Сергей Владимирович Доровских

Шиндяй. Колдун тамбовских лесов

Глава первая

Сигареты на перекрёстке

Наступит лето, придёт долгожданный отпуск, и тогда уж обязательно брошу курить.

Так думал я, вжимаясь мокрой спиной в кресло, искусственная кожа поскрипывала от каждого движения. Офис и духота — синонимы, тем более, когда не работает кондиционер. Ломался он, как нарочно, постоянно. И всегда мастер обещал приехать и починить, но приходилось ждать. Запарка — во всех смыслах. На то она и столица, что у всех хроническая запарка.

В такой духоте каждый час бегать на перекур — вроде бы как отдых, а на самом деле — испытание. Почти спорт, если бы не вред. Лифта в старом здании нет, так что нужно спуститься с третьего этажа, отравиться дымом на солнцепёке под гул моторов, колёс и сирен, а после — изнурительный подъём по крутой лестнице. Лицо красное, вернёшься, пьёшь воду из кулера — отдышаться не можешь.

На каждом таком подъёме зарекался, что уеду в отпуск, и начнётся новая жизнь. Свободная от массы излишеств, все они на букву «с». От суеты, скандалов, сожалений, сплетен, сослуживцев… хоть записывай, а то забудешь. И самое главное на эту букву, с чем пора распрощаться, — сигареты.

Избавление от них, проклятых. Недаром ещё в старину, когда только завезли этот американский лопух, бородатые деды тогда изрекли: табак проклят! Я в этом нисколько не сомневаюсь, но и отвязаться от него не могу.

«Отженись от меня, пока не поздно, брат никотин!» — повторяю за Борисом Гребенщиковым, творчество которого очень люблю. Сижу за монитором и слушаю его песни в наушниках.

Пластыри, жвачки, леденцы, «умные» книжки про «лёгкий способ», — ничто не помогло. Единственное, во что верил: в смену обстановки, в отдых и природу. Они мне помогут хотя бы в том, чтобы попытаться бросить. Продержаться хоть сколько-то. Отказ от сигарет всегда казался мне чем-то вроде боя, точнее, осады. Вот твой маленький форпост, крепость, стены в нём — твоя уверенность, чем сильнее желание бороться, тем они выше. И вот на тебя наседают, давят так, что уши в трубочку сворачиваются, и с каждой минутой всё сильнее и сильнее, а ты мучаешься и ждёшь момента, когда враг прорвётся, и ты поднимешь белый флаг. Щёлкнешь зажигалкой, затянешься, почувствуешь шум в голове, тяжесть в ногах, участятся дыхание и пульс. Тебе сразу легче.

И тебе стыдно, ведь опять сдался, проиграл.

Всё должно поменяться, ведь я нашёл, как сменить обстановку! Шаг, может быть, и необдуманный, а значит, глупый, без оценки того, что будет дальше. В общем, купил половину старого домика в такой глуши, что и представить трудно! Я родился в Москве, никогда её практически не покидал, но родилось желание хоть на время уехать и увидеть Россию, так сказать, ведь столица к ней уже никакого отношения не имеет.

В Россию, которую совсем не знаю.

А началось вот с чего. У моего коллеги над рабочим столом висела карта страны, и мы после очередного перекура загадали: куда я вслепую ткну пальцем, там и куплю себе какую-нибудь избушку, чтобы уехать в отпуск.

— Может, просто снимешь? — спросил он.

— А ты думаешь, там так можно? Думаю, нет. Да и недорого, думаю, там жильё стоит.

В итоге получился спор на определённую сумму. Я выиграю, если выполню все условия.

Друг — его зовут Кирюха, предвкушал, как я угожу в Северный полюс, Камчатку или в непролазную сибирскую тайгу, и, согласно пари, буду вынужден туда поехать, но… мой «перст судьбы» ткнулся в Тамбовскую область, причём в дальний её пограничный краешек. Места эти на карте были окрашены зелёным, а названия посёлков вообще нельзя было назвать русскими. Хомутляй, Подоскляй, Вежляй, Шерляй — да сколько их там таких…

Мой коллега-приятель набрал в поисковике и выдал:

— Похоже, все эти окончания «ляй» — мордовские. Означают река, или ручей.

— Подожди, а что, Тамбов — это Мордовия, что ли? — я, честно, не знал.

Он тоже растерялся:

— Вроде бы нет. Но кто её, Россию нашу, знает.

— А мордвины — они темнокожие? — продолжал я. Друг всё искал в интернете:

— Вроде бы нет, пишут — финно-угорский народ.

— А причём тут финны? Где Финляндия, и где Тамбов? — продолжал я.

— Отстань с этой ерундой, не знаю я. Всё, Миш, давай работать уже!

Но я-то уже работать и думать забыл! Есть ли судьба, провидение, или нет, не знаю, но «перст судьбы» снова вёл меня, когда на сайте объявлений я довольно быстро нашёл предложение о продаже половины дома в посёлке с непривычным названием — кордон Жужляйский. Такое не забудешь. Так и представляется — песчаная дорога, потемневшие срубы домов и бань, и перед лесом — десятки ульев. Жужляй. Пчёлиное что-то есть. Тут буду ловить рыбу, собирать грибы, поищу землянику, иван-чай, что ещё…

А главное — брошу курить. Попросту не возьму с собой сигареты. Переломаюсь.

…И вот он — отпуск. Давно я его не брал! С учётом этого, и других заслуг дали несколько недель. Недолгие сборы, и — в путь, навстречу радостному безумию моего первого путешествия вглубь Родины-матушки.

Добраться до Тамбова из Москвы — всего одна ночь в поезде. Иное дело — найти этот загадочный кордон. С железнодорожного вокзала добрался сначала на «Новый», потом на «Старый» автовокзал Тамбова — оба они показались мне одинаково старыми, пока не разобрался наконец, откуда мне держать путь. Там попытался узнать у местных, как доехать до нужного мне места. Одни говорили, что нужно попасть в город Моршанск, другие — в райцентр Пичаево. Автобус на Моршанск только отошёл, а ждать не хотелось. Поэтому я решил — была не была, и в дымящем жутком автобусе-«ПАЗике» (я думал, на таких сейчас только хоронят) трясся часа полтора до Пичаево. Тянуло поговорить, спросить, что значит Пичаево — явно же название нерусское, мордовское, скорее всего. Но глядя на лица потных усталых попутчиков, я знал заранее, что им — не до краеведения, и вряд ли они мой интерес хоть как-то разделяют. Из того, что успел прочесть в интернете, понял, что никто здесь себя мордвой не считает уже пару добрых сотен лет, если не больше.

В райцентре пришлось пару часов искать водители-частника, готового меня сопроводить до этого самого Жужляя. Всё оказалось не так просто — из-за недавних дождей ехать никто не хотел. Наконец мне снова повезло — местные «языки» сказали, что туда скоро поедет некий Шурик на «пирожке» — он каждую неделю провозит в этот, и некоторые соседние лесные посёлки продукты.

— Купить там отродясь ничего нельзя и негде! — сказал мне местный мужичок, и попросил денег на поход в заведение, светившееся красными и белыми огоньками витрин. Он ещё добавил, что Пичаево — развитый современный посёлок, ведь там есть сетевые магазины!

Я быстро разыскал этого Шурика, и он даже обрадовался, что поедет не один. Было ему не более двадцати лет, и похоже, он боялся всего — лесов, и дорог, и особенно того, что подведёт его видавший виды «пирожок» — допотопный «Москвич» с большим кузовом.

— Медведь на нас не выбежит? — спросил я, держась за ручку.

— Всё может быть, — ответил Шурик без иронии. — Косули даже перебегают, зайцы, лисы уж совсем страх потеряли. Раньше, говорят, лису увидеть — событие, уж больно она хитрая и осторожная. А тут обнаглела совсем!

Мне хотелось спросить что-нибудь про тамбовского волка, о котором я слышал, но ничего не знал. Не стал из мистического страха. Казалось, он здесь — подлинный хозяин, помяни, и появится во главе стаи. И тут уж нас съедят вместе с этим полным всякой еды «пирожком».

После часа тряски по мокрым песчаным дорогам он высадил меня, сказав, что в Жужляй ему нужно будет попасть только на обратном пути, и указал путь.

В общем, после долгих странствий нашёл посёлок, центральную улицу, и купил почти за бесценок половину домика с одной-единственной комнатой. Причём, как оказалось, в другой половине постоянно проживает хозяйка — баба Надя. Получается, что волей-неволей у меня появился тут и «свой человек».

Впрочем, на кордоне и людей-то оказалось не так много, а молодёжи — так и нет вовсе.

Баба Надя — тётка весёлая, говорливая, бегает утром по двору с ведром, корову доит, скотина у неё. Всякая живность, особенно куры, и по «моей половине» тоже ходят. Хотя эта «половина» выходит на поросший крапивой старый сад, но мне это даже и нравится.

Всё моё хозяйство — панцирная кровать, стол да шкаф. Впрочем, почти с первых ночей я стал спать в саду, надувая привезённый с собой матрас. Засыпал, глядя на звёзды сквозь ветви яблонь. Не раз под утро мне казалось, будто кто-то бродит рядом, шаркает сапогами по влажным лопухам, и бормочет, бормочет что-то. Я не придал значения, думая, что это только кажется во сне, но, заглянув на утро к бабе Наде, рассказал об этом.

Она поморщилась, перекрестилась:

— Да это он опять, Шиндяй-анчихрист бродит! Я его пыталась отвадить от себя, и никак!

Я ничего не понял.

— Да есть у нас тут мужик один вредный, колдун. Вот и шастает везде, особенно мой сад любит, — я заметил, что с покупкой половины дома за хозяина меня она не считала, а относилась как к временному и чудному гостю. И потому всё по-прежнему называла и считала своим. — Шиндяй-то, не знаю, то ли корешки свои да травы выискивает, то ли богам камлает, кто его, шута, разберёт?.. Да сам леший к нему в гости ходит! Только стемнеет, так они как засядут, так до третьих петухов в карты и режутся! Только вместо карт у них листья осиновые — прямо с той самой осины, на которой когда-то Иуда удавился! И вместо карточных мастей зверюжьи морды и змеи намалёваны, чёрные и красные.

Я даже и не понимал — то ли баба Надя шутит, не может же современный человек верить в подобную чушь? Но говорила-то вроде бы серьёзно, да ещё полушёпотом, с оглядкой, будто бы этот злостный колдун всё на свете мог слышать, явиться тут же и наказать:

— Так вот и играют! А вот, бывает, иду под утро в лес по грибы, вижу — то в одну сторону белки, или иной какой мелкий зверь бежит, то в другую. Знаешь, от чего так?

Я пожал плечами, мне было неловко всё это слушать:

— У них с лешаком-то ставки в игре какие — на зверей! Вот раз один выиграет — к нему и бегут, другой — стало быть, к другому хозяину оборотятся. Карточные долги такие у них.

Так я впервые услышал о Шиндяе.

Я не понимал, что значит это имя? Да и имя ли это вообще, или фамилия, а может, прозвище? Только различал схожесть во всех этих словах опять — Жужляй, Шиндяй. Вроде бы живут вокруг меня обычные люди, говорят по-русски, как я, лишь с понятным говорком и каким-то нажимом в произношении буквы «г», да и только… но было здесь что-то интересное, загадочное, о чём я надеялся в будущем узнать.

Ведь именно ради этого — нового и неизведанного, я решился впервые так далеко уехать от Москвы…

Никак не вернусь к тому, о чём начал. О куреве. А всё потому, что мне стыдно, и потому так хочется уйти от темы. Ведь с табаком я так и не расстался. Уже в поезде, пока ехал, не мог уснуть — меня буквально ломало, как наркомана. Но на утро стало легче, перетерпел. Но душный автобус до райцентра, говорливые бабки меня взбесили так (хотя я понимаю, что меня в состоянии табачной отмены могло бесить что угодно), что уже на вокзале в Пичаево я купил пачку сигарет.

Затянулся, расписавшись в бессилии. То главное, что хотел поменять, так и не смог. Я курил, и в тот момент, когда брёл к посёлку, слушая, как удаляется неровный шум мотора «пирожка»… Но в остальном моя жизнь потекла совсем не по-московски, размеренно. Безуспешно пытался поймать хоть что-то в местной быстротечной речушке, иногда собирал какие-то грибы, показывая их соседке — я не умел различать съедобные и ядовитые… но больше бродил без всякого дела по окрестностям.

Глубоко старался не заходить, понимая, что можно заблудиться так, что на дорогу выйдешь голодный и оборванный спустя несколько дней где-нибудь в Рязанской или Пензенской области. И то, если повезёт найти дорогу.

Но однажды во время прогулки что-то пошло не так, и я понял, что не могу узнать место, где оказался. Словно лешаки, о которых говорила баба Надя, реально бывают! То есть, вдруг понял, что не знаю даже примерно, в какую из сторон мне идти? Смартфон показывал полное отсутствие сети и связи со спутниками, компаса у меня с собой не было, да если бы и был, я толком не знаю, как по нему ориентироваться. Ничего с собой. Разве что сигареты.

Я присел на поваленное дерево, и стал курить одну за одной. Старался сосредоточиться, вспоминая что-то из школьной программы про мох, муравейники, которые бывают всегда то ли на юге, то ли на севере, и понимал, что влип, и паника всё больше охватывала меня.

От отчаяния закрыл глаза и подумал: «А может быть, я сплю! Сейчас вот открою глаза снова, и этого не окажется! Я буду на кордоне в домике, или в саду, а лучше вообще в Москве! И зачем только придумал всё это?»

И тогда послышались шаги. Шаги и бормотание. Точно такие же, что я слышал в саду под утро, когда спал. Но обычно они были в отдалении, а теперь приближались. Сердце забилось — от волнения, что вот-вот встречусь с колдуном, о котором так много рассказывала соседка, но больше от радости — каким бы человеком ни был этот Шиндяй, он местный, а значит, с ним я точно не пропаду.

Да, это он шёл ко мне — невысокий человек за пятьдесят, в зелёных резиновых сапогах, штанах-трико и потрёпанной клетчатой рубахе. На голове — мятая кепка со сломанным козырьком. Нет, не таким я его представлял! Думалось, что Шиндяй носит какой-нибудь причудливый мордовский костюм, хотя я и не знал даже примерно, как тот выглядит. Он мне виделся стариком с широкой бородой и длинными волосами, с берестяным опояском на лбу. Может даже, с филином на плече.

Но таинственный колдун выглядел самым обычным деревенским мужичком. Я не сомневался, что это именно он. Было в его лице, взгляде что-то колкое, недоброжелательное. Он шагал, закинув ручку плетёной корзины на плечо и опираясь на разлапистую палку. На меня он взглянул походя, с прищуром. Подумал: если не окликну, то он и вовсе пройдет мимо!

Что мне оставалось? Я потушил окурок, поднялся и поздоровался.

Тот замедлил шаг, прислушался — он, казалось, не обращал внимания на меня, а будто хотел что-то узнать, прочесть в тишине леса. Даже подумалось: а, может, он вообще слепой? Но затем он посмотрел на меня строго и внимательно, будто всё видел насквозь!

Так смотрят с презрением на слабовольного. На слабака! На человека, который не хозяин своему слову, эмоциям, поступкам.

Я покраснел, ведь это точно относилось ко мне, к моим чахлым попыткам бороться с зависимостью.

Он подошёл близко, поковырялся палкой, достал кончиком из песка смятый, но ещё тлеющий окурок.

— Нет, не жди, здоровкаться не буду, — сказал он, сев на корточки. Посмотрел на его спину. — Здоровкаться — это что, здоровья желать, верно? — он обернулся. — А как тебе желать того, что ты сам себе не хочешь? Бесу кадишь!

Последней фразы не понял, но опустил глаза. Мне захотелось оправдаться, точнее рассказать, объяснить, как и что. В четырнадцать лет я впервые взял сигарету — друг курил, я и решил тоже попробовать. И так иногда стал с ним за компанию дымить. Редко, от случая к случаю, но потом всё чаще! Пришёл день, и я спросил у него сигарету, чтобы потом закурить одному. А после — уже стал покупать их, разбираться в марках, умничать, другим что-то советовать. Но я не делал выбора становится курильщиком, я не хотел попадать в эту ловушку! Я хотел курить только тогда, когда сам захочу, а не когда меня всего аж трясёт от неконтролируемой табачной жажды… Я не знал тогда вообще, что это ловушка, как-то само собой получилось в неё угодить! Не сразу, не вдруг, но понял, что просто и не вырваться. Можно попробовать рвануть на волю, но от этого узлы только туже становятся!

— Ничего не говори, я-то всё знаю. И о чём думаешь тоже. Это, выходит, ты и есть тот московский? — спросил он, и притом как-то мягче, немного ласковей, если можно так сказать. — А меня Шиндяем прозвали, наверняка слышал, Надька-дура — язык без костей, наверняка с три короба про меня наговорила тебе плохого? Так?

— Ну, что вы — колдун.

— Не вы, а ты. Обращайся на ты. Вы — это так с тьмой говорят. Иду на вы, стало быть, иду на тьму, в старину говорили, если ты не знал.

Он помолчал:

— Всё бросить не можешь никак? Хотя стараешься?

И откуда он мог знать?

— Да. Так хочется, но перестанешь только курить, ломает всего! Ни о чём, кроме сигарет, думать не могу. Сдамся, закурю, вроде как облегчение.

— И стыдно…

— Да, — я опустил глаза.

— Тебя как звать?

— Михаил.

— Так вот, Миша, тебе на самом деле не хочется курить. Никогда не хотелось, вообще. И потому никогда не захочется, — он смотрел на меня с ухмылкой, видя, что я ничего не понимаю. — Но ответь — ты хочешь оставить каждение бесовское?

Я кивнул.

— Кажись, ты и дорогу тут потерял? Эх. Значит так, пойдёшь прямо, — он указал чёрным от сбора грибов пальцем, — шагов через триста будет перекрёсток, там ещё колючки растут на углу. Так вот, выйди на перекрёсток, встань посередине, достань эти свои сигареты, положи на углу и скажи: «Оставляю тебе курево проклятое на перекрёстке! Приходи и бери, коль надо, а мне больше без надобности!» И всё, иди прямо, только не оборачивайся! Как сделаешь, ты больше не куришь.

— И всё? Так просто?

— И всё. Скорее всего, даже и не захочется. Сам удивишься, как легко на душе станет, как пересечёшь перекрёсток, и ему сигареты оставишь.

— Кому — ему?

— Ему, тому самому, кому они нужны, кто тебя курить заставляет снова и снова. Бесу. У бесовской силы своя иерархия, звания, виды, есть и табачные бесы. Они простые, примитивные, похожи на червя ленточного, как его, солитёра. Ему бы только сосать и сосать никотин, а как перестаёт поступать, он аж вгрызается в нутро.

— Но раз так, а вдруг опять начнёт тянуть, ломать? Если я захочу?

— Ты не хотел и не хочешь, сам же сказал! — его голос стал резок. — Когда тебя всего крутит-вертит от жажды табачной, то не твоя жажда, а его. Бесова. Не ты первый, не ты последний. Сигареты нужны ему! И коль придёт к тебе бес, закрутит тебе уши, хочешь про себя, а хочешь вслух ответь ему: «Уходи, я оставил твои сигареты на перекрёстке. Они ждут тебя там! Иди себе от меня!» И так эту мысль повторяй и повторяй спокойно и твёрдо, и увидишь, что он побесится вокруг тебя — на то он и бес, и непременно отступит, уйдёт искать свой табак туда, где ты ему и указал. Может он и опять вернуться, и не раз, и долго докучать, и не отступать, но ты ему отвечай, как и раньше. Мол, уходи, я оставил твои сигареты там. Понял? Сколько бы он ни клянчил, знай, рано или поздно он отступит. Обозлится, конечно, само собой, но и до этого он тебе добра не желал. У любого беса одна цель — сгубить человека. Он может других бесов привести, пострашней себя, чтобы тебя пошатнуть, так что уж старайся жить по-доброму.

— А что если эти сигареты кто-нибудь поднимет? У меня же тут почти полная пачка!

Шиндяй вздохнул:

— Эх, московские… Здесь никто не поднимает, если только какой дурень заезжий, а таких и не бывает. Люди ещё в старину знали, что на перекрёстке вообще ничего подбирать нельзя, даже в руки брать. Сидеть на нём нельзя, есть, спать тем более. Перекрёсток — место особое, переходное во всех смыслах, открытый путь во все концы, в видимые и невидимые стороны. Так что, если кто твои сигареты возьмёт, тебе от этого будет ещё легче. Твой бес к другому уйдёт, будет добивать глупца с особой силой. Но это уж не твоя боль-забота.

Я крепко задумался, и молчал. Шиндяй, уходя, сказал:

— За перекрёстком иди прямо, потом места узнаешь, как выйти к кордону. И больше не забредай так, раз ты птица нездешняя и к тому же домашняя. А то смотри: она к дурачкам добрая, но ведь в другой раз поймает и защекочет! С хозяйкой шутки плохи!

— Кто — она? — я отвлёкся от мыслей, понимая, что утерял связь в его словах.

— Как кто? Вирь-ава, наша хозяйка леса. Я тебе о ней потом расскажу, как свидимся ещё. Бывай, московский.

Я ничего не понял, но улыбнулся на прощание. Солнце шло к закату, и казалось, что стволы вековых сосен темнели. Шиндяй ушёл левее, песок осыпался под сапогами, и скоро он скрылся за косогором.

На ходудостал пачку. Захотелось её смять, но подумал — не стану, ведь она больше не моя, чужая, и скоро оставлю её на перекрёстке.

Да, вон он, виднеется впереди. И правда, колючки растут на углу, густые, как трон для восседающего здесь нечистого. Тишина вокруг какая-то зловещая, будто вся округа смотрит на меня со всех сторон. И Вирь-ава, хозяйка эта лесная упомянутая, тоже. Я уже верил во всё это. Во всяком случае, знал, что, совершив ритуал, пройду дальше и вернусь на кордон другим человеком. Таким, каким и хотел стать, уезжая из Москвы.

…Там я, как научил Шиндяй, и оставил сигареты. Положил, посмотрел на пачку в последний раз совсем без сожаления. И правда, сразу стало как-то легко, спокойно.

Я понял, что стану новым человеком, которому Шиндяй при встрече не откажет пожелать здоровья. И мы поздороваемся, а потом я обязательно узнаю больше про этого таинственного колдуна тамбовских лесов.

Отпуск в самом начале, времени ещё много.

Глава вторая

По ту сторону великой воды

Летом всякий кустик ночевать пустит. Так говорит баба Надя, видя, что мне не очень-то нравится спать в моей половине дома, и каждый вечер я выношу надувной матрас, ищу место в саду среди старых разлапистых яблонь.

Что говорить, жильё, которое купил здесь, в посёлке под названием Жужляйский кордон в Тамбовской области, было не ахти какое. Впрочем, что мог требовать, ведь хозяйка права — она уступила мне половину в избушке «по цене дров».

Ох, раз сто она мне уже именно так и сказала, а на лице читалось: «А ты чего ж хотел, каких хором ждал, московский?»

Я постепенно начал знакомиться с местными жителями, о которых обязательно расскажу. Скажу лишь, что никто из них ко мне не обращался по имени, а называли по-разному и одинаково одновременно: «столичный», «москвич», «залётный». Интерес я вызывал неподдельный, но осторожный. Новый человек здесь и правда был, как событие.

Я прожил тут уже три дня, но ко мне по-прежнему присматривались, не понимая, что за диковинная птица, зачем здесь, и надолго ли? Многие, как понял, завидовали бабе Наде, потому что продать в этой глуши половину дома даже «по цене дров» — штука сложная. Я обратил внимание, как много хороших домов, сложенных из сосновых брёвен, стояли здесь угрюмые, пустые, с заколоченными крест-накрест окнами. Ещё больше было домишек сутулых, кривых, продавленные временем крыши которых едва виднелись в зарослях.

В моей половине, видимо, долго никто не жил — подробностей у хозяйки я пока не расспрашивал. Внутри было неуютно, словно в сарае. Днём — душно, а под утро, наоборот, можно озябнуть до пробивной дрожи, хотя июньские ночи здесь тёплые.

Хозяин из меня, конечно, никакой, поэтому о том, чтобы навести порядок и хоть немного придать уюта, я как-то и не задумывался. Да и к тому же лежать в саду, положив руки под голову и глядя сквозь листву, как на небе загораются звёзды, — что может быть лучше? В Москве почти и не видно звёзд. Из разговоров я знал, что вдали от цивилизации звёзды намного ярче, но не думал, что настолько!

Недалеко от моего домика — овраг, внизу которого протекает извилистая речушка, которую местные так и называют — Жужляйка. Что означает «ляй» я давно понял — ручей, а вот «жуж» — никто этого понятия из обихода мордвы-мокши объяснить мне не мог. Считали себя местные мордвой? Похоже, что нет, хотя вопросов о национальной принадлежности я стеснялся — в Москве говорить на такие темы давно стало неприличным.

Среди моих скромных пожитков, которые взял с собой из столицы, была и складная удочка. В Жужляйке я и пытался поймать хоть что-то на мякиш хлеба. Какая-то мелочевка всё время дёргала крючок, снимала насадку, но подсечь и хотя бы взглянуть на мелкого хвостатого мошенника мне так и не удавалось. Меня это не смущало, и я сидел у воды, несколько раз купался в холодной даже в такую жару речке.

Солнце было ещё высоко — июньскому дню конца нет. Решил полежать в саду в теньке, может быть, и поспать. Становилось немного скучновато, точнее, непривычно от такого размеренного ритма жизни. Я машинально доставал телефон, хотел что-нибудь посмотреть в интернете, но тот грузился очень вяло. Да и сотовой связи почти не было. Нужно забраться повыше, чтобы позвонить. Ничего не остаётся: только ходи, дыши, думай, созерцай, и ничего более.

Я до конца не понимал, нравится мне, или нет, такой необычный ход времени. В любом случае, мой отпуск заканчивается только к началу июля, так что или привыкну, или сбегу в Москву раньше. Друг, с которым мы вместе работаем, невольный «соучастник» моего случайного выбора места для поездки в российскую глубинку, помню, сказал после того, как я вслепую ткнул в карту России: «Веди блог, лучше в видео-формате, и выкладывай постепенно. Будет много подписчиков, денег заработаешь кучу».

Куда там! Интернет загрузку ролика не вытянет и за сутки, да и в такую жару вообще ничего не хочется делать, даже просто писать, выражать мысли. Да их попросту нет, и это самое главное. И это хорошо.

Так думал я, лёжа отмахиваясь от комаров. Летало и жалило на Жужляйском кордоне, похоже, всякая тварь, оправдывая название. Писк комаров нарушил новый звук — знакомое шуршание сапог по траве. У уже понял, что это Шиндяй бродит по саду, но он бывал обычно по утрам. Я привстал, опираясь на локоть, и окликнул его.

— Что орёшь на всю округу. Не в лесу! — пошутил он.

— Думал, ты это, не ты.

Он посмотрел на меня:

— Курить тянет?

— Да как сказать. Нет, вроде бы, — сам не знал, вру, или нет.

— Ну, тогда здравствуй, добр молодец, — он протянул руку. Я всё ещё полулежал, и вскрикнул, когда он резко поднял меня на ноги. Вес у меня около восьмидесяти килограмм, так что удивился, откуда столько крепкой и спокойной силы в этом сухом и жилистом товарище.

— Да я, собственно, за тобой. На рыбалку пойдёшь? — спросил он. — А то смотрю, мне тебя аж жалко стало. Ты, как пень, сидишь у Жужляйки, и чего только, думаю, он там высматривает? Там отродясь кроме тритонов да лягушек ничего не водилось. Ладно, что болтать языком зря. Захвати лопату у хозяйки, а склянка у меня с собой.

Мы шли копать червей к забору — моя соседка водила кур и ещё какую-то живность, и там была навозная куча.

— Сидишь, говорю, как пень, — повторил по дороге Шиндяй. — А вот знаешь ли о том, что человек вообще сделан из пня? Нет? Дело было в старину. Ходил бог по земле, захотелось ему воды напиться, вот он пенёк и увидел. Без рук, без ног, само собой. Попросил его воды принести, а тот и говорит, мол, как? Погоди, тут копай! — он снял крышку со стеклянной банки, насыпал на дно навоза, при этом помяв его в ладонях, чтобы стал мягким, рассыпчатым. — Пень тот тридцать лет без дела простоял. А богу-то пить охота, и он велел пню встать. Тот зашевелился, выросли у него вдруг руки да ноги, глаза вылупил, побежал поить создателя. Так вот и первый человек появился, — Шиндяй расправил спину. — Вот говорят, мол, от обезьяны. Чепуха. Из пня. Пеньки мы все и есть, так и живём, никто меня не переубедит. Сам к людям приглядись. Хоть с руками-ногами, а живут и ведут себя, как самые что ни на есть пеньки дубовые. Кстати, в старину хоронили людей тоже на пнях, были целые кладбища лесные, особенные, их жгли и разоряли во время крещения мордвы. Но это отдельная история, потом, может, расскажу.

— Это что же, мордовская легенда? — наконец-то у меня возник повод заговорить об этом. Я лишь слегка копнул, и из навоза показались лиловые хвостики юрких червей. Потревоженные, они быстро стремились удрать поглубже. Шиндяй присел на корточки, и держал в ладони банку, словно священный сосуд. — Всё голову ломаю: Тамбовская область — не Мордовия, эта республика по карте отсюда ещё километров пятьсот на восток. А названия всё-таки тут причудливые. Да вот и тебя зовут…

— В самой Мордовии живёт лишь треть от народа, который называют мордвой, а границы намного шире республики. Вообще есть целая территория финно-угорского мира — от Урала до самого Балтийского моря. А меня зовут не Шиндляй, а Виктор Петрович Шиндин, — ответил он. — Погоняло моё, само собой, от фамилии происходит, хотя она, как ты понимаешь, мордовская, — он огляделся. — Никто уж тут давным-давно мордовой себя не считает, просто всё перемешалось, как в одном котле. Но многое и сохранилось, потом поймёшь, а то и увидишь. А так здесь до прихода русских жил испокон веков именно этот удивительный народ. Мордва Поценья.

— Что значит — Поценья?

— Значит, по Цне, по реке жили. Ну, это как Поволжье, Подонье, чего ещё там бывает? Правда, никогда этот народ себя мордвой не называл, а звали сами себя мокша. Что значит мордва, спорят даже сами историки, по одной из версий, происходит от иранского «мардь», что значит «мужчина», или «мурдь», что значит «воин». Не разбери, в общем, как уж на самом деле. На Тамбовщине мало вообще кто об истории задумывается, но я вот просто интересуюсь, читаю, ищу. И историю про то, что Шкай сделал человека из пня, я, само собой, в книжке вычитал. Хотя б тебе, конечно, следовало бы наврать с три короба, что передалось мне знание от предков. Но не буду.

— Кто сделал, какой такой — Шкай?

— Да, так зовут верховного бога-создателя. Он же Оцю Шкай — великий бог, Вярде Шкай — высший бог, по-разному называли. У мордвы две народности, мокша и эрзя. Про вторую я почти ничего не знаю, меньше интересовался. Эрзя тут и не жила, а туда, уже к Мордовии дальше. У них немного по-другому всё, в смысле, имена богов, язык отличается. Но в целом у мокши и эрзи всё родственно, как у эстонцев и финнов, например. А все вместе — финно-угорские народы, которые, как говорю, от Урала до Балтики живут.

Я слушал, удивляясь. До этого мне казалось, что Шиндяй — обычный полуграмотный мужик из глубинки, и если и есть у него какие знания, то больше от жизненного опыта, общения с природой. А получалось, что читал и знал он, скорее всего, больше меня.

— Значит, мордва — коренное население Тамбовской области?

— Да, можно сказать так, но с оговоркой — лесной её части. В этих краях да, испокон веков жила мордва, а в степи — уже другие народности, степняки, ногайцы. Русские пришли сюда не так уж и давно, а Тамбов — это крепость русского государства на границе страны. Да, тут граница была, хотя поверить сложно. Это уж потом Русь-матушка от моря до моря растянулась, но прежде этого русские шли и шли по землям — мордвы, чувашей, марийцев, кого ещё там — эвенков, якутов, чукоч, ненцев и так далее до самых льдов. Вот так, московский.

— А обязательно меня так называть?

— Не обижайся. Уж так у нас в глубинке принято. Дадут прозвище, от него до старости не отстанешь, будет за тобой ходить, как тень. У тебя-то ещё не обидное, простое. А так у нас тут есть горе-пасечник Ну-ну — он всё время эту присказку говорит, так и пошло за ним. На соседнем кордоне Фаза есть — электрик, есть Центнер — это толстый такой, на краю живёт, дачник, неприветливый мужик, но ещё не приехал что-то. Бабки тут — Парфениха, Трындычиха, Харланка, есть Салманиха — одна на Пчеляевском кордоне кукует который год… опять же есть старик Пиндя, нахальник, как-нибудь познакомлю. Ацетон-пьяница жил — помер недавно, Вихранок тоже от этого на Красную горку убежал… У нас тут без уличного погоняла никак, Московский.

Он поднялся:

— Надо бы поспешить. Июньский день хоть и долог, да не вечен. А нам ещё до реки идти. Кстати, Цна река называется, наша главная тут водная артерия, через всю область тянется. Не бывал ещё на ней?

Я покачал головой.

— Многое упустил. Самая красивая река в мире, и чистая. Пошли, сначала ко мне заглянем.

Мы шли по песчаной центральной дороге.

— А в Цне много рыбы, поймаем что? — спросил я, думая, что здесь, наверное, водятся настоящие непуганые «крокодилы». Я захватил рюкзак, там была моя складная удочка, крючки, грузила и другие снасти. И, самое главное, фляжка с хорошим коньяком, который предполагал по прибытию на реку отхлебнуть сам, и угостить Шиндяя, чтобы ещё крепче упрочнить нашу дружбу.

— Рыба в Цне, конечно, есть, и разная. В старину говорят, даже в самом Тамбове ловили стерлядку, а уж тут я даже предположить не могу, сколько рыбы и дичи всякой водилось. Но теперь уж другое дело, иные времена, — он поправил кепку со сломанным посередине козырьком. Он не снимал её никогда, даже в самую жару. — Поймаем что, нет, какая разница? — продолжал он. — Это у вас там, может, в Москве, все с новомодными удочками сидят, и только ждут, когда же целый мешок натаскают. А мы тут по-другому думаем. В рыбалке весь смысл вообще не в добыче, а, — он на миг остановился, посмотрел на меня, и зашагал снова, — в самой возможности поймать, вот. Не знаю, поймёшь, нет. Именно вот сама эта возможность мне спать спокойно не даёт. Мечта поимки.

— А правда, что сорвавшаяся хорошая рыба всегда помнится больше, чем пойманная?

— Ещё бы, вот у меня случай на днях был, — и всю дорогу до дома Шиндяй рассказывал мне рыбацкие байки. Я не знал, насколько близки эти истории к правде, но сердце билось всё чаще. А вдруг и мне сегодня вечером попадётся крупная рыбина, леска натянется со звоном, и я её — нет-нет, всё-таки вытащу! И моя история обязательно закончится не так грустно, как у Шиндяя. Никаких обидных сходов! Закончится она ароматным, запечённым в саду на углях ужином из впервые добытого настоящего рыболовного трофея! Я даже запнулся о корень, что торчал из земли прямо посередине дороги. Замечтался…

— Смотри, не грохнись, у меня тут это запросто, лучше жди здесь! — сказал мой спутник. Я сначала и не понял, что мы пришли. Шиндяй жил на окраине. Дальше кустов можжевельника я не пошёл, хотя мне было интересно подойти ближе. Что ж, в другой раз, время наверняка будет. Пока ждал, мысленно представлял, каким должно быть жильё человека, которого все местные почитают за колдуна? Наверняка висят там по стенам вырезанные из дерева звериные морды и мордовские идолища. Невольно засмеялся от каламбура.

Шиндяй гремел чем-то, и вскоре показался с ведром, железным садком и двумя бамбуковыми удочками:

— Будешь на мою снасть ловить, а этой своей покупной хворостинкой лучше лягушек в Жужляйке гоняй, на другое она и не годится, — пошутил он. — Ну что, пошли к великой нашей воде!

Вечерами я иногда смотрел карту — она загружалась постепенно и при плохом интернете. Так вот, в некотором отдалении от кордона протекала река Цна — извилистая, местами довольно широкая, с заводями и затонами, где, как мне представлялось, было много-много рыбы. Места ведь лесные, почти что девственные. Но пойти туда одному я пока не решался.

Шиндяй относился к рыбалке как к таинству. Он не произнёс вслух, но я понял, что добраться до места лова мы должны незаметно. Чтобы никто из местных нас не встретил, не проводил «дурным глазом», не пожелал «ни пуха, ни пера» или чего-то такого же дурацкого. В общем, повёл меня Шиндяй окольными путями, и я чертыхался, когда задевал головой ветку, или внезапно проваливался ногой в канаву.

— Тшш! — мой спутник подносил палец к губам и смотрел строго. Истинный заговорщик.

К реке мы вышли внезапно — по берегу рос высокий «корабельный» лес, который обрывался высоким яром. Мы скатились вниз по крутой песочной насыпи, и в камышах я не сразу увидел длинную деревянную лодку. Почему-то подумалось, что на такой рыбачат индейцы. Шиндяй загремел цепью, положил аккуратно снасти и жестом приказал мне садиться. Я едва удержал равновесие — Шиндяй и опомниться мне не дал, он тотчас оттолкнулся резиновым сапогом от берега, и нас отнесло.

— Ловко, — только и сказал я.

— Ты хоть плавать умеешь, московский?

— Ещё бы. Я в бассейн хожу.

— Ааа. Но это тебе не поможет, — он засмеялся, а я невольно побледнел. — Ладно, шучу. Давай, налегай на вёсла, ты сегодня у меня будешь как раб на галерах. Далеко пойдём, вооон туда! Не оборачивайся, греби!

Сосновый хвойный запах смешался с прохладой воды, тяжёлым духом тины, пряным ароматом цветов. Хотелось дышать полной грудью, но не получалось — таким плотным казался воздух. Я немного ошалел с непривычки — всё-таки ничего подобного раньше никогда не видел и не ощущал:

— Какая же красота! — я поднял глаза и посмотрел на небо. Солнце уже не жгло так, как недавно, но плыть на закат оно, кажется, и вовсе не собиралось. Июньский день почти бесконечен, и в этом его сила. Со дна шли небольшие пузыри, и я подумал, что это роются мордами рыбы в поисках корма. Тут их наверняка очень много.

— Не болтай лишнего! — прохрипел Шиндяй, хотя я не произнёс ничего, кроме короткого восторга. Он жестом приказал сильнее давить на правое весло, и лодка стала заходить в один из поросших кувшинками затонов. Там не было течения, и похожие на большие лапы листья недвижно лежали на воде.

— Здесь будем, — прошептав, он опустил в воду привязанный к верёвке гладкий речной камень. Каждое его движение было спокойным, хотя и чувствовалось некоторое напряжение. Мне казалось, что Шиндяю не терпится поскорее забросить удочки. — Давай совсем тихо, я тут утром прикармливал.

И мы насадили упругих, извивающихся червей, закинули сделанные из гусиного пера поплавки. Удочка Шиндяя была для меня непривычная, бамбуковая и намного тяжелее современных, и я, последовав его примеру, воткнул её в специальную выемку.

Тишина. Мы ждём. Минуты бегут одна за одной, и только в такой момент будто и правда слышишь этот неспешный бег времени! Никому не нужна суета. Её выдумали глупые люди для того, чтобы истязать себя и других. А я вырвался, убежал. Вот так. Как поётся в песне у «Машины времени»: «Я не знал, что уйти будет легко!» Хотя и ненадолго, но смог же! И дышал, дышал теперь полной грудью!

Жаль только, не клевало. Шиндяю, видимо, надоело молчать, и он стал нарушать свои же запреты. Заговорил тихо:

— Ты там у себя-то, в Москве-реке, наверное и не рыбачишь?

— Да что там… рыбу трёхголовую ловить только. Загадили совсем Москву-реку.

— Да и здесь тоже не то, что раньше бывало, — он достал снасть, поплевал на червя. На жизнь и здоровье обитателя навозной кучу, похоже, пока никто из водных обитателей так и не покусился. — Я вот одну книгу люблю читать, Леонида Сабанеева, о рыбалке. Он при царе-батюшке рыбу удил. И славно удил. Зачитаешься, как раньше хорошо и интересно было, не то, что теперь. Сейчас человек много зла сделал, как специально, чтобы реки опустели.

— Я, честно, вообще никакой не рыбак, — признался я. — Но всегда думал, что рыба в этом деле — вообще не главное.

— Ну, это так и есть. Я ж говорю, смысл не в добыче, а в самой возможности поймать. Но и ещё вот что. Сколько бы рыбалок ни было, сколько зорь ни встречай у реки, никогда одна похожа на другую не будет. А всё почему, — он помолчал. Его поплавок всё время еле-еле «плясал» на воде, кто-то его то протапливал, то оставлял в покое. Шиндяй смотрел, почти не моргая, но руку на удочке не держал. — Этот смысл открывается далеко не всем. Не все могут понять, что в природе не бывает ни запретов, ни ограничений. Полная свобода. И потому никогда ничего неизвестно, что будет дальше. И даже если повезёт, поймаешь хорошую рыбу, то потом будешь не её долго вспоминать, а как ждал, надеялся и верил. Во. Красиво загнул, да?

Вдруг поплавок Шиндяя уверенно пошёл в сторону и утонул, скрывшись за большим и сочным стеблем кувшинки.

Шиндяй подсёк, и удочка согнулась в дугу, я смотрел не на воду, а на его напряжённую руку, на которой сжались мышцы так, что натянулась кожа и стали видны кости. Но борьба кончилась также быстро, как и началась:

— Эх ты, етиху в корень! — сплюнул он. Наверное, пожалел, что выругался, и добавил спокойно и разумно. — Вот, паря, и самого опытного постигает неудача!

Он достал удочку — леска повисла в воздухе без крючка и грузила.

— Как говорится, взяла — тяни, а сорвалась — не спрашивай. Вот так. Ты из города леску не привёз случайно?

Я кивнул.

— Вот, есть хорошие новости. А моя старая, «Клинская», времена перестройки ещё помнит.

— Кто это сорвался?

— Судя по всему, линь. Я видел, как блеснуло что-то зеленовато-жёлтое, да и по поклёвке, по всему это он. А мучил-то как, полчаса теребил, никаких нервов не хватит.

Я дал Шиндяю катушку японской лески. Он долго рассматривал её — не верил, наверное, что такая тонкая может быть крепкой. Не раз попробовал её на растяжение. Мне казалось, что вот-вот и у меня случится заветная поклёвка, и уж я-то не упущу момент, справлюсь! Покажу, что не хуже! Поимка хорошей рыбы представлялась мне не просто победой. Так и видел перед глазами недоумение на лице Шиндяя, когда я поймаю!

— Смотри, Шкай зажигает свечу! — сказал Шиндяй, и я поднял глаза.

Такого заката видеть ещё не приходилось!

Нужно быть мастером слова, чтобы это передать, а я не умею. Солнце — невероятно-большое и впервые такое близкое, шло к закату. Красный полукруг уже наполовину утонул в воде и купался, окуная бока. Солнце отражалось на ровной глади, по которой бегали жуки-плавунцы. — Предки верили, что закат — это свеча в руках бога. Так, наверное, и есть. Красиво ведь, да?

Шиндяй вовсе и не расстроился, что упустил рыбу:

— Сколько восходов и закатов встретил, а таких, цнинских, нигде не бывает! Даже красиво говорить тянет, стихами, хотя слагать не умею.

— Пробуй писать, может, и получится.

— Да я раньше бывало… а сейчас вот случается, интересные такие, необычные строчки сами собой на ум приходят, и откуда только? На рыбалке мысли, как пчёлы, без толку роятся в голове, а потом как сложатся, что сам диву даёшься. Вот, например: «Восход — как свадьба, лишь мгновенье»… А хочу продолжить, и не выходит. Не идёт, зараза такая, только ненароком рождается у меня что-то. Или — «Проснусь я днесь, и не увижу». А что не увижу — опять не знаю.

Он ловко связал поводок, вернул мне леску, я убрал в рюкзак, и вспомнил, нащупав железную фляжку.

— Будешь? — протянул Шиндяю.

— Что там такое? — он поморщился, мечтательность слетела с лица.

— Да коньячок хороший. Правда, очень хороший, в Москве брал в дорогом магазине. Марочный, в звёздах весь.

— В звёздах только небо бывает. Знаешь, мы вот с тобой про курево говорили. Был у меня один знакомец, так тот тоже рассказывал всё про сорта табака, и такой, и сякой, и тёмный, и золотой, и пряный. А по мне это как навоз — посветлее или покрепче, одна вонь. Так и здесь. Марочный яд, не марочный.

— Совсем не пьёшь? — спросил с небольшим огорчением. Мне подумалось, что, если Шиндяй немного пригубит, то станет что-то рассказывать особенное. Я отхлебнул. Странно, ожидал, что на губах появится жжение с ароматом дуба, горечью хвои, что-то такое изысканное, а отдало лишь неприятно спиртом, захотелось сплюнуть. Шиндяй, видимо, умел перебить настрой. Как есть — колдун.

— Чья бы корова мычала, моя бы — молчала, я тебе не вправе ничего говорить. Уж кто-то, а я — точно. Но, Миша, я бы тебе не советовал, — его слова меня пробрали. Есть что-то магическое в том, когда к тебе обращаются по имени, будто переходят какую-то черту и уже говорят прямиком в душу. — Ты ещё молодой, сколько тебе?

— Двадцать восемь.

— Да, совсем ещё пацан. И понять пока, слава богу, не успел, какая хитрая и опасная штука у тебя сейчас в руках. Бес в бутылке не такой туповатый нытик, как табак. Тот по сравнению с ним комар надоедливый.

— Ты пил раньше?

Он усмехнулся:

— Да уж, было дело. Был грех, — он забросил удочку и замолчал. Я подумал, что тема для него тяжёлая, и он не станет говорить дальше. Однако он продолжил:

— Главное, не сразу стал понимать… если бы можно было всё исправить, повернуть вспять, я бы только одно изменил — не стал бы пить. Только одно! И знаешь, почему бы я у себя молодого стакан из рук выбил? Вот так грубо, решительно и без слов? Крепко так, наглухо бы ударил! А потому что ничего больше исправлять и не пришлось — всё остальное само собой встало на место. Не без изъянов, не без трудностей, но пошло бы правильно. Потому что… пьяница живёт не своё жизнью. Ему другая даётся, не его вовсе. Тяжкая. Пьянство — тяжкий труд, который отнимает все силы, средства, всё, что у тебя есть. Мотор в груди работает на полную катушку, проснуться и пойти на работу — как подвиг. Но за всё это никакой награды, одна расплата. И тоска смертная. А это — ещё и не самое страшное, уж поверь мне, Миша.

Солнце уже почти опустилось, догорало медленно, неспешно. Тени от прибрежных кустов стали заметно гуще, а воздух впервые за день — прохладнее, яснее, легче. Его хотелось не вдыхать, а пить. И впервые понял, что, если бы курил, не сумел бы ощутить, уловить этого тонкого перехода. А вот пить из фляжки вовсе не тянуло, и я положил её поглубже в рюкзак. Казалось, она в чём-то даже виновата.

— Может, расскажешь тогда, или сменим тему?

Шиндяй вздохнул. Скрестил пальцы в замок, и смотрел уже не на поплавки, а на догорающий закат:

— Да что тут особенного рассказать? Моя история обыденная. Попробовал алкоголь рано, ещё в профтехучилище, потом был перерыв, когда служил в армии. Эх, мне бы эту трезвость тогда сохранить, а я нет, глупый был. Начал так, с разгона и в горку вниз покатился. Быстро, с растущей скоростью. Даже когда женился, сын родился, казалось бы, прислушайся к голосу правды, совести, остановись, ведь на тебе теперь такая ответственность. Нет же! Чаще, тяжелей, и больше. Мы тогда в Тамбове жили. Работал на заводе фрезеровщиком, после смены выпить — святое дело. Мы даже с охранником на проходной договаривались. Ночью, как смена кончается, купить негде, так мы с собой заранее приносили, у него оставляли, чтоб потом бахнуть, и домой навеселе. Сначала по стакану, а потом, не сразу, не вдруг, уже чекунь надо выкушать, иначе как губы помазал, одно расстройство. Затем уж вторую чекунь дома надо иметь, чтобы за ужином. После она как-то собой переросла в бутылку. В общем, — он помолчал. — Всё шло вроде бы ничего, хотя именно тогда надо было во все колокола бить. Случаи стали происходить нехорошие, словно мне кто-то сверху, с неба на голову капал, мол, остановись, дурак, пока не поздно! А я и не думал прислушиваться. Тогда и не верил вовсе, что есть что-то высшее. Силы, которые за нами наблюдают, оценивая каждый шаг, не знал, что потом за всё спросится. Знать надо, что тебе невидимые силы — не враги, а помочь хотят, только ты эти знаки в упор не видишь. Неладное с работой началось. И, как это бывает, компания сложилась. А когда не один тонешь, то вроде бы, как все, и не страшно. Даже кто помрёт от этого дела, хоронили, поминали, а на ум не приходило, что это и тебя так может с волной накрыть скоро. С кем-то случится, но не со мной, считал. Это они пьют, а я меру знаю. Дружки-то только подначивают — давай, давай, ты что, не с нами? У нас почему-то так принято. Отказываешься — будто не то что их, саму Россию продаёшь. Искривляет алкоголь ум и душу до безобразия, и уродливое предстаёт чуть ли не в святом облике. Так что я от дружков-то не отставал. А то, что дома проблемы, жена в слезах, сынишка от тебя, от шатающегося и вонючего, как от прокажённого бежит, это ничего. Ты же мужик, ты зарабатываешь, ты устаёшь. Тебе расслабиться, отдохнуть надо, имеешь право! А кто не понимает — пусть заткнётся и не мешает. Отстаньте, мол, все от меня!

Шиндяй сглотнул:

— А ведь я, дурак, сам так и думал, самого себя обманывал. И жил не своей жизнью будто, как и сказал тебе. Муторно, гадко на душе, а всё равно не останавливаешься. Уже и нет никаких тормозов, если раньше ещё и были. Говорят, у пьяниц силы воли нет. Есть, и ещё какая! Только в том, чтобы бесу, в бутылке живущему, исправно служить. Это какая же воля должна быть, чтобы встать, пойти, найти, выпить, упасть, обделаться. Тогда же и мысли о смерти пошли, причём о смерти как о чём-то очевидном, неизбежном. И даже радостном. Не станет меня, и легче. А все вокруг поймут, расплачутся, кого потеряли-то! Себя жалел вот так, превозносил. Я-то хороший весь такой, просто из добра весь сшит, виноваты судьба, жизнь, обстоятельства. Вздёрнусь вот сейчас — и сразу поймууут! А я хоть на том свете отдохну, в раю-то. Это уж потом мне один священник сказал, что пьяницы уже прямо на этом свете себе место в аду купили. Вернее, прописку там оформили. Готовое жильё «со всеми удобствами» там их ждёт. Ты только пойми и представь всё это! У меня сынишка подрастает, ручки ко мне тянет, играть хочет, а я раскис, как студень на жаре, воняю. Вот он, как его, весь гротеск. Только потом понял, что все эти мысли о смерти — они не мои были вовсе. Враг меня толкал в спину, финала хотел побыстрее. Да бог вразумил. Бог, он, видимо, есть. Уж не знаю, какой. Или как в церкви говорят, или как в старину мордовские предки представляли, только — есть. Выбрался тогда из очередного запоя, мысли едва в кучу собрал, смотрю на календарь, представляя, сколько дней «там», на дне бутылки, провёл, и не сразу, но понимаю, что день рождения у жены.

Он помолчал. Я слушал, не шевелясь:

— Ну вот, пошёл, а Маша — на кухне. Сидит, руки опустила. Смотрю — а у неё в глазах такая боль! Я никогда такой боли раньше не видел! И понимаю, только доходит, что это из-за меня, я виноват! Встал тогда перед ней на колени, что-то промямлил. Она не смотрит. Понимаю, что говорить про день рождения — всё равно, что издеваться над ней. Но, как смог, сказал: «Прости, столько зла тебе принёс. Больше — всё. И это не клятва, а больше. Дарю тебе на день рождения трезвость. И будет она навсегда».

— Поверила? — спросил я.

— Ну, как сказать. Конечно, не воссияла и в объятья мне не кинулась от радости, — грустно продолжал он. — Хоть по лицу не дала, и то хорошо, хотя право имела. Где тогда, в то время поверить хотя бы одному моему слову! Кто слову алкаша верит? Я и сам бы себе не поверил. Стемнело, помню, вот и весь праздничек. Меня потом долго трясло, то в жар, то в холод, жажда, видения, сон пропал, уснуть вообще толком три дня не мог, выпить хотелось аж до боли, но перетерпел отходняк. Белые мухи перед глазами летали — терпел!

— Я так понимаю, слово ты сдержал?

— Да, хотя всё не так просто. Думаешь, мне стакан водки сейчас выпить не хочется? Хочется! Вот ты… ты мне эту фитюльку железную протянул, знаешь, как старый бес быстро на плечо вскочил и запел: «Давай, уже можно! Столько времени прошло, ты здоровый, нормальный, можешь по чуть-чуть, глоточек можно!» и начал триаду мне в ухо, пока его мысленно не пришлёпнул!

— Извини.

— Ничего. Прошло уж столько лет! Тогда я был в узловой точке, и если и могу что хорошее про себя сказать, так то, что я её прошёл, выйдя вверх. Постепенно всё стало налаживаться: работа, семья, но и расплата всё равно потом ко мне постучалась. Ничего просто так не проходит. Один эпизод, самый тёмный, пока пропущу… Сыну восемнадцать только было, когда он шагнул на мою дорожку. Нет ничего хуже видеть, как сынок твой только взрослеть начал, а уже пропадает! Какая же это боль! Вспоминаешь, как у него первые зубки проклюнулись, как первые шаги делал, как маленькие ручонки к тебе протягивал, радовался подаркам. Как первый раз с тобой рыбу поймал. А теперь глаза вон стеклянные! В общем, об этом вообще не хочу, не сейчас. Потом, может… Вот видишь, Миша, что бывает, никто к такому прийти не хочет, а приходят! Но способ бросить пить навсегда, как у меня, действенный! Подарить кому-то, самому тебе дорогому, трезвость! Кто бы я был, если хоть ещё раз выпил? Выходит, подарок жене обратно забрал, что ли? Не, ну козлы полные бывают, но не я… Да я бы себя уважать перестал! Так что Машу не предал, и не предам, хотя её нет.

— Умерла?

— Да, сердце. Сколько можно мучиться-то, не железная. Когда со мной тёмная штука одна случилась, она не выдержала. Не на моих глазах она только вот умерла, меня не было… Это я её так ушатал, а сынок потом и добил. Вот так. Есть в её уходе раннем, не в срок, моя вина, грех, и мне отвечать. Сына я так и не смог вытащить, живёт, если ещё живёт, конечно, в нашей квартире в Тамбове, в притон её превратил. А я вот, сюда уехал, на родину предков, так сказать. То ли уехал, да то ли сбежал. Не, я пытался его вытащить, к врачам водил, но… А всё из-за чего? Теперь понял цену глоткам?

Над рекой, над лесом взошла луна — так долго мы говорили, наверное, больше часа…

— Я вот верить в Бога стал, по-своему как-то, может, коряво, но начал, — Шиндяй только теперь поднял груз — речной камень. — Честно скажу, не обижайся только, я тебя с собой на рыбалку взял, чтобы, может, и выговориться. Мне тут совсем не с кем. Не могу каждый вечер вот так, как надавит на грудь, на горло что… А посмотрю на небо, и думаю, что она, Маша, там, по ту сторону великой воды, как древние мокшане говорили. Она там. И видит меня оттуда.

— Красиво так они тот свет назвали — по ту сторону великой воды, — сказал я. Шиндяй стал грести, я опустил ладонь в воду и смотрел, как в отражении слегка играет лунный свет.

— Мне почему-то кажется, что древние люди, что жили тут, по берегам Цны, почитали эту реку, воду за святыню. Когда стоишь на одном берегу, другой же видишь. И жизнь — как река. Те, кто ушёл, значит, её переплыл, и смотрит теперь на нас оттуда. Ждут. Тоскуют, а сказать, передать весточку не могут, хотя и хотят, даже кричат, зовут одуматься, но ничего не слышно, — он помолчал. — И небо тоже, как река. Мордва-мокша верила в творца-бога, который создал небо и землю.

— И человека из пня…

— Тоже, да. А всё потому, что ему было скучно в огромном пустом пространстве, которое он, Шкай, создал. Вечером он зажигает свечу в виде заката, а когда она догорает, он плавает в каменной лодке по небу — видишь луну? Это он! Мокшане верили, что луна — это лодка бога. Плывёт теперь Шкай, свечи-звёзды зажигает, одну за другой, и ему теплей и веселее.

— Но это же какая-то сказка…

— Может, и сказка. Но насколько лучше, как представишь. И легче жить со сказкой-то, если она добрая. Да, и Маша там где-то, — он приложил ладонь к глазам и присмотрелся.

— За рекой, за луной и солнцем, за небом, у самых звёзд она. Где-то там меня ждёт, непутёвого. Вот так жизнь прожита, словно сухостоя по лесу наломано, не вернуться и не переступить. А ты думай, Миша. У тебя ведь всё ещё впереди.

— Знаешь, Шиндяй, скажу честно, можно?

— Валяй, — мы уже подгребали к берегу.

— Спасибо, что взял с собой. Я, кажется, многое начинаю понимать, и у тебя учиться.

— Чему? Мы ж ничего не поймали.

— Ты понимаешь, о чём я.

— И то верно. Ладно, давай уж не до слюней, а то я тоже что-то сегодня раскис, тебе лишнего наговорил. Давай причаливать.

— Знаешь, а я верю.

— Чему, то есть… во что?

— Всему, что ты рассказал, — ответил я. — И знаешь… Ты вот постоянно в саду, где я живу, бываешь. Особенно по утрам. Зачем?

— О, это тайна великая!

— Может, расскажешь?

— Как-нибудь.

— Тогда давай сегодня посидим там, картошки в углях испечём.

— А Надька не прогонит? Я ж колдун злобный!

— Так это мой сад, я ж купил! Это, по цене дров!

Шиндяй засмеялся.

— Ладно, только рыбки из дома захвачу. Я же утром поймал. Запечём с тобой, и поболтаем. Может, и про тайну сада что тебе скажу.

Я посмотрел на небо.

Шкай продолжать плыть в каменной лодке и зажигать звёзды. Они горели необыкновенно ясно, и грустно, будто уставшие женские глаза.

Глава третья

Укравший дождь

Прошло уже несколько дней, как я — сам до конца не понимая, как это всё так удачно сложилось, оказался жителем лесного посёлка в глубине России. Иногда казалось, что всей этой авантюры не могло быть, и вот-вот проснусь в Москве в своей маленькой, похожей на тёплую конуру квартире на восьмом этаже, потянусь, встану у окна, и посмотрю сквозь прозрачные занавески на серое унылое небо и однотипные высотки. И пойму, что ничего не было, — всё только сон. Ни поездки, ни странной и спонтанной покупки половины домика, ни новых знакомств.

Но я продрал глаза, и привстал с надувного матраса в саду. Моё скромное лежбище прошлым утром поскрипывало от росы и было мокрым, а теперь — вот, странно, сухим… Я вспоминал ночной разговор с Шиндяем.

После рыбалки мы встретились в саду — не сразу, он пришёл только после того, как в другой половине дома у бабы Нади погас свет:

— А то разгонит нас ещё, етить её колотить! — сказал он. Я возразил, сказав, что на своей половине могу делать, что хочу, и приглашать кого угодно, а он только посмеялся. Видимо, не он один относился к тому, что я стал владельцем части дома, с иронией. Да и был ли я хозяином — ведь только отдал по моим меркам скромную сумму, никаких бумаг мы и не оформляли. В любом случае я понял мысль Шиндяя: баба Надя, если захочет, выгонит Шиндяя из сада, и на меня даже и не посмотрит.

Он принёс, как и обещал, утренний улов, — с десяток средненьких плотвичек, и мы запекли их с картошкой на углях. Шиндяй набрал ведро воды — аккуратно пролил вокруг костровища, и сходил ещё за одним, оставив полное подле огня.

— Самое опасное сейчас в лесу — пожар, — объяснил он, — Чуть что, вспыхнет так, что и опомниться не успеешь! Такое зарево поднимется, что в твоей Москве с небоскрёбов заметят. Тут у нас есть чему гореть.

Он осмотрелся, и я подумал, что Шиндяй говорит о конкретном месте, где мы были:

— Сам удивляюсь, что это — сад в лесу, или лес в саду? — спросил я. — Вроде бы яблони растут, а тут и рябины, и вон сосна.

— Да, вырастить хорошее фруктовое дерево тут — задача сложная, — сказал Шиндяй. — Это всё отец Нади, Виктор Максимыч. Легендарная личность. Он главным лесничим трудился, фронтовик. Дом вот сам построил, с пристройкой. То есть, сарай с окном примастерил, это где ты теперь обитаешь.

— Выходит, это я сарай купил, что ли?

— Как хочешь называй. По цене дров купил, говоришь, обижаться не на что. Вы, господа, поди ж в Москве обедаете за такие деньги! А сруб у Нади добротный, может, самый лучший в посёлке домишко. Тебе же как для дачи так самое то, удачная покупка! Это всё внучка её, она в Воронеже сейчас живёт и учится. Она приезжала, и посоветовала бабке, мол, давай объявление в интернете дадим, всё равно тебе эта сарай-пристройка не нужна, не используется. Может, дурачка какого найдём — купит, — он посмеялся, глядя на меня. — А ведь быстро нашли, а мы думали, никто в такие дали даже из Тамбова не поедет. А тебя вон откуда занесло! Наде и твои деньги — хорошая прибавка к пенсии, подмога, мы тут по-другому деньгу-то измеряем, своим аршином. Да ты не бери в голову, всё хорошо будет, пока в Жужляе худо-бедно теплится жизнь. А перемрём мы все, тогда уж никакого догляда не будет… Так я о чём?

— Про сад мы начали.

— Да, точно. Так вот, Виктор Максимыч, фронтовик с тяжёлым ранением, был мичуринцем. Знаешь, кто такие?

— Наверное, кто родом из этого, из Мичуринска, есть вроде бы у вас такой городок, на карте видел.

— Балда ты, вроде-навроде, Сергей Мавроди, тьфу его, не к ночи будь помянут, — он поворошил угли. — Мичуринцы — это целое движение такое было. Сейчас вот тоже у молодёжи движения всякие — панки-дуранты, скинхеды или секонд-хенды какие-то, чем вычурнее и глупее, тем лучше. Одни волосы красят, в пупки серьги вставляют, татуировки на ляжках бьют, или ещё что. А раньше мичуринцы по всей стране были! С лозунгом: не ждать милостей от природы, а самим их брать. Виктор Максимыч журналы выписывал — я их все прибрал, храню, а то Надя бы их на растопку пустила. А там обо всём расписано: какие сорта Мичурин вывел, как прививать деревья. Вот, видишь яблоню? Это в июне-месяце не поймёшь, а так к сентябрю ясно станет, она и зелёными, и красными яблоками заиграет. На одном дереве, понимаешь! Сама яблоня эта — дичка, дикая то есть, самосев. А он три сорта выписал и привил сразу на один ствол. За подвоем пешком ходил вёрст тридцать в оба конца, а ведь инвалид! То-то — какие люди раньше были! Нет уж человека, а дела его видны, значит, не зря пожил. И не только для себя, и не только у дома. Ты по округе прогуляйся да присмотрись хорошенько: яблони, груши, целые посадки черноплодки. Ели даже, туи, прочее, чего у нас в природе особо не водится. То там, то тут. Это всё память о нём, его детки с ветками.

Мы сидели у потухшего костра плечом к плечу, и было в словах Шиндяя что-то близкое и незнакомое одновременно. Я жил тут всего ничего, но чувствовал, что мы с каждым днём становились всё ближе. И был уверен, что в Москве буду вспоминать эти дни как самый яркий момент последних лет, а может быть, и всей жизни, как бы громко это ни звучало. Никогда я не видел таких мест, такого неба, не вдыхал подобного воздуха, и ни с кем мне так хорошо не дышалось, не говорилось раньше, как с Шиндяем.

Я только теперь понял, что в огромной Москве, где живут миллионы, у меня не было друзей!

— Будь осторожнее, — перебил мои мысли Шиндяй. — Я про огонь. Это не шутки, знаешь ли, — он посмотрел на небо. — Если никак не повлиять на природу-матушку, предстоит долгая засуха.

— Это почему?

— Приметы знать надо, — он покряхтел, и ещё раз пролил из ведра вокруг костровища — вода ушла в землю, будто и не бывала. — Мы когда по реке плавали, ты, наверное, и не обратил внимания, сколько стрекоз разлеталось? А это не просто так. Надя тоже жаловалась, краем уха слышал, что оводьё её корову искусало всю, спасу нет. И на небо глянь — видишь, луна будто зеленоватая? Самый верный признак грядущей засухи! И пятка у меня всё время зудит — это уж точно, сушь донимает.

Я рассмеялся.

— Зря хохочешь. Моя пятка — лучше барометра. Только вот мне, может, удар придётся скоро держать.

— Ты о чём?

— Увидишь. Давай лучше на боковую, поздно уже.

— Ты же обещал рассказать о тайне этого сада!

— Да что там, — он прислушался к стрекоту насекомых. — Долго рассказывать. Это уж в другой раз, а то и до утра времени не хватит. Тайна великая тут, тайна!

И вот я проснулся, вспоминая, как Шиндяй залил угли, и, внимательно присмотревшись, потушил носком сапога последние тёмно-красные искорки, и ушёл.

Я умылся в бочке, и пошёл, покачиваясь, к бабе Наде — я почти каждое утро брал у неё молоко. В первый день предложил денег — обиделась, но мы условились, что за молоко буду выполнять её поручения по хозяйству.

— Миша, как хорошо! — она вешала бельё на веревку, растянутую между стволами деревьев. — Сегодня Шурик из райцентра должен приехать, к конторе лесничества. Знаешь ведь где? Да и не ошибёшься! В центре посёлка, там и табличка видит, две ели высоченные ещё, они у нас тут одни такие, голубые, любимицы моего отца были. Магазин-то у нас давно закрыт, невыгодно никому его содержать, так что продукты нам Шурик и возит. Купи, значит, — она ушла в дом, вернулась с банкой молока. — У меня что-то и записать негде. У тебя есть?

Я достал из кармана телефон:

— Вот как у вас всё просто-то, у городских! Ну, значит, пиши…

Через пару минут я уже шагал с выданной мне старой советской авоськой по широкой песчаной дороге в сторону центра посёлка. Контору лесничества и высокие ели я видел раньше, просто не обращал внимания. Рядом со входом стоял видевший виды «пирожок» — тот самый, на котором я добирался сюда из райцентра, у открытых задних дверок толпились люди, но их никто не обслуживал. Ещё трое склонились у капота, я подошёл. Фары старого «москвича» смотрели безжизненно и как-то грустно, словно бы машина вопрошала, когда же её, наконец, перестанут гонять по разбитым дорогам и отправят на покой?

Я поздоровался.

— Да говорю ж — хана патрубку! Это из него так хлещет этот, розововый, как его антишлюз, или анти… В общем, доездился, Шурик! — говорил один бодрый старичок.

— Да иди ты, причём здесь, — Шиндяй склонился над капотом, трико приспутились, я видел оголённую поясницу и зад. Было в этом что-то комичное, хотя водителю Шурику — он стоял за ним, было не до смеха.

— Я тебе говорю! Знаешь, сколько у меня таких машин было! — не унимался всё старик с высоким, как у святого на иконах, лбом и жидкой бородкой. Одет он был не по погоде тепло. Заметив меня, он осмотрел с головы до ног и присвистнул. — А, это и есть наш московский гость! Надо же, какой орёл к нам залетел!

Старик протянул мне испачканную в липкой машинной жидкости ладонь. Я нехотя пожал и не знал, обо что вытереть.

— Пётр Дмитриевич, — представился он.

Шурик на меня даже и не посмотрел. Видимо, не узнал, забыл, что мы знакомы, да и неважно. Я как-то сразу прочёл его мысли: машина сломана, до ближайшей асфальтовой дороги пара десятков километров, а он ни черта не понимает в ремонте.

— Это хорошо, что мы встретились, я и сам всё хотел забежать, так сказать, познакомиться, — не унывал старик, продолжая рассматривать меня, словно картинку. — Столько вопросов накопилось! Хоть и телевизор смотрим цветной, а ничего ж непонятно, что в мире происходит! А ты, московский парень, не из России-матушки, считай, и раз уж перешёл линию фронта, мы тебя с пристрастием допросим! Вот хоть умный человек появился, кто может всё, так сказать, прояснить! Вот скажи мне, как тебя…

— Михаил, — нехотя ответил я.

— Миша, а это правда, что в Москве уже педерастов в церкви венчают?

Шиндяй будто чем-то поперхнулся и, неудачно разогнувшись, ударился лбом о капот:

— Пиндя, чтоб тебя! — выругался он, при этом смеясь. — Оставь в покое человека!

— Да я что, я только спросить, интересно ж ведь!

Шиндяй сплюнул, и обратился к Шурику:

— Что уши развесил? Я домой сбегаю, есть у меня одна задумка. Заведём мы твой драндулет, дотянешь до райцентра. А нет, — он усмехнулся. — У нас останешься жить, как вон наш московский! У нас тут хорошо! Поженим тебя, у нас невест — хоть отбавляй, все на полном пансионе!

Он кивнул мне:

— Ты Наде за продуктами? Прислала тебя, как посыльного? Ну-ну, растёшь в звании, парень! Ладно, потом сюда вернись, просьба будет небольшая. Шурик! Парня вот этого вне очереди обслужи тогда, он у нас первостатейный тут!

— Ещё чего! Первопрестольный он! — сказал Пиндя, положив руки в карманы. — А мы тут не люди, что ли? Я вот с самого утра здесь, может, стою, первый и буду, значит!

Шурик забрался в кузов «пирожка», выставил большие круглые весы. Я такие видел только на фотографиях о жизни в СССР. Он поманил меня пальцем и прошептал на ухо:

— Сигареты, спиртное имеется, но там, в ногах под сиденьем, если что. Это, сам понимаешь, товар такой сейчас, специфический дюже, в открытую не поторгуешь.

Что-то будто бы прожужжало рядом, словно похожий на муху чёртик покружил и сел на плечо. Во рту стало сухо, я представил, что могу вот сейчас взять сигарет, закурить, но вспомнил, как оставил пачку на перекрёстке, и про себя сказал: «Уходи! Твоё курево лежит там, в лесу!» — и чёртик вроде бы и правда отскочил, как от щелчка ногтем по свиному пятачку. Сам удивился — неужели переборол тягу?

Быстро отнёс продукты бабе Наде и вернулся, по дороге думая: что же за просьба будет у Шиндяя?

Когда вернулся, мотор «пирожка» нехотя и задыхаясь на низких оборотах, но всё ж чихал и ревел.

— Я ж говорил тебе, Шурик-мурик, что он — колдун! — не утихал старик Пётр Дмитрич, и я понял, что прозвище он получил от сокращения имени-отчества. — Его и природа, и техника слушается! Вот дождя нет — это тоже он. Он украл, дождик-то! Признавайся!

Шиндяй не реагировал, хотя по щекам забегали желваки. Он на что-то давил под капотом, газовал, и мотор каждый раз ревел на оборотах.

Пиндя махнул рукой, и, оглядевшись, сказал Шурику:

— Так что у тебя там, говоришь, есть из припасённого? Курева мне не нать — у самого, знаешь ли, двести корней словной махорочки растёт! Ты такой, поди ж, и не пробовал! — с гордостью сказал он, и, достав обрывок газеты, свернул «козью ножку». — У меня старая школа, табак свой — он лучше, слаще, душевнее.

— Двести корней, — усмехнулся Шиндяй. — Ты ещё коноплю посей. Наркоман, блин.

— А ты не это! Да, я тоже, как упокойник наш Виктор Максимыч, мичуринец, продолжаю славное дело! — он затянулся. — Так, Шурик, давай мне в малых бутылочках эту, журавочку. Эх, мне бы сразу одну ноль пять взять — дешевле и проще, да эти патрончики по карманам незаметные, не оттопыривают, как целый снаряд. Так что старая моя на подходе к дому, даст бог, не раскулачит. Нет, не две, а три малька давай, я одним тут причащусь!

— Просьба такая, — сказал Шиндяй, когда Пиндя отошёл и оторвал от ветки зелёную кудряшку ели — видимо, ей и хотел закусить. — Вот тебе пакет со всяким добром, не в службу, а в дружбу, сбегай на поклон к бабке Трындычихе на край посёлка. Надо уважить. Я бы сам, да дельце есть. Она сама не ходит уже толком.

Что ж, заняться мне всё равно было нечем, и отправился через ручей на другой конец Жужляйского кордона. Шиндяй бегло описал мне её дом, сказав, что не ошибусь — такого уютного резного крылечка нет ни у кого:

— А в целом как дом бабы Яги, — добавил он. — Увидишь, так и представишь, что вот-вот привстанет куриные лапы размять.

Поднялся на крылечко — доски предательски скрипнули, словно шагнул на ненадёжный подвесной мост. Постучал — на массивной двери была трещина, ржавые петли, но ручка отсутствовала. Никто не ответил. Я решил, что бабушка глуховата, и прошёл в темноту избушки. Дом встретил меня прохладой и каким-то застоявшимся запахом — не могу сказать, что неприятным. Так, должно быть, пахнет во многих сельских домах, где живут одинокие старушки.

— Кто там? — раздался голос, и я едва заметил шевеление в углу. Что-то коснулось моей ноги, и я увидел большого чёрного кота. Он тронул меня хвостом и пошёл на голос бабушки, словно приглашая меня войти.

«Не иначе и правда в сказку попал», — подумал я. Сейчас меня отмоют в баньке, и чистенького быстренько переправят на тот свет.

Меня встретила сгорбленная бабушка, укутанная в платок, он был длинный и как-то причудливо завязан сзади крест-накрест.

— Ты откуда такой, милый? С какого учреждения до меня прибыл, не пойму? — спросила она, пытаясь меня рассмотреть.

— Да я от… Виктор Шиндин просил продукты доставить.

— А, Витя. А ты сын его, что ли?

Я невольно покраснел — наверняка Шиндяй делился с ней болью о сыне, стоящем на краю пропасти:

— Нет, я этот… как сказать… дачник. Купил тут.

— А слышала, слышала, всё понятно. Проходи, московский. Ты не смотри, что не прибрано, я убираться как раз собиралась. Я хоть и древняя, но совсем уж древнеть тут у нас нельзя, околеешь. Вот Витя постарался! Спасибо ему от меня передай, — она заглянула в пакет. — Поклон не надо — я, как видишь, и так на старости лет в вечном поклоне хожу, но мне то и надо за грехи. А Витя, как родной сын, обо мне заботится, все-то забыли, бросили старуху, а у меня сыновей-то, сказать только, пятеро. По городам раскидало. В люди вышли, и то славно. В родной медвежий угол только дорожку позабыли, всё некогда им, но да и не мне судить, много ли я понимаю-то. Молодцы, лишь бы в семьях всё ладно у них было, мне и то радость. А уж помру, как-нить не оставят, думаю, схоронят старуху люди-то. Прикопают… Ну а ты что же стоишь всё, как столбик, садись, чайку попьём! Тут, в пакете-то, печенюшки какие-нибудь, да есть, — она зашуршала, — совсем слепая стала.

Я стал отказываться, но она меня не слышала, или не хотела. Всё говорила и говорила, больше себе под нос, не разобрать. Теперь я окончательно понял, что прозвища дают здесь чёткие и по делу:

— Всю жизнь тут, всю жизнь, — продолжала бегло говорить Трындычиха. — Ты, небось, и знать не знаешь, какой он, женский труд в лесу! При царе-батюшке крепостное право было, труд лошадиный, а всё равно тогда, сказывают, запрет существовал брать на лесные работы женщин, только при советской власти это пошло. Особенно в войну и после войны, когда мужиков хватать не стало. У нас после войны кто вернулся, и те калеченные, как Виктор Максимыч, наш главный был по лесу, царство ему небесное! А я вот за молодыми посадочками, когда сосенки ещё вот такусенькие, — она показала скрюченными пальцами. — Следила, как за детьми, руками вокруг них всё прореживала. Так и ходила по лесу буквой «г». Оттого и до сей поры разогнуться не могу. Хвастаться не хочу, но я всё ж ветеран лесного труда, почётная лесокультурница! Сейчас я тебе и грамотки мои покажу, вон в шкафчике лежат, все там прибранные!

Мы сели пить жидкий чай, и она всё говорила, говорила. Подумал даже достать незаметно телефон и включить диктофон. В этих местах можно собираться фольклор, а потом публиковать где-нибудь, если это ещё кому-то интересно. Я же вообще филолог по образованию, хотя никогда и не работал, скажем так, по специальности. И в речи Трындычихи было интересно всё, а порой встречались слова, значения которых я и не понимал. Должно быть, что-то местное:

— Я бабка-то колготная, одно слово ж — Трындычиха, — смеялась она. — Тебя так до ночи заговорить могу. Да вот только просьба у меня какая будет. Сынок, не откажи уж погреб почистить! Уж лето давно в разгаре, а у меня там… Я Витю просить хотела, да до того неловко, он и так мне и дрова колет, и продукты приносит…

Дело приняло новый оборот. Трындычиха покопалась в шкафу и дала мне на смену какие-то затасканные штаны и куртку, притащила помятое ведро. Поднял крышку погреба, собрал ладонью паучью сеть — давно, видимо, там никого не было. В погребе пахло затхло и сыро, было прохладно, но терпимо. Стараясь дышать ртом, я доставал проросший картофель, превратившуюся в кисель капусту, гниловатую морковь в тазу с песком. А старуха всё время что-то говорила, я слушал урывками.

Оказалось, она пережила и хорошо помнила военное время, хотя тогда ещё была девчонкой, училась в начальной школе. Чтобы посещать занятия, приходилось ей ходить на лыжах много километров, боясь встречи с волками, которых в те годы развелось особенного много. Об одной такой встрече, когда волк провожал её голодными глазами, но не посмел наброситься, она рассказала особенно красочно:

— Не волк даже, а так, подъярок озлобленный, поджарый такой весь, — говорила она. — У него и силов-то не осталось, видать, моих лыжных палок испужался. А мне лет восемь тогда только и было, вот страху-то! До сих пор бывает, перед сном глаза закрою, а его голодные глазищи на меня и глядят, и глядят!..

Бабушка оказалась крепкой — она принимала у меня из погреба полные вёдра грязных ошмётков, и я смотрел на её руку — сухую, жилистую.

— Зима, значит, сорок первого — сорок второго особенно лютовала, такие морозы трещали, сколько дров в печь не клади — всё одно холодно, — продолжала она. — И вот веришь, нет, касатик, в ту пору всё, что мы сейчас с тобой достаём-выбрасываем, райским богатством бы показалось! Да-да! Помню суп из картофельных очистков, ржаные клёцки по красным дням календаря.

Я не жалел, что согласился помочь. Было в этом что-то особенное, новое для меня. И никогда раньше не было такого чувства удовлетворения — ощущения, что ты и правда кому-то нужен, приносишь пользу. В той жизни, что я на время оставил в Москве, ничего подобного не было, и не могло быть. Перевести старушку через улицу всегда воспринимал как анекдот.

— А Шиндяя не любят здесь? — спросил я, когда выбрался наружу.

— Это ты Витю так называешь? Он же тебе в отцы годится, милый.

— Да мы с ним сразу как-то так, по-свойски.

— Это хорошо, ты его держись, он человек много повидавший, дурного от него не наберёшься. Хотя все иначе скажут, а я вот так! Не знаю, почему к нему многие так плохо относятся, незаслуженно это. Но люди лесные особенные. А что до меня, я к нему по-доброму, и он в ответ ко мне так. Хотя, — она засмеялась. — У нас даже кое-что общее есть. Меня ведь тоже, как и его, за колдунью считают. Вот до чего в народе порой дурость глубоко сидит. Сколько радио и телевизоров ни придумывай! И этих телефонов тоже.

— А вы и правда…

— На ведьму похожа? — она по-струшечьи захихикала. Скрюченная почти ровной буквой «г», ей для полного колорита не хватало только чёрного кота на спине — он, видимо, убрёл по своим делам, не интересуясь суетой у погреба. — А в моём возрасте все бабки ведьмы! Это любой тебе подтвердит! Вот Витя очень стариной интересуется, он мне как-то про мордовских колдуний сказывал, зовутся они содыци, или содяцы, я уж точно не упомню. Женщины, что исстари тут жили, умели всё — и ворожить, и врачевать травами и заговорами. Только это всё ушло, почитай, безвозвратно. А я будто нутряной памятью от прабабок всё унаследовала. Хотя так вот разобраться, ушло всё, иль нет? У нас тут кстати коллектив есть небольшой, старушечий уж стал, а раньше, помоложе были, мы и на областных смотрах самодеятельности выступали! В наших тамбовских народных костюмах! Хотя посмотреть на него — в нём почитай всё и мордовское. И песни тоже всю жизнь собираю, знания разные.

— В общем, колдунья, как есть, — пошутил я.

— Ещё бы, вон как я тебя обворожила-приворожила, молодца-то заезжего, села на тебя, да уж и езжу, — верещала Трындычиха. — Эх, вот всё ж зря ты у Надьки уголок купил, знать бы, так жил бы у меня! Простору много, и банька даже есть, как муж помер, так и не топится, а я уж так, в корыте обмоюсь разок в годок. Я ж вот-вот помру, и тебе бы дом тогда отписала! Ты переходи-ка лучше ко мне, касатик!

Я вспомнил про её рассказ о сыновьях. Подумал, но, конечно, не сказал — как только её не станет, все они враз слетятся на продажу дома, и, раз делёж хоть какого, а есть имущества, так переругаются ещё. Такова она, правда жизни.

После уборки погреба бабушка мне предлагала пообедать, но я уже искал способа, как выбраться из её ласкового плена. Переоделся, и «на дорожку» она мне насыпала конфет-подушечек в карман.

Провожала, положив голову в платочке на руку и глядя из окна. Картина показалась мне до боли родной, щемящей.

Я шёл к себе, чувствуя, как от меня пахнет погребом, и думал, не поплескаться ли в Жужляй-ручье, а лучше полноценно искупаться в Цне.

Из зарослей кто-то свистнул. Покачиваясь, на дорогу вышел Пиндя:

— Здорово ещё раз, — сказал он, заплетаясь. — Будешь, у меня тут осталось! — я покачал головой, глядя на отпитый пузырёк. Не знаю, второй приканчивал старик, или уже третий погнал. — Здря. Очень здря! И с Шиндяем ты здря якшаешься. Я вот хожу, с народом общаюсь. Думаем, не должно ему быть тут места! Ты б хоть знал, какие дела он прежде творил, что там! Но, да это ещё полбеды! Это ведь он всё наколдовал, дождик у нас нарочно украл! Из-за него кругом дожди льют, а у нас небо и капли не проронит! Колдуны — они что, я-то уж знаю, семьдесят годов прожил, они только на злые дела мастаки! Надобно теперь людей правильно настроить! Если он съедет из посёлка, сразу всё само образуется, это к Трындычихе не ходи! А так — баста, нет больше дождиков, и не будет, покуда он тут злые чары развёл, — он пьяно размахнулся руками и слегка присел, так что трико обвисли на коленях. — Украл дождь Шиндяй! И без того ведь на песке живём, не родится ничего, — он наседал на букву «о». — Лей, не лей — всё уходит впустую, у меня вон махра вся пожухла. Двести кореней… Ты умный человек, вот и объясни, почему кругом дождь, а у нас…

— Потому что луна зелёная.

— Чего? Смеяться над стариком удумал, это колдун тебя так обучил! Или ты из этих, которые это, нам таких тут не нать!

Я отмахнулся, как от мухи, и пошёл дальше. Настроение немного испортилось.

— А ты не отмахивайся! Ишь ты! Я тебе верно всё обсказал! И ты про сваво Шиндяя вообще многого не знаешь!

— И не хочу! А как же машина? — спросил я на ходу, не оборачиваясь.

— Какая ещё машина?

— Ну, сами же сказали, что от колдуна добра не жди, а Шурику-то кто помог?

— Да теперь разве что молиться надо, чтобы он после такого ремонту куда не угодил! То-то же!

— Не видел Шиндяя?

— Да на речке твой бездельник, где ж ему ещё быть! Говорят же умные люди, пришёл июнь — на рыбу плюнь! А он! Не якшайся ты с ним, ничего путного не выйдет. Так и знай, московский! — он постоял, покачиваясь. Неуверенными пальцами пытался свернуть самокрутку из обрывка газеты, махорка коричневой стружкой сыпалась из полиэтиленового пакетика за пазуху и на дорогу. — Ладно, почешу до дому… сдаваться старухе… Последний бой, последний бой, он трудный самый!

Я ускорил шаг и забыл о пьяном старике. Пошёл за посёлок дорогой, ведущей к Цне, где мы ловили вчера. Я уже быстро начинал ориентироваться в окрестностях, и оказалось, нет ничего такого уж сложного.

Мой друг оказался там, но просто сидел в лодке на берегу, глядя куда-то вдаль.

— Ну как, ты ловишь, нет? — шёпотом спросил я, но тот не ответил. Я подошёл и посмотрел ему в лицо. Желваки бегали по скулам, ресницы были чуть влажными. Таким я не ждал его увидеть. Он, казалось, и не заметил меня, произнёс:

— Всегда хочешь людям, чтобы как лучше, а получается всё сикось-накось. Может, и правда от меня только плохое, или так видят со стороны? И как это поменять — не знаю… Хочется ведь доброе сделать. И я сюда ради этого приехал вообще. Зла натворил, а теперь надо…

Я его слегка обнял, положил руку на плечо, рассматривал выцветшие клетки на рубахе.

— Это от тебя так подземельем тянет? Давай, искупайся прямо здесь, всё равно ловить не собирался.

Я забрался в воду, нырнул, хотел что-то прокричать Шиндяю, чтобы хоть немного вывести его из грусти, как увидел над соснами в стороне посёлка дым. Шиндяй вскочил — он почувствовал гарь даже раньше, и побежал. Я стремительно выбрался из воды, и, на ходу с трудом натягивая одежду, бросился следом. Когда нагнал его, он уже успел побывать дома и трусил, слегка сгорбившись, с двумя совковыми лопатами. Одну он бросил мне на ходу.

Без слов я догадался, где пожар. Пиндя сидел прямо на песке и возился в нём, как ребёнок. Сопел, шипел, задыхаясь соплями. Его развезло так, что он мало что понимал. Рядом в окружении людей стояла его жена, закрывая плачущее лицо грязным передником. Крылечко их дома полыхало, языки быстро охватывали дом. Мы бросились к пеклу, и стали забрасывать песком. Я будто потерял чувство времени, очумел от бьющего в лицо огня. С трудом, всё время заслоняясь, смотрел на горящий дом, и чудилось, что он вздыхает, хочет осесть под тяжестью пылающих брёвен, словно раненый уставший солдат. Казалось, что вот-вот и на мне вспыхнет одежда, загорятся волосы, во рту быстро пересохло, но я терпел. Под ногами что-то мельтешило, вроде бы с криком бегала живность, бешеные опалённые куры. Чувствовал лишь, что джинсы после того, как одел их мокрыми, неловко облепили ноги, и было неловко. Я подбегал к песчаной насыпи у дороги, зачерпывал полную лопату и стремился к горящей избушке. Понимал, что мы ничем не поможем, но от этой мысли только ускорялся.

— Чего застыли, черти? — кричал Шиндяй людям — зеваки и правда стояли, будто в театральной немой сцене, не зная, как быть. Пиндя тоже поднял очумелые стеклянные глаза на огонь и неестественно засмеялся. Он всё также по-детски сидел у песчаной дороги, расставив широко ноги и пересыпая песочек из ладони в ладонь.

С рёвом сирен подъехали несколько пожарных машин, а также УАЗик на вездеходных колёсах, из которого выбежал лысоватый мужчина лет пятидесяти в тёмно-зелёной форме с нашивками. Он жестами велел людям быстро отходить, довольно резко и грубо оттолкнул и меня.

Через минуту мы стояли с Шиндяем в стороне, облокотившись на лопаты:

— Вовремя поспели, можно сказать, проверку на готовность прошли на «пять»! — сказал он. — Смотри, как оперативно ребята взялись, молодцы! Не всё ещё похерили в нашем царстве-государстве. У нас тут пожарно-химическая станция, всё припасено — машины вон с водой, мотопомпы, пожарные рукава, я даже и не знаю, как всё правильно называется. Только у Пинди, ты прогляди, уже и спасать нечего, так занялось!

Я что-то слышал о пироманах — тех, у кого мания поджигать и смотреть на огонь. В эту минуту в чём-то их понимал — такое зрелище может быть наркотиком! Должно быть, в душе просыпается некий первобытный страх, и выплеск адреналина, эмоций и всего остального на высоте. Никогда раньше я не видел пожара, и теперь оторвать глаз просто не мог! Когда пожарные обрушили на огонь всё своё современное вооружение, высокие языки пламени уже плясали повсюду.

— Хорошо, что к лесу не перекинется, там за участком минполоса как раз идёт, — Шиндяй говорил грустно и отстранённо, даже позёвывая. — Давай, пойдём, мы уже не нужны, а наблюдать суету не люблю.

Мы дошли до сарая Шиндяя, он убрал лопаты. Сели на поросшие крапивой брёвна:

— От тебя запах теперь прям хороший, рабочий такой — и гнильцой подпола, и гарью пожарища, боевая смесь, — сказал он. Шиндяй долго смотрел на небо, облизывал губы, тёр щетину на впалых щеках, прикладывал ладонь к глазам. — Раз у тебя денёк такой, на ногах, то сбегай-ка ещё разок кабанчиком к Трындычихе. Хотя, она, может, и сама уже смекает, что надо делать. Но ты ей про пожар всё расскажи, и ещё раз передай, мол, я ей поклон передаю. Она поймёт.

— Вы, колдуны лесные, друг друга прям без слов понимаете! Ты ей лучше отсюда тогда мысль пошли, как смску в голову, до неё дойдёт!

— А ты не смейся, чудак. Если бы что срочное, с опасным связанное, я бы так, может, и поступил. Думаешь, не умею? — он прищурился. — А так знай, что сделаешь доброе дело.

Старуха встретила меня улыбкой, и мне показалось, она знает наперёд всё, что скажу. После моего сбивчивого рассказа о пожаре она покачала головой:

— Ой, милый, загоняли мы тебя сегодня совсем! И всё ж тебе надо будет пару-тройку дворов обежать ещё. Анюте, Парфенихе, Куконе — это всё мои девчушки-подружки, считай одногодки, из нашего музыкального коллектива все, весточку от меня передай. Пускай ко мне подтягиваются, скажи, мол, пора пришла нам кланяться! Ну давай, поспешай!

В Москве, работая в офисе, гордился тем, что у меня непыльная работа. Я, в конце концов, стремился всегда к тому, чтобы не быть «мальчиком на побегушках». К разным офисным распространителям относился если не свысока, то уж с усмешкой точно. Я — не такой, как они, мне платят больше и не за подобную суету. Стабильная сидячая жизнь, можно сказать, почти что корни пустил к полу, и руками, как ветками, к компьютеру прирос. А тут в лесном уголке стал вдруг посыльным, притом замечал, что люди на меня оглядываются, когда пробегаю мимо, посмеиваются даже. Но меня это не заботило.

Было впечатление, что весь мой день построен, как компьютерная игра-бродилка, такой вот квест, который я ещё и не знал, как завершится. И ещё ощущал, будто от меня зависит что-то важное. К тому же узнавал людей, хотя многие из них мне казались на одно лицо. Не удивительно, ведь в посёлке в основном жили пенсионеры.

Стоило мне закончить подворный обход, как появился Шиндяй. Словно колдун, а точнее, джин — вырос из-под земли.

— Хочешь посмотреть, что дальше будет? Любопытное зрелище, как говорят, эффектное. Только осторожно! Если нас заметят, всё пропало. Ничего не выйдет, и нам с тобой позорище до конца дней.

Я ничего не понял, но двинулся за Шиндяем. Мы шли не главной дорогой, а больше пробивались кустами, минполосой — я только теперь понял, что это такое — специальная противопожарная преграда, глубокий пропаханный ров. Им мы и шли, оставляя следы на рыхлом песке, и пригибаясь, чтобы никто не видел. Впрочем, всем было не до нас — большинство только-только начинало расходиться с пожарища, ещё доносились голоса и споры. Да и запах гари накрепко завис над округой.

Мы направились куда-то в лесную глушь, ещё дальше, чем я забредал в первые дни и где умудрился заблудиться. Теперь-то точно знал — если Шиндяй меня вздумает тут бросить, я ни за что не найду обратный путь. Взгорки, спуски, молоденькие сосенки, тонкие, какие-то совсем уж сиротские берёзки, болото с похожим на ковёр мхом, перерытая кротами полянка. Всё это менялось перед глазами, но запомнить ничего не мог. Лишь только я пытался что-то спросить, попутчик смотрел строго и подносил палец к губам.

Один раз он всё же поманил меня, решив напомнить:

— Ничего не могу сейчас объяснить, но если они узнают, поймут, что мы здесь, или были тут, житья нам с тобой не будет! Ты можешь верить, можешь нет, но гнев их страшен: сам не поймёшь, как криворуким стал, всё из пальцев будет валиться! С порога упадёшь на ровном месте — убьёшься, да что угодно! Ты, надеюсь, понял, что это не шутки! Ведьмы — они брат и есть ведьмы! Как дойдём, не дыши даже, тут воздух копи!

Мы пролезли через заросли — вся моя одежда была усыпана мелкими колючками.

— Так, хорошо, их вроде бы пока нет. Давай туда! — и мы поднялись на косогор, песок проваливался под ногами, когда ползли. Легли в зарослях молоденьких сосенок на тёплый ковёр из иголок, они покалывали грудь при каждом движении.

— Видишь, вон там!

— Да, — ответил я. — Камни там какие-то, что ли? Круглые такие, ровные, выложены кружком по-особому.

— Это родник, священный. Я почти уверен, что тут в древности у мордвы было особое место, где они молились, совершали обряды. А где-то неподалёку и посёлок был, скорее всего вон там!

— Почему?

— Много шиповника. Он всегда растёт там, где когда-то было жильё. Даже если давно-давно люди жили, сотни лет назад, шиповник здесь показатель, свидетель такой минувшего. В лесу встретил его, да и просто где — просто знай об этом.

— Тут и могильник может быть, захоронения древние мордовские, с сокровищами.

— Нет, это у тебя в саду.

— Что?

— Тише ты! Не ори! Потом, всё потом!

Я продолжал смотреть в сторону родника и представлять, как давно-давно к нему подходили женщины. Я не знал, как они должны выглядеть, но почему-то представлялись они мне низкорослыми, с крепкими ногами. Широкие такие, словно небольшие бочонки. Ведь не смогут высокие люди жить постоянно в лесу — будут за каждую ветку задевать, неудобно. Думаю, сама природа сделала здешних людей похожими на гномов, вот и мордва наверняка была такой низкорослой. И ещё они представлялись мне какими-то пёстрыми, в украшениях. Ведь в лесу надо сверкать ярко и шуметь, иначе потеряешься быстро. Хотелось спросить у Шиндяя, какими же были мордовские женщины, он же наверняка читал, но не посмел нарушать его установку. Я понятия не имел, зачем он меня сюда привёл, но, глядя на сложенные камушки над родником, думал: вот бы ещё разок попасть сюда одному! Посидеть, послушать тишину. Мне думалось, что в такой тиши сама древность может ожить и заговорить.

И тут нечто подобное и произошло. Издали послышались голоса — тихие, заунывные. Они брали низкие ноты, но затем всё выше и выше, будто плакали:

У нас, братцы, загорелося, ой, красный солнушко,

Эх, ясный сокыла гняздо!

— Теперь тише родника, и ниже вот этой мелкой сосны будь! — скомандовал Шиндяй. — Иначе: я тебя предупредил! Трындычиха-то добрая, но прознает, познаешь гнев колдуний!

Загорелись у соколика, эй, рёзвый крылашки яго…

И вот на фоне зелени и тёмно-рыжеватых стволов сосен что-то вспыхнуло. Показалось и исчезло вновь. Пение становилось ближе. Наконец различил: это шли деревенские старухи в народных костюмах. Такие они были яркие! В подобных одеждах обычно выступают ансамбли, но такого я ещё не видел: преобладали красный и белые цвета, и расшиты разноцветным бисером. Присмотрелся, главный мотив вышивки — крест в квадрате. Они, бабушки, шелестели длинными юбками. На головах их — странные уборы, вовсе не кокошники, другое что-то, волосы полностью скрыты, а над ушами какие-то привески, похожие на маленькие комочки снега.

Женщины выстроились в ряд, молчали. Красота, подумал я, хоть на «Евровидение» за победой отправляй. «Жужляйские бабушки», а что — звучит!

Из общего ряда вышла скрюченная фигура. Подняв голову, Трындычиха молчала, глядя на родник. Лица у всех были серьёзные, даже какие-то белые, безжизненные, словно таинство требовало этого.

Всё затихло в лесу. Даже дятел, который настойчиво тарахтел по дереву, в почтении умолк. Подавился вдали и голос кукушки, хотя до этого она ныла так, что можно было загадать себе на пару сотен лет.

— Во имя Отца, и Сыну, и Святому Духу, и ныне и присно и во вети веков, аминь, — Трындычиха произнесла именно так, с такими странными непривычными окончаниями, в тишине мне не могло показаться.

Стоящие за её спиной встали полукругом и теперь напоминали хор. Они повели голосами стон, начиная тихо-тихо, а затем громче, словно хотели создать звук, похожий на плавный, но сильный поток воздуха:

— Дажь дождь, земли жаждь, душу спаси!

Они пели это без остановок на разные голоса, а Трындычиха вторила молитвы Богородице, Николаю Угоднику, а также Серафиму, Сергию, называя их «жителями лесными» и защитниками «людей лесных»:

— Радуйся, Серафиме, тамбовских лесов священное украшение! — говорила она, подняв руки. — Богородие дево, спаси нас!

— Дажь дождь, земли жаждь, душу спаси! — не умолкал хор.

И вдруг всё обрело какой-то новый оборот, и Трындычиха, подняв похожую на посох кривую палку, подошла ближе к роднику, произнесла:

— Ведь-ава, матушка, кормилица, точно серебро выходишь, точно золото катишься, всё моешь-вытираешь, во всяком месте нужна! Твоё имя вспоминаем, моление наше посмотри, слова — услышь, угощение — прими, что просим — дай, от чего боимся — убереги. Ведь-ава, кормилица, земля горит — дажь дождь, земли жаждь!

И она что-то бросила в родник. Я посмотрел на Шиндяя, он прошептал одними губами, вроде бы: «Просо, хмель, соль».

— Кто такая Ведь-ава? — еле слышно прошептал я. Мы зря перестраховывались — нас не могли заметить и тем более услышать.

— Хозяйка воды. Давай всё потом объясню, ползём отсюда тихонько. Назад. Сейчас зрелище не для слабонервных будет.

Не сразу понял, о чём он, но, вновь взглянув на женский ансамбль, у меня отвисла челюсть. Все участницы, стремительно сбросив одежды в одну кучу подле родника, продолжали что-то петь, или молиться, или камлать, — теперь я уж не знал точно, как назвать… и при этом набирая полное деревянное, стянутое ржавыми обручами ведро воды, и выливая друг на друга. Мне не хотелось смотреть на их дряблые тела, отвислые груди, и, как правильно заметил Шиндяй, зрелище оказалось «не для слабонервных». Но подумал: вода же ледяная, наверное, как бы кому из бабушек не стало худо… Был ли какой врач в посёлке, я не знал. Но они смеялись, обнажённые, и лили, лили на себя воду…

— Ну уж, — я старался говорить тише, не получалось. — Знаешь, никогда не подглядывал за голыми тётками, точнее бабками!

— Так это никогда не поздно!

Мы уже отползли на безопасное расстояние, поднялись и стряхивали хвойные лепестки. Особенно много их забралось мне за пазуху и набилось в волосы.

— Ну, я мог бы вообще всего этого тебе не показывать, особенно последнее…

— Да, Шиндяй, ты тот ещё, оказывается, извращенец!

Он поморщился: но не от слов, а потому что я перебил. И, отряхивая штаны, внимательно посмотрел на небо:

— Мог бы тебя и не звать, так правильнее и было бы. Но ты б мне тогда никогда не поверил.

С одной из сторон — должно быть, с востока, я плохо ориентировался, в нашу сторону по небу потянуло тёмную густую синь. Именно потянуло, как ветром, как пели бабушки — сначала тихо, потом сильнее. Тёмное марево, словно огромный синяк, всё сильнее и сильнее разрасталось над лесом, и вдалеке ударил первый гром. Будто какой-то древний мордовский бог опробовал ритуальный барабан.

Ветер налетел и защекотал спину, поднял песчаный вихрь, а затем будто бросился наверх, прошёлся там, зашевелил верхушки сосен. И они — эти вековые, похожие на тёмно-медовые свечи деревья, тоже пели, встречая небывалую силу, стихию. И молились, выдыхая сосновый дух, своим древним мордовским божествам. Да, эти глухие места хранили такую силу, о существовании которой я ранее и подумать не мог!

— Давай спешить! — сказал Шиндяй.

— Послушай, — говорил я, теперь громко, а точнее, чуть ли не крича против ветра. — Но ведь ты сам говорил, что все приметы — к долгой засухе, луна там зелёная, ещё что-то. Но как же теперь?

— Всё в этой жизни поправимо, и притом вот так, на раз, — ответил он. — Да и приметы есть одни, а есть и иные. Вот ты утром проснулся, на матрасе была роса?

— Нет.

— Значит, к дождику.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— И правильно, — он повернулся и улыбнулся. — Так ведь и Пиндя тоже прав: на самом деле это я дