в белоснежном халате и с красиво нарисованным лицом. И пахло от неё тоже приятно. Судя по исходящему от неё амбре «Клима Ланком», торговая дама излишком патриотизма не страдала и «Красной Москве» предпочитала запах загнивающей Франции. В руках она держала немалых размеров сверток. Если там просто колбаса и хлеб, то таким объемом можно накормить отделение старослужащих срочной службы. Новобранцам понадобилось бы в три раза больше.

— Четырнадцать рублей и сорок семь копеек! — слегка наклонив голову и с серьёзными глазами, сообщила мне цену гастрономического счастья на двоих, благоухающая дама.

Достав из кармана лопатник, я выложил на стол три синих пятёрки и только потом подтянул свёрток поближе к себе.

— Сейчас сдачу принесу! — взяв со стола деньги, колыхнула телом в сторону двери приятствнная дама.

— Уймись, Екатерина! — бухнул начальственным баритоном директор Эдуард, — Спасибо! Иди, работай!

Поблагодарив за провиант торговых работников и, даже не зная, что в свёртке, я начал прощаться. Надо было ехать на трофейную квартиру и отрабатывать там в спартанских условиях спасение товарища.

— Подожди, Сергей! — тормознула меня Шевцова, — У меня две сумки, помоги мне их до машины донести!

Выходили мы из закромов советской торговли организованно. Впереди шла Светлана Сергеевна, а с боков меня прикрывали Марина и помощник прокурора. Из служебной двери мы вышли спокойно, а дальше просто смешались с толпой страждущих.

Загрузив две авоськи, набитых свертками в багажник черной «Волги», я начал прощаться с Шевцовыми.

— Подожди, Сергей! — поглядывая на переминающуюся в пяти шагах прокуроршу, перебила меня Светлана Сергеевна и достала из своей поклажи бутылку «Хереса», — Держи, пригодится! — подмигнула она мне, — Это ведь дочь Сергея Геннадьевича Копылова? Я не ошибаюсь?

— Понятия не имею! — ответил я, даже не думая отказываться от презента, — Спасибо большое!

— То с одной, то с другой! — возмущенно фыркнула дочурка торговой королевы Марина, — И как таких в милиции держат?! Бабник!

Шевцова зашипела на дочь, а я, молча сунув бутылку в карман куртки и подхватив Наталью Сергеевну под руку, зашагал к своей машине. Свёрток с нашим ужином безропотно несла дама.

Слава богу, мыло из ванной Гудошниковы не забрали. Но только мыло. Что касается всего остального прочего, в квартире было шаром покати. Ни полотенца, ни стульев. Про шторы я даже не стал вспоминать. Их тоже не было.

С проспекта сквозь пока еще голые ветки светили фонари. В комнате вполне можно было обойтись и без света.

Я застелил широченный подоконник законно изъятыми из почтового ящика газетами. Разного рода «Правд», включая, как обычную, так и комсомольскую, было много. Доставая из свертков колбасу, ветчину и сыр, я резал куски на крупные ломти. Прокурорша, к моей радости оказалась барышней чистоплотной. Для того, чтобы она ушла мыть руки, моих понуканий не потребовалось. Сам я это сделал, как только мы зашли в квартиру.

— А кто здесь живет? — обойдя просторные сумеречные комнаты, спросила меня Наталья.

— Никто. Не видишь разве, что мебели нет?! — штопором перочинного ножа открыл я бутылку. — Жаль, что не придётся тебе «Хереса» отпробовать! — с удовольствием глотнул я из бутылки.

— Это еще почему не удастся?! — удивленно выкатила на меня свои кошачьи глаза мадемуазель Копылова.

— Потому что приличные девушки вино из горла не пьют! — назидательно ответил я, и сделал еще один сиротский глоток.

— Да ну тебя! — возмутилась прокурорская барышня и решительно отобрала у меня бутылку. — Откуда тебе знать о повадках приличных девушек?! Разве до меня они тебе встречались?

Помощник прокурора основательно приложилась к бутылке и я забеспокоился, останется ли в ней что-то и на мою долю. Но заметив, что емкость на ноль семь литра, немного успокоился.

Потом мы минут двадцать совместными усилиями толкали подоконник. По принципу, бабка репку, а дед бабку, пристроившись с тылу. Отдышавшись, приступили к ужину, запивая вкусные деликатесы остатками «Хереса». Затем, с циничной беспринципностью ошибочно принятых в Коммунистический Союз молодежи, снова принялись проверять на прочность подоконник. Подоконник, надо сказать, сдюжил. Пленные немцы, чьими руками и была выстроена вся эта улица, видимо, как-то сумели предвидеть сегодняшнее надругательство над оконным проёмом. Я был почти уверен, что конструкция конкретно вот этого подоконника была усилена дополнительно. Разошедшаяся Наталья, не только пыталась вытолкать его на улицу, но и изо всех имеющихся у неё сил, пыталась приложить максимум дополнительных усилий на его скручивание. Подоконник вынес и это надругательство над собой.

Может быть, как раз из-за переживаний за техническую сохранность своего нового жилья и за свою репутацию молодого строителя коммунизма, я и забыл о проблеме Стаса. А репутацию нынешним вечером эта громогласная барышня подрывала мне отнюдь не прокурорско-комсомольскими возгласами.

Про моего друга напомнила мне сама Наталья Сергеевна, когда я доставил её до подъезда.

— Ты так и не сказал, что у тебя случилось и чем я тебе могу помочь? — засунув свою прохладную ладонь мне под рубашку, спросила она.

— А разве можно еще о чем-то помнить, кроме, как о твоей божественной красоте? Особенно, когда ты находишься рядом?! — стараясь не сбиваться на бердичевский суржик, по-еврейски вопросом на вопрос ответил я Копыловой. — Душа моя, ты так меня увлекла, что еще минуту назад я не помнил своей фамилии! Давай, лучше, еще поцелуемся?

Я думал, что я пошутил, но прокурорская помощница отнеслась к моим словам со всей серьёзностью надзирающего за моей милицейской сущностью органа. Разорвались мы, как мне показалось, только минут через десять. Шутить с прокурорскими работниками относительно поцелуев, с этой минуты я зарёкся навсегда.

— Говори, что тебе нужно? — приникла ко мне девушка, перегнувшись через красиво исполненный кустарный подлокотник, не предусмотренный заводом-изготовителем.

— Друг у меня в ваши жернова попал со своим левым отказным! — честно признался я. — Но мы, вроде бы уже этот вопрос порешали. Хотя, если ты поможешь подстраховаться, было бы совсем хорошо! — аккуратно подкатился я к прокурорской девушке с неприличным предложением.

— Как его фамилия? — поглаживая меня ладошкой по груди и животу, поинтересовалась она.

— Гриненко. Опер Станислав Гриненко! — ответил я, вздохнув и забыв выдохнуть.

— У меня нет этого материала, но я что-нибудь придумаю! — промурлыкала девушка с доброй душой и кошачьими глазами, — Ты мне завтра позвони. После обеда! И на дне рождения у меня, чтобы был!

Я выдохнул. Дальше терпеть было уже невозможно.

Глава 14

На следующий день, сразу же после утреннего совещания я свалил из РОВД. Очень уж не хотелось, чтобы меня вытащили к Дергачеву и раскрутили в пользу бедных на слив всей информации по хищению в театре . То есть, на радость начальнику ОБХСС. Скармливать колбасникам палку по девяносто третьей статье, да еще прим. мне никак не хотелось. Пусть поднимут со стульев свои упитанные жопы, выйдут из кабинетов и сами себе нароют резонансное раскрытие.

До обеда я рысачил по району, работая по грабежу, который всё никак не хотел мне поддаваться. Зато теперь я мог детально расписать уголовному розыску по этому гоп-стопу отдельные поручения. Настолько детально, что простыми отписками они от меня отделаться уже не смогут.

Своё возвращение в райотдел я подгадал к обеду. Заняв в столовой очередь, поднялся в кабинет и, быстро избавившись от верхней одежды, вернулся поближе к еде. Обедали мы за одним столом с Олегом Дубровиным и всё с той же холерично активной Тонечкой.

— Олег, ты не мог бы пересесть за другой столик? — кротко обратилась к Дубровину Антонина, — Нам с Сергеем нужно поговорить по очень личному вопросу!

Протиравший ложку с вилкой обрезками рыхлой упаковочной бумаги Дубровин замер и вопросительно уставился на меня. Я тоже взялся за советский заменитель салфеток и, так же начав обрабатывать свои алюминиевые приборы, отрицательно покачал головой. Олег, успокоившись, демонстративно поджал губы и печально вздохнул, показывая тем самым, что просьбу Антонины он, скорее всего, не выполнит.

Тонечка повторила его гримасу, но свои губы она поджала уже в мой адрес.

— Ну, хорошо! — моя малопотенциальная невеста решительно положила свою вилку на тарелку с салатом, — Как хотите! Если тебе не стыдно, Сергей, то пусть тогда Олег слушает!

Неодобрительно глядя, как я тщательно пережевываю отдающую уксусом капусту, устремлённая в замужество вздорная девица взялась за своё прежнее и несбыточное лыко-мочало.

— Я считаю, что ты поступаешь со мной подло, Сергей! — начала свою обличительную речь Антонина, — Да что там подло, это я еще мягко сказала! Ты, Корнеев, поступаешь со мной не по-комсомольски! — моё, всё никак несбывающееся семейное счастье, вдруг оживилось, найдя еще один действенный рычаг давления на меня. Политический.

Не дождавшись от меня какой-либо реакции, Тонечка разобиделась. Она рассердилась до такой степени, что её изящные и трепетные ноздри начали раздуваться, как капюшон кобры перед смертельным броском.

— Ты, наверное, думаешь, что я совсем дура, Корнеев? — моя, не приведи господь, невеста недобро сузила глаза, — Нет, Корнеев, я очень даже умная! — она самодовольно оглядела не только меня, но и Дубровина, — Чтоб ты знал, у меня хватило ума посоветоваться не только с мамой, но и с опытными женщинами нашего РОВД! Никакой ты не импотент, Корнеев! Ты мне всё нагло наврал! И сказки про то, как ты привязываешь ложки и какие-то корни к своему этому.., ну ты сам понимаешь… Короче, я знаю, что это всё отговорки и наглое враньё! В общем так, Корнеев, ты имей в виду, что больше твои бессовестные и лживые басни я слушать не намерена! Понятно тебе?!

Дубровин, до того с удовольствием поглощавший такой же капустный салат, как и у меня, ошарашено выпучил глаза. Не скрывая глубочайшего удовлетворения от высокой драматургии происходящего, он радостно упивался почти что семейной и такой, до боли, колоритной сценой. Одновременно вкушая от милицейской жизни не только хлеба, но и зрелищ. С азартной радостью матёрой бабушки-сериальщицы он переводил взгляд то на меня, то на возмущенно-румяную Тонечку. Но не забывал при этом жевать.

А я уже начал опасаться, что количество зрителей моей с Тонечкой брачной корриды в одночасье может многократно увеличиться. Причем, очень быстро и числом, сразу на слишком многих сторонниц Антонины. И, что совсем немаловажно, на бескомпромиссных сторонниц! На адепток безжалостного и безвозвратного закабаления холостых самцов. Имеющих наглость быть половозрелыми и от того еще более возмутительно бесхозными. Такая угроза увеличения зрителей и классово чуждых противников меня не радовала. Настолько, что я уже начал утрачивать интерес к приёму пищи. Опасливо поозиравшись по сторонам, я трусливо начал прикидывать, а не дешевле ли для меня будет оставить на столе оплаченный харч и быстро отсюда удалиться? Прямиком на второй этаж, к себе в офис. Пусть, несолоно хлебавши, но зато не попав в полон и не будучи поверженным в этой брачной битве.

Однако, к моему счастью, народу в столовку еще не набилось. И потенциальные союзницы Антонины либо отсутствовали, либо находились вне зоны приёма её, пока еще не очень громких, но уже вполне скандальных децибелов.

Я с голодным сожалением оглядел свои выставленные с подноса на стол тарелки. С рассольником и с картошкой, в не менее, чем я, подавленном состоянии. Да еще с наваленной на эту самую благоухающую картошку двойной порцией гуляша. А, оглядев и сглотнув слюну, решил, что буду отстаивать еду любыми доступными мне способами. Даже самыми не конвенциальными. И даже поступившись большинством своих жизненных принципов. Очень уж мне сейчас хотелось есть!

— Ты совершенно напрасно так на меня настроилась, душа моя! — демоническим тембром Кашпировского начал я сеанс эмоциональной перезагрузки, — Ты вот лучше посмотри на Олега! Разве он не красавец, Тоня?! — ткнул я вилкой с налипшей капустиной в сторону Дубровина.

— Уж ему-то точно ничего к свистку привязывать не надо! Ни ложки, ни корня. Тебе об этом любая женщина нашего РОВД скажет! А какой он перспективный специалист, Антонина! Если б ты только знала! Стоит вам с ним пожениться, как вам сразу же квартиру дадут! Точно тебе говорю! Ты же хочешь свою, отдельную от мамы квартиру, а, Тоня?

Тонечка сначала недоверчиво, а потом уже более пристально посмотрела на поперхнувшегося рассольником Олега. После моих слов об отдельной квартире, да еще и с собственным мужем впридачу, она уже не отводила своего хищного взгляда от перспективного, но отчего-то слегка напуганного специалиста.

— И да чего уж там! — пустившись во все тяжкие, я совсем перестал стесняться, — Скажу тебе по секрету, Антонина! — с Дубровиным я старался при этом не встречаться взглядом, — Олег ведь давно к тебе самые нежные чувства испытывает! Просто сказать об этом не решается. Он и сейчас стесняется, потому, наверное, и отпираться сейчас будет. Но ты ведь девушка целеустремлённая, так? А поэтому правды ты от него наверняка добьёшься! В самое ближайшее время!

Я склонился над тарелками с едой и начал питаться. Жадно и быстро. На сотрапезников я старался не смотреть. Во-первых, потому что было всё же немного стыдно, а, во-вторых, есть и взаправду очень хотелось.

— Ты чего на меня вылупилась? — почти истерично всполошилась новая жертва брачной агрессии со стороны целеустремлённой Антонины, — Да идите вы оба в жопу! — совсем не к столу упомянул Олег тыльную часть неизвестно чьего организма. Он явно был напуган. Можно даже сказать, что был он в данный момент не в своей тарелке.

Быстро покидав на свой поднос посуду с недоеденными яствами, вспотевший и красный от стресса Дубровин, стремительно удалился от нас с Тонечкой. Оглядываясь и что-то бормоча себе под нос.

— Вот видишь, душа моя, как трепетно Олег к тебе относится! — я уже доел первое блюдо и приступил к гуляшу, и пюре. — И опять же, это тебе не я! Сама знаешь, я у нашего начальства не в почете. Меня постоянно ругают и со мной тебе квартиру уж точно, не дадут!

— У тебя уже есть квартира, — задумчиво произнесла брачная пиранья, сосредоточенно провожая затуманившимся взглядом Дубровина. — Корнеев, только честно, ты уверен, что Олег меня любит?

— А кого ж ему еще любить, Антонина?! — без малейших сомнений воскликнул я, — Да разве же можно тебя не любить! Такую умницу-красавицу! Точно любит! Он еще на свадьбе Ксении у меня тобой интересовался! И потом еще как-то раз про тебя расспрашивал.

Последние фразы я произнёс со стопроцентной уверенностью в голосе. Потому, что это была чистейшая правда. Дубровин на свадьбе, перед тем, как свинтить с какой-то девицей из гостей, спрашивал меня, как лучше и незаметнее для коллег-женщин удалиться с мероприятия.

Туманный взгляд Тонечки приобрёл явные оттенки мечтательности, а я уже перешел к киселю.

— Ты, Антонина, главное, помни, что Олег очень стеснительный! — убеждал я девушку по пути к столу с грязной посудой, — Он до последнего смущаться будет. И только от тебя теперь твоё семейное счастье зависит. Сможешь достучаться, значит, будешь и с мужем, и с квартирой!

Тонечка послушно шла со мной и как сомнамбула шепотом повторяла мои слова, в такт шагам кивая головой. А я, в свою очередь, старался ничем не всколыхнуть её. Не вспугнуть её не замутнённое излишними мыслями кристально светлое сознание. Которое постепенно разворачивалось и настраивалось на новую цель. Господи, если ты есть, дай им с Дубровиным крепкого здоровья и не менее крепкого семейного счастья!...

В своё логово я направился, сопроводив Антонину до её рабочего места. Зайдя в кабинет, я посмотрел на часы и для себя решил, что уже пора звонить в прокуратуру Октябрьского района. Вчера мне было велено сделать это после обеда, ну так я уже пообедал. Значит, самое время.

Однако моя суровая судьба, видимо, считала по-другому. Трубку на том конце провода никто не поднимал. Тогда я набрал номер Гриненко. Трубку поднял Гусаров. От него я узнал, что напарника он сегодня еще не видел. Предупредив Бориса, чтобы, как только он увидит или услышит Стаса, сразу же гнал его ко мне, я открыл сейф и занялся муторной рутиной. Постановление о передаче дела в прокуратуру по подследственности надо было расписать максимально грамотно и обоснованно. Я даже подумал, а не пойти ли к Зуевой, но вовремя вспомнил, что протокол допроса Ворожейкина в деле отсутствует. Всю фактуру в части, касающейся особо-крупного хищения, я знал на память, поэтому сел за машинку и начал выстукивать своё унылое «Установил-Постановил».

От двери послышался тихий стук, а потом она приоткрылась. Не желая отвлекаться от уже порядком измочаленной ленты, я покосился на звук. Уже начав набирать в легкие воздух, чтобы сказать что-нибудь непечатное, я успел отметить в мозгу, что это вовсе не Антонина, а Наталья Сигизмундовна, до которой мне так и не удалось дозвониться.

— Привет! — Копылова, оказывается, умела улыбаться не только лицом, но и задорно искрящимися глазами. — Не помешаю? — умеренно и очень вежливо закокетничала она.

— Даже, если бы ты была только наполовину красивой от той божественной красоты, какая ты есть сейчас, то и тогда ты не смогла бы мне помешать! — автоматически завернул я спираль вульгарной комплиментарной ахинеи, достукивая первый абзац постановления.

Прокурорская помощница, будучи далеко не дурой, но, как и все женщины в таких случаях, ожидаемо купилась на примитивную лесть. А купившись, подошла и благодарно уткнулась носом мне куда-то в ухо.

Только сейчас я понял, на какой бочке с порохом я сижу. Да еще по-разгильдяйски пыхая цигаркой. И даже почти воочию увидел, как к этой бочке по огнепроводному шнуру, шипя, подбирается огонь. Сейчас, как никогда была велика вероятность того, что ко мне в кабинет может заглянуть Лидия Андреевна. И время, и расстояние между нашими кабинетами этому способствовали. Для Зуевой я и любые прокурорские женщины, особенно молодые и красивые, есть не что иное, как явление, категорически несовместимое. И не побоюсь этого слова, для неё это явление весьма было бы оскорбительным.

Я быстро встал и двинулся к выходу, чтобы повернуть ключ. Но не успел, Лида уже открыла дверь наполовину и улыбалась мне навстречу.

— Занят?

Прокурорскую помощницу она пока еще не видела и потому запросто могла проявить ко мне внеслужебную приязнь. Искреннюю и нежную. Как и мадемуазель Копылова. И тогда, точно, беды не миновать.

— Так точно, Лидия Андреевна! — с казенной молодцеватостью отрапортовал я, — Вот, с товарищем помощником прокурора постановление до ума доводим!

Только тут, обернувшись, Лидия Андреевна узрела Наталью Сергеевну. А увидев, нахмурилась. Копылова тоже смотрела на мою непосредственную начальницу почему-то без излишней симпатии. Не сказав еще ни слова, барышни уже недолюбливали друг друга. Впрочем, поздоровались они вежливо.

— Освободишься, зайди! — сухо распорядилась Зуева и, коротко взглянув на Наталью, вышла из кабинета.

Мадемуазель Копылова проводила Лидию Андреевну холодным взглядом, а потом уставилась на меня. Радостного веселья её зелёные глаза уже не излучали.

— У тебя с ней отношения? — с необычайным равнодушием поинтересовалась прокурорская барышня.

— Самые близкие! — избрал я метод оправдания от обратного, — Дрючит меня, аж куфайка заворачивается! Переводиться хочу! Или под Алдарову, или, вообще, в другой райотдел! — начал изображать я гонимого, униженного, а заодно и понапрасно оскорблённого.

— Странно, — не отводя от меня внимательного взгляда, вроде бы, не поверила мне Копылова, — А мне показалась, что Лидия Андреевна к тебе хорошо относится!

— Эх, Наташа! — добавил я горести в голос, — Золотой ты человек! Твои слова, да богу бы в уши! Чаю хочешь?

От чая зеленоглазая, но недоверчивая Наталья Сергеевна отказалась. Зато поведала мне, что тот злополучный отказной материал, который вынес опер Гриненко, теперь находится у неё. И находится на самых законных основаниях. Со всеми вытекающими из этого обстоятельствами, возможностями и последствиями этих возможностей.

— Я его еще толком не смотрела, отмену постановления Анька готовила, — сообщила мне Наталья, перейдя на деловой тон. — Если что-то выправлять, то времени у нас до среды, не больше!

Всего лишь двумя словами «у нас», эта зеленоглазая и далеко непростая девушка меня разоружила. Теперь я знал, что никакого циничного манипулирования по отношению к ней я себе уже не позволю. Просто потому, что не смогу и не захочу этого делать.

— Дашь мне этот отказной на пару дней? — я без каких-либо экивоков посмотрел в глаза Наталье. — Я изучу и посмотрю, что там можно сделать. В любом случае, даю тебе слово, что верну в полной сохранности!

— Фиг тебе, а не отказной! — снова заискрились яркой изумрудной зеленью глаза прокурорши, — Вместе будем изучать и думать! Только неплохо бы в твою квартиру пару стульев завезти и матрац хоть какой-нибудь. Постельное бельё я уж, так и быть, из дома сопру!

— Нет, душа моя, не успею я сегодня ничего туда завезти! — обреченно вздохнул я, — Да и ну её, такую цыганскую антисанитарию! Сегодня ко мне поедем. Но, сразу говорю, живу я там не один!

— А с кем ты живешь? И где? — моментально выплеснулось неконтролируемое женское любопытство наружу, — С товарищем? В общаге?

— Не в общаге, а в нормальной квартире! — по пунктам начал разочаровывать я барышню, — И не с товарищем, а с девушкой! — договаривая последние слова, я понял, насколько двусмысленно они звучат.

— Это племянница моя! Лиза из Урюпинска, — уже по накатанной версии выдал я уточняющую информацию, заметив, как побледнела Наталья и, как погасли её глаза.

Скорость, с которой менялось настроение и выражение лица прокурорской помощницы, меня по-настоящему поражала. Передо мной снова была жизнерадостная девица, глаза которой радостно сверкали.

— Заедешь? — ямочки на её щеках во время улыбки не уступали своей задорной выразительностью ни её искрящимся зеленью глазам, ни торчащей пыром груди.

— Заеду, — кивнул я, — Я тебе позвоню сначала, а ты выходи так же, как вчера.

Выпроводив прокурорскую девушку, я закрыл кабинет и толкнул зуевскую дверь.

— Что у тебя с этой коровой? — как только закрыл я за собой дверь, с лицом Снежной королевы, начала пытать меня Лидия Андреевна Зуева.

— Побойся бога, Лида! — я на всякий случай вернулся к двери и крутанул барашек замка. — Если ты не в курсе, то это помощник прокурора нашей районной прокуратуры!

— Я-то в курсе! — Зуева вздернув подбородок, с особым тщанием изучала моё лицо, что-то пытаясь на нём высмотреть, — И я слишком хорошо знаю, что прокурорский статус тебя, кобеля, и раньше не останавливал! И судейский тоже тебе не мешал под юбки к ним лазать! — застывшее лицо Лиды начало некрасиво таять и расплываться в слезливой гримасе.

— Вы, Лидия Андреевна, даже не представляете, насколько оскорбительны для меня ваши беспочвенные подозрения и ваша ревность! — решил и я показать руководящей мною женщине, насколько ранима моя тонкая душа и как я безутешно страдаю от необоснованных её подозрений.

— Не знаю, как теперь будут складываться наши с вами служебные отношения, но близости между нами уже быть не может! — я вспомнил из какой-то черно-белой постановки гордую позу не то Байрона, не то Печорина и попытался её воспроизвести.

— У тебя, правда, ничего с ней не было? — с возрастающей надеждой, в которую ей так хотелось верить, опять начала что-то высматривать в моих глазах Зуева.

— Окстись, Лидия! — едва удержался я, чтобы по-комсомольски не перекрестить начальственную ревнивицу, — Что может быть между мной и дочерью завотделом горкома КПСС?! Ты сама-то понимаешь, что говоришь? Если я только посмотрю в её сторону неправильно, то меня ейный папаша на ленточки от бескозырки распустит!

— И правильно сделает, между прочим! — быстро воспряла духом и заулыбалась моя начальница, — Нечего тебе на неё неправильно смотреть! А про Копылова говорят, что он мужик жесткий и вольностей никому не прощает! — как и у Натальи, маятник настроения Лиды моментально качнулся в противоположную сторону.

— Хочешь пирога с абрикосовым вареньем? — Зуева подошла и ласково погладила меня по щеке.

— Хочу! — не стал я противиться, — Давай свой пирог, я к себе пойду, у меня работы много! И запомни на будущее, Лидия! Уж ты как-то постарайся себя сдерживать! Знаешь, как обидны твои подозрения?! Ты, походя, обидела меня, затем извинилась и забыла, а я потом полночи не сплю, переживаю! Я, Лида очень ранимый человек!

Не теряя скорбного выражения со своего лица и захватив тарелку с кусками пирога, покрытую салфеткой, я вернулся к себе, где и продолжил выносить постановление.

Через двадцать минут меня опять отвлекли. На этот раз это был сгинувший Стас.

— Ты на месте? — из трубки донёсся его бодрый голос, — Я в прокуратуре, часа через два только освобожусь! — догадался он успокоить меня, дав понять, что не арестован.

— Придурок! — не счел нужным сдерживаться я, — Какого хера ты там делаешь?!! Я же тебе вчера сказал, что, как только переговоришь с терпилой, сразу же ко мне! Какого хера, Стас?!!

— Серёг, я же разбой у прокурорских сопровождаю, — виновато начал оправдываться опер, — Помнишь, тот урод, что баб на сортирном очке полгода разбивал? Мы же его с тобой вместе задерживали! — суетливо затараторил Гриненко, — А меня в больничке Кубасов увидел и зацепил, и к себе в прокуратуру привез. Он сортирного злодея по девяностой закрывал, а сегодня вечером десятые сутки уже заканчиваются. Ну ты же сам понимаешь, никак эту падлу выпускать нельзя было! Вот мы с ним эту суку два часа сегодня и кололи. На два эпизода треснул паскуда! Прокурор его уже арестовал. Сейчас ждем машину, чтобы на тюрьму его отконвоировать, а меня потом обещали сразу после СИЗО в райотдел подкинуть. И еще, это, Серёга… Короче, Ворожейкин Чекана мне сдал!

На душе у меня стало легче, но не на все сто долей. Я решил потратить время, но зато перестраховаться.

— Жди меня там, я сейчас подъеду и на мне этого злодея в тюрьму отвезём. Ты только постановление об аресте возьми у Кубасова и жди меня!

Да, действительно, полторы недели тому, как мы с Гриненко совершенно случайно задержали неуловимого сортирного разбойника. Который уже полгода терроризировал практически все районы города. Отдавая всё же главное предпочтение нашему Октябрьскому району.

Этот мерзкий утырок, подобно свергнутому украинскому президенту Янеку, преимущественно грабил по общественным туалетам. Тот свою первую судимость заработал за то, что срывал шапки с сидящих на очке мужиков. А этот присматривал баб с серёжками, цепочками и колечками. И дождавшись, когда та, зайдя в туалет и сняв с себя из одежды всё то, что обычно женщина снимает, перед тем, как присесть по нужному делу, грабил их. Женщины, сидящие раскорячившись над очком, цепенели перед ножом и даже не думали кричать или, тем паче, сопротивляться. А сортирный сучонок, пользуясь беспомощным оцепенением жертв, снимал с них колечки, цепочки и рвал из ушей серьги. Только по подземному туалету у автовокзала в нашем районе было зарегистрировано и объединено девять эпизодов.

На выходе из этого привокзального сортира мы его со Стасом и прихватили. Сначала удивившись, что мужичок вышел из женской половины, а потом уже и вспомнив его приметы, ранее выданные потерпевшими.

Резвый разбойно-сортирный мущинка тогда попытался было бежать, но удар рантом ботинка под коленку его единомоментно погрузил в состояние крайнего недоумения. Ну и прыти сразу же поубавил. А еще через минуту, из всё той же сортирной двери с воем выскочила расстроенная до невозможности тётка. Вся в соплях и с кровоточащими мочками ушей. Разбойного мужичка она сразу же опознала, да и мы с Гриненко, пошарив по карманам стонущего злодея, обнаружили все искомые украшения из желтого металла. А так же нож-выкидуху.

Спрятав в сейф так и недовынесенное постановление, я закрыл дверь кабинета и пошел вниз.

Глава 15

Пока я спускался вниз, из прошлой жизни на ум мне прилетело сразу несколько досадных эпизодов, связанных с проблемным конвоированием арестованных. И недавние саратовские гастроли тоже вспомнились. Поэтому, отринув неуместные колебания, я зашел в дежурку и протянул помдежу карточку-заместитель. Получив взамен пистолет, высыпал из колодки патроны и снарядил оба магазина.

Стаса и плюгавого разбойника, как и предполагалось, я нашел в прокуратуре на втором этаже. Опер и злодей сиротливо топтались коридоре, у двери Кубасова.

— Бумаги на животное при тебе? — после того, как мы поручкались, спросил я у коллеги.

— Всё здесь! — Гриненко похлопал по своей затёртой, но всё ж таки кожаной и когда-то вполне роскошной папке. — Погоди секунду, я только Петровича предупрежу, что мы с клиентом убыли, — он зашел в кабинет и почти сразу же вернулся.

Прихрамывающего утырка я усадил на заднее сиденье и пристегнул его правой рукой к обрезиненной ручке, расположенной над аркой дверцы. Слева его подпер Стас.

СИЗО располагалось неблизко, в промкомзоне Советского района и ехать до него было минут тридцать. Практически, через весь город. Хорошо, что время еще было не пиковое, а то бы мы настрадались дополнительно. К тому же, от злодея ощутимо тянуло неволей. Все-таки, за те десять дней, которые он провёл в ИВС, специфический запах камеры уже успел пропитать его одежду. И, похоже, что баню он там за эти полторы недели посетить не сподобился.

Как только мы тронулись, арестованный ушлёпок начал качать права и капризничать. Он жаловался на непереносимую боль в колене, которое я своим ботинком подправил ему при задержании. Нахально требовал курева и даже пенял на то, что из-за следственных действий, которые с ним сегодня проводили в прокуратуре, он пропустил по закону положенный ему обед.

А я, крутя баранку и переключая скорости, думал о том, что мои жена и дочь из прошлой жизни живут в высотке, под которой помимо торгового центра, не так уж и далеко тоже расположен общественный туалет. То, что кто-то из них в него зайдет, конечно же, маловероятно. Но всё же… Я посмотрел в зеркало заднего вида. Кусок биологического мусора по-прежнему чего-то хотел. И делал он это вслух. С грядущей отсидкой он уже давно смирился и третьей судимости в своей никчемной жизни ничуть не страшился.

И без того, измотанные за день нервы у меня зудели, как после сотни комариных укусов. А тут еще это мерзостное существо, внешне напоминающее человека, с неуемным упорством отравляло мою какую-никакую, но жизнь.

В прошлом будущем у меня уже сложилось устойчивое понимание о всепревышающей ценности человеческой жизни. На это понимание существенно повлияли девяностые годы вот этого самого столетия. Когда за символическую зарплату приходилось вести самую настоящую войну с сытыми и обряженными в малиновые пиджаки, врагами человеческой популяции. Особая четкость нанесенных делений на шкалу ценности человеческой жизни обычно проявлялась после похорон товарищей. Которых, а так иногда случалось, приходилось хоронить вместе с их семьями. Как, например, Володю Вяткина, смятого в его старенькой «копейке» грузовиком. Кроме него в той «копейке» были его жена и двенадцатилетняя дочь. Грузовик потом нашелся неподалёку. Его накануне угнали из АТП. А чуть позже мы с группой неравнодушных товарищей нашли и водителя, сидевшего за рулём того самого грузовика. И заказчика с его активной помощью потом тоже нашли. Нашли и всех их по-человечески похоронили. В одной братской яме. Они ведь братки... Не отвлекая от важных дел ни честного прокурора, ни самый неподкупный в мире суд.

Этот вот тоже лет через семь выйдет. И опять начнёт рвать бабам уши. А, может, просто будет резать этих баб. Сразу и наглушняк. Чтобы на очных ставках они его потом не опознали и на четвертую отсидку не направили.

Большую часть пути мы уже проехали. Справа уходил в небо бетонный забор режимного завода, а слева нависала над дорогой зеленеющая весной лесопосадка. Прижавшись к краю обочины, я обернулся к Гриненко.

— Дай постановление на его арест! — протянул я руку через сиденье.

Стас молча расстегнул папку и протянул мне лист с огромной печатью в верхнем правом углу и с размашистым автографом прокурора там же.

Внимательно изучив документ, я удовлетворённо кивнул и отдал его назад. Проехав по пустынной дороге еще метров двести, я свернул по грунтовке в посадку.

Остановил машину и, не выключая двигатель, вышел. С хрустом потянувшись, обошел её, как лошадь спереди и открыл со стороны конвоируемого поганца дверь.

— Ты ведь, наверное, ссать хочешь? — участливо обратился я к любителю рвать наживую серьги из бабских ушей. — Стас, отомкни его!

— Пошли, лишенец, побрызгаем, я тебе компанию составлю! — потянул я разбойника за ворот наружу.

— Не хочу я ссать, начальник! — заблажил неожиданно тонким голосом дамский угодник, — Поехали на тюрьму, начальник! Не выйду я из машины!

В отличие от этого гиенообразного, всё и сразу понявшего своим звериным чутьём, Стас всё еще не догонял происходящего и, придерживая злодея, растерянно хлопал глазами.

— Помоги его из машины вытащить! — прикрикнул я на опера, взяв в локтевой захват шею разбойника, — Толкай его на меня!

Жулик, изо всех сил прижимая подбородок к груди, не давал мне его как следует придушить и лишить возможности сопротивляться. Он обеими руками вцепился в несчастную ручку над своей головой. И хрипел, как загнанная лошадь. Ни при каких обстоятельствах не желая выходить на свободу. Заметив появившиеся царапины от наручников на запястьях отчаянно бьющегося ублюдка, я понял, что этот раунд я проиграл вчистую. Такие телесные повреждения на руках арестованного были несовместимы с тем, что я задумал.

— Отставить, Стас! Отпусти его! — отказался я от гуманитарной миссии и, захлопнув дверцу, пошел вокруг машины на свое водительское место.

Еще через минут пятнадцать, мы сдавали жулика в СИЗО. Зеленые тюремные человечки с удивлением переглядывались между собой, проводя ритуальные действия, по приёмке нового постояльца. Я предположил, что за всю свою внутреннюю службу они не видели, чтобы с такой неподдельной радостью арестант заселялся на тюрьму. Разбойный шакал жался ближе к вертухаям, стараясь держаться подальше от нас с Гриненко. Его нервозность передалась капитану внутренней службы с повязкой ДПНСИ на левой руке. Он посмотрел на жулика, потом на нас со Стасом и снова на жулика.

— Доктор, вы повнимательней его осмотрите! — наклоняясь к мужику в белом халате, потребовал он.

— Уже посмотрел! — ответил тот недовольно, — Все в пределах нормы! — огрызнулся медик, из под халата которого виднелись зелёные форменные брюки с краповым кантом.

— Жалобы есть? — не унимался ДПНСИ, обратившись к арестованному.

— Нет жалоб, начальник! — замотал тот головой, опасливо поглядывая в мою сторону, — Просьба у меня есть, начальник! Отведите меня в привратку, я там подожду, пока меня в камеру поднимут!

— Закрой пасть, падла! — лениво оборвал его дежурный помощник начальника изолятора.

Присутствующие на приемке «хозбыки» из постоянного контингента СИЗО, тайком зыркали на нас с опером. Их я и решил использовать, уж коль не удалось сработать радикально.

— Капитан! — вполголоса обратился я к ДПНСИ, когда один из «хозбыков» оказался ближе других и гарантированно меня слышал, — Передай вашему «куму», что вот этот, — я кивнул на доставленного, — Он очень хорошо по камере работает. Пусть приглядится к нему! Нам он разбой и мокруху поднять помог!

Дежурный понятливо покивал, расписался, где надо и ушел по своим делам. А два бойца «хозбанды», одетых в щегольски ушитую тюремную робу, о чем-то перешептывались, то и дело поглядывая на заехавшего на тюрьму стукачка. Я ни секунды не сомневался, что уже через час по изолятору «конями» и через «машки» зашуршат «малявы» относительно нашего протеже. Скорее всего, уже сегодняшней ночью масть сортирного разбойника кардинально поменяется. И всю свою последующую арестантскую карьеру он проведет около своего любимого рабочего места. Возле параши. Время от времени, в факультативном режиме оказывая честным арестантам услуги интимного характера.

Назад в РОВД мы доехали быстрее. Всю дорогу Гриненко молчал, искоса поглядывая на меня. Окончательно он прозрел, когда я в его присутствии сдал пистолет, про наличие которого он не знал.

— Я понял, зачем ты его санкцию на арест смотрел! — растерянно сообщил он мне о своем открытии, — Ты хотел наверняка удостовериться, что арест есть и, что оформлен он правильно. Так?

— Так! Всё так, Станислав! Но это лирика и мы её оставим на потом! — прекратил я душевные терзания сослуживца, — Давай сюда протокол допроса Ворожейкина и пошли писать рапорт на раскрытие девяносто три прим! И на раскрытие убийства через покушение. Ты теперь, дружище, до конца года передовик среди оперов области!

Гриненко из состояния растерянной задумчивости разом перешел к чувству глубочайшего и радостного удовлетворения. Не только окружающей его жизнью, но и собственным профессиональным величием. И следует признать, что на это у него были все основания. Сразу выставить две таких «палки», это вам не хухры-мухры!

Закрывшись в кабинете, мы сорок минут корпели каждый над своей бумажкой. Я добивал постановление, а Стас вымучивал рапорт о раскрытиях.

Ознакомившись с его творчеством, я остался неудовлетворённым. Корявость слога и никакая штабная культура оперуполномоченного царапала мой левый глаз. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что и правый глаз был тоже недоволен написанным.

— Садись! — железной рукой вернул я друга за стол, — Переписывать будем! Иначе твою корявую писульку с большим удовольствием скомкают и приобщат к урне! А потом напишут свою и именно она поползет по инстанциям вверх. Но уже без твоей фамилии! Тебя устраивает такой финал?

Как я и предполагал, такой финал Стаса не устраивал. Смирив гордыню, он подчинился. За пятнадцать минут, используя весь свой иезуитско-административный опыт, я надиктовал Гриненко безупречно сформулированный рапорт. При прочтении которого, сразу становилось понятно, кто есть самый квалифицированный опер в штате областного уголовного розыска и всего нашего милицейского гарнизона.

— Пошли к Захарченко! — подстегнул я вспотевшего от писанины и от осознания собственной значимости друга, — Одному тебе нельзя идти, начнут ломать на предмет включения в рапорт всех непричастных. А оно тебе никак не надо! Тебе сейчас индульгенция от твоего левого отказняка нужна. Стало быть, всю заслуженную славу надо суметь засунуть в одну харю, Станислав. И эта харя должна быть твоей!

Гриненко сосредоточенно слушал и невпопад моим словам кивал головой. И я окончательно уверился в том, что к начальству надо идти с ним обязательно.

— Добрый день! — набрав номер приемной Захарченко, поздоровался я с его секретарём, — Это следователь Корнеев. Виталий Николаевич на месте?

Вместо ответа женщина начала выяснять, с какой целью я интересуюсь наличием руководства. Из этого я понял, что зам по опер находится у себя в кабинете.

— Вы передайте ему, пожалуйста, что я готов доложиться по тому вопросу, который мы с ним обсуждали вчера! — закинул я под нос главному оперу райотдела наживку, которую он не сможет не проглотить. Даже, если прямо сейчас перед РОВД на парашютах спустятся гуманоиды.

Сначала мне было велено подождать минуту, но столько времени нам со Стасом тратить не пришлось.

— Виталий Николаевич вас ждёт! — радостно сообщила мне секретарша, видимо, заразившись от своего шефа весенним позитивом.

Большого ума, чтобы понять острое желание Захарченко немедленно пообщаться со мной, было не надобно. Конец месяца и, как всегда над оперативной службой нависла дикая и по-весеннему конопатая жопа с непристойно малым процентом раскрываемости. Чего уж говорить про оперов, если участковым сейчас выкручивают руки, чтобы они всеми правдами и неправдами возбуждали дела по двести шестым УК. Открыто им говоря, что даже, если дело будет возбуждено не совсем обоснованно, то это ничего! Это не страшно! Что в первых числах следующего месяца его можно будет без особого шума прекратить. И даже без каких-либо претензий к нарушителю соцзаконности со стороны руководства. Вот в этих непростых, я бы даже сказал, суровых реалиях, вдруг появляется сопливый лейтенант и на блюдечке с голубой каёмочкой подаёт раскрытие убийства. Так жизненно необходимое для безнадежно заваленной отчетности.

— Вставай мой друг! — обратился я к оперу Станиславу, — Твоё верховное главнокомандование с нетерпением ждет нас!

— Я готов, — без особой уверенности привстал Стас, — Но ведь, если по совести, Серёга, то это же ты поднял обе «палки»!

— Нет, дружище, запомни раз и навсегда, это ты раскрыл эти «палки»! — воспалённое сознание несдержанного юноши в моей голове, взорвалось и захотело моим же правым кулаком въехать Станиславу Геннадиевичу Гриненко по печени. Нашел же, гадёныш, самое удачное время для благородных ужимок и реверансов! Самое подхоядчщее сейчас время, чтобы ими жонглировать!

— Ты, сука, потом кокетничать будешь! — с ненавистью зашипел я, надвигаясь на Стаса со сжатыми кулаками, — Когда задницу твою со сковородки снимем! Понял, придурок?!

— Понял! Я понял!! Я всё понял, Серёга! — опрометью шарахнулся от меня к двери мой оперативный друг. — А ты ведь сегодня сортирного разбойника завалить хотел! Я всё понял, Серёга! Ты меня извини! Давай, пошли уже к Захару!

Захарченко не удивился или сделал вид, что не удивился, увидев заходящего вместе со мной в его кабинет опера. Присесть он предложил нам обоим. Мне это понравилось.

— Вот, товарищ капитан, как и обещал! — я кивнул сидящему напротив меня Гриненко и тот протянул своему прямому шефу рапорт.

Заместитель начальника Октябрьского РОВД взял его и, не обращая больше на нас внимания, начал читать документ. Прочитав примерно треть, он поднял глаза.

— Кто писал? — приподнял он бумагу над столом, — Рапорт, я спрашиваю, кто писал?!

Я молча кивнул на его подчиненного, а тот, покраснел, как пионер, застигнутый у окна женской бани и уткнулся глазами в полировку стола.

Не произнеся больше ни слова, капитан вновь впился глазами в текст.

— Мокруху закрепили? — снова оторвался от бумаги он.

— Так точно! — протянул я Захарченко протокол допроса потерпевшего Ворожейкина.

Тот не стал его читать, а просто положил перед собой и вновь углубился в рапорт Стаса.

— Корнеев, ты тут ничего не напутал?! — вытерев со лба выступившую испарину, потыкал указательным пальцем в бумагу Виталий Николаевич. — Ты уверен, что здесь девяносто третья прим?! Не сорвётся она?

— Уверен, товарищ капитан! — для пущей важности встал я навытяжку.

Стас зачем-то сделал то же самое.

— Товарищ капитан! — будто на плацу, начал я докладывать, — Оперуполномоченный старший лейтенант Гриненко сегодня с самого утра работал с потерпевшим Ворожейкиным. Это он расколол закройщика на хищение в особо крупных. На основании добытых оперуполномоченным Гриненко данных, я вынес постановление о товароведческой экспертизе. Хотя, подследственность, сами понимаете, не наша. Но уже предварительные расчеты позволяют обоснованно полагать, что состав указанной статьи в действиях Стукалова и Ворожейкина присутствует!

— Ну да, ну да! — нервно забарабанил по столу костяшками пальцев капитан Захарченко.

— Мужики, если все, что здесь изложено, соответствует действительности, — он бережно собрал перед собой в стопку наши со Стасом бумаги, — То сами понимаете, родина вас не забудет! Но тут есть еще один деликатный вопрос! — приосанившись и, хоть доверительно, но уже по-начальственному, повел он дальнейший разговор.

— Надо бы твой рапорт, Станислав, немного подправить! Во-первых, сам понимаешь, экономические преступления не наш профиль. И с покушением на убийство тоже надо подумать. У вас ведь целый отдел, а тут, — зам по опер кивнул на рапорт Стаса, — Тут у тебя отражено только твое участие. Ведь непорядок же! Согласен?

— Никак нет, товарищ капитан! — бесцеремонно вклинился я в разговор, видя, что Стас уже готов согласно кивнуть своему начальнику, — Он не согласен! А самое главное, товарищ капитан, что не согласен я! Оба преступления раскрыл старший лейтенант Гриненко! Лично! И я настоятельно прошу вас, Виталий Николаевич, как положено оформить составленный им документ. Написан он безупречно и в каком-либо редактировании не нуждается!

Захарченко сначала очень долго смотрел на меня, потом на бумаги. От бумаг он поднял глаза на Стаса.

— Звание, что ли внеочередное хочешь? — вздохнув, поинтересовался он.

— На свободе он хочет остаться! — наплевав на прежние мысли и расчеты, решил рискнуть я. — Виталий Николаевич, поверьте, я эти палки никому не отдам, кроме Стаса! Ну скажите, вот зачем вам сейчас будить лихо?! — теперь уже я начал давить взглядом Захарченко пока он не опустил глаза на свой стол.

Из кабинета заместителя начальника РОВД мы со Стасом вышли с мокрыми от пота спинами. Но что-то мне подсказывало, что и главному оперу райотдела не помешало бы поменять рубаху на свежую после нашего разговора.

Примечание.

«Конь» — это туго скрученное и запаянное в полиэтилен сообщение, направляемое из одной «хаты», то есть камеры СИЗО, в другую. Или даже из одного отдельно стоящего корпуса тюрьмы в другой. Я лично видел паутину таких дорог между стоящими метрах в двадцати пяти друг от друга корпусами.

«Коня» запускают по «дороге», которую сначала прокладывают между «хатами», либо корпусами. «Дорога», это аккуратно сплетенный из обычных тонких ниток тросик, который протягивают между окнами камер или корпусов. Сначала из газет очень плотно скатывают жесткую трубку, которую потом используют, как духовое ружье. Это для прокладки дороги между отдельно стоящими корпусами. Шарик из хлебного мякиша и провздетый через него дротик. Чаще всего, выструганный из щепки, отщеплёной от доски «сплава», то есть от стола. Или от доски «шконки», то есть от нар, если их лежанка деревянная.

Этот дротик выстреливается, таща за собой обычную тонкую нитку со шпульки. С какого-то сотого раза дротик попадает в нужное окно и с помощью нитки очень аккуратно от одного окна в другое протягивается «дорога». На высоте, не ниже второго этажа. Чем выше, тем надёжнее. Она, эта дорога, замкнуто-двойная. Проложив путь, «коня» «ставят» на «дорогу» и, отпуская одну сторону шнура, тянут за другую. С противоположной стороны все делается асимметрично.

В соседние хаты, вправо или влево дороги тоже можно проложить. Но для этого, надо иметь длинные палки, чтобы от окна к окну вбок передать конец этой дороги. А любые палки на тюрьме строго запрещены. Поэтому опять скручивают в трубку газету, но уже не очень плотно. После чего цепляют угол нижнего слоя и очень аккуратно вытягивают рулон в этакую длинную телескопическую «удочку». Её и используют вместо палки.

Это горизонтальная связь.

Поскольку на окнах хат кроме «решек», то есть, решеток, есть еще «реснички» и «намордники», то прокладывать дорогу в камеры верхних или нижних этажей через окна по вертикали бывает затруднительно.

Тогда используют канализационные трубы, которые единым стояком проходят сверху вниз через все этажи. Над каждым очком и в каждой хате, на высоте примерно в метр над «машкой», то есть, над очком, в стояке находится смотровой лючок. Предназначенный для прочистки канализационной трубы. Гайки ослабляют и в согласованное время, откручивают этот лючок, и протягивают дорогу. По которой потом сверху вниз, либо наоборот, пускают коня. Или, если сообщение срочное и, если сидящие в камере бродяги уверены, что стукачей в их хате нет, общаются голосом с верхним или нижним этажом корпуса. Тут, самое главное, всё четко согласовать. В первую очередь, с вышесидящими коллегами. Поскольку бывают случаи, когда при передаче корреспонденции или при сеансе голосовой связи, кто-то, с более верхнего этажа, сходив на дальняк, осуществляет смыв результата своего похода. Тогда, пролетающее вниз дерьмо, некоторым образом омрачает доверительное общение честных арестантов.

В каждом СИЗО есть «хозбанда». Это отряд из уже осужденных сидельцев, которых не отправляют на зону, а оставляют при тюрьме в отдельном отряде. Повара, баландёры, парикмахеры, сантехники и т.д., и т.п. Зовутся они «хозбыками».

"Кум", это не начальник СИЗО или зоны, как здесь пишет подавляющее большинство творческих писарчуков. Начальник тюрьмы или лагеря (зоны), это "хозяин". А "кум", это начальник оперчасти. Иногда зеки, чтобы не заморачиваться, называют "кумом" простого опера из штатного состава оперчасти СИЗО или зоны.

Глава 16

После рандеву у Захарченко мы со Стасом разошлись. Он отправился в свой «угол», а я пошел у Данилину. Надо было утверждать постановление о передаче дела по подследственности. По вновь открывшимся обстоятельствам выходило так, что я, как милицейский следователь, был уже не достоин далее расследовать столь значимое преступление. Пусть теперь с этой шайкой творческих пидарасов доблестная прокуратура мудохается.

С этими потаёнными и не совсем правильными мыслями я и вошел в приёмную. А войдя, встретился с двумя парами женских глаз.

Те два сверкающих ока, которые принадлежали Тонечке, смотрели на меня, выражая смешанные чувства. Кроме сомнений и подозрения меня в чем-то нехорошем, в её взгляде было что-то еще. Но пока, не понятно, что. А крутобедрая Валентина Викторовна смотрела на меня проще. В её взоре читалось откровенное веселье и почти что материнское сочувствие.

— На месте Алексей Константинович? — указал я взглядом на дверь начальника.

— Занят пока! — не убирая с породистого лица улыбку, тормознула меня обладательница пятого номера роскошной груди, — Алдарова у него. Над отчетностью работают, сам понимаешь, конец месяца!

Антонина, отодвинув от себя какие-то бумаги, тоже хотела мне что-то сказать, но сформулировать свои мысли пока еще не успевала.

— А ведь я как раз по этому поводу к товарищу майору! — начал я убеждать античную женщину с величайшими достоинствами спереди и сзади. — Появились основание дело в прокуратуру спихнуть из нашего следствия! Так что, Валентина Викторовна, вы бы доложили обо мне Алексею Константиновичу! Давайте, все вместе порадуем шефа?!

— Доложу, но ты сначала свою ложку покажи. Или хотя бы обломки волшебного корня! — вдруг несолидно хрюкнула королевна районного следствия.

Произнеся две этих фразы, она уже не считала необходимым сдерживать своё веселье и в полный голос заржала, как полковая лошадь. При этом, ранее казавшаяся мне приличной, эта античная женщина ничуть не смутилась присутствием руководства за стенкой. На жгучие укоризненные взгляды, которые на неё бросала Тонечка, она вообще не обращала никакого внимания.

— Ну, Валентина Викторовна! — возмущенно пискнула разболтавшая мою самую сокровенную тайну вздорная девица, — Я же вас просила! Вы же обещали!!

— Что тут происходит?! По какому поводу такое бурное веселье, Валентина Викторовна? — в приоткрывшейся двери показалось перекошенное раздражением лицо шефа.

— Ааа, Корнеев! Ну, кто бы сомневался! — его гримаса стала еще более сердитой, — Тогда всё понятно! Тебе чего здесь надо, лейтенант? Сам ни хера работать не хочешь, так еще и подразделение посторонним весельем разлагаешь?! — накачивая себя злобой, Данилин был готов вот-вот пойти вразнос.

— Никак нет, товарищ майор! — поторопился я и, как трудно срущий терьер, преданно выпучил глаза на любимого начальника, — Я к вам по делу пришел! Постановление необходимо утвердить. О передаче театрального дела в следствие прокуратуры. Разрешите? — нахально шагнув вперёд, я вынудил Данилина отступить назад в свой кабинет.

Закрыв за собой дверь и обогнув застывшего соляным столбом начальника, я прошел к столу и уселся напротив Алдаровой. Та с любопытством следила за происходящим. В глазах её мельтешили весёлые бесенята. Встретившись с первой замшей глазами, я не удержался и подмигнул ей. В ответ она сделала страшные глаза и осуждающе покачала головой.

— Ты, что? Ты сюда перемигиваться с моим заместителем пришел, лейтенант?! — взвизгнул вконец разъярившийся майор, — Кем ты вообще себя возомнил, Корнеев? Я так думаю, что когда ты медкомиссию при поступлении на службу проходил, ты всё-таки психиатра обманул! Сознайся, обманул психиатра? Нормальный же человек, Корнеев, вести себя так не может!

— Так точно! — поддержал я нелестное оценочное суждение своего начальника относительно своей психомоторики, — Вы, как всегда правы, товарищ майор, мне еще в шестом классе врачи сказали, что я особенный! — без тени улыбки заверил я шефа и протянул ему заготовленное постановление.

Взяв в руки документ, начальник пошел к себе за стол, клокоча от переполнявшего его возмущения.

Судя по тому, как долго держал перед глазами мою писанину Данилин, постановление прочитал он не раз и не два. Потом он положил бланк на стол и по своему обыкновению отвернулся к окну.

— Всё изложенное здесь соответствует действительности? — упрямо глядя на улицу, постучал майор по бумаге ногтём, — Не откажется потом от своих слов потерпевший Ворожейкин? Ирина Витальевна, ознакомьтесь! — не поворачиваясь, протянул он постановление Алдаровой.

— Не откажется! — уверенно усмехнулся я, вспомнив про свой непобиваемый козырь против театральных педерастов, который мне так любезно предоставляло советское уголовное законодательство. — Гарантию вам даю, Алексей Константинович, что не откажется! Уверяю вас, он и на суде всё признает, подтвердит, и будет себя вести очень прилично!

— Скажи, Сергей, а откуда у тебя такая уверенность? — влезла в разговор любопытная Алдарова, быстро ознакомившись с моей бумагой, — Может, поделишься с руководством?

— У меня, Ирина Витальевна, чрезвычайно развита интуиция! — доброжелательным и честным взглядом согрел я первую замшу Данилина, — И веру в людей я тоже еще не растерял окончательно! Я и в Ворожейкина верю, Ирина Витальевна, не подведёт он нас. И потом, какая разница, откажется он от своих слов или нет? Там через его швейную мастерскую и через бухгалтерию несколько сот метров ткани прошло. И эта ткань уже давно над главной сценой в виде готового занавеса висит. Такое огромное доказательство не спрячешь! Его только вместе с театром сжечь можно! Но я и здесь подстраховался, я произвел изъятие образцов. С учетом всех процессуальных требований изъял, так, что пусть, если хотят, жгут свой очаг культуры!

— Ты соображаешь, что мелешь, лейтенант?! — испуганно приглушив голос, зашипел майор, — Что значит, «Пусть жгут»?! Ты совсем охренел?

Алексей Константинович, больше не колеблясь ни секунды, торопливо изобразил свою подпись на постановлении и сунул мне его через стол.

— Всё! Иди, Корнеев, с глаз моих! — махнул он рукой в сторону двери, — Не доводи до греха, уходи быстрее! — Данилин, окончательно утратив радость жизни, снова отвернулся к оконной раме.

А я, подхватив утвержденное постановление, не позволил себя долго уговаривать и быстро покинул кабинет. Затворив дверь и обернувшись, я встретился взглядом всё с теми же двумя парами глаз. Одна из которых смотрела на меня с весёлым сочувствием, а вторая, с полнейшим отсутствием оного.

— Будем выставлять карточки, Валентина Викторовна! — обратился я к такой доброй и такой рельефной женщине. — Алексей Константинович согласился с моей позицией по делу и решение моё, он таки утвердил!

Присев сбоку за стол, я протянул руку за карточками. Валентина, вздохнула и не одобрив моей вольности, покачала головой. Только после этого она дала мне бланки из плотной бумаги, вытащив их из своего стола.

— Ты опять меня обманул! — неожиданно обдало мой затылок жарким дыханием, — Дубровин меня не любит! Зачем ты мне наврал?!

— Антонина, уймись! — одёрнула Валентина буйно-помешанную девицу, так остервенело страждущую замужества, — Ты что себе позволяешь? Ты же на службе, Антонина! Да и вообще, приличные советские девушки себя так не ведут! Ты же комсомолка, Антонина!

Тонечка, упрямо поджав губы, вернулась на своё рабочее место. А я облегченно перевел дыхание.

Отступление

— Виталий, я чего-то не понимаю, или ты мне чего-то недоговариваешь? — начал заводиться Дергачев, — Если ты забыл, то я тебе напоминаю, что это я начальник в этом РОВД, а не какой-то следователь Корнеев! И даже не ты, Виталий!

Они сидели в кабинете начальника райотдела уже минут двадцать, предупредив, чтобы секретарь никого не пускала.

— Ты же знаешь, что я не ради себя эту палку от ОБХСС хочу выставить! — еще больше злился подполковник, в ответ на неуважительное своим упрямством молчание своего зама. — Нас же не поймут! В кои-то веки размотали девяносто три прим! Но почему-то не бэхи, которым по службе положено это делать, а какой-то опер из уголовки! Виталий, я даже обсуждать это не хочу! Жунтов всё оформит, как надо и даже задним числом сообщение от какого-нибудь своего «шурика» в литерное дело подложит. Ты сам подумай, когда еще ему случится срубить кражу госимущества, да еще в особо крупных размерах! А твоего Гриненко мы потом как-нибудь поощрим, пусть он не волнуется! Только попозже поощрим, это я тебе обещаю.

— Вася, поверь, не оформит Жунтов этот показатель на себя! А, если оформит, то потом горько об этом пожалеет. И, скорее всего, слетит с должности начальника ОБХСС. И Корнеев это так провернёт, что ты не спасёшь своего Жунтова. Ты просто поверь мне!

Лицо Захарченко выглядело таким, будто бы он зашел в туалет пописать во время приступа острой гонореи. Да еще откусив в этот самый момент половинку лимона. Он и сам понимал, что слова его звучат неубедительно. Мало того, он осознавал, что слова его звучат дико! Но не сказать непонятной и неприятной правды своему другу-начальнику он не мог.

— Ты пойми, не отдаст Корнеев никому это раскрытие. Никому, кроме Гриненко! Он сам мне это сказал. И знаешь, Вася, я верю, что не отдаст! Ты же видел, как я «Сеньку» колол? И ты хорошо знаешь, что «Сенька» вор не из «апельсинов», он заслуженный и самый настоящий законник!

— К чему это ты «Сеньку» сюда приплёл? — перебил капитана, криво ухмыльнувшийся Дергачев.

— А к тому, Василий Петрович, что следователь Корнеев покруче нас с тобой будет! «Сеньку» расколол я, а Корнеев, считай, что расколол меня. Когда я хотел в его раскрытие Тютюнника и еще пару ребят вставить. И тоже, заметь, без личной выгоды для себя хотел. Ребятам аттестацию на звания в области утверждать пора, вот и думал помочь в приказе, чтобы областники не ставили им палки в колеса! Раскрытие мокрухи, это серьёзно!

— И что? — без особого интереса спросил подполковник, — Передумал помогать?

— Точно так! Передумал я, Василий Петрович! — с отчаянной веселостью откинулся на спинку стула Захарченко, — Корнеев надавил и я передумал.

— На тебя? Надавил? Корнеев?! — недоверчиво улыбнулся Дергачев.

— На меня, Вася, на меня! — невесело подтвердил Виталий, — Но помню я, что он тогда еще обмолвился, что делает это ради того, чтобы Гриненко на свободе остался. Я пытать его не стал, видел, что не скажет. А сейчас можно было бы и спросить.

— Зоя! — ткнул пальцем в селектор подполковник, — Корнеева из следствия ко мне! Срочно! И чаю нам с капитаном!

Они только начали отхлёбывать хорошо заваренный чай, когда секретарь запросила добро на запуск в кабинет экстренно вызванного следака. Добро руководство дало.

— Заходи! — в ответ на приветствие лейтенанта, пригласил его за стол начальник РОВД. — Чай будешь? — ни на йоту не сомневаясь, что из скромности тот от предложения откажется. Как отказался бы всякий нормальный лейтенант в присутствии своего и бога, и царя, и воинского начальника. Которым, вне всякого сомненья, был для него руководитель РОВД подполковник Дергачев.

— Пожалуй, не откажусь, товарищ полковник! — после секундного раздумья ответил нестандартный наглец, — Спасибо!

— Еще один чай! Такой же, как нам! — бросил в селектор Дергачев, — Зачем позвал, догадываешься?

— Так точно, догадываюсь! — без излишнего пиетета ответил следователь, — Раз товарищ капитан здесь, значит, будете всячески склонять, чтобы в раскрытие госхищения бэхээсников включить, а в мокруху оперов из «угла».

— А ты, что, против, что ли? — изобразив праведное удивление, обиженно набычился подполковник, — Славой со своими товарищами делиться не хочешь?

— Так точно, товарищ полковник! — осторожно отхлебнул следак горячего «купчика» из принесенного секретаршей стакана, — Вы абсолютно правы, не хочу! Тем более, что оба этих преступления раскрыты не мной, а оперуполномоченным уголовного розыска Гриненко.

Лейтенант с благодарным удивлением поднял глаза на начальника РОВД. В принесённом ему стакане, кроме прекрасного и хорошо заваренного чая чувствовалось присутствие достойного коньяка.

— Вот именно, лейтенант! — заметив и правильно истолковав благодарный взгляд парня, кивнул Дергачев. — Мы тут к тебе со всем нашим уважением, а ты имеешь наглость выкобениваться, да еще и в позу встаёшь! Ты уж извини, Корнеев, но тебе пока еще не по чину такое поведение! — было видно, что начальник райотдела сдерживается из последних сил.

— Согласен с вами полностью, Василий Петрович! И в следующий раз я готов соответствовать, но никак не сейчас! — осторожно попытался спрыгнуть со скользкой темы молодой наглец. — Очень прошу, не надо в этот раз в долю к оперу нахлебников сватать! Очень вас прошу! — парень демонстративно проявил вежество по отношению к отцам-командирам, показывая, что он не отмороженный беспредельщик и своё место понимает правильно.

— Скажи, лейтенант, а, что ты имел в виду, когда обмолвился, что хочешь, чтобы опер на свободе остался? — грамотно включился в разведопрос главный опер Октябрьского РОВД капитан Захарченко. — Ты только не оскорбляй наш разум версией, что ты тогда просто оговорился! Мы ведь тут не погулять вышли, так что не раздражай нас дешевыми отмазками! Что там за косяк у Гриненко? Я его начальник и мне это знать полагается! Говори!

Большие дяди ситуацию раскачали квалифицированно. Сначала приняли пацана по-человечьи и тем самым обязав его. Почти, можно сказать, на равных приняли. По-товарищески, можно сказать. И дальнейший разговор иезуиты-руководители тоже выстроили так, что у нахального юноши теперь осталось всего два вектора для ответной реакции. Можно было замкнуться. Или включить дурака, что практически есть одно и тоже, что и заморозиться. Но можно было и не драконить без особой нужды старших товарищей, и поделиться с ними ранее добытой информацией. Какой-то её частью поделиться.

И неглупый, в общем-то парень, выбрал единственно верный вариант. Второй вариант, разумеется.

Когда Дергачев и Захарченко прижали меня к стенке, я думал не долго. Тупо упираться в сложившейся ситуации, это не доблесть. Это ослиный дебилизм. Если промолчу я, тогда они начнут выкручивать яйца Стасу. И, скорее всего, сумеют его выпотрошить. Узнав при этом, кроме его личных проблем с отказняком, еще много чего лишнего. А нам этого не нужно. Да и, если честно, то предупредить о грядущих репрессиях и гонениях в отношении оперсостава РОВД было бы правильным.

— В нашей районной прокуратуре с подачи нового областного прокурора готовится наезд на оперов райотдела, — начал излагать я, — Допускаю, что и на участковых тоже. Потому что поводом для расказачивания личного состава избраны левые отказные, — наблюдая, как вытягиваются лица моих допытчиков, я продолжил, — Прокурорские настроены серьёзно. Они намерены возбудить дела и довести их до суда. И, собственно, это всё, что я знаю, — я с удовольствием отхлебнул остывающий чай из своего стакана.

— Кого еще, кроме Гриненко они зацепили? — угрюмо спросил Захарченко.

— Я не знаю, — пожал я плечами, — Стопка отказняков, которые поотменяли, большая, но фамилию я видел только Стаса. Думаю, что двоих-троих грызть будут. Они же не дураки, чтобы без оперативного прикрытия район оставить. Да и не даст им никто этого сделать! Товарищ полковник, если вас районный прокурор или его зам не сочли нужным предупредить, то мне-то откуда знать прокурорские замыслы?! Хочу вам напомнить, Василий Петрович, что я в вашем РОВД, вообще, без году неделя!

— Ты чего тут придуриваться взялся, лейтенант?! — злобно зашипел на меня Захарченко, — Колись, как ты собирался Гриненко вытаскивать?

— Ну, во-первых, если он будет в сводке и потом в справке по раскрытию убийства через покушение, то его, скорее всего из списка на ритуальное заклание уберут. Тем более, что он же еще девяносто три прим раскрыл, а это сразу доклад в Москву! Кто ж на такого героя дело возбудит за какой-то сраный отказной?!

Про иные ходы, которые я задумал осуществить через бессовестно скоррумпированную мной Наталью Сигизмундовну, я решил скромно умолчать. Ни к чему моему руководству знать такие подробности.

И про проспоренную мне капитаном Захарченко бутылку коньяка я также решил сейчас не напоминать. Быть бы живу... Потом спрошу. Обязательно спрошу!

Глава 17

Попытав меня еще минут десять, руководители умерили свою тягу к познаниям о грехах своих подчинённых перед социалистической законностью.

— Ладно, Сергей, ты иди, работай, а мы тут с Виталием Николаевичем думать будем! — нейтрально, но, самое главное, без какой-либо озлобленности велел мне Дергачев, — после чего опять нажал на клавишу селектора, — Зоя, еще два чая!

Дабы сосредоточившееся на острой проблеме руководство, не передумало меня отпустить со своего ковра на волю, я встал и, насколько смог, быстренько покинул кабинет начальника РОВД.

Освободившись от общества старших товарищей, направился я сразу же к Гриненко.

Рассказав ему о разговоре с руководителями, напомнил о потерпевшем Фесенко.

— Сегодня обязательно попытаюсь его выловить! — пообещал обеспокоенный опер, — Свалю пораньше из райотдела и буду пасти его у подъезда.

— Не надо пытаться! — жестко одернул я обормота, — К концу дня едешь к нему на работу и перехватываешь на проходной. Хер его знает, куда он после трудового дня уйдёт, а время не терпит!

— Понял! — безропотно подчинился старлей, — Так и сделаю! А по прокуратуре у тебя, что-нибудь получается? — осторожно спросил он.

— Сегодня мне твой отказной пообещали в руки дать, — осторожно обнадежил я товарища, — Сначала изучу в нём все гнилые углы, а уж потом буду думать, как его почистить. Сам понимаешь, если по-хорошему, то сначала надо с терпилой переговорить. Чтобы иметь понимание, чего потом ждать от него. Его же прокурорские будут уговаривать жалобу конкретно на тебя написать! Если только он её уже не написал. Переговоришь с Фесенко, а уже потом будем думать, как бумажки переделывать и до ума материал доводить.

Поскольку от расследования других, находящихся в моём производстве дел меня никто не освобождал, я всё оставшееся рабочее время чах над бумагами. Разогнув спину за десять минут до вечерней оперативки, я с превеликим удовольствием сгреб тома дел и засунул их в сейф. И, закрыв все замки, которые следовало закрыть, направился в сторону того места, где два раза в день следователям нашего райотдела раздают пряники. В извращенной форме и, как водится, с особым цинизмом.

Заработавшись, я утратил бдительность. Потому и заявился в приёмную шефа раньше всех. О том, какую недопустимую оплошность я совершил, понял только после того, как уткнулся рассеянным взглядом в хищные глаза брачной террористки.

— Нам с тобой надо серьёзно поговорить, Сережа! — уверенно заявила мне Тонечка, — Ты ведь после совещания подвезёшь меня до дома? — безапелляционным тоном поинтересовалась она, не допуская никаких возражений.

Свой вопрос она задала, буравя меня гипнотическим взглядом удавихи, находящейся в периоде, который биологи обычно называют брачным. Я непроизвольно подумал, что на ковре у руководства я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем сейчас, в обществе этой соплюхи. Я оглянулся на Валентину Античную, ища у неё поддержки. Но та, давясь от смеха, делала вид, что занята заполнением какого-то реестра по движению уголовных дел. Я понял, что эталон женского совершенства в данный отрезок времени рассматривает меня, как повод для веселья и вечернего релакса. Меня это неожиданно и очень сильно покоробило. Захотелось продемонстрировать присутствующим, что лейтенант Корнеев, это им ни фига не мальчик для психологических опытов. Что в штате следственного отделения Октябрьского РОВД лейтенант Корнеев состоит не в должности ковёрного клоуна и не для забав коварных самок.

— Нет, Антонина! — твердо отверг я оголтелые посягательства алчущей охотницы. Испытывающей тяготение к моему холостяцкому скальпу.

— Сегодня никак не получится! Сегодня, Антонина, у меня свидание с моей любимой женщиной. Ведь так, любимая? — обернулся я к всё еще втихомолку веселящейся Валентине Викторовне.

Мечта поэта эпохи возрождения растерянно захлопала опахалами ресниц. Потом перевела удивлённые глаза с меня на Тонечку. Потом икнула и снова посмотрела на меня.

В отличие от царственной Валентины Викторовны, которую я впервые видел в состоянии такого суетливого изумления, Тонечка, наоборот, наблюдала за происходящим с торжеством проснувшегося всепонимания. Похоже, что в её куриной головке все пазлы сложились. На античную начальницу она теперь смотрела без прежнего почитания. И даже задрала подбородок, побелев лицом. Глаза её неистово сверкали.

Возможно, вся эта пантомима, через секунду-другую, трансформировалась бы во что-то более яркое и громкое, но тут в приёмную повалил следственный люд. Обстановка в помещении несколько разрядилась и уже не искрила с прежней интенсивностью. А я с удовлетворением отметил, что прекраснейшая из Валентин, надо мной больше не потешается. А смотрит на меня с недобрым прищуром. И еще с любопытством. По-товарищески подмигнув ей, я первым шагнул через порог прозекторской.

Стоило полутора десяткам следователей рассесться по местам, как майор Данилин обратил на меня своё внимание. Под его немигающим взглядом я поднялся со стула.

— Прошу внимания, товарищи офицеры! — пресек перешептывания и переглядывания начальник, — По поручению и от лица начальника РОВД, а так же от себя лично объявляю благодарность следователю Корнееву Сергею Егоровичу. За результативное взаимодействие с уголовным розыском и за личные заслуги в раскрытии двух тяжких преступлений! Приказ о поощрении будет позже!

Сначала я удивился вместе со всеми коллегами, а потом напрягся. По всему выходило, что через Данилина мне сейчас бросили кость. За то, что лаврами Гриненко руководители таки решили поделиться с печеночными сосальщиками. Непричастными к раскрытию. На душе заскребли кошки. От вульгарного кидняка и от неизбежного теперь конфликта с Дергачевым. Конфликта, которого мне совсем не хотелось.

Вернувшись с оперативки в кабинет, набрал номер Натальи Сигизмундовны. Трубку на том конце подняли после первого же гудка.

— Начинай выходить, я одеваюсь! — поторопил я девушку.

Не успел я вернуть трубку на аппарат, как он зазвонил. Это была Шевцова. Поздоровавшись, она потребовала моего присутствия на горторговской базе промтоваров.

— Никаких возражений, Сергей! Вчера был новый завоз и сейчас можно будет посмотреть. Ты же сам просил достойных обновок для своей, так сказать, племянницы, — чувствовалось, что Светлана Сергеевна ухмыльнулась, — Или ты думаешь, что импортный дефицит будет ждать, когда ты соизволишь выбрать время? Чтобы через час был! И захвати Лизу, её присутствие сбережет нам всем время.

Чертыхнувшись, я натянул куртку и, закрыв кабинет, пошел на выход. Кляня судьбу и неизбежный шопинг. Спрыгнуть с которого было никак невозможно. Действительно, сам ведь просил Шевцову помочь с приобретением достойной экипировки для Лизы из Урюпинска.

Подхватив в условленном месте прокуроршу и объяснив вкратце ей ситуацию, я рванул домой. Хозяйка городской торговли была права. Воизбежание неразберихи и лишних трат времени надо было захватить бенефициаршу сегодняшнего похода за шматьём. Заодно и денег добавить в лопатник из потаённой нычки, которую я оборудовал в квартире Паны.

— Привет! — на правое пассажирское сиденье уселась мадемуазель Копылова, — К тебе?

В руках у неё, помимо обычной женской котомки, был внушительный газетный сверток. Размерами, как раз, соответствующий подшитому отказному материалу, скрученному в свиток.

— Ко мне, — кивнул я, трогаясь с места, — Заберём племянницу и съездим в одно место. Потратим там час на покупку ей барахла. Ты не против? — я повернулся к Наталье.

— Я-то не против, да только часа, боюсь, не хватит! — хмыкнула та, от которой напрямую зависела судьба друга.

— Ну так я надеюсь на твою помощь! — погладил я по коленке прокуроршу, — Поможешь?

— Куда ж я денусь! — не глядя, она сунула руку вниз и, отжав рычажок, откинула назад спинку сиденья барышня, — А где ты её одевать собрался? Может, и тут моя помощь пригодится? У отца неплохие связи в облпотребсоюзе, хочешь, я с ним поговорю?

— Нет, спасибо! — я вспомнил товарища Гудошникова, который уже помог мне с жильём и с гаражом, — Не стоит напрягать папины связи! Тем более, что облпотребсоюзом я уже обласкан.

— Как хочешь! — Копылова блаженно откинулась назад и до самого конца маршрута ехала полулёжа. — Спина устала! — пожаловалась она, — Весь день над этими отказными просидела, какие же эти опера тупые! Почти все они сами себе яму роют в этих отказных. Неужели нельзя всё грамотно обставить и сформулировать в соответствии с нормами права?!

— Можно, конечно! — согласился я с возмущенно недоумевающей барышней, — Но ты, душа моя, не забывай, что им еще преступления раскрывать приходится. И много чего еще. Слишком много задач они обязаны решать по своей должности.

— Да ну их нафиг! — легкомысленно отмахнулась спасительница Стаса, — Расскажи лучше, какие обновки ты своей племяннице купить намерен?

— Не знаю! — рассеянно пожал я плечами, — Ей много чего надо. Обувь, одежду, ну и лифчики-трусы, конечно! Она уже почти взрослая, шестнадцатый годок пошел.

— Тогда точно, часа не хватит! — убежденно констатировала Наталья Сигизмундовна.

Оставив её сторожить машину, я поспешил в подъезд.

— Собирайся! — скомандовал я Лизе, которая выскочила в коридор на шум открываемой двери, — К Светлане Сергеевне поедем за обновками для тебя!

Счастливо взвизгнув, девчонка метнулась назад в апартаменты. А я разулся и пошел в секретное помещение побрызгать. Там же, достав из тайника, добавил в кошелёк дополнительную стопку денежных знаков.

Вернувшись в прихожку, обнаружил там свою беспризорницу. Уже обутую-одетую и нетерпеливо переминающуюся с ноги на ногу.

— Да, я забыл тебе сказать, с нами еще одна девушка к Светлане поедет, — решил заранее предупредить я Лизавету, — Она, как и я юрист, но только в прокуратуре работает. Так что ты веди себя прилично и в окна на ходу не сморкайся!

— Сам ты не сморкайся! — возмущенная моим предупреждением относительно соблюдения этикета, девчонка даже приостановилась посреди лестничного марша, — Ты лучше эту свою юристку учи, как себя вести! А меня не надо! Её ты тоже наряжать будешь?

— Её наряжать не надо, она уже по маковку наряженная, — успокоил я разобиженную урюпчанку. — Пошли, чего встала!

Устроившись на заднем сиденье, она подчеркнуто вежливо поздоровалась с Натальей и потом всю дорогу ехала молча. Чего, собственно, я и добивался.

Промтоварная база за номером девять, находилась неподалёку, в соседнем районе, поэтому я не спешил. Напротив её ворот мы припарковались за пару минут до того, как подъехала черная «Волга» главной негоциантки города.

На этот раз Светлана Сергеевна была без дочерей. Перездоровавшись, мы прошли через проходную на территорию. Там нас уже ждали две улыбчивые тётки в светлосиних халатах и пожилой мужик с орденскими планками на груди.

— Михаил Борисович, ну зачем вы побеспокоились?! — уважительно обратилась к нему Шевцова, — Мы и сами справимся! Правда? — обратилась она за поддержкой к теткам.

Те активно закивали головами и начали уверять своего орденоносного руководителя, что, конечно же, справятся. Мужик облегченно попрощался с нами и удалился. А мы пошли в хранилище дефицита.

В кабинете заместителя директора базы я уселся в дальнем углу на видавший виды стул, а дамы сгрудились вокруг стола, на который обе тетки начали вываливать разноцветные и шуршащие целлофаном пакеты.

Стараясь абстрагироваться от возбужденного клекота, я смежил веки и откинулся затылком на стену.

— Сергей! — очнулся я от того, что меня трясли за плечо, — Сколько денег ты готов потратить? — надо мной склонилась Шпевцова.

Я полез во внутренний карман и, достав бумажник, вынул из него стопку купюр.

— Все! — протянул я их Светлане Сергеевне, даже не имея представления, сколько там денег.

Когда в туалете я вытягивал карбованцы из-под резинки, отщипывая их от бумажного денежного кирпича, я даже не удосужился их посчитать. Там были бумажки разного цвета и достоинства, но ниже четвертака я купюр не заметил.

— Здесь почти две тысячи! — удивилась Шевцова, — Тысяча восемьсот семьдесят! — уточнила она. — Ты точно готов эту сумму потратить на девчонку?

— Готов. Точно, — пробормотал я, возвращаясь в дрёму.

Чего ж мне не быть готовым, когда этих тысяч у меня немерено. И лежат они без движения уже сколько времени. Мясокомбинатовский Хасаныч неслабо мне денег в наследство оставил и Воронецкий тоже не пожадничал. Фляга, как была полнёхонька, так и по сей день всё такая же. Валюты только поубавилось в связи с отъездом Левенштейнов. А деревянные лежат мёртвым грузом, никоим образом не участвуя в советской экономике. Тратить мне их некуда, ну так пусть хотя бы Лизавета обновкам порадуется. Нынешний народ еще нескоро собьёт оскомину на заграничные тряпки, для них сейчас это радость нежданная и превеликая. Вот и пусть сирота радуется, если больше нечему ей улыбнуться.

— Серёжа! — меня опять толкали в плечо, — Там твоей девушке джинсовый сарафан понравился, но денег у неё с собой нет. Может, упаковать его вместе с лизиными вещами?

— Пакуйте! — встрепенулся я от вдруг нахлынувшего последремотного озноба, — Если что, у меня с собой еще какие-то деньги есть! — вспомнил я, что около двух сотен в кошельке у меня было еще до посещения туалетных закромов.

— Не надо! — отказалась Шевцова, — Имей совесть, ты и так дефицита выгреб больше, чем я рассчитывала!

— Кстати! — дернулся я, — Светлана Сергеевна!

Я моментально проснулся, вспомнив о том, что без мебели в СССР секса не бывает. Разве, что в позе бобра, когда партнерша тычется во время фрикций передними зубами в деревянный подоконник.

— Что, Сергей? — обернулась Шевцова, — Тебе что-то из мужских вещей нужно?

— Нужно, конечно, но не в этот раз. В этот раз мне мебель нужна! — взмолился я, глядя на благодетельницу глазами голодного блокадника.

— Зачем тебе? — удивилась леди ТОРГ, — Лиза мне рассказала, что живете вы в хорошей и обставленной квартире. Ты уж извини, но я девочку расспросила об условиях ее проживания.

— То не моя квартира, то квартира тётки! — ничуть не удивился я нормальному женскому любопытству. А как же иначе! — У меня квартира пустая, а ведь хочется иногда девушку чаем напоить!

— Странный ты милиционер, Серёжа! — подозрительно, с ног до головы смерила меня взглядом женщина, — Откуда у тебя квартира и откуда деньги? Ведь ты не начальник и должность у тебя, не сказать, чтобы уж очень хлебная! Откуда дровишки, Сережа?

— Светлана Сергеевна! — с протяжной укоризной в голосе возмутился я, — Ну ладно я, мент без страха и упрёка! Но вы-то! Вы-то женщина приличная, да к тому же еще и торговый работник! Ну как вам не совестно такие вопросы честным людям задавать?! Поможете с дровами?

— Какими еще дровами? — пробормотала вдруг застыдившаяся королева прилавков.

К моему немалому удивлению, мой приступ словоблудия пробил броню Шевцовой и она всерьёз застеснялась своих бестактных вопросов относительно моих несметных богатств.

— Так ничего, кроме дров, которые в мебельных магазинах по какому-то недоразумению прозываются мебелью, я и не надеюсь приобрести в свою холостяцкую берлогу.

— То, что не дрова, как ты называешь стандартную мебель, Сережа, поверь, тебе не по карману будет! — уже пришла в себя Светлана, — Даже при твоих деньгах!

— Вполне это допускаю, Светлана Сергеевна! Вполне! — спорить с раззадорившейся женщиной я не хотел, — Я правильно понял, что есть возможность приобрести, что-то приличное?

— Возможность, Сережа, всегда есть! — усмехнулась Шевцова, — Но эта возможность, даже по своему номиналу будет стоить не менее приличных денег! Чем, как ты выразился, та самая приличная мебель!

— Мне нужно обставить три комнаты и кухню, — наглеть, так наглеть, решился я, — И было бы совсем хорошо, если бы это был массив дерева, а не прессованные опилки! Я даже готов на комиссионные. На очень хорошие комиссионные, Светлана Сергеевна! Разумеется, в размере реальных разумностей. Или, если хотите, разумных реальностей.

Какое-то время Шевцова пристально смотрела на меня, что-то пытаясь понять.

— Я могу посмотреть твою квартиру, Сережа? — заинтересовалась торговая фея, — И не только ради женского любопытства, как ты можешь подумать! Мне необходимо понимать, что войдет в твоё жилище, а, что нет.

Две казенные женщины в синих халатах дисциплинированно стояли неподалёку. А Лиза, на пару с Натальей Сигизмундовной, продолжали увлеченно рыться в куче приобретённого барахла. Что-то обсуждая на только им понятном птичьем языке.

— А поехали прямо сейчас, если у вас есть полчаса? — я решил не откладывать мебельный вопрос на потом.

— Поехали, Сережа, поехали! — согласилась лизина и, надеюсь, моя благодетельница.

Глава 18

Пакеты с заграничными тряпками были уложены в отечественные бэушные мешки, любезно предоставленные халатными женщинами. Которые, в свою очередь, мы на складской тележке доставили к машине. Её мне разрешили загнать на территорию базы. Дабы не сеять классовую ненависть в умах простых советских граждан. Тоже охочих до заграничного дефицита, но в силу экономических законов развитого социализма, к нему не допущенных. Они достаточно плотным потоком сновали туда-сюда по тротуару мимо проходной и ворот промтоварной базы. Время было только-только послерабочее, да и место самое многолюдное, поскольку складской комплекс располагался практически в плотной жилой застройке.

В багажник поместилось далеко не всё. Часть покупок пришлось запихнуть на заднее сиденье. Где Лизавете пришлось ехать в тесноте, но уж, точно, никак не в обиде. Шальные глаза моей урюпинской пельменницы выражали крайнюю степень счастливого офигевания. Поглядывая в зеркало заднего вида, я каждый раз замечал, как она любовно оглаживает подпирающие её сбоку свертки и пакеты.

— А мы, чего, мы разве опять в ту пустую квартиру едем? — закрутила головой по сторонам Наталья.

— Да, туда. Мне надо её Светлане показать, она мне с мебелью обещала помочь, — пояснил я.

— А, что, ты хочешь сказать, что эта трёхкомнатная квартира твоя, что ли? — развернулась в мою сторону прокурорша, — Быть такого не может! Откуда она у тебя?!

— Душа моя, я же не всегда был обыкновенным следователем! — начал я плести словесные кружева, — Уж ты мне поверь, были когда-то и мы рысаками! Вот, в те лучшие свои времена я этой квартирой и обзавёлся. А на мебель уже не сподобился. Не сдюжил, меня в следователи перевели. Но Светлана Сергеевна пообещала мне помочь с обстановкой.

— Это кем ты был в лучшие свои времена? — подозрительно сузила глаза пышногрудая Сигизмундовна, — Ты же из университета в армию ушел и не так, чтобы давно из неё вернулся. И сразу в милицию устроился. Я ведь не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — я уже подъезжал к своему подъезду, — Приехали! Барышни, вы здесь подождете или со мной поднимитесь?

— Я подожду! — быстро выпалила Елизавета, инстинктивно обхватив левой рукой своё приданое. — Заодно и твою машину посторожу! — любовно оглядела она кучу цветастых пакетов с благоприобретенным барахлом.

— Понятно! — усмехнулся я, — А ты? Тоже останешься машину сторожить? — поинтересовался я у Копыловой.

— Нет, я с тобой! — приоткрыв дверцу своего бывшего семейного авто, Наталья полезла наружу. — Мне надо!

Дождавшись, когда к подъезду от своей персональной «Волги» подойдет Шевцова, мы все вместе вошли в него.

— Хороший дом, повезло тебе, Серёжа! — вслух позавидовала мне номенклатурная торговая чиновница, — Жилой фонд облисполкома, мне, чтоб ты знал, здесь квартиру не дали, когда сюда заселение было.

— Что так, Светлана Сергеевна? — искренне удивился я, — Чем вы так товарищам из облисполкома не угодили?

— Всем, чем только могла, угождала, Серёжа! Да вот только не дали мне сюда ордер на вселение, — вздохнула Шевцова, поднимаясь по ступенькам и оглядывая лепнину на высоких потолках лестничных площадок, — Просто, когда этот дом построили, я тогда еще не была первым руководителем в своём управлении. Вот и живу сейчас в доме попроще. Ты в самом деле здесь прописан?

— В самом деле, — неохотно согласился я под пытливым взглядом женщины.

К этому времени мы уже поднялись на третий этаж и я зазвенел связкой ключей.

— Можно не разуваться! — великодушно разрешил я дамам и отодвинулся в сторону, пропуская Сигизмундовну, которая стремительно сквозанула в сторону туалета.

— Откуда у тебя такая роскошь, Сергей? — с уважением разглядывая просторную и гулкую пустоту вокруг себя, спросила торговая дама, — Как это у тебя получилось?

— За поимку банды дали! — не моргнув глазом, соврал я, лишь бы увести разговор в сторону.

— Врёшь ты, Сережа! — осуждающе покачала головой городская бизнес-леди, — Нехорошо взрослых женщин обманывать! — с долей кокетства не поверила мне Шевцова, — За поимку банд наше государство значки и грамоты даёт вашему брату. Такие хоромы дают совсем за другое и совсем другим людям! Ладно, не хочешь говорить, бог с тобой. Пошли дело делать! Но только ты имей в виду, товарищ милиционер, чтобы по-настоящему достойной мебелью такую жилплощадь обставить, тебе тысяч двадцать понадобится! А то и все двадцать пять! — она с сомнением смотрела на меня.

— Это ничего, это мы как-нибудь осилим! Мне же скоро еще одну звездочку дадут! — бодро успокоил я гостью, — А это значит, что существенная прибавка к моему нынешнему жалованью будет.

Светлана теперь уже взглянула на меня обеспокоенно. И я понял, что моя шутка не прошла. Не тот повод я выбрал, чтобы шутить со столь серьёзной женщиной. Да еще на тему денег. Н-да...

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, дорогая Светлана Сергеевна! — покаянно прижал я руку к груди, — Деньги есть. Я, как тот Буратино, я только с виду придурковат, а так вполне себе состоятельный парень! И поверьте, готов оплатить самый лучший вариант, какой вы только сможете мне предложить. Разве я вас когда-нибудь обманывал? — добил я сомнения Шевцовой, хоть и пафосным, но неоспоримым доводом.

— Нет, Сережа, ты ни разу меня не обманывал! — задумчиво покачала головой взрослая и недоверчивая женщина, — Но всё равно, это же очень большие деньги! И мне как-то даже не по себе, Сергей!

— То есть, вы мне отказываетесь помочь? Я правильно вас понял?

Я забеспокоился, так как уже настроился на приобретение хорошей мебели. Такой, как у меня была накануне провала в это голодное прошлое. Хотя, какая разница, к барахлу я и прежде был почти равнодушен. Но, тем не менее! Хотя вру, к аппаратуре, к машинам и, особенно к самолетам, я и тогда, и сейчас равнодушным не был.

— Хорошо, веди по комнатам! — оставив мой вопрос без ответа, решительно скомандовала Шевцова, когда после журчания воды в сортире, в комнате появилась партийная инфанта по фамилии Копылова.

Мы уложились даже меньше, чем в полчаса. Внимательно оглядев все три комнаты и кухню, инспектирующая торговая инстанция что-то записала в блокнот, измерив перед тем простенки своими шагами. После чего, взглянув на наручные часики, кивнула мне на выход.

— В общем так, Сергей! — холодным взглядом, не допускавшим никаких шуток, посмотрела на меня торговая начальница, — Кухню и гостиную ты сможешь забрать уже дня через три. Мебель очень хорошая, достойная такой квартиры. Гостиная югославская, массив дуба. Точно не помню, но, что-то около шести тысяч рублей. Я бы её себе взяла, но у меня для неё метров не хватает. Кухня тоже финская, но технику к ней надо будет подбирать отдельно. И кухня, скажу тебе, тоже недешевая. В общей сложности готовь десять тысяч! Всё остальное, спальную и прочее, надо будет немного подождать.

Шевцова испытующе смотрела на меня. Ожидая, видимо, моего юношеского смятения от услышанной астрономической суммы.

— Я готов соответствовать, Светлана Сергеевна! — серьёзно ответил я ей, — Я вам доверяю, поэтому могу эту сумму завезти завтра к обеду, — предложил я, чтобы окончательно развеять сомнения женщины относительно моей платёжеспособности. — Все десять тысяч и завезу!

— Хорошо, так даже будет лучше! — не стала отказываться она от предложенной мной предоплаты, — Давай, завтра вместе и пообедаем! Тебе ведь раньше нравилось, как у меня кормят? — холод глаз Шевцовой таял, сменяясь на привычную улыбку.

Теперь передо мной была не деловая, а просто добрая женщина. И красивая добрая женщина, следует признать.

Прокурорская девушка Наташа оказалась права. Времени ушло больше, чем я рассчитывал. К месту нашей с Лизой дислокации, мы подъехали уже в десятом часу. Еще какое-то время мы таскали сиротские обновки из машины домой. Вещи тяжелыми не были, но было их слишком уж много.

Потом три молодых растущих организма уселись на кухне поглощать запасы еды. Коих, кстати, было не так уж и много.

Меня спасло то, что поклевав немного, урюпинская пельменница нетерпеливым быстрым шагом удалилась перемеривать обновки. Чуть позже, туда же направилась и Наталья Сигизмундовна, которая, как оказалось, о приобретенном по случаю сарафане, отнюдь не забыла.

Я сидел на кухне и с удовольствием, не торопясь, пережевывал пищу. Честно изображая восхищение, когда в проёме двери каждые три минуты появлялась похитительница пельменей. Продемонстрировав очередную обновку, она стремительно уносилась и через очень непродолжительное время появлялась вновь.

— Как тебе? — на этот раз вместо худосочной пигалицы, из коридора появилась мадемуазель прокурорша в еще не обмятом, но очень фактурном джинсовом сарафане. — Хорошо?

— Очень хорошо! — подтвердил я, подцепив вилкой кружок колбасы, — В грудях не теснит?

Копылова осеклась и пригляделась ко мне попристальнее. Жевательные движения помогли мне сохранить невозмутимый покерфейс. Впрочем, глаза меня и без того никогда не выдавали.

— Ты бы еще одну пуговку расстегнула и тогда я уже точно окончательно потеряю аппетит! — поспешил я успокоить Наталью, вспомнив, что мой друг Гриненко находится в цепких лапах Октябрьской прокуратуры.

Её довольная улыбка была мне ответом. А я и вправду прекратил приём пищи. Потому что наелся.

— Ты так хороша в этой обновке, душа моя! — демонстративно и бескомпромиссно отодвигая от себя тарелку, восхитился я, — Аж кушать не могу! Повернись!

Думая, что ей удается прятать на лице счастливое торжество, Наталья снисходительно улыбнулась, но потом всё же выполнила моё пожелание. Сисястая избушка поворотилась ко мне своим роскошным задом. И я еще раз порадовался, что денег хватило и на этот сарафан. Денег, кстати сказать, оказалось с избытком. Их осталось еще почти три сотни из того, что я прихватил перед разбойным набегом на базу.

— Деньги я тебе на неделе отдам! — пообещала мне прокурорская нимфа, — Подождёшь?

— Еще раз повернись и мы в расчете! — промычал я, отчаянно сожалея, что уже поздно, и выгнать Лизавету на прогулку сейчас никак не получится, — Как хороша! До чего ж приятно глазу! Принцесса!

Я источал свое восхищение, плотоядно причмокивая, как это обычно делают азербайджанские торговцы помидорами. Вытягивая свои немытые шеи вслед проходящим мимо их укропных прилавков красоткам.

— Нет! — твердо ответила мне прокурорская помощница, объявленная мною принцессой и согнав улыбку со своего, только что счастливого лица, — Так нельзя! Деньги я тебе обязательно отдам! Я на следующей неделе зарплату получу и сразу отдам!

— Хорошо, будь по-твоему, отдашь! — я тоже насупился, решив рискнуть, — Но тогда мы с завтрашнего дня будем просто здороваться и не более того! И гриненковский отказной ты тоже сегодня забери! Уж коли такие у нас теперь с тобой отношения, тогда я сам буду с этой проблемой выкручиваться!

— Но так же нельзя! — жалобно заскулила, не желающая продаваться за бочку варенья и ящик печенья мадемуазель Копылова, — Я же работник прокуратуры! Но дело даже не столько в этом! Меня отец не поймёт! Как я с таким подарком домой заявлюсь? Знаешь, какой он принципиальный?!!

Я хотел было ответить, что знаю. И, что знаю очень хорошо. Но ума на этот раз у меня хватило и я промолчал.

— А мы твоему папеньке ничего не расскажем! — я подошел к расстроенной девушке и погладил её по груди. Сначала по левой, а потом и по правой. Еще раз прокляв поздний, а потому не располагающий к детским прогулкам, час.

— У тебя же скоро день рождения? — и дождавшись логичного кивка, я продолжил, — Значит, всё нормально, считай это моим подарком! Так уместно будет для работника прокуратуры?

Закусив губу, Наталья Сигизмундовна на некоторое время задумалась, а потом кивнула и заулыбалась, как прежде. Вот и отлично! Вот теперь я почти на сто процентов был уверен, что задницу Стаса я с прокурорской сковородки непременно сниму.

— Чего это вы тут делаете? — подозрительно вопросила появившаяся в очередном наряде квартирантка. — Тебе домой не пора? — с нахальной серьёзностью обратилась она к прокурорше Копыловой.

Та растерянно посмотрела на меня и вздохнула. Время действительно было позднее.

Когда доставив домой Наталью, я вернулся обратно, у подъезда меня дожидался Стас.

— Свет горит, а дверь никто не открывает! Так и подумал, что тебя нет дома, — поделился своей сообразительностью опер. — Выловил я терпилу! Он, сука, клянётся, что жалоб никуда не писал и претензий, по-прежнему ни к кому не имеет.

— Пошли ко мне! — не стал я садиться рядом с Гриненко на лавку, — Чаю попьём и заодно с твоим отказным как следует ознакомимся.

Стас оживился и вскочил с лавки. Мы с ним направились к подъезду.

На звук открываемой двери, как обычно, в коридор примчалась чрезмерно освоившаяся беспризорница. Увидев постороннего человека, она немного присмирела.

— Товарищ мой! — успокоил я Лизу, — Вместе работаем. Ты чаю нам приготовь! — я посмотрел на усталое лицо Гриненко, — И еды, если она осталась, собери!

Пока девчонка подрезала остатки колбасы и сыра, а опер мыл в ванной руки, я разложил на кухонном столе злополучный отказняк. Поскольку никакого прокурорского постановления об отмене я не обнаружил, пришлось самому искать крамолу. Пропустив само стасовское постановление об отказе, я начал внимательно читать каждую страницу. Причину, которая привлекла внимание прокурорских, я нашел в самом конце материала. Рукописный листок с визой заместителя районного прокурора и входящим штампиком, подшит не был и это радовало. Значит, никто пока еще толком здесь не рылся. Повезло!

Бумага на имя прокурора района содержала жалобу на недобросовестных милиционеров, которые укрыли грабёж, совершенный в отношении гражданина Фесенко Василия Федоровича. В результате чего, никаких мер по розыску отнятого у него аванса в сумме пятидесяти рублей, никто не принимает. И, соответственно, возвращать в бюджет семьи Фесенко этих денег, тоже никто не собирается. В верхнем углу жалобы, кроме данных заявительницы, был указан адрес, полностью совпадающий с адресом самого Фесенко. Но фамилия жалобщицы была иная. Мысина Т.С., именно так назвалась она в своей кляузе.

— Кто это такая, ты знаешь? — задал я Стасу вопрос, который не мог не задать.

— Не знаю! — потянулся Гриненко к тарелке с остатками колбасы и сыра, — Но думаю, что это его тёща. Мне терпила сказал, что с ним, кроме жены и двух детей тёща проживает.

— Что он тебе еще сказал? — налил я в два бокала заварки и кипятка, — Не верю я, что сиженного урку вот так взяли и на бабки опустили. Ты поспрашивал его как следует?

— Спрашивал! — без энтузиазма ответил жующий опер, — Крутит он. Я тоже не верю, что не знает, кто его обул. Но ты сказал, не давить на него, я и не стал.

Большего я от сегодняшнего дня и не ожидал. Самое главное, мне теперь было понятно, по какой причине прокурорские зацепились за стасовский отказной.

Дело оставалось за малым. Найти или придумать повод, используя который, можно было бы взять гражданина Фесенко за яйца. И убедить пока еще неизвестную Мысину Т.С. не лезть в дела Васи Фесенко. Даже, если предположение Станислава, что она приходится последнему тещей, окажется верным. Меня смущало лишь одно обстоятельство. Гражданка Мысина Т.С. настоятельно утверждала в своей жалобе, что никаких бумаг Фесенко, после посещения его милиционером в больнице, он не подписывал.

— То, что он твоей крови не жаждет, это хорошо! — рассуждал я вслух, — А вот то, что в этом деле имеется неизвестная и покамест, никем неконтролируемая баба, это плохо!

— Придется тебе с этим Фесенко еще раз встречаться, — обрадовал я опера, доедающего то, что я совсем недавно простодушно считал своим утренним завтраком, — Но сначала ты сразу после утреннего совещания в своем отделении поедешь в информцентр УВД. И вытащишь оттуда всё, что на этого Фесенко есть! А заодно и гражданина Барсукова Виктора там же проверишь по учетам! Понял?

— Понял, — грустно вздохнул Станислав, с сожалением оглядев пустую тарелку.

— Лизавета! — громко позвал я урюпчанку.

Та всё никак не могла оторваться от горы тряпок, которые она, разложив на полу и кровати, непрерывно перебирала и примеряла.

— Чего? — косясь на Гриненко, появилась в дверном проёме Лиза, — Еды больше нет!

— Еду мы завтра купим! — пообещал я, — Ты иди сюда, садись! — я придвинул ей ногой стул, — Давай-ка, расскажи нам с дядей Стасом про Барсукова. Всё, что мне раньше рассказывала и, если еще что-то вспомнила, то тоже всё расскажи!

Глава 19

Елизавета послушно устроилась на стуле и вопросительно уставилась на меня.

— Чего смотришь? Рассказывай! — поторопил я девчонку, — Чтобы этого Барсукова наказать, нам про него, как можно больше знать надо! Поэтому вспоминай всё!

Лизавета сосредоточилась и, окончательно утратив позитив, начала повествование. Слово в слово, повторяя то, что я уже знал от неё. Когда она закончила, мы со Стасом начали перекрёстный опрос. Лиза отвечала намного спокойнее, чем в тот раз, когда я её впервые расспрашивал. Оно и немудрено. За то время, которое эта худоба у меня квартировала, она из испуганного зверька постепенно превратилась в обычного подростка. Или, в почти обычного. Уже даже перестав стесняться, когда я её заставал у открытого холодильника. И не шарахалась от меня, когда попадалась мне в полутемном коридоре.

— Вы тут поговорите, а я пока пойду, с документами поработаю! — встал я и покинул кухню.

Иногда такой прием срабатывает и опрашиваемый человек либо что-то вспоминает, либо просто становится откровеннее и разговорчивее. Я для Лизетты уже не совсем посторонний, а Стас абсолютно чужой. И от того его оценочные суждения для неё могут представляться в фиолетовом цвете. Может, еще, что ему расскажет или еще что-то вспомнит.

Повторно листая в зале гриненковский отказной, я невольно вспомнил слова Натальи о суицидных устремлениях оперов и вынужден был с ней в какой-то степени согласиться. И в самом деле, права девка, сами себе они яму копают! Материал был собран торопливо и неряшливо. А постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и вовсе не выдерживало никакой критики. Будь я прокурорским, я бы тоже изошел желчью. Но не был я прокурорским, а, наоборот, был я опером. И потому понимал объективную и до обидного суровую реальность. Понимал, что по-другому зачастую и быть не может. Далеко не всегда такой вот отказной является признаком злого умысла или нежелания работать. От оперов при сдаче дежурства часто требуют раскрытия преступления, совершенного в их дежурство. Область и город периодическими волнами дрючат начальника РОВД и его зама по опер. А они по нисходящей стимулируют копчик подчинённым. И, если ты не смог раскрыть или затоптать баранку, то, будь добр, положи утром на стол руководства отказняк. А чудес в этом мире и уж, тем более, в раскрытии преступлений не бывает. Или почти не бывает. И вот он, результат! Оперу в дежурные сутки некогда вникнуть и как следует обложиться спасительными бумажками. Постановление обстоятельно обдумать и грамотно его сформулировать, ему тоже некогда. И потому, милости просим на жертвенный камень, товарищ оперуполномоченный!

— Проводи меня, покурим на улице, — как подошел Стас, я, увлёкшись его же макулатурой, не заметил, — Опять домой среди ночи попаду! — тоскливо вздохнул он, — Как есть, выгонит меня Маринка! И дочек только спящими вижу. Может, ну её на хер, такую работу? — как-то всерьёз и совсем нерадостно взглянул мне в глаза загнанный опер. И не дожидаясь ответа, пошел в прихожую одеваться.

На улице было тепло. Тепло и хорошо. Настолько, насколько хорошо и уютно бывает майским вечером.

— Ты прав, эту сволочь сажать надо! — прикуривая вонючую сигарету из красной мятой пачки, произнёс Гриненко, — Этот гад её задрать хотел, вот она и сбежала на улицу жить. — И еще говорит, что у него в шифоньере военная форма висит. Какие погоны и петлицы, она не знает. Не разбирается в них. Но военного барахла, говорит, у него много. Значит, он отставник и, что служил долго.

Мозжечок мгновенно заледенел лютой ненавистью. Чертовски захотелось достать из нычки воронцовский ПМ и прямо вот этим тихим весенним вечером навестить военного Виктора. Причем, если и использовать пистолет при проведении мероприятия, то только для антуража и убедительности в первые минуты знакомства.

Однажды я видел педофила после постигшей его кары, исполненной в небюрократическом формате. С намотанными вокруг шеи кишками и с собственным свистком во рту. Что-то подобное хотелось воспроизвести и с гражданином Барсуковым. Доподлинно удостоверившись предварительно в его нечеловеческой сущности.

Загасив в кипящем возмущенном разуме юношеские эмоции, я настроился мыслить с максимальной трезвостью ума себя прежнего.

— Всё, что раньше обговорили, ты завтра сделаешь по плану. Но в обратной последовательности. После оперативки сразу едешь в колонию-поселение, из которой Фесенко освобождался. Там ты очень качественно общаешься с опером, под которым он ходил. Если опер на контакт не пойдет, тогда встречаешься с отрядником. И уже с ним доверительно общаешься! Держи! — я достал из бумажника четвертак.

— Сам не пей! — приказал я Стасу, — В том смысле, что не более двух полтинников!

Вовремя уточнил я, справедливо додумав, что не получится доверительного разговора с УИНовским опером или начальником отряда. Если совсем с ними не выпить. Да и не станет пить в одиночку тот опер или отрядник в присутствии коллеги с воли.

— В случае облома на "посёлке", не теряя времени, валишь в ИЦ! Выгребаешь всю фактуру на Фесенко и, обязательно, на Барсукова. Если таковая там окажется.

Гриненко внимательно слушал инструкции. Перечить или умничать он благоразумно не пытался. Правильно оценивая обстановку и свою в ней роль, он молчал и внимал.

— А, чтобы всюду успеть и перед начальством не спалиться своим долгим отсутствием, возьмёшь мою машину. Мне она до обеда не понадобится. Ты водишь машину? Права есть?

— Есть права. И машину вожу! — немного повеселел Гриненко, — Если на колёсах, то тогда, конечно! Тогда я завтра везде успею! И, это.. Серёг, может, ты сам с Фесенко поговоришь? Бздит он меня почему-то!

Высовывать свои уши в стасовском косяке мне совсем не блазнило. И без того накопилось много черных шаров в моей служебной биографии. Особенно за последнее время. Но уж коли взялся за гуж…

— Ладно, завтра вместе его с работы встретим, — пошел на поводу я у косячного товарища, — Ты вот, что, ты девкам в Информцентр шоколадок что ли купи. А еще лучше, торт. Точно! Заедь в кулинарию на Гагарина и самый большой торт им возьми! И еще запрос с красной полосой на Фесенко с утра заготовь. Мало ли! Только, если что-то будет, ты им штамповать этот запрос не давай, назад его забери. Нам с тобой просто сам факт знать надо, официальщина нам ни к чему! Поэтому следов в ИЦ не оставляй!

— Думаешь? — оживился Гриненко.

— Я всегда думаю! — огрызнулся я, злясь на друга, что приходится в очередной раз лезть в голимую авантюру, — В отличие от тебя, разгильдяя!

— Да! Вот еще что! Ты завтра напомни мне! У меня есть одна знакомая и она мне должна, — вспомнил я о мадам Боровиковой, — По пути к твоему Фесенке, мы заодно к ней заедем. Они там поблизости друг от друга трудятся. Попробуем твой жилищный вопрос с мёртвой точки сдвинуть. Глядишь, и не выгонит тогда тебя твоя Маринка!

Зря обнадёжил авансом, но уж больно не хотелось мне отпускать товарища в таком, слишком уж паскудном настроении.

— Но ты особо не вибрируй, шанс совсем невелик!

Попрощавшись с суетно и вдруг заволновавшимся сослуживцем, я пошел домой. День сегодня, как впрочем и почти все иные прежние, был не шибко спокойным и радостным.

Квартира меня встретила непривычной уже тишиной. Квартирующая у меня беспризорница, судя по всему, переволновавшись от глобальных покупок и от беседы с Гриненко, уже спала. Разувшись, я пошел выключить свет на кухне.

Урюпинская Лиза была там. Она сидела за столом и настроение у неё, без всякого сомненья, было намного хуже стасовского.

— Ты чего, Федул, губы надул? — легонько щелкнул я её по носу.

Шустрая в таких случаях девица, на этот раз уворачиваться не стала. Из её глаз потекли крупные и совсем недетские слёзы.

— Ты меня в приёмник сдашь? — повернулась она ко мне окаменевшим лицом.

Мне вдруг стало не по себе. Мало того, что девка, так она еще и сопливая девка. А еще у неё умерла мать и еще она одна на всём белом свете.

— Ты, Лизавета, вроде бы уже взрослая, — я поднял её со стула и сел на него сам, усадив девчонку к себе на колени, — Здоровая и красивая девка вымахала, а при всем этом великолепии, дура дурой!

— Почему дура? — шмыгнув носом и не особо обидевшись, вылупилась на меня Лиза.

— Да потому что самые, что ни на есть, дурацкие глупости говоришь! Да еще с таким серьёзным видом и даже со слезами!

Я вытер тыльной стороной ладони ей мокрые ресницы и щеки. Пельменница сидела смирно и не дергалась.

— Я тебе уже рассказывал, что в этой квартире тётка моя живёт, помнишь?

Лиза молча кивнула, дав понять, что помнит.

— Она сейчас в отъезде, но летом обязательно вернется. И знаешь, Лизавета, что-то мне подсказывает, что она тебя удочерит. Или увнучит, если такое возможно. Ты, я надеюсь, не против такого поворота в своей судьбе?

Я опять щелкнул по мокрому носу квартирантку. И снова удачно. Но мне показалось, что она не заметила этого и не почувствовала. В любом случае, новых слёз на этот раз уже не последовало.

— А, если не увнучит? — повернула ко мне напряженное лицо Лиза, — Вдруг она не захочет?

— Н-у-у.. Маловероятно, конечно. Но, если не захочет, тогда мне самому придётся тебя усестрить! — вздохнул я обреченно, — Иначе ты меня опять как-нибудь без пельменей оставишь!

— Нет, пусть лучше уж она меня увнучит! — рассудительно решила грустная урюпчанка, — Ну какой из тебя брат?! Сплошное недоразумение!

— Чего это? — развернул я к себе лицом нахальную девицу, — А ты не слишком офигела, Лизавета Пантелеймоновна?

— Во-первых, я никакая тебе не Пантелеймоновна! — назидательно ткнула мне в грудь пальцем неблагодарная мерзавка, — А, во-вторых, сам подумай, вот какой ты мне пример подаёшь? Каждый день новую кралю домой приводишь! Самому-то не стыдно? А еще советский милиционер!

Слёзы на воспылавших сиротских щеках моментально испарились. И я вдруг понял, что обличающая меня в разврате малолетка, совсем не шутит. Всерьёз клеймит!

Н-да… Ну, не идиот ли ты, лейтенант Корнеев? Самый настоящий, дважды контуженный идиот. Не жилось ведь дураку спокойно, пригрел на груди персонального замполита из полиции нравов!

— Чего расселась? — почти утратив сострадание, ссадил я с колен стремительно созревающую, но пока еще недостаточно откормленную стерву, — Ну-ка, быстро ноги мыть и спать! И, чтобы завтра нормальную еду приготовила, надоела уже сухомятка! — вытянув из лопатника две красненьких, я положил их на стол. — Продуктов купишь! И обновки свои заодно обкатаешь. Ключи я тебе оставлю, но долго по улице не шатайся! Если ты уже побывала в приёмнике, то снова могут забрать! Тебя ведь там фотографировали? — посмурневшая, а значит, впечатлившаяся моими инсинуациями Лиза неохотно кивнула.

В реальность своего предостережения относительно приёмника я, конечно же, не верил. В шмотках, в которые завтра вырядится Лиза, в детприёмник не забирают. А вот ограбить в подворотне могут запросто. Слишком уж вызывающе и антисоветски она будет в них выглядеть. Ибо советские люди в булочную, нацепив на себя две, а то и все три зарплаты среднестатистического строителя коммунизма, не ходят. Особливо, пребывая в таких юных летах. Город хоть и областной, но всё равно до Москвы зажиточностью своего населения не дотягивает. Там-то детей и внуков дипломатов, и прочих партийных чинуш, хоть пруд пруди.

Однако грабежом стращать её бессмысленно, а вот детприёмником, в самый раз!

Воротившись после утренней оперативки в свой кабинет, в одиночестве я пробыл недолго. Минут через десять появился Стас. Был он, на удивление, свеж и весел.

— Держи! — протянул я ему ключи и документы на «шестёрку». — Где «секретка», ты знаешь, — напомнил я другу про геркон, пристроенный под прикуривателем.

— Помню! — заверил меня он, прибирая техпаспорт в карман рубашки, — Ладно, поеду, времени мало. Тютюнник, сука, будто чует, что я по своим левым делам сваливаю. Рапорт, говорит, вечером о проделанной работе мне на стол!

Я благословил Станислава взмахом руки, отмахнувшись от него, как от зудящей пчелы и он удалился. В коридоре у моей двери топтались вызванные по делам люди. И хотя я вызывал фигурантов с разбивкой минут в сорок, было их единовременно уже четыре штуки.

До часу дня я отвлекся всего единожды. Когда по приглашению Лидии Андреевны зашел к ней испить чаю. И только! Всё остальное время, я, как президент на галерах, не разгибал спины. Опросил свидетелей и даже устранил противоречия в показаниях между потерпевшим и обвиняемым, проведя между ними очную ставку. Стас так пока и не появился.

Ровно в час дня я закрыл кабинет и перед тем, как свернуть в общий коридор, выглянул в окно своего аппендицита. «Шестёрки» на её обычном месте всё еще не было. Это могло означать только одно или второе. Либо Гриненко обломившись с «посёлком», переместился в ИЦ, либо он сейчас находится в пути к райотделу. И то, и другое меня вполне устраивало. Лишь бы только он вернулся с результатом.

В столовую я не торопился осознанно. Попав вчера в загребущие лапы Тонечки перед вечерней оперативкой, сегодня я решил припоздниться. И не прогадал.

Антонина уже сидела и питалась. В компании Алдаровой и Пастуховой. Это обстоятельство определённо давало мне возможность расположиться отдельно от невесты и спокойно съесть всё то, что за умеренную плату мне было ниспослано райотдельским общепитом. Я намеренно сел спиной к столу, за которым сидела лучшая половина следственного отделения. И уже начал составлять с подноса тарелки, когда Мендельсон начал тыкать меня своей дирижерской спицей в поясничный нерв.

Я затравленно обернулся и увидел, как за спиной Антонины весело скалясь и глядя в мою сторону, что-то обсуждали Алдарова и Пастухова. А сама Тоня, прихватив стакан с компотом, целеустремлённо двигалась в мою сторону. Мне расхотелось есть и захотелось материться.

Ровно в этот кульминационный момент, перед моим столом предстал прекрасный юноша. Мне даже отчетливо привиделся нимб над его бестолковой головой.

Херувима звали Станислав и фамилия его, как водится, была Гриненко.

— Садись быстрее! — пододвинул я ему свободный стул, — Как съездил? — с неприсущим мне ранее злорадством заметил я, как вытянулось лицо Антонины, которую Стас опередил всего на две или три секунды.

— Все нормально! — опер был немногословен, — Сдача! — он положил на стол червонец, пятерку и два смятых рубля с какой-то мелочью.

— Сдачи не надо! — нетерпеливо сдвинул я обратно к нему несметные деньжищи, — Забери, девчонкам своим сладостей купишь! Как съездил, я тебя спрашиваю?

— Нормально съездил, — решил не баловать меня красноречием мой залётный друг, — Ты опять, как всегда оказался прав, Фесенко не за красивые глаза УДО получил. На оперчасть работал. Особых показателей он не давал, всё больше по мелочи постукивал. Но ты же сам говорил, что это не главное.

— Отлично! — радостно заулыбался я.

Моё настроение прыгнуло в недосягаемую высь. За две секунды и сразу две такие удачи! Без потерь оставил за кормой постылый айсберг по имени Антонина и вдобавок увидел свет в конце тоннеля. По которому мой друг Станислав эвакуируется от алчущего его крови прокурора.

— Слушай, ты вчера напомнить велел про свою подругу, — по-собачьи заглянул мне в глаза мой сыскной друг.

— Ты про которую? — начал было с некоторым опасением удивляться я, но тут же сам понял, что Стас напоминает мне про Боровикову. — Да, дружище, я помню! Надо только какую-то отмазку придумать, чтобы Данилин меня с оперативки вечером отпустил.

— Да, ты про Барсукова ничего не сказал, есть на него что-нибудь?

— Потому и не сказал, что нет ничего. Я сто двадцать шестую форму на него запросил и получил. Чистый он, — опер виновато потупился, будто бы это он виноват, что паскудник Барсуков не засветился по учетам.

— Ты не переживай, товарищ Гриненко, мы эту досадную недоработку устраним! Мы с тобой обеспечим этому уроду достойное место в анналах наших учетных баз!

Глава 20

Отпрашиваться с вечерней оперативки я направился не к Данилину, а к Зуевой.

— Сергей, я же не начальник отделения, иди к Алексею Константиновичу, с ним и договаривайся! — попыталась от меня отбояриться Лидия Андреевна.

— Да, Лида, ты не начальник отделения, но ты его официальный заместитель! Заместитель, как раз по таким вот вопросам! — не отставал я, — И я бы пошел к Данилину сам, но, ты же хорошо знаешь, что у него в приемной эта нечеловеческая девушка сидит! Хочешь, чтобы она меня скоробчила и к своей маме в зятья утащила? Ты этого хочешь, Лида?!

— Не хочу, — помрачнев, проворчала начальница, — Между прочим, ты сам виноват! Зачем ты её обнадёжил?

Зуева с недобрым прищуром уставилась на меня, что-то прокручивая в своей голове. В нашем славном Октябрьском РОВД уже давно ни для кого не было секретом, что я являюсь предметом хищных посягательств со стороны непрерывно брачующейся со мной Антонины.

— Я её не обнадеживал, Лида! Я всего лишь однажды неосторожно высказался и не более того! Да, признаю, высказался я двусмысленно! Но, разве это является поводом для марьяжного геноцида в отношении меня? Откуда мне было знать, что эта Тонечка окажется такой пиявкой? Тем более, что в тот момент я руководствовался исключительно желанием сберечь твою репутацию! Потому и пустил внимание коллектива по ложному следу!

— А зачем? — почти натурально изобразила недоумение Зуева, — Чего мудрить-то? Давай поженимся, и сразу всё разрешится само собой! И Антонина отстанет от тебя, как только ты мне предложение сделаешь! Хочешь, я сама ей скажу, что ты меня замуж позвал?

Выпалив последние судьбоносные фразы, Лида затаила дыхание. Но своего пытливого взгляда по-прежнему с меня не сводила. И должен признаться, что этот её взгляд мне не нравился. Совсем не нравился. Лидия, не скрывая коварного умысла опутать меня узами Гименея, алчно жаждала конкретики. Той самой конкретики, на которую я пойти не мог. По многим причинам. В том числе и по уважительным.

— Ты же знаешь, душа моя, что не могу я ни на ком жениться. Даже на той, о которой я думаю днём и ночью! Это я о тебе, любимая! — приобняв и притянув Лидию Андреевну левой рукой к себе, правой я огладил её тугие ягодицы, обтянутые милицейским сукном.

— Почему?! — не желая смириться с моим преступным свободолюбием, возмущенно воскликнула начальница, жалобно глядя на меня снизу вверх, — Если я любимая, то почему?!

— Потому, душа моя, что я к тебе слишком хорошо отношусь! — протяжно вздохнув, с непреодолимой грустью в голосе ответил я, — Слишком хорошо! Я же тебе уже говорил об этом!

— Не понимаю я тебя! — упрямо передернула плечами Лидия Андреевна, — Я бы о Лизе заботилась! И о тебе тоже, — не сдавалась она.

— Всё! — решительно отстранился я от очередной настойчивой претендентки на мою несвободу, — Держи себя в руках, Лидия! И да, у меня сроки по краже горят, времени на вызовы через повестки нет, поэтому через час я с Гриненко еду к свидетелю. Имей это в виду!

— Езжай! — без энтузиазма согласилась Зуева, — Опять из-за тебя от Данилина по шапке получу.

— Конечно, получишь! — не удержался я, — Обязательно получишь, если будешь, как овечка нерешительно блеять перед начальством! Ты же мой непосредственный руководитель, Лида! И на этом основании ты имеешь полное право распоряжаться моим служебным временем! Или я неправ?! Ты, что, Лида, отказываешься от своего законного права распоряжаться мною? — я провокационно похлопал по заднице своё симпатичное руководство.

— Прав! — теперь уже Лидия Андреевна протяжно вздохнула, дёрнувшись в сторону ягодицами, — Ладно, езжай, я скажу Данилину, что отпустила тебя!

Протокол допроса свидетеля, которого я сегодня допросил еще до обеда, был у меня без проставленного в соответствующей графе времени. Потому особо я не парился на предмет подтверждения своей версии относительно выезда к свидетелю. Оправдать самовольную отлучку из РОВД, проставив время, которое я потрачу на решение стасовских проблем, будет нетрудно. Тем более, что помимо общения с Фесенко и Боровиковой, мне сегодня придется заехать еще и к Шевцовой, чтобы передать ей обещанную предоплату за мебель. Для этого я сегодня утром пробыл в туалете на пять минут дольше обычного. Чтобы достать из тайника брикет с дензнаками и уменьшить его на две упаковки с зеленоватыми купюрами.

Проведя полтора часа в согбенной позиции над уголовным делом, я с облегчением отвлекся на входящего в кабинет Станислава.

— Едем? — немногословный Гриненко вопросительно смотрел на меня.

— Едем! — так же лаконично ответил я ему и, с удовольствием потянувшись, начал складывать ненавистные бумаги в сейф.

— Ты посиди, я недолго! — бросил я Стасу, остановив машину перед Управлением городской торговли.

Бодро шагая через две ступеньки, я поднялся на второй этаж и двинулся в приёмную.

— Здравствуйте! — обратился я к злопамятному монументу женского рода, который без малейшей доброжелательности оглядел меня с ног до головы. — Доложите Светлане Сергеевне, что Корнеев пришел!

Тётка-бульдозер и по совместительству секретарь Шевцовой, выполнила мою просьбу. После чего, не разжимая челюстей, кивнула мне на дверь в начальственный кабинет.

— Вот! Как обещал! — после взаимных приветствий положил я перед королевой дефицита две банковские упаковки с пятидесятирублёвками.

Мадам Шевцова недоверчиво посмотрела на лежащие перед ней две перетянутые крест-накрест банковскими лентами котлеты. Потом, так же недоверчиво она посмотрела на меня. Далее она сделала то, что меня изрядно покоробило. Надорвала упаковку одной из пачек и со скоростью счетчика банкнот начала профессионально шелестеть купюрами. Как торговка китайским ширпотребом на каком-нибудь российском рынке следующего столетия. Закончив, Шевцова проделала то же самое со второй пачкой.

— Всё правильно! — как мне показалось, с малой долей разочарования произнесла она. — Здесь десять тысяч. Но откуда у тебя столько денег? — растерянно спросила она.

— Дома взял, — честно признался я, не уточняя, из какой именно части дома, — Какие мои дальнейшие действия?

— Жди! — рассеянно ответила мне моя торгово-мебельная благодетельница, — в понедельник вечером позвоню и скажу, когда тебе гостиную привезут. Сам собирать будешь?

— Могу и сам, но лучше пусть это сделает профессионал, — я вовремя вспомнил, что никаких инструментов у меня нет, — Если мастер есть, то на фига лезть?!

— Правильно! — одобрила Шевцова, — Скажу, чтобы сборщика тебе из магазина прислали. Десятку ему за работу дашь, гарнитур большой и работы там много.

На этой благостной ноте мы с торговой начальницей и расстались. Тем же бодрым шагом я заторопился на улицу, не забыв вежливо попрощаться с монументальной секретаршей.

— Куда сейчас? — спросил вырванный из полудрёмы Стас, когда я завел двигатель, — К Фесенко рано, он до пяти работает.

— К знакомой моей поедем, на производственное объединение имени Орджоникидзе, — не стал утаивать я от друга следующей реперной точки, — Она там социалкой рулит.

Стас моментально взбодрился и подобрался.

— Серёг, я почти всю ночь не спал! Голову ломал, — голос опера оптимизмом не модулировал, — Даже, если она захочет помочь, то ничего не получится, район другой.

— Сам знаю! — в словах друга был неоспоримый резон, — Я еще вчера сказал тебе, что шанс невелик. Но под сидячую жопу, уж точно, доллар никак не подсунешь! Не хочешь, давай не поедем!

— Поедем! — всполошился сыскной мизантроп, — Обязательно поедем! Серёг, а почему доллар? — не удержался от приступа любопытства Гриненко.

— Поговорка такая есть, — отмахнулся я, — У валютчиков.

К Боровиковой мы зашли вместе, таиться смысла не было никакого.

— Серёжа, я и рада была бы тебе помочь, но ты же сам прекрасно понимаешь, что наш профком не пропустит выделение жилья твоему товарищу! — Боровикова жалобно смотрела на меня, прижав обе руки к груди и без всякого сожаления смяв кружева жабо вместе с грудью.

— Понимаю, Людмила Васильевна! — под жалобным взглядом Стаса подтвердил я, — Но неужели ничего нельзя придумать?

Глаза Гриненко сейчас напоминали взгляд ребенка, у которого в разгар его дня рождения забрали все только что подаренные ему игрушки. А потом еще и кусок торта, который был у него на тарелке.

— А что тут придумаешь, Серёжа?! — без вины виноватая Боровикова развела руками, — Мы на ходатайства своего родного Советского РОВД отказываем, а тут Октябрьский район! Да меня со свету сживут! Начальник нашего Советского райотдела на ближайшем же бюро райкома скандал устроит. Ему мы жилья не даём, а какому-то Октябрьскому РОВД вдруг взяли и дали!

— Где у тебя жена работает? — повернулся я к Стасу, — Кто она у тебя по профессии?

— Бухгалтер она, — уныло ответил сослуживец, — В строительно-монтажном управлении.

Н-да… Жопа полнейшая! Поторопился я вчера, необдуманно поселив надежду в душе поверившего в меня опера. Боровикова была абсолютно права. Ни малейшего основания, чтобы пойти навстречу ходатайству начальника Октябрьского РОВД о выделении жилья оперуполномоченному Гриненко не было. Заводской профком и жилбыткомиссия ни в жизнь не пропустят такого решения. И районные власти категорически не поймут Боровикову, если часть жилого фонда предприятия уйдет менту другого района. Да что там не поймут! Они её осудят и подвергнут жесткому остракизму!

— Людмила Васильевна, если я что-то придумаю, вы его жену пристроите бухгалтером на ваш завод? — я кивнул в сторону Стаса.

— К себе в соцкультбыт возьму! — оживилась женщина, обрадовавшись, что хоть чем-то может мне помочь.

— Вот и отлично! — улыбнулся я ей, — Есть у меня кое-какие мысли, чтобы волков накормить и при этом овец не разобидеть! Спасибо за чай, Людмила Васильевна!

— Что ты придумал? — заглядывая мне в глаза, беспокоился мой коллега, когда мы спускались к выходу, — Серёга, ты ведь опять что-то придумал? Я же вижу!

А я пока еще ничего не придумал. У меня в голове просто роились разрозненные мысли. Которые замельтешили после одной боровиковской фразы, произнесённой ею вскользь. И просто так, между прочим, произнесённой.

— Дружище, ты пожалуйста не суетись и не мешай моим мозгам работать! — окоротил я друга, который снова воспрял в своих надеждах. Как птица Феникс из еще тёплого пепла истлевших жилищных перспектив. — Шансы по-прежнему невелики, но они есть! И поехали уже к твоему Фесенко! Или ты запамятовал, что прокуратура тебе в затылок дышит?

Гриненко моментально утратил блеск в алчущих глазах и сразу забыл о хрустальной мечте касательно решения своего жилищного вопроса.

Мы молча загрузились в «шестерку» и я порулил в сторону вечернего рандеву с проблемным терпилой.

Василия нам пришлось ждать. Не шибко долго, но тем не менее. Стас перехватил его на проходной и привел в машину. Мужик держался уверенно, но всё же было видно, что наша встреча его не радует. Его специально разместили на переднем пассажирском сиденье, чтобы мне не пришлось к нему оборачиваться.

— В этой машине не курят! — одёрнул я гражданина Фесенко, заметив, как он с набитыми перстнями пальцами вытянул из пачки сигарету.

— А я, начальник, к тебе сюда не напрашивался! — неуважительно оскалился, скорее всего, рандолевой фиксой неудобный во всех отношениях Вася.

Бывший сиделец, а ныне полноправный советский гегемон Фесенко продолжил приготовление к дымопусканию, вытащив из кармана еще и спички. Меня слегка удивила его такая самоуверенная наглость. Хочешь, не хочешь, а настала пора расставить акценты в наших с Васей взаимоотношениях.

Подождав, когда мимо машины пройдет компания пролетариев, я, почти без замаха дном правого кулака заехал курильщику по лбу. Поскольку бил я, находясь от клиента сбоку, то и удар получился не в полную силу. Однако Васе на первое время хватило и этого. Пока недавно ограбленный сиделец вращал глазами, приходя в себя, я успел заметить, что кроме трёх наколотых перстней на фалангах, в его руках ничего уже не было. Вряд ли Василий осознанно передумал курить. Вероятнее всего, встретившись своим мыслительным аппаратом с моим кулаком, он просто не удержал в своих пролетарских руках вредоносные атрибуты. А это значит, что уже не зря соприкоснулись наши с Васей части тел. Следовало закрепить и продолжить достигнутый результат.

Чтобы продлить у Фесенки состояние крайнего изумления, я изловчился и с разворота левым кулаком пробил ему в поддых. Такая последовательность ударов почти всегда давала стопроцентную гарантию того, что клиент в ближайшие несколько минут хлопот доставлять не будет. Тут, самое главное, соблюсти точность удара. В прошлой своей лейтенантской жизни, прежде чем приноровиться, я не единожды промахивался. Когда кулак уходил выше лба, то оно и ладно. Намного хуже было, когда удар приходился в переносицу нехорошего человека. За этим досадным промахом почти всегда следовали мытарства в прокуратуре. Но сейчас наработанное в прошлой жизни мастерство было при мне. И поэтому Фесенко вёл себя предсказуемо. С глазами, полными искренней растерянности и разевая пасть, он пытался откусить от окружающей нас общей атмосферы хоть какую-то толику воздуха себе лично.

— Правую его руку прими к себе назад! — не оглядываясь, скомандовал я Гриненко.

Сам я, завладев безвольной левой конечностью злостного курильщика, вывернул её за спинку сиденья.

— Надень ему браслеты! — продолжал я распоряжаться сидящим сзади опером, — И заодно толкни его сиденье вперёд!

Я наклонился и повернул рычаг под сиденьем, а Стас толкнул его от себя. Колени наглеца надёжно зафиксировались под бардачком.

— Ты бы, Василий, бросал курить, что ли! — посоветовал я Фесенке, заметив, что у него понемногу получается уже втолкнуть в себя живительного кислорода, — Видишь, как курение не способствует твоему дыханию! — удовлетворённо отметил я, как серо-синюшное лицо курильщика постепенно принимает нормальный оттенок.

— Суки! — сипло прокряхтел Вася, сверкая ненавистью своих прозрачно-серых глаз, — Вот теперь вам точно п#здец! — злобно шипел гадёныш, — А ты, мусор, даже не надейся отвертеться! — это он вполоборота назад выразил Станиславу.

Вариантов не было никаких. По уже проверенной траектории я опять засадил Фесенке в лобешник, добавив в этот воспитательный удар своей привычной классовой ненависти к люмпен-пролетариату. Потерпевший Василий обмяк, томно закатив глаза. Он бы обязательно сполз вниз, если бы не был надежно зафиксирован на сиденье моей «шестёрки». Лишь бы сука не обосрался в приступе беспамятства. Такое иногда случалось.

— Ты его не убил? — робко осведомился из-за спины Станислав. — Чего-то уж больно он тихий!

Жертва милицейского беспредела и впрямь не подавала зримых признаков жизни.

— Нет, коллега, у меня, как в аптеке, всё точно отмеряно! — успокоил я товарища, совершенно определённо зная, что убить человека пустым кулаком в лоб практически не возможно.

— Ты придерживай ему голову, а я пока рулить буду, — распорядился я, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Куда едем? — придавив к подголовнику мотающуюся башку скандалиста, спросил Стас.

— К дому гражданина Фесенко, куда же еще?! — успокоил я друга, который, похоже, нафантазировал себе много чего страшного и лишнего.

В зеркале заднего вида я заметил, как боевой товарищ облегченно выдохнул, и его лицо разгладилось, утратив сосредоточенную напряженность. Видимо, старлей мысленно смирился уже с моим намерением утилизировать вздорного Васисуалия.

— Сориентируй по адресу! — попросил я Гриненко, — Место тихое надо выбрать. Мы же с твоим потерпевшим так и не договорили.

Фесенко жил в курмышах частного сектора за железнодорожным вокзалом. Место было насколько тихим, настолько же и нехорошим. Нормальные люди вечером там старались не ходить. Как, впрочем, и днём.

Гопоты я не опасался, два мента, это, как ни крути, а всё же сила. Однако разговор нам с Васей предстоял интимный и потому роящаяся вокруг машины быдло-масса, нам была ни к чему.

— Ты чего грубишь, козлина?! — покосился я на Фесенку, заметив, что голову он уже держит самостоятельно, — И как смеешь ты, стукач дырявый, офицеров милиции суками называть?! Если уж кто здесь и сука, так это ты, Фесенко!

Несмотря на двойную контузию, попутавший берега сексот на мои слова отреагировал. Его смятение паническим не выглядело, но оно было вполне заметно. И даже невооруженным глазом.

— Я не дырявый! И не стукач! — стреляя глазами, как загнанная в угол крыса, хрипло выплюнул Василий, — Ты, начальник, за словами следи! И, это, ты меня тоже прости за слова обидные, погорячился я!

— Может, и не дырявый ты, гражданин Фесенко, но это совсем ненадолго! — не обратил я никакого внимания на извинения жулика, — Вот как запустим информацию в босоту по эту и ту сторону колючки о твоих подвигах разведчика, так и продырявят тебя. И заметь, продырявят тебя в самых разных смыслах! Запасайся вазелином, Вася!

Объект вербовки напряженно молчал, что-то обдумывая своими только что отбитыми мозгами. Это меня полностью устраивало и поэтому я молча крутил баранку, не мешая клиенту дозревать.

— Чего ты от меня хочешь, начальник? — угасшим голосом начал свой пошлейший торг лиходей-обзывальщик.

— Правды я хочу, Вася! — завершив манёвр по перестроению, ответил я, — Правду и ничего, кроме правды! Для начала скажи мне, Фесенко, кто тебя на бабки опустил? Но имей в виду, паскуда, если скажешь неправду или чего-то недоскажешь, я прямо завтрашним днём на тебе сосредоточусь! Все свои дела в сторону отодвину и заниматься буду только тем, что твою жизнь уничтожать!

Фесенко надолго замолчал. Это было нормально. Было бы намного хуже, если бы он сходу начал грузить меня словами. Сволочью, конечно, Василий был изрядной, но сволочью, далеко не глупой.

— Кореша, суки, меня нахлобучили! — наконец-то разродился гадский терпила, — Деньги забрали, какие при мне тогда были и пальцы тоже они переломали!

— Это по какой причине такие страсти? — прижался я к задам одноэтажного продуктового магазина, — Ты опять обзывался, что ли, Василий? Тогда почему пальцы, а не язык твой поганый? Колись, сука, чего я из тебя слова, как клещами тяну?!!

— Банчок в картишки мы в тот день замутили, — неохотно начал колоться Фесенко, — И черт меня дернул сменку кинуть. На том и попался! Деньги, все какие при себе были, забрали. А потом еще и пальцы каблуком… Суки рваные! — злобно оскалился Василий, опять продемонстрировав роскошную рандоль в верхнем ряду зубов.

— А на хера ты тогда, Вася, жизнь нам со старшим лейтенантом усложнить решил? — непроизвольно озлобился я непорядочностью стукача, да еще и шулера впридачу, — Зачем же ты, падла, в больничке про грабёж заикнулся? А потом еще и тёща твоя жалобу вот на него накатала?!! Требует, чтобы наказали виновных за то, что они твой грабёж раскрывать не хотят! А грабежа-то, Вася, оказывается, и не было вовсе!

— Сольёшь меня братве, начальник? — хмуро спросил фуфлыжник, — Какая тебе с этого радость?

— Радость невелика, но за твой поганый язык я тебя обязательно накажу! — равнодушно пожал я плечами.

— Не надо, начальник! — интонации Фесенко перестали быть независимо-угрюмыми, теперь он откровенно заискивал. — Меня ведь подрежут!

— Дай свою папку! — не оборачиваясь, попросил я Стаса.

— Пиши новую заяву о грабеже и о нанесении тебе телесных повреждений! — положил я чистый лист на стасовскую папку и протянув Фесенко авторучку. — на своих корешей пиши! И пиши всё, как было на самом деле! С указанием всех имён и фамилий! И не бзди, бумаге этой хода не будет. Если, конечно, ты себя будешь прилично вести.

Мерзавец Фесенко размышлял недолго. Да и о чем там было размышлять, если других ходов у него не было. Кроме одного.

Глядя на выходящие из-под пера каракули, я на ходу редактировал жалобу. После того, как Василий поставил дату и расписался, я протянул папку с исписанным листком через плечо назад. Потом приступил к инструктажу клеветника относительно его похода в Октябрьскую прокуратуру. А сзади, в моё правое ухо громко и жарко дышал Станислав.

Глава 21

Завершив бесхитростную вербовку и высадив первично отдрессированного гадёныша Фесенко, я повез Стаса домой. Нынешняя транспортная загруженность городских улиц не шла ни в какое сравнение с суетным двадцать первым веком. Но и здесь, пиковое вечернее время таки сказывалось. До стасовского дома мы тошнили почти полчаса, обгоняя автобусы, троллейбусы и трамваи со всем прочим автотранспортом.

Пользуясь случаем, я начал расспрашивать опера на предмет похотливо-военного человека по фамилии Барсуков. Того самого, который так виртуозно умеет запрягать для бесплатной пахоты на себя одиноких женщин. Вешая перед их носом морковку в виде так вожделенного ими семейного счастья. Которое, как оказывается, напрямую зависит от того, насколько эти брачно-помешанные мадамы расстараются в барсуковской койке и на его же грядках. Во время того самого пресловутого сексуально-огородного испытательного срока.

— Завтра вечером буду иметь какую-то конкретную информацию, — заверил меня Гриненко, — Зарядил я опера и участкового, которые ту территорию обслуживают. Пообещали они, что по соседям аккуратно пройдут. А сам я завтра в военкомат наведаюсь, чтобы выяснить, что он за военный фрукт такой.

Удовлетворившись таким ответом, я распрощался с сыщиком и порулил в сторону гастронома.

Протекция, когда-то оказанная мне Шевцовой в продуктовых рядах, в очередной раз сработала и домой я зашел, навьюченный харчами, как двугорбый ледоход пустыни. Лизавета, по своему обыкновению выскочившая в коридор, схватила авоськи и убежала с ними на кухню. А я пошел в ванную мыть мозолистые следственные руки.

Проснулся я позднее обычного. И не потому, что проспал, а потому, что по причине субботнего дня не стал вчера перед сном заводить будильник. Стрелки на циферблате которого сейчас ехидно указывали начало десятого. Настроение было прекрасным. Утро нерабочей субботы, это всегда самое лучшее утро! Вне зависимости от времени года и даже погоды, любой степени слякотности. Поскольку за начавшимся субботним выходным, всегда неизбежно следует выходной воскресный. А сегодня еще и погода меня не подвела. Утро, мало того, что было майским, оно еще и радостно светило в окно солнечными лучами.

После не лимитированных по времени водных процедур, я, уже будучи окончательно бодрым и свежим, зашел на кухню. Во-первых, привычно хотелось крепкого чаю, а, во-вторых, доносившиеся оттуда запахи меня заинтриговали.

— Доброе утро! — не оборачиваясь, поприветствовала меня Елизавета, — Через полчаса всё готово будет!

Бодрящую интригу, заманившую меня на кухню, дополнительно подогрели две из четырёх конфорок плиты. На которых маняще парили мясным и пряным от специй духом две разнокалиберные кастрюли. И еще духовка. В подсвеченном окне которой жирно шкворчала на противне курица, обложенная крупно порезанной картошкой и морковью с кольцами лука.

— Эк ты размахнулась! — восхищенно пробормотал я, поразившись масштабному приступу подростковой кулинарии. — Даже обидно, что не придется от души отведать твоей стряпни. Но попробую обязательно! Всё попробую!

Лиза обернулась и недоумённо уставилась на меня.

— На день рождения сегодня пойду, — подробнее пояснил я своё заявление, — У Натальи день рождения и она меня пригласила. Сама понимаешь, сытым туда явиться я не могу. Не комильфо, неприлично, то есть. Обидится еще, чего доброго!

— А зачем тогда я старалась?! — расстроенно поникла головой моя квартирантка, — Я три часа на кухне вертелась, пока ты спал! Думаешь, тебя эта жирная корова вкуснее накормит?!

Елизавета с видом смертельно оскорблённой тёщи поджала в куриную жопу свои губы и, оттолкнув меня в сторону, топоча, как ёжик, стремительно покинула кухню.

Моё светлое утреннее настроение начало меркнуть, не продержавшись и часа от недавнего, но такого духоподъёмного начала дня. На ровном месте споткнувшись о вздорный бабий блажняк недополовозрелой соплюхи.

Старательно придавив зреющее гендерное раздражение, я поплелся вслед мятущемуся по квартире юному гормональному маятнику. Убеждая себя, что, уж коль позволил себе роскошь и приручил несовершеннолетнюю пельменную воровку, то и ответ теперь перед судьбой держать так же обязан. Как и велел своим афоризмом тот самый Антуан. Да еще держать этот ответ, мужественно перенося все тяготы и лишения в условиях совместного пребывания в данной жилплощади.

Юное дарование в области кулинарии стояло у окна и громко шмыгало носом. Я наморщил ум. Как мириться с особями женского пола, достигшими пригодного для их употребления возраста, я знал хорошо. Но как восстанавливать добрые отношения с человеческими самками пионерского возраста, к своему стыду, я уже не помнил. Или даже не знал. Оттого и двинулся по наитию. Как сапёр-экспериментатор.

— Скажи мне, Лиза, я тебе чего плохого сделал?! — встав рядом у подоконника и тоже уставившись в окно, поинтересовался я у мелкой мозгогрызки, — Ты почему такая неудобная? Чего ты мне жить-то мешаешь, а?! — не дождавшись ответа, я продолжил, — Пожалуй, что уйду я от тебя, Эльза! Ты, так и быть, здесь пока обитай, а я в своей квартире жить стану. На днях мебель туда завезут и уйду я отсюда. Какая-то неуютная ты, Лиза!

Елизавета снова не ответила, но зато шмыгать носом стала вдвое реже. Потом нерешительно придвинулась и примирительно прижалась головой к моему плечу. Скосив глаза, я с удовлетворением отметил наличие смятения и откровенного испуга на её лице. И решил добавить к уже имеющимся её эмоциям немного суетной женской паники.

— Там курица в духовке горит, а ты мне здесь нервы делаешь! Нехорошо это, Лиза! Сгорит твоя птица! — вздохнув, упрекнул я квартирантку. — И тогда останусь я сегодня без ужина по твоей милости! По всему выходит, Лизавета, что никудышняя ты хозяйка!

Девчонка на секунду сосредоточилась, потом ойкнула и, крутанувшись на пятках, ополоумевшим сайгаком метнулась в сторону кухни. А я пошел осматривать свой гардероб на предмет выбора экипировки для прокурорских именин.

Я еще вчера решил, что на сегодняшнем празднестве у мамзель Копыловой обязан буду выглядеть, как лондонский денди. Пусть и советского пошиба. И совсем не для Натальи Сигизмундовны, а токмо для ейного ясновельможного папеньки. Для приснопамятного заведующего отделом административных органов горкома КПСС Копылова Сергея Степановича. Которого совсем недавно я так опрометчиво шваркнул на семейное авто. И вдобавок еще обрушил его семейный бюджет. Аж на пять косарей.

Интересно, знает ли товарищ Копылов, какого мерзавца пригласила в родовое гнездо его любимая дочурка?

По-хорошему, из имеющегося в шкафу цивильного обмундирования мне надо было бы выбрать тёмно-синий льняной пиджак. Плюс демократичные и удобные джинсы. С логичным по стилю продолжением в виде коттоновой вранглеровской рубашки. Но пересилив себя, я всё же снял с вешалки скучный польский костюм и присовокупил к нему неброский, но вполне достойный галстук. Рисковать сегодня я права не имел. Даже проявив вольность касательно своего внешнего вида. Ибо в номенклатурных советских семьях, как ни в коих иных, встречают по одёжке. Кровь из носа, а с товарищем Копыловым мне надо было сегодня замириться. Или хотя бы найти с ним общий язык. Не для себя, но для друга Стаса Гриненко.

Махать красной тряпкой перед недавно ограбленным партийным зубром я не решился. И потому затрофеенную у него ВАЗ 2106 оставил на приколе. Мудро рассудив, что узрев её, товарищ Копылов запросто может расстроиться по отношению ко мне. По этой причине пришлось выйти из дома на час раньше, чтобы успеть проехать на общественном транспорте через рынок.

При кажущемся изобилии, царящем в цветочных рядах, достойных образцов флоры здесь было немного. Пройдя вдоль прилавков одной стороны, я развернулся и двинулся в обратном направлении, внутренне смиряясь с действительностью. Заявляться в семейство Копыловых с красными розами я не хотел. Хорошо осознавая, насколько это будет пошло и вызывающе. Белые гвоздики меня тоже не радовали. Гвоздики, они и есть гвоздики. А мне не к выносу хладного тела, мне совсем по другому поводу сегодня цветы были нужны.

Не обращая внимания на горячие призывы джигитов, я рыскал глазами по их прилавкам, пытаясь разглядеть на них пусть и розы, но хотя бы белые. Их не было.

— Смотри, дарагой, какой бутон! — выскочил в проход бакинский цветовод-мичуринец, напрочь перекрыв мне дорогу, — Неделю стоять будет!

— Мне белый цветок нужен, — удрученно вздохнул я, — Пусть он сутки простоит, но лишь бы белый был. Есть белые? Я много возьму!

Горняк начал исступлённо мне доказывать, что дарить женщинам белые цветы, есть верх глупости и бесвкусия. Что ни одна уважающая себя дама не проявит интереса к тому, кто протянет ей букет невыразительно белых цветов. Даже, если они розы.

— Подаришь красные розы и она сразу поймёт, что ты настоящий мужчина! — горячился бакинский флорист и по совместительству женский психолог, — Я точно знаю, дарагой! Поверь мне! По полтора рубля отдам! Если пятнадцать штук возьмёшь!

Покачав головой, я двинулся дальше. А дальше был выход, за которым вдоль стены рынка стояли незаконные предприниматели, на свой страх и риск, торгующие бытовой мелочевкой и прочим ширпотребом.

Среди них я и увидел то, за чем, наверное, приехал на этот рынок. Царственная бледно-розовая орхидея вытягиваясь из горшка, радовала глаз своими роскошными цветами на метровой высоте.

— Сколько? — спросил я у мосластой старухи, стоявшей второй шеренгой за цветком.

Бабка с непонятым мною подозрением оглядела меня с головы до ног, а потом обреченно и в один спазм выдохнула.

— Милиционер?

— Милиционер! — не стал я шифроваться, доставая кошелёк, — Сколько?

— Десять! — отчаянно, словно бросаясь в омут, бухнула застойная бизнесменша и тут же благоразумно поправилась, — Бери, за восемь отдам!

— Десять, так десять! — я был чрезвычайно рад, что цветочный вопрос таки решился и потому решил не скупиться, — Завернуть бы теперь этот цветок! Есть, во что?

— Найдём! — обрадованно заверила бабка, быстро прибрав запазуху красненькую и вытащив из-за спины рулон плотно исчерченного ватмана. — Давай помогу!

На пару со старухой мы обернули горшок бумажной трубой и обвязали тесёмкой. Распрощавшись с бабкой, я двинулся на стоянку такси. Лезть в толчею общественного транспорта с метровым стеблем, на котором располагались пять шикарных цветков, было бы величайшей глупостью.

До дома Копыловых я добрался на частнике. За двадцать минут и три рубля.

На третий этаж я поднялся без лифта и сразу же позвонил в дверь, которая была оббита пухлым темно-коричневым дермантином. С черной шестёркой на табличке.

— Привет!

Если бы не огромный цветок в моих руках, за которым я спрятался, как за щитом, Наталья, наверное, кинулась бы мне на шею. Разодетая прокурорша выглядела привлекательно. Настолько, что я даже забыл про её грозного родителя.

— С днём рождения, душа моя! — шагнул я ей навстречу, — Посмотри на эту орхидею и поверь мне на слово, ты в тысячу раз красивее этого цветка! Папа дома?

— Дома, конечно! — удивлённо оторвалась от восторженного осмотра и обнюхивания цветущего чуда природы Наталья. — А почему ты спрашиваешь? Руки моей просить хочешь? — провокационно повеселев, спросила она.

— Пока не знаю, — неопределённо ответил я, — Но, если и просить, тогда уж все сразу! Вместе с жопой и сиськами! Куда поставить? — указал я глазами на цветок, который уже порядком мне надоел и к этому знаменательному моменту изрядно оттянул мои натруженные руки.

— Тише, дурак! — страшно округлила свои смеющиеся глаза именинница, — Пошли! — потянула она меня вглубь квартиры, — Только не разувайся!

Двустворчатые двери в гостиную были распахнуты настежь. Шагнув в них, я оказался перед накрытым столом и дюжиной пар любопытных глаз, хозяева которых уже сидели за богато накрытым столом. В подавляющем большинстве это была молодёжь. Но была еще степенная пара пенсионного возраста. И не пенсионного, тоже была пара. Из присутствующих я узнал только двоих. Узнал я товарища Копылова. И не совсем свою, но бывшую. То бишь, Нюрку Злочевскую. И тот, который мною недавно обутый, и та, другая, которая Нюрка, оба смотрели на меня без партийного энтузиазма, и без, комсомольской радости. Судя по тому, как дернулись и сузились глаза Сергея Степановича, я для него был сегодня сюрпризом. И, как мне показалось, сюрпризом, не очень приятным.

— Это Сергей! — представила присутствующим меня радостная виновница торжества, — В некоторой степени он мой коллега. И еще он мой хороший знакомый!

— Тоже мне коллега! — пренебрежительно фыркнула мерзавка Злочевская, — С каких это пор менты для работников прокуратуры стали коллегами?! — она, без малейшего стеснения и с нескрываемым раздражением набулькала себе в фужер рубиновой жидкости из хрустального кувшина, и выпила.

Половина гостей с интересом посмотрели на неё, а потом на меня. А Наталья Сигизмундовна с плохо прикрытой досадой поморщилась.

— Давайте, Сережа, я вам помогу! — из-за стола резво поднялась более зрелая копия именинницы и шагнула ко мне, — Меня Ираидой Викторовной зовут, я мама Наташеньки! Боже, какая чудесная орхидея! Где вы её взяли, Сереженька?

Я демонстративно и насколько только смог, с недоверчивым недоумением патентованного олигофрена округлил глаза.

— Да не может такого быть! Мне кажется, вы лукавите, Ирочка! Скажите, ведь вы старшая сестра Наташи? Это так? Только честно?! А этот цветок я на своём подоконнике вырастил! — продолжая беззастенчиво куражиться и ни разу не моргнув глазом, дал я себе волю, — Я, как только познакомился с вашей Натальей, так и начал трепетно взращивать её подобие. Чтобы, значит, аккурат, к сегодняшнему знаменательному дню поспеть!

— Вот ведь врёт-то! — в звенящей благостной тишине неуместно раздалось злобное шипение гадюки Нюрки. — И ведь ни стыда, ни совести! Одно слово, мент!

За редким моим исключением, все сделали вид, что не заметили вопиющей бестактности, выданной Злочевской в торжественную благонравную атмосферу. А вот я не стал притворяться глухим и укоризненно покачал головой, глядя в злые нюркины глаза. И даже поцокал языком. И та, к моему глубочайшему удивлению, вдруг неожиданно смутилась, отвернув свой взгляд в сторону стоящего у стены пианино. На него я и поставил злосчастный горшок с прекрасным цветком, обогнув стол, с сидящими за ним гостями.

— Сергей, говоришь, тебя зовут? — не переставая играть желваками и недобро щуриться, подал голос родитель именинницы, — Ну садись тогда, хороший знакомый Сергей, за стол, коли пришел! И, давай-ка, рядом со мной садись, хороший знакомый Сергей! А к жене моей, ты уж будь любезен, всё-таки обращайся по имени-отчеству! Уж ты извини, но я на этом настаиваю! И напоминаю тебе на всякий случай, Ираидой Викторовной мою жену зовут! Ты это, пожалуйста, крепко запомни!

Гости, включая возрастную ветеранскую пару, с напряженным удивлением переводили взгляды с товарища Копылова на меня, а потом на Ираиду, которая Викторовна. Та, надо признать, тоже проявляла к происходящему свой живой женский интерес. Большие и умные глаза её при этом весело искрились. Маман Сигизмундовны мне определённо нравилась. Своим живым умом и наличием чувства юмора. Похоже, что и она ко мне испытывала некоторые материнско-сестринские симпатии. Впрочем, ничего удивительного, нахальный солдатский комплимент сработал, как обычно безупречно. Без промаха и предельно убойно. В этом возрасте тётки воздействию таких психологических экзерсисов особенно подвержены.

— Так точно, Сергей Степанович! — торопливо поворотясь от пианино с украсившей его орхидеей, к праведно вскипевшему папеньке, ответствовал я, — Ошибка досадная вышла! Понял я, что супруга ваша Ираида Викторовна вовсе не сестрицей Наталье приходится. А, наоборот, мамой. А вам, соответственно, женой! Но разве моя в том вина, дражайший, Сергей Степанович? Если ваша супруга так хороша собой и так молодо выглядит?! — я изобразил на лице смущенную виноватость и развёл руки в стороны.

— Ты, Серёженька, ни в чем не виноват! — успокоила меня быстро подошедшая маменька Сигизмундовны, — Ты, Серёженька, умница и большой молодец! Наташа, проводи своего друга в ванную, пусть помоет руки и, давайте, садитесь уже за стол! — Ираида Викторовна с неподдельной нежностью ласково погладила меня по плечу и я с отчетливой определённостью понял, что отныне добрейшая маман завсегда будет на моей стороне. И должен признаться, это обстоятельство меня некоторым образом обнадёживало.

Направляясь за крутыми бёдрами именинницы в сторону ванной, я не удержался и незаметно подмигнул Нюрке, которая в своём гневе была удивительно хороша.

А ведь праздник еще впереди. Равно, как и непростой разговор с номенклатурным папенькой. Н-да…

Глава 22

Не спеша и тщательно помыв руки, я потом еще минуты две упоённо тискал именинницу в просторной белокафельной ванной. Тискал бы и дольше, но услышал чьи-то шаги в коридоре и только потому прекратил свои циничные посягательства на филейные части надзирающего органа.

В ванную нахально заглянула наша общая с Натальей подруга. Её красивое лицо выражало злость и недовольство, которые она даже и не пыталась скрывать.

— Шли бы вы уже за стол! — подозрительно оглядев нас, хмуро порекомендовала Злочевская, — Гости заждались, да и твой отец слишком уж там нервничает! — обратилась она к Наталье.

— Видишь, я руки мою! — огрызнулся я, не сдержавшись и, прежде всего, стремясь отвлечь Нюрку от слегка помятой именинницы, — Сейчас домою и пойдём, ты бы пока ступала себе, куда шла!

— Вижу, как ты моешь! — не хотела униматься отставная подруга моего юного донора, — А ты бы лифчик поправила! — язвительно посоветовала Анька своей подружке, — А то дядя Серёжа увидит это вот безобразие и как бы еще больше не расстроился!

Злочевская бесцеремонно ткнула пальцем в правую чашку натальиного лифчика, которую я в похотливом запале сместил со штатного места на самый верх её декольте. Именинница густо покраснела и, поспешно отвернулась от меня и от своей подруги, суетно закопошившись в своей запазухе.

— Сволочь! — придвинувшись перекошенным лицом и беззвучно, одними губами, прошелестела мне в глаза Анна Романовна, — Гнусный мерзавец! — с горячим чувством добавила она и с гордо поднятой головой удалилась из гигиенического помещения.

Через минуту вышли и мы. До праздничного стола добрались уже без приключений и эксцессов. Как ни старался я затеряться среди гостей, мне этого сделать не удалось. Во-первых, все уже надёжно присиделись к своим местам и тарелкам. А, во-вторых, бдительности партийный товарищ Копылов так и не утратил. Как и обещал, посадил он меня рядом с собой. И даже по правую руку. Посадить по левую, он, видимо, не решился. Потому, как там уже располагалась его симпатичная супружница Ираида. Которую он настоятельно рекомендовал мне величать исключительно по отчеству. Викторовной, то есть. Наталья тоже восседала неподалёку слева, но во главе стола. На самом его торце, как раз за своей добродетельной и своей, не менее грудастой родительницей.

Благодаря немалому количеству гостей, большую часть которых составляла молодёжь, дальнейшее застолье пошло своим веселым чередом. И я вроде бы благополучно избавился от излишнего внимания окружающих. Как мне казалось.

Под тост деда именинницы и под горячее я с удовольствием употребил водочки. Которой щедро, до самых краёв, наполнил мою рюмку товарищ Копылов. Не затягивая знаменательный процесс, он тостовал свою дочурку следующим за ветераном. И я опять усугубил. Без какого-либо ханжества и кокетства, снова выпив налитое до самого дна посуды. Предварительно, проявив уважение, чокнувшись с пожилым соседом по столу. И, как оказалось, с дедом Сигизмундовны по линии ейного отца.

Ветеран смотрел на меня вполне доброжелательно и даже озорно подмигнул мне, когда папенька именинницы громогласно изволили предоставить мне слово. Коварно выбрав самый неподходящий для меня момент. Как раз, несколько секунд назад намахнув сорокоградусной, я увлеченно хрустел венгерским маринованным огурчиком. Радостно перемалывая молодыми бескариесными зубами его твёрдые пупырышки.

Делать было нечего, пришлось вставать, одновременно проталкивая вовнутрь организма толком не пережеванный овощ. И поднимая на уровень груди очередную дозу этилового эквивалента.

Сотворив на лице максимум добродетельности, я поворотился галстуком к улыбающейся первопричине текущего празднества. Звякающий шум вилок и гомон весёлых собутыльников постепенно начал утихать.

— Многоуважаемая Наталья Сергеевна! — начал я свою торжественную песнь в адрес именинницы. На всякий случай, придерживаясь в озвучивании дифирамба официального формата, — Я даже не знаю, чего вам еще пожелать после уже услышанного за этим столом! — жующий дефицитные деликатесы народ начал с любопытством вглядываться в мою сторону. — Ибо желать вам красоты, есть занятие абсолютно бессмысленное и глупое! — покосившись на злорадную гримасу Нюрки, я мстительно продолжил, — Ровно потому, что и без того её у вас в превеликом избытке! Еще год-другой и вы, дражайшая Наталья Сергеевна, пожалуй, станете такой же божественно прекрасной, как и ваша маменька Ираида Викторовна. И тогда Сергею Степановичу, уж точно, придется оставить свою работу и всюду сопровождать вас с заряженным картечью ружьём. Непременно с двуствольным! Чтобы вас элементарно не украли. И будь я на его месте, уверяю вас, дорогие товарищи, я поступил бы именно так! — я отметил, что Злочевская опять поскучнела.

Скосив глаза влево, встретился с подозрительным взглядом папаши Копылова. На его лице не было и тени улыбки. Значит, с моей стороны опять имеет место передозировка словесной шелухи. Следовательно, надо было немедля завершать незапланированный приступ словоблудия, спровоцированный номенклатурным партийцем. Переведя дух, я вступил в завершающую стадию воспевающего Сигизмундовну восторженного гимна.

— Но вместе с тем, я полагал бы необходимым и правильным пожелать вам, дорогая Наталья Сергеевна, здоровья и самого настоящего женского счастья! Ну и, разумеется, дальнейших успехов в вашей, не побоюсь этого слова, ответственной прокурорской работе!

Праздный люд послушно внимал моим словесам. Сигизмундовна с радостью, а её коллегиальная подружка со скорбью.

— Итак, товарищи! — добавив на физиономию торжественной значительности, я строго оглядел гостей.

— Я искренне полагаю, что унаследовав от своего достопочтимого отца главное, — я в очередной раз покосился влево, — Повторяю, товарищи, я убеждён, что унаследовав от присутствующего за этим столом Сергея Степановича Копылова, хотя бы десятую часть его недюжинного ума и мудрости, наша именинница с легкостью, лет, этак скажем через десять, займёт кресло прокурора области! И с глубочайшим удовлетворением вижу, что никто из присутствующих в этом не сомневается. Так выпьем же, друзья мои, за прекраснейшую и достойнейшую Наталью Сергеевну! Которая последовательно и справедливо надзирает своим недрёманным прокурорским оком за законностью моих следственных действий!

Я сумел дотянуться своей рюмкой через стол до протянутого ко мне фужера и чокнулся с именинницей. Потом поочерёдно звякнул хрусталём с её родителями и дедом с бабкой. Соприкосновением с остальными гостями я осознанно решил пренебречь. Поскольку мой молодой желудок и завидущие глаза настойчиво требовали не по-советски богатой и изысканной закуси. Со столь бесстыдной изобильностью и так доступно раскинувшейся на искусно вышитой самобранке передо мной.

— Молодец, хорошо сказал! — одобрительно ткнул меня в правый бок, заметно повеселевший после третей рюмки дед, — Ты сопли-то не жуй, ты, давай-ка, женись на Наташке! — без затей и реверансов, сразу, и в лоб порекомендовал он мне по-родственному, — И не сомневайся, она тебе не откажет! Вон, гляди, как зыркает на тебя! — дед без всякого стеснения ткнул вилкой с наколотом на неё грибком в сторону внучки, изрядно смутив ту своим жестом.

— Подумать надо, — изображая робкую нерешительность, промямлил я, — Слишком уж серьёзный мужчина товарищ Копылов! Вижу, что не очень-то он ко мне расположен, так что не буду я пока торопиться, — осторожно начал я соскальзывать с темы, чтобы не разобидеть благоволящего мне старика.

Но деду, похоже, идея обженить меня на своей жопастой внучке, в его хмельную голову втемяшилась крепко. Указав глазами, чтобы я наполнил рюмки, он начал меня вразумлять. Решительно и аргументировано.

— Дурак ты, Серёга! — не стал стесняться он в оценке моих умственных способностей, медленно выцедив через зубные протезы прохладную водку. — Хоть и следователь, а, ей богу, дурак! — с сочувствием разглядывал он меня.

— Почему это дурак?! — без пылкой горячности усомнился я, тоже опрокинув в себя рюмку.

— Да потому, что счастья своего не понимаешь! — дед шел напролом, как ледокол «Ленин» через непролазные льды Арктики, — Идке ты, понятное дело, глянулся. Стало быть дело в шляпе! Молодой ты, потому и дурак! Ты запомни, ночная кукушка завсегда всех дневных перекукует! Они на пару с Наташкой Серёге за неделю холку, верное дело, перегрызут! А то и раньше. Ты, главное, не теряйся и лови момент!

От деда, как от высоковольтного трансформатора подавляюще веяло электро-движущимися силами.

Так-то всё бы хорошо, но жениться мне по-прежнему почему-то не хотелось. Как не хотелось и обижать своим отказом доброго старика.

— Подумать надо! — выдал я универсальную на все случаи фразу-отмазку, — Достоин ли я Натальи Сергеевны? Не уверен я в этом. Уж больно хорошая она. И отец, опять же, в горкоме партии работает… А я сирота безродный. Ни кола, ни двора! Так что, тут крепко подумать надо!

Я опять завращал головой, как кукушонок в чужом гнезде, выглядывая, куда бы пересесть от деда. Который, по своей целеустремлённости, ничуть не уступал настырной Тонечке из Октябрьского РОВД.

— Думай! — раздосадованный дед под неодобрительным взглядом натальиной бабки закинул в себя еще одну рюмку. — Только имей в виду, думальщик, пока ты будешь думать, девку-то уведут!

Ответить я, посягающему на мою холостяцкую волю деду, не успел. На этот раз меня толкнули в плечо слева.

— Пошли, покурим! — кивнул в сторону балкона товарищ Копылов.

— Я не курю, — покачал я головой, отказываясь от любезного угощения свежим никотином.

— Я тоже не курю! Пошли! — нелогично, но и не терпящим возражений тоном, вставая из-за стола, потребовал хозяин дома.

С сожалением взглянул на стремительно и безвозвратно убывающую с огромного овального блюда почти метровую стерлядку. И покорно начал подниматься со стула. Недоумённо пожав плечами в ответ на обеспокоенный взгляд Ираиды свет Викторовны. Которая до того одновременно успевала отпивать вино из своего фужера, переговариваться с гостями и вдобавок еще контролировать своего сурового горкомовского мужа.

— Ты куда? — вполголоса обратилась она к супругу.

— Идочка, не волнуйся, мы ненадолго, — с солидным спокойствием пророкотал товарищ Копылов, — Хочу побеседовать с хорошим знакомым нашей дочери. Или ты считаешь это лишним?

Ираида Викторовна вздохнула и вынуждена была молчаливо согласиться с законным желанием супруга. Признав его право на отеческое потрошение потенциального претендента на руку и сердце единственной дочери. Она даже накрыла рукой запястье Натальи, которая с неменьшим беспокойством смотрела сейчас на отца и на меня.

— Ты зачем здесь, Корнеев? — сместившись по просторному балкону подальше от окна, задал мне вопрос отец Натальи, — Скучно тебе живётся? Решил с огнём поиграть?

Товарищ Копылов смотрел на меня, как смотрит бывалый солдат второго года службы на пойманную в своём исподнем вошь. Лениво раздумывая, раздавить её сразу или проанализировать причинно-следственные связи появления насекомого в своих мудях.

— Промашка вышла, Сергей Степанович! — клятвенно прижал я руку к сердцу, — Никак не думал, что вы с Натальей родственники! Да еще такие близкие, — стараясь не моргать, преданно, но твёрдо смотрел я в пронзительные глаза высокопоставленного партийца.

— Врёшь, паскудник! — вполне обоснованно не хотел мне верить обманутый отец.

— Никак нет, не вру! — продолжал я настаивать в своём, не таком уж великом лукавстве, — Должен я вашей дочери. Услугу она мне немалую по службе оказала. Вот и не смог я ей отказать, когда она меня на свой день рождения пригласила. А когда узнал, что она ваша дочь, то уже поздно было, потому, как к тому времени я ей пообещался быть!

Товарищ Копылов минуты две непрерывно сверлил меня взглядом, старательно выискивая в моих глазах враньё и подлый умысел. Но, разумеется, ничего не углядел. Поскольку, если первого там немного и было, то второе напрочь отсутствовало. Как фашистская свастика на ермолке раввина бердичевской синагоги в самый разгар шаббата.

— Если уж совсем честно, то и обещание своё, данное вашей Наталье, я сдержал только потому, что с вами хотел здесь встретиться! — с осторожной отчаянностью ступил я на хрупкий и скользкий лёд нелогичного парадокса, противоречившего ранее мной сказанному. — Совет мне ваш нужен, Сергей Степанович! Вы ведь умный и опытный!

Быть может, мне показалось, но лицо Копылова немного утратило присущей ему стальной твёрдости. И даже подёрнулось лёгкой ухмылкой. Теперь он смотрел на меня с зоологическим интересом. С долей презрения, но без прежней ледяной ленинской решимости в глазах. Выдающей его острое желание кувыркнуть мою тушку через перила. Прямо на асфальт тротуара. На головы прохожим и на радость районных коммунальщиков.

— Могу я изложить вам свою просьбу, Сергей Степанович? — не дождавшись никакой реакции на свой спич, настырно поинтересовался я.

— Валяй! — милостиво разрешил, отмахнувшись от выглянувшей на балкон дочери, товарищ Копылов. — Ты, Корнеев, умеешь просить так, что отказать тебе трудно.

В течение недолгих нескольких минут я излагал героическую судьбу своего друга Станислава Гриненко. Упирая на его беззаветную службу советской родине и конкретно нашему славному городу. Отдельно отметил его эксклюзивный оперативный вклад в раскрытие хищения государственных средств в особо крупном размере. Своё повествование я резюмировал скромным пожеланием содействия со стороны товарища Копылова в решении жилищного вопроса героического опера.

— С руководством соцкультбыта производственного объединения имени Орджоникидзе я договорился, — ковал я железо, не покидая балкон и собеседника, — Сергей Степанович, поддержите от имени горкома ходатайство начальника Октябрьского РОВД! К вам обязательно прислушаются! Масштаб раскрытого преступления ведь вполне тому соответствует!

Какое-то время после того, как я замолк, Копылов еще продолжал меня рассматривать. Потом развернулся от меня и оперся локтями на перила ограждения.

— Не будет никакого масштабного преступления! — невыразительно и в сторону улицы произнёс он, — Есть мнение, что не может руководитель такого уровня, как главный режиссер областного театра, быть замешанным в хищении госсобственности! И горком здесь ни при чем, это негласное, но твёрдое мнение второго секретаря обкома Матыцына. Однако болтать об этом не стоит, ты меня услышал?

— Услышал! — расстроенно заверил я товарища Копылова, — А скажите, Сергей Степанович, правду говорят, что вы с этим Матыцыным в разных клановых окопах находитесь? И, что это именно он вашему переходу в обком препятствует? Не тот ли это Матыцын?

— Правду тебе говорят! Тот самый это Матыцын! — после некоторой паузы подтвердил номенклатурно-партийный папа информацию, совсем недавно полученную мною от его же дочери. — Матыцын в Москву намылился, но что-то там не складывается у него. Боюсь, что долго еще он мне тут палки в колёса ставить будет. И да, ты, кстати, имей в виду, Белоцерковского он прокуратуре не отдаст. Потянут, сколько смогут, сроки и прекратят дело! Сам знаешь, как это делается, не тебе это объяснять! Потому, что этот театральный руководитель структурно под завотделом культуры обкома находится. А это означает, что второй секретарь обкома КПСС их прямой начальник. И, если Белоцерковский под суд пойдёт, то и сам Матыцын под ударом окажется. К тому же оба они в его команде состоят. Если честно, то я удивляюсь, как тебе еще на подступах к главрежу голову не открутили!

— Не открутили мне голову, Сергей Степанович, только потому, что есть у меня свои хитрые методы на этих светло-голубоватых Сапрыкиных! — запанибратски подмигнув старшему идеологическому товарищу, доверительно поделился я с ним своей главной военной тайной.

— Хотите, подарю вам идею, как второго секретаря обкома КПСС Матыцына на кукан присадить, да еще и себе служить заставить? — теперь уже я покровительственно прищурился, глядя в глаза наташкиному папеньке. — Если, конечно, вы с ходатайством на квартиру для моего сослуживца поможете? Вы ведь поможете, Сергей Степанович?

Я не стал стесняться, как и не стал отворачиваться, когда, в ответ на мою хамскую выходку праведным гневом задымился старший товарищ. Закипая тульским самоваром, Копылов начал прожигать меня напалмом своих возмущенно-недоверчивых глаз. Сергей Степанович явно не верил мне ни на йоту. И судя по кумачовому цвету его налившегося кровью лица, выгнать взашей он меня собирался сразу. Сразу, как только наберет в свои партийные лёгкие побольше воздуха. Н-да…

Глава 23

— Ты совсем обезумел, недоносок?! — под высоким давлением начал выпускать перегретый пар глава копыловского семейства, — Ты, ради своих мелкотравчатых мышиных интересов, меня со вторым секретарём обкома стравить решил?! Авантюрист ты сопливый! Ты кем себя возомнил, вымесок?

Номенклатурный оппонент пока еще как-то сдерживался. Но, видимо, уже из последних сил. Сомнений у меня не было никаких, что еще полминуты и мне будет по-настоящему худо. Глядя на искрящегося гневом сановного мужика, даже идиоту было бы понятно, что на нынешнее раздражение наложилось его прошлая жгучая обида. На меня обида! Жуткая, как на синхронную измену жены и обоих любовниц! За подаренную мне «шестёрку» и за вынужденно-добровольную субсидию в размере пяти тысяч деревянных. Та обида, разумеется, так никуда не выветрилась и не делась. И сейчас она была очень для меня некстати. Теперь, в самом лучшем случае, этот до крайности возмущенный мужчина, протащит меня на глазах у всех гостей через зал. Скорее всего, на пинках! А, быть может, за шиворот или, что ни разу не легче, за ухо. И с позором вышвырнет вон из своей квартиры. Как гоголевский городничий, преждевременно разоблаченного Хлестакова. И это не самый пиковый вариант, надо признаться! О худшем исходе происходящего мне даже и думать не хотелось. А посему, надо было срочно принимать меры. Чтобы диаметрально поменять направление пылающих термитом мыслей и эмоций. Этого достойнейшего из самых достойных партийцев-душегубов эпохи развитого социализма.

— Полностью с вами согласен, Сергей Степанович! — с покорной преданностью во взгляде, перебил я безумно-горячечный монолог своего стратегического спонсора, — Но, ей богу, напрасно вы так перевозбудились! Я действительно хочу вам помочь! Вот, ей богу!

Я быстро перекрестился. Сначала справа налево, а потом и слева направо. Для надёжности и, чтобы наверняка.

А, чтобы как-то сбить товарища Копылова с толку, я в очередной раз решил опереться на многократно испытанную и потасканную старушку-демагогию. И заодно призвать в союзники его идейного кумира. И, по совместительству, родителя вселенской катастрофы российской империи образца 1917 года.

— Как сказал наш незабвенный Ильич, нужно уметь работать с тем человеческим материалом, который есть в наличии! Даже, если это будут самые презренные пидарасы! — завершение крылатой партийной догмы я уже дополнил от себя лично, слегка перефразировав незыблемый ленинский постулат, — Или же, дорогой Сергей Степанович, вы по каким-то причинам отказываетесь руководствоваться ленинскими тезисами? — я с иудейско-калмыцким ленинским прищуром впился взглядом в глаза своего потенциального сродственника.

— Вы, дражайший Сергей Степанович, конечно же, на это имеете полное право! Живём-то мы с вами в самой свободной стране планеты! Но, как правоверный комсомолец и, как советский милиционер, я всё же решительно заявляю, что категорически не согласен с отступлением от священных ленинских принципов!

Уже было шагнувший ко мне со сжатыми кулаками партиец, вдруг застыл, будто бы он наткнулся на стеклянную стену. Как та озлобленная панночка в фильме про чуждого нашей советско-православной идеологии Вия. И рот его, уже криво раззявленный, тоже остался нем. Не смог он вывалить на мою безвинно и не раз уже за сегодня оболганную сущность, сонмища очередных, и, наверняка, нецензурных оскорблений.

Сознание товарища Копылова на какие-то доли секунды беспомощно подвисло. И даже глаза его растерянно забегали. Словно бы он снова оказался на выпускных экзаменах Высшей партийной школы. Без конспектов, шпаргалок, да еще и с похмелья.

— Ты Ленина хотя бы не трогай! — с неуверенным пафосом в голосе, тихо потребовал горкомовец, — Пидарасы, это… они того самого… они и есть пидарасы! А Владимир Ильич, это уж, будь любезен! Это святое! Не смей! — голос наташкиного папа с каждым произносимым им словом креп и наполнялся непоколебимой идейно-классовой твердостью.

Выпускать партаппаратчика из тумана сомнений было рано и небезопасно. Как для собственного здоровья, так и для престижа. Поэтому я последовательно продолжил его приземление ниже линии горизонта.

— Вы просто давно не перечитывали собрание сочинений Владимира Ильича, уважаемый Сергей Степанович! — вежливо, но непреклонно укорил я Копылова, — Именно так там про человеческий материал и написано, уверяю вас! Ленина надо знать, товарищ Копылов! А при вашей должности, знать надо непременно наизусть!

Спорить наташкин отец со мной на всякий случай поостерёгся. Как не стал и продолжать попыток осуществления своих недобрых волюнтаристских намерений по отношению к моему физическому состоянию. Из чего я сделал логичное заключение, что не так уж и твёрдо он знает труды плешивого шушенского затворника.

— Вы просто выслушайте меня, Сергей Степанович! — доверительно и еще ближе, почти по-родственному, придвинулся я к товарищу Копылову, — А уж, как там потом поступить, решайте сами!

С предварительной неопределённостью высказавшись, я отвернулся от своего несговорчивого собеседника. И вновь, с холодной байроновской задумчивостью глядя вдаль, опёрся локтями на балконные перила. Только теперь я ощутил, как струит эфир в лицо, пусть не ночным, но натурально майским прохладным зефиром. Наполненным пьянящими запахами новой изумрудной листвы и нежнейшей пыльцы зацветающих деревьев.

Краем глаза я заметил, что рядом пристроился ответственный квартиросъёмщик данного шикарного балкона. Так же, как и я, доверчиво навалившийся грудью на ограждение.

— Рассказывай! — как бы неохотно буркнул он мне, от недавних переживаний напрочь утратив присущую каждому чиновному функционеру партийную бдительность.

— Не думаю, что стоит прямо здесь обсуждать такие деликатные темы, Сергей Степанович! — я демонстративно покрутил головой по сторонам, — Дом у вас, наверняка, ведомственный, а у здешних балконов и окон всегда есть партийные уши! Или я опять неправ?

— Прав! — коротко и впервые за сегодня согласился со мной старший товарищ, — Пошли за стол, Корнеев, выпьем за здоровье Натальи!

Ступив вслед за хозяином с балкона на паркет комнаты, я заметил, с какой изрядной амплитудой колыхнулись от облегченного выдоха два практически одноразмерных бюстгалтера. Мать и дочь Копыловы вроде бы почти успокоились и с энергичным воодушевлением взялись за столовые приборы. А мы, с третьим, но по ранжиру самым главным членом их семьи, пошли в соседнюю комнату. Которую этот главчлен назвал кабинетом.

Товарищ Копылов достал из книжного шкафа, добросовестно заставленного первоисточниками марксизма-ленинизма, початую бутылку «Посольской». И щедро наполнил из неё кофейную чашку, и ёмкую пузатую рюмку. Явно, служившую в этих стенах коньячным бокалом. Выдвинув ящик письменного стола, он зачерпнул оттуда горсть шоколадных конфет.

— Ну, будь! — кабинетный хозяин звякнул своей рюмкой о мою чашку.

— За здоровье Натальи Сергеевны! — с максимальной почтительностью склонил я голову перед отцом тостуемой.

Выпили и закусили мы практически единовременно. Пережевывая конфету, Копылов выжидающе смотрел на меня. В свою очередь, небрежно скомкав фантик и аккуратно пристроив его в бликующую хрустальной чистотой пепельницу, я вольготно расположился в кресле. Удивившись попутно, что некурящий товарищ держит на своём столе эту самую пепельницу.

— Ты, это, Корнеев.. Ты, понятное дело, ты наглец и мерзавец! Но меру-то знай и особо не хамничай! — вновь наполнив сосуды водкой, по-отечески посоветовал мне гостеприимный горкомовский товарищ. — Ты чего мне рассказать-то хотел? Выкладывай, давай, пока я тебя с лестницы не спустил!

— Да всё, то же, Сергей Степанович! Всё, то же! — послушно протянул я ему навстречу свою кофейную ёмкость, — Хочу научить вас, как на вашего обкомовского недруга Матыцына строгий ошейник надеть! Вместе с намордником! — хмель приятно будоражил мои не столько оперативные, сколько юношеские амбиции.

— Если, конечно вам это интересно! — я с любопытством разглядывал корешки богатой библиотеки, стремясь узреть среди них по-человечески интересные книги. В рядах этой золоченой, но бестолковой макулатуры. Однако, тщетно!

— Скажу вам больше! У меня есть все необходимые для того официальные документы! От которых невозможно будет отмахнуться практически любой проверяющей инстанции. Повторяю, любого уровня и при самой высокой степени её ангажированности! Я готов даже ознакомить вас с этими документами, Сергей Степанович! Но при условии, что вы сначала организуете положительную визу горкома на ходатайство Октябрьского РОВД. На то самое ходатайство, которое будет по поводу выделения жилья для старшего лейтенанта Гриненко.

Ответа я дождаться не успел. Дверь в кабинет без стука распахнулась и в неё стремительно вошла праздничная прокурорша.

— Пап, это какое-то свинство! — Сигизмундовна была возмущена почти настолько же, как совсем недавно кипел её отец, — Мало того, что ты сам ушел из-за стола, так еще и друга моего увёл! Тебе перед гостями не стыдно?! Если ты забыл, папуля, то я тебе напоминаю, что сегодня у меня день рождения! — губы расстроенной обличительницы мелко дрожали, а её глаза подозрительно блестели.

— Всё, всё! — виновато засуетился верный ленинец городского масштаба, который еще минуту назад был твёрже корунда, — Признаю, солнышко, виноват! Забирай своего гостя! И я тоже сейчас за стол вернусь!

Восприняв слова отца буквально, именинница зацапала мою руку и потащила меня в залу. Похоже, что моё мнение и право на собственную плоть никого в этом доме не волновали.

Чтобы устранить какие-либо разночтения, Сигизмундовна при деятельной поддержке Ираиды, которая еще и Викторовна, произвела рокировку тарелок, и приборов. Теперь не товарищ Копылов восседал слева от меня. Товарищ Копылов был отправлен на место празднуемой дочери, а та сидела рядом со мной и крепко держала мою левую руку.

— Вся в меня! — дребезжащим смешком горделиво похвастался соседствующий справа дед, — Никуда ты, милок, не денешься! И даже не дёргайся! Если Наташка решила, значит, так тому и быть! Всё, Серёга, теперь, точно, наш будешь! — продолжал беспощадно веселиться пьяненький дед, — Ну, чего вылупился, как телок, давай, наливай!

Добротные толстые стены партийно-советского жилого фонда позволяли многое. Поэтому веселье продолжалось еще долго. Оно вспыхнуло с новой силой после того, как деда с бабкой отправили на такси домой. Молодёжь, с разрешения Ираиды Викторовны, сдвинув стол к стене и выключив верхний свет, взялась тиранить магнитофон и проигрыватель. Сигизмундовна под эту сурдинку тоже несколько раз пыталась вытащить меня на паркет. Без всякого сомнения, для реализации легальных и чувственных объятий во время танцев в провокационном полумраке.

Однако я хорошо понимал, что и без того сегодня уже достаточно поизмывался над нервной системой товарища Копылова. А потому на изощрённые провокации его дочери не поддался и лишний раз драконить её родителя не рискнул.

— Хрен с тобой! — плюхнулся рядом на диван ревнивый супруг и не менее любящий отец, — Вези в понедельник мне бумажку на своего друга, так и быть, организую я тебе нужную визу! — скрипя черствым и безжалостным сердцем партийного бюрократа, сдался он. — Но сразу предупреждаю! Обманешь с Матыцыным, я тебя удавлю! И знай, никто, и ничто тебе уже не поможет!

По тону, которым были произнесены эти слова, я понял, что именно так и будет. Удавит!

— Вы, Сергей Степанович, уже не единожды сегодня подвергли меня жесткому и незаслуженному остракизму! — стараясь удерживать покер-фейс, ответствовал я, — С какой-то частью нелицеприятных оценок в свой адрес я даже готов смириться. Но в любом случае, согласитесь, ни идиотом, ни самоубийцей я и близко не являюсь! А, стало быть, свою часть договора я намереваюсь неукоснительно выполнить! Только надо будет подождать, когда товарищ Матыцын додавит прокуратуру и отмажет своего протеже. Вы ведь сами понимаете, что основания для перевода Белоцерковского в статус свидетеля будут высосаны из пальца. Он первый руководитель и главная подпись на платёжках и любых других финансовых документах, это его подпись. Так что пусть они вдоволь поглумятся над соцзаконностью и советским правосудием, тогда вы Матыцына и подсечете! Не сорвётся, как шелковый будет, уверяю вас!

— Наивный ты, Корнеев! — поморщился Копылов, не принимая моего комсомольского задора и приведённых мною аргументов, — Хер ложил Матыцын на соцзаконность и на прокурора! И прокурор, и Матыцын оба они знают, что без согласования с обкомом не утвердит Генпрокуратура на следующий срок этого самого областного прокурора! Поэтому, как скажет второй секретарь обкома, так и будет! А уж своему Первому он как-нибудь, да объяснит и обоснует такое своё решение. Не сомневайся, очень аргументировано обоснует!

Наблюдая, как Наталья Сигизмундовна пытается меня воспламенить, танцуя с кем-то из гостей мужеского пола, я думал совсем о другом. О том я размышлял, что лишь бы не передумал вписаться за улучшение жилищных условий Стаса её почти всесильный отец.

За грехи друга перед законом я уже не переживал. Мерзавцу и подлому шулеру Фесенко нам со Стасом худо-бедно, но удалось помочь. Помочь пробудить его спящую блядовитую совесть. Даже с учетом того, что процесс этого вспомоществования был для Фесенко дискомфортным и болезненным. Но, ничего не поделаешь, за правду всегда приходится страдать. И тем оно лучше, если страдает сам виновный. Как в данном случае Вася Фесенко. В понедельник Наталья его переопросит и вынесет нужное нам со Стасом постановление. Самое главное, что всё будет по-честному и в полном соответствии с действующим законодательством. Потому что этого Фесенко и впрямь, никто не грабил. Так что, по большому счету теперь и лавры нам за раскрытие девяносто три прим не так, чтобы, и нужны! Даже, с учетом несправедливости сложившейся ситуации.

Но утешает то, что и захребетники-халявщики из ОБХСС тоже обломаются. А пока пусть эти придурки радуются и азартно сверлят дырки для новых звёздочек!

— Чего молчишь, лейтенант? — обернувшись на вопрос к бывшему и потенциальному благодетелю, я увидел в его руках две полные рюмки, — Давай за дочку мою выпьем!

Отказаться я не посмел и предложение принял. Мы, не помню уже в который раз, выпили и закусили.

— Что скажешь, Корнеев? — не отставал от меня товарищ Копылов. — Ты, друг любезный, сделай милость, убеди меня, что твоя авантюра с Матыцыным по моей голове бумерангом не сыграет! Пойми, я к этому своему положению без малого двадцать лет на пузе полз! Такого натерпелся, что и вспоминать не хочется! Противно! А теперь выходит так, что надо всем рискнуть. Или не рискнуть. Чего ты мнёшься, Корнеев?! Не таись! Я же сказал тебе, что будет у тебя виза!

Сквозь хмельной туман разум взрослого человека периодически подавал толковые подсказки. По сути, Копылов был прав в своих пожеланиях некого дополнительного знания. А мои рефлекторные ужимки по части вбитой в подкорку секретности, были маслом масляным. Это следовало признать. Хрен с ним, с этим партийцем, если не в ущерб, то порадую его дозированным откровением. В конце-то концов, у него сегодня праздник, днюха у дочери!

— Ладно, Сергей Степанович! Убедил! — махнул я нетвёрдой рукой, принимая от конфидента очередную рюмку с самоплясом, — Объясню тебе свою уверенность насчет Матыцына. Только и ты дай слово, что перестанешь жало плющить в мою сторону за наши прошлые междоусобные дела. Согласись, что поступил я, хоть и жестко, но всё же справедливо! Нехорошо вы тогда со мной обошлись! Не по-доброму!

Товарищ Копылов держался достойно, но объективно он был пьянее меня. И, в отличие от меня, он в своей голове был один. Но даже с учетом этого обстоятельства, смотрел он в мои глаза почти внятным взглядом. Прав был революционный стихоплёт-развратник. Гвозди бы делать из этих людей…

— Даю слово! — протянул он мне руку, — Ни взглядом, ни словом за тот твой разбой не попрекну! Говори!

Рука пьяного партийца не уступала его руке трезвой. Рукопожатие получилось крепким.

— Дело то я, как и положено, передал в прокуратуру. Но у меня остались на руках два официально оформленных протокола допросов. Плюс собственноручно написанное признание, — начал я излагать фабулу своего проступка, граничащего с самым настоящим должностным преступлением. — Я не настолько наивный, как вы думаете, Сергей Степанович, и прекрасно понимаю, что глубоко похер второму секретарю обкома КПСС советские законы. Однако есть один небольшой нюанс. Из этих протоколов допросов однозначно и без каких-либо разночтений следует, что один из основных фигурантов дела, а равно и товарищ Белоцерковский, являются самыми настоящими педерастами. Махровыми! Как мой банный халат, купленный по блату на ваши деньги. Эти голубки состояли в длительной и устойчивой интимной связи. Кроме того, мне удалось получить от них развёрнутые показания. В том числе, как под чутким творческим руководством главного режиссера областной драматический театр превратился из очага советской культуры в рассадник гомосятины.

Верный ленинец и железный коммунист Копылов с нескрываемым недоверием пучил на меня глаза.

— Корнеев, побойся бога! Не п#зди лишнего! — скорчив брезгливую гримасу, товарищ Копылов потянулся к бутылке. — Слышал я что-то про этих балерунов, но причем тут наш драмтеатр? Быть такого не может!

— Документы, Сергей Степанович! — жестко повторил я, накладывая в свою тарелку крабовый салат, — Любая почерковедческая экспертиза докажет, что там все подлинное! И свидетели указаны. Надо только дождаться, когда товарищ второй секретарь этих вороватых пидарасов отмажет. Тогда мышеловка за ним и захлопнется. ЦК и Политбюро могут, если не всё, то очень многое простить своим наместникам. Любое воровство и любое злодейство. Найдут для того оправдание. А вот вскрывшегося пидорства, на почве которого второй секретарь обкома хищение государственной собственности в особо крупных размерах замял, этого не простят! Калёным железом выжигать станут! Потому что это дискредитация всей коммунистической идеи! И хер удастся умолчать это дело, потому что вражьи голоса такой хай из-за бугра поднимут! Им только дай такой информ-повод! — покончив с салатом, я потянулся за цыпленком табака. На меня не ко времени напал жор.

Мельком заметив удивление на лице все еще танцующей и смотрящей в нашу сторону Натальи, я оторвался от еды и, проследив за её взглядом, посмотрел на её отца.

Товарищ Копылов блаженно улыбался, уставившись неподдельно счастливыми глазами на обглоданный остов стерляди, которую я так и не попробовал.

Глава 24

Дома я оказался в первом часу ночи. Степенно, с обстоятельной аккуратностью пьяного человека, разулся в прихожей. Потом, соромливо отворачиваясь от удивлённо-осуждающих глаз Елизаветы, посетил ванную. Где на рефлекторном автоматизме, но с неизменной тщательностью вымыл с мылом руки. После чего пришел в зал и, аккуратно сложил одежду мимо стула на пол. Затем, с чувством глубочайшего удовлетворения и выполненного долга, как озимые, осыпался на диван. Ощутив напоследок тупым меркнущим сознанием, как кто-то заботливо накрыл меня одеялом.

Поздним утром наступившего воскресенья я проснулся от того, что оно, это необычайно навязчивое утро, в данный отрезок времени красило своим нежным светом не где-то там далёкие и древние стены Кремля. А прямо здесь, сейчас и прямо моё, опухшее от тяжкого похмелья лицо. Немилосердно и без малейшего сострадания. Красило, сука, и жгло моё лицо. И даже глаза. По-садистски, через прикрытые веки, напрочь выжигая их своими жаркими радиоактивными лучами.

Секундой позже я перестал сердиться на настырные солнечные лучи. Потому что до похмельного разума вдруг дошло нечто. И это нечто даже услышалось в ушах. Услышалось, как мочевой пузырь возмущенно ревел в них грозным морским прибоем. Из последних своих сил сохраняя мою репутацию сухопутного следователя МВД СССР. Где-то в далёкой промежности, едва справляющийся с избыточным давлением свисток, был готов либо завязаться в узел, либо, что намного проще, сдаться. Панически посылая в верхнюю голову тревожные сигналы. Истошно вопящие, что до позорнейшего конфуза осталось не больше пары минут. Или того меньше.

Не размениваясь на неуместные в данном случае условности, в спасительный сортир я метнулся, не надевая ни штанов, ни тапок. Будучи озабоченным единственной лишь мыслью. Как бы на ходу не забрызгать стены такого, падла, долгого до бесконечности коридора.

Мне повезло. Воскресное похмелье не лишило меня пацанского фарта совсем уж в ноль. И потому бороться с непреклонным утренним стояком сегодня мне, к счастью, не пришлось. На этот раз мой свисток прежней своей высокомерной амбицией не бычился и по-воскресному был умеренно вял. И только поэтому звонкая струя не менее минуты била не в потолок, а именно туда, куда я ею сосредоточенно и выцеливался, нависая над унитазом. Видит бог, только сейчас я в полной мере осознал, в чем заключается истинное мужское счастье! И бескрайнее милицейское блаженство прогрессивного советского образца.

Под самый конец процесса, уже выдавливая из себя раба по капле и стряхивая эти рабские остатки в фаянсовый сосуд санузла, я ощутил новую невыносимую муку. Жесточайшую и неумолимую жажду. Язык стал сухим и шершавым, как ржавый слесарный рашпиль. Неимоверным усилием воли заставив себя помыть руки в ванной, и, стараясь не сотрясать быстрыми шагами свой мыслительный орган, я поспешил на кухню. Со стороны которой раздавались чьи-то негромкие, но женские голоса.

Я не стал тратить время на рекогносцировку и, не оглядываясь по сторонам, сразу же схватил с плиты чайник. Который, к превеликой моей радости, оказался достаточно прохладным. Озираться вокруг я начал сразу же после нескольких жадных глотков. Так и не выпуская изо рта носика спасительной эмалированной посудины.

Кроме стоявшей у окна Лизаветы, заметил, что за кухонным столом, с отблесками заботливой суровости на привлекательном лице, примостилась Лидия Андреевна Зуева.

— Ты чего пришла? — наконец оторвавшись от чайника, невнятно поинтересовался я, — Случилось чего? — вежливо, чтобы не выйти за рамки этикета, но забыв поздороваться, спросил я Лиду.

Начальница расширенными зрачками ошеломлённо смотрела на меня и упрямо молчала. Видимо, не желая поддерживать светскую беседу, пока я не надену штаны. Нафига тогда припёрлась?! Впрочем, вполне возможно, что её некоторым образом фраппировал исторгаемый из недр моего организма горячий выхлоп водочного перегара. Который я и сам ощущал вполне отчетливо и не без содрогания.

— Чего молчишь? Пренебрегаешь, что ли?! — с легкостью прищурившись опухшими веками, чужим хриплым голосом попрекнул я Зуеву, — Ну-ну! — избегая резкости в движениях, я развернулся и бережно понёс себя назад к спасительному дивану, манящему своей мягкой, горизонтальной поверхностью.

— Я знаю, где ты вчера пьянствовал! — со злостью в голосе прокричала мне в спину строгая начальница, — Сволочь ты, Корнеев!

— Я сволочь, а ты дура, — машинально бормоча себе под нос, упрямо удалялся я по нескончаемому коридору, — Придётся нам в таком случае злостно ослушаться заповеди всевышнего и больше с тобой никогда не плодиться! И даже не размножаться…

Я облегченно повалился на диван и, распрямляясь, вытянулся во весь свой комсомольский рост. Потихоньку приходя в себя и ощущая, как, окропившись из чайника влагой, оживают отравленные этанолом разум, и тугая лейтенантская плоть. Как ни крути, а по всему выходит, что намного больше бутылки я вчера употребил, И это еще с учетом того, что далеко не всё употреблённое я уверенно помню. Данное обстоятельство отметилось в голове, не то что бы без гордости, а даже без малой толики симпатии к себе почти алкоголику. Это ж надо было так над собой надругаться! Одно лишь было мне оправданием. Улучшение жилищных условий друга. Если, конечно, затеянная мной авантюра выгорит. Н-да…

А Лизку надо будет всё же выпороть. За длинный язык и для порядка. На дальнейшую, так сказать, перспективу. Лишним это, точно, ни для кого не будет. Подумал я, неудержимо вываливаясь из бодрствующего сознания в вату похмельного забытья.

Судя по циферблату настенных часов, дремал я почти час. Поворотя голову от спинки дивана, увидел скорбное лицо сидящей в моём изголовье Лидии Андреевны.

— Выпей! — тотчас протянула она на ладони к моим губам какую-то таблетку и стакан с водой.

— Отравить хочешь? Что ж, я и раньше знал, что никто меня не любит! — равнодушно констатировал я нерадостную реальность, но таблетку послушно проглотил и с удовольствием выпил всю воду. — Чего пришла?

— Суп куриный принесла вам с Лизой! — и сразу, без всякого логичного перехода от данного позитивного сообщения, добавила следом пошлейшую несуразность, — Сергей, переезжай ко мне! Ты послушай меня, пожалуйста! Я абсолютно уверена, что как только мы зарегистрируем наши отношения, так всё у нас с тобой наладится! Ну и вообще…

Что она подразумевала под этим всеобъемлющим «ну и вообще» я даже не стал уточнять. Почти восстановившееся в мозгу хрупкое равновесие одномоментно рухнуло, уступив всё внутричерепное пространство глухому похмельному раздражению.

— Блядь! Да что ж вас всех так надирает-то! — от нахлынувшего душевного расстройства я выронил из руки на постель пустой стакан, — И ведь все, как одна! Словно из одного инкубатора. И непременно всем вам надо регистрироваться и сочетаться! Лида, ну ты же не совсем дура! То есть, совсем не дура! — быстро поправился я, — Неужели ты думаешь, что, если мы с тобой будем пердеть по ночам не порознь, а под одно одеяло, то несбыточное прежде счастье, в одночасье засверкает вокруг алмазами? Чем тебе сейчас-то плохо? Чего тебе не хватает, Лида?! Пользуешься моим роскошным смуглым телом невозбранно и когда захочешь! Разве не так?! И заметь, стиркой моих носков и жаркой котлет я тебя при этом всём благоденствии не обременяю! Чем тебе такие наши высокие отношения плохи, душа моя Лидия Андреевна?!!

Зуева сидела, по-старушечьи упрямо поджав губы и по всему было видно, что от своих захватнических устремлений отказываться она не собирается. Заметив в проёме двери вертикальную половину любопытной физиономии урюпинского подкидыша, я пригрозил в ту сторону кулаком. Половинчатый образ подрастающей хищницы ожидаемо скрылся за косяком.

— Я всё понимаю! — с кривой и мудрой печалью на лице, сообщила мне начальница, — Эта Копылова моложе меня и у неё, конечно, грудь… — на последнем слове Лидия поперхнулась и закашлялась, — Я всё понимаю, Сергей! — глаза её предательски заблестели.

— А всё-таки дура ты, Лидка! Ей богу! — приподнявшись, я притянул к себе свою, так некстати и в унисон с моим похмельем, загрустившую руководительницу, — Запомни, курица! Раз и навсегда запомни Первый Закон женского обаяния! Если есть п#зда и рот, значит, баба не урод! Это раз! А у тебя, кроме перечисленного кандидатского минимума, еще и других выдающихся достоинств в изрядном избытке! Посмотрись в зеркало, ты же красавица писанная! Да у тебя одна только твоя задница чего стоит! Готовишь ты, опять же, вкусно! Это два, три и все прочие восемьдесят восемь достойных пунктов! А сиськи ведёрные, они тебе и вовсе никчему! Ты девушка возвышенная и изящная, а не прачка какая-то там, и не мексиканская колхозница по фамилии Лопес! И таки да, что-то мне куриного супчика захотелось! Пошли, Лидия, кормить меня сейчас будешь! Или ты меня, с присущим тебе коварством, обманула и никакого супа в этот дом не принесла?! Признайся, Лида, обманула?

Лидия Андреевна от прежних своих грустных мыслей немного отвлеклась и принялась горячо уверять, что у неё всё без обмана и всё по-честному. И, что кастрюлька с принесённым супом дожидается меня на плите.

Прикрыв похмельные телеса трёхполосным спортивным костюмом и подталкивая Зуеву под ядрёную задницу, я начал своё неспешное выдвижение в сторону кухни и анонсированного куриного супа. Который в теперешнем моём состоянии был бы очень кстати.

Окончательно отмякнув от наваристого куриного шулюмчика, я позволил Лиде увлечь себя на улицу в качестве провожатого. Изначально отдавая себе отчет, что за вкусный и наваристый обед одним платоническим сопровождением я, скорее всего, не отделаюсь. И надо сказать, что тревожные предчувствия меня не обманули. Так оно потом и случилось.

— Сергей, а ты правду тогда сказал или опять пошутил? — напряженно глядя в потолок после сеанса интимной близости, тихо спросила Лида.

— Ты это про что? — почти отдышавшись от только что содеянного, попытался я внести ясность в её пространный вопрос.

— Ну это… Ну, я про то, что размер груди, это не главное.. — окончательно смутилась томящаяся под боком голожопая начальница. — Скажи, это правда?

— Конечно, правда, Лида! — без промедления и какой-либо доли сомненья в голосе заверил я её, — А ты думаешь, меня просто так, только за одни мои красивые глаза, все зовут Сергей Правдивый?! Я, Лида, всегда говорю одну только правду и ничего, кроме правды! Обидны мне такие твои сомнения на мой счет! При моих-то к тебе чувствах!

— Это кто тебя зовёт Сергеем Правдивым?! — ошеломлённая Лидия Андреевна, резко приподнявшись на локте, нависла надо мной.

— Все, Лида! — с гордой твёрдостью ответил я, — Буквально все советские люди и даже все женщины меня так зовут! И всё остальное прогрессивное человечество тоже!

Несколько секунд растерянная Лидия Андреевна молчала, тараща на меня изумлённые глаза. Потом она взорвалась.

— Это, что же, по-твоему выходит, что, женщины не люди, что ли?! — разом позабыв о животрепещущих сиськах, возмущенно возопила начальница. — Ты совсем уже охамел, Корнеев?

— Женщины, чтоб ты знала, Лидия, они существа более высокого порядка, чем мы, примитивные мужики! — назидательно изрёк я, с восхищенным уважением оглядев зуевскую задницу, предварительно откинув с неё одеяло. — Женщины, они гораздо умнее мужиков! И на ощупь они тоже намного приятнее! — я ласково похлопал руководящую подругу по её рельефному крупу.

В ответ Лидия Андреевна так же неожиданно умолкла и недоверчиво засопела. Но всё же она успокоилась и удовлетворённо возлегла головой мне на грудь. Следующим своим движением, она, по-хозяйски забросив на меня согнутую в колене ногу, придавила моё поникшее человеческое достоинство.

Домой я вернулся уже поздним вечером. На уговоры Зуевой остаться у неё с ночевкой я не поддался, аргументировав свой отказ желанием выспаться перед новой трудовой неделей.

Через порог входной двери я перешагнул, бодро насвистывая бравурный марш советских физкультурников. Однако стоило мне зайти в зал, сидевшая там перед телевизором Лиза нахмурилась и удалилась во вторую комнату. Пожав плечами, я переключил программу и занял своё штатное место на верном диване. Лениво отогнав мысль, что всеобщая женская приязнь, она, как и утопический коммунизм, есть химера призрачная и по сути своей, недостижимая.

Утренняя оперативка прошла спокойно и без каких-либо эксцессов. Даже Тонечка на этот раз обошлась без укоряющее-требовательных взглядов в мою сторону. Не успел я вернуться в свой кабинет, как ко мне заявился Стас. В руках, как патентованный шпион на конспиративной встрече, он держал газету.

— Вот! — достал он бережно вложенные в неё два бланка. — Как ты велел. У секретарши начальника еле выпросил! Долго давать не хотела, пришлось за шоколадкой бегать!

Приглядевшись внимательней, я увидел, что это есть, так называемые фирменные бланки Октябрьского РОВД. Обычные черно-белые типографские бумажки А-4 с угловым расположением реквизитов нашего райотдела. Аскетичная нищета советской бюрократии по сравнению с помпезными фирменными бланками следующего века.

— Или уже не надо? — затаив дыхание, замер Гриненко, испуганно глядя на меня.

— Надо! — успокоил я его, — И надо, как можно быстрее. Давай сюда! Пока Захарченко с Дергачевым еще не узнали, что хер им, а не фанфары с твоей девяносто три прим!

— Как же так? — обеспокоенно всколыхнулся Стас, — Почему это?

— Потому, что в обкоме уже приняли такое решение! — пояснил я товарищу. — И это означает, что нужно как можно быстрее подписать ходатайство у Дергачева. Пока они с Захарченко этого не знают и находятся в радостной эйфории! Понял?

Опер неуверенно кивнул. Скорее всего, на всякий случай кивнул. Было слишком заметно, что ничего он не понял.

Набрав рабочий номер Боровиковой, я принялся дотошно уточнять все данные её почтенного оборонного предприятия и правильные ФИО его первого руководителя. В документах такого рода, одна перепутанная буква в фамилии или имени-отчестве директора, может стать фатальной. Это я слишком хорошо усвоил, когда сам был великим начальником в той, в первой своей жизни. Ошибешься на одну букву и хер, чего получишь!

Сначала я сформулировал стандартное ходатайство на выделение жилья самому достойнейшему сотруднику Октябрьского РОВД. То бишь, оперуполномоченному Гриненко. От имени начальника этого самого РОВД подполковника Дергачева. И только потом я принялся за проект следующего, и по-настоящему судьбоносного документа. Именно от него зависело, каким будет решение по первой бумаге. И переедет ли опер Гриненко из пробздетой общаги в отдельное полноразмерное жильё. В самую настоящую собственную квартиру. Желательно, чтобы из трех комнат полезной площади.

Официального бланка Первого секретаря ГК КПСС у меня, разумеется, при себе не было, да и быть не могло. Поэтому, за неимением графини, мы в данный момент с опером Гриненко имели прачку. Другими словами, в печатную машинку я вставил обычный серый лист бумаги из праздно лежащей на соседнем столе стопки.

Проект сопровождающего письма из горкома партии, которое и придаст неоспоримый вес райотдельской писульке, я сочинял не меньше получаса. Призвав на помощь и свою память, и всё своё мастерство в подобного рода казуистике. Вряд ли обкомовский товарищ Матыцын посвятил кого-либо из нижестоящего горкома в свои паскудные коррупционные игрища. На предмет развала уголовного дела в отношении Белоцерковского энд компани. Поэтому скромничать в изложении героических подвигов старшего лейтенанта Гриненко я посчитал излишним и даже вредным. Не скупясь на яркие эпитеты и сусальную позолоту, я от души расписал подвиги своего друга. Как в раскрытии покушения на убийство, так и в разоблачении преступной группы, совершившей хищение социалистической собственности в особо крупном размере. Не забыв упомянуть и ключевое участие Станислава в обезвреживании банды Воронецкого. Еще совсем недавно наводившей ужас на богатенькую номенклатуру. И не только на территории нашего славного города, но и на бескрайних просторах Союза Советских Социалистических Республик. Придав тем самым подвигам Гриненко всесоюзного масштаба и значимости.

Когда я проверял написанное на слух, квартирный соискатель настолько впечатлился своим героизмом, что со второй половины текста стоял уже вытянувшись во фрунт. Не смея даже дыханием помешать священным словам, которые я старался произносить с соответствующим содержанию выражением.

— Всё правильно написал! — с чувством похвалил меня Стас, — Можно я себе вторую копию заберу? — потянулся он к следующему за синей копиркой мутноватому экземпляру.

— На хера тебе оно? — удивился я, отводя его руку в сторону от печатного агрегата.

— Ну так… — неожиданно смутился друг, — Жене покажу, пусть знает дура, что меня не просто так сутками дома не бывает!

— Если эта бумажка выстрелит и тебе хату дадут, то она и так всё про тебя поймет! — отверг я притязания друга на дешевую лирику, — Не стоит раньше времени эту шнягу нигде светить! Мало ли! Да и не факт еще, что этот наш текст в горкоме за основу примут.

Отложив черновик, который я приготовил для Копылова, я принялся накручивать номер дергачевской прёмной.

— Добрый день, Екатерина Дмитриевна! Это следователь Корнеев вас беспокоит! Вы по-прежнему, всё такая же красивая? — вежливо представился я секретарше, — Мне бы на пять минут к товарищу подполковнику зайти! Если можно конечно.

До обеда нужно было бы подписать у Дергачева гриненковское ходатайство. Пока подполковник с Захарченко не реализовали стасовское раскрытие в своих шкурных интересах, есть шанс, что они будут сговорчивее и бумажку, скорее всего, подпишут.

— Через десять минут Василий Петрович вас примет! — милостиво подтвердила мои считалки секретарь главного шефа.

— Вставай, к Дергачеву сейчас пойдем! — шуганул я друга, быстро пряча в сейф свои служебные причиндалы и проект горкомовского письма. — Только не вздумай проговориться про вторую бумажку!

— Почему? — мой наивный, но бездомный друг удивлённо поднял брови.

— Потому что обоссытся наше руководство таких многоходовых сановных игр. По шапке получить побоится! Горком КПСС, это тебе не баран начихал, тут и партийной благожелательности за подобную инициативу лишиться можно. Они же всех нюансов не знают! В общем, молчи и делай умное лицо!

Опер, на моей памяти не боявшийся вооруженных бандитов, сейчас, в относительно спокойной обстановке, мелко вибрировал. Вероятность получения жилья или же срыв таковой вероятности, нервировал его гораздо сильнее, нежели нож или пуля бандита. Эх, жизнь-жистянка!

— А вы, что, вдвоём пойдёте к шефу? — недовольно спросила секретарь, когда мы со Стасом встали наизготовку перед дверью Дергачева.

— Вдвоём! — кивнул я с самой обаятельной улыбкой, на которую был способен. — Вопрос, как раз вот его касается! — указал я на бледного нахального претендента на жилищный фонд соседнего района.

Хозяйка приёмной скептически поджала губы, но препятствовать нам не стала.

— Надо же, даже на бланке уже отпечатали! — хмыкнул заместитель по оперативной работе, крутя в руках ходатайство.

Приняв нас с Гриненко и выслушав меня, подполковник не поленился пригласить в кабинет капитана Захарченко. Дабы тот, тоже насладился нашим присутствием. И самолично высказался относительно целесообразности подписания ходатайства на своего прямого подчинённого.

— Корнеев, ты у нас сотрудник молодой и неопытный! — тяжело вздохнув, начал меня учить жизни зам по опер. — Утопия это, никто Гриненко жильё не даст! Нам предприятия своего родного Октябрьского района отказывают в таких ходатайствах! А ты из чужого района вознамерился квартиру выдрать! Ты же вроде не дурак, а, Корнеев?!

— Ты в очереди на квартиру стоишь, Станислав? — перебив своего зама, обратился к замершему на стуле оперу Дергачев.

— Стою, товарищ подполковник! Четвертый год уже! Еще, когда первый ребенок родился, так и встал сразу, — вскочил Стас.

— Ну вот, Корнеев! Нормально же всё! — оживился начальник РОВД, — Чего тебе спокойно не живется? Еще года три и получит твой друг жильё! Как положено получит, от своего райотдела!

— Василий Петрович! — начал я помаленьку выкладывать козыри, — У нас по этому поводу договорённость есть с руководством соцкультбыта предприятия! На личных связях. Ведь данное ходатайство закону не противоречит! Дадут — хорошо! А не дадут, ну и хрен с ними, вытрем сопли и уйдём!

— Вот ведь упрямый! — крякнул Захарченко, раздражаясь от моей простоты, которая в данном конкретном случае, по его мнению была хуже воровства. — Да не даст никто твоему Гриненко никакую квартиру! Ни в нашем районе, ни, тем более, в чужом Советском! Не было такого никогда, Корнеев!

— Подпишите, товарищ полковник! — уже без просительных интонаций, угрюмо обратился я к Дергачеву, — Ведь вы ничего не нарушаете и ничего не теряете! За спрос не бьют и денег не берут! Кто вас осудит за то, что вы для своих достойных сотрудников пытаетесь жильё добыть?! Гриненко, между прочим, мокруху и госхищение в особо крупных раскрыл! — уже без стеснения начал я давить взглядом подполковника.

— Да хер с вами! Ты думаешь, Корнеев, я не хочу, чтобы он жильё получил?! — зло рыкнул подпол, кивнув на снова вскочившего Гриненко, — Да только, один хрен, ничего у тебя не получится, лейтенант! Попомни мои слова!

Придвинув к себе ходатайство, Дергачев размашисто расписался поверх напечатанной внизу своей должности и фамилии.

— Скажут там, что подполковник Дергачев из ума выжил, ну и ладно! Переживу

Конец книги

Начинаю заливку первой главы Совок-7

Nota bene

С вами был Цокольный этаж, на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Совок-6

Content

Совок-6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene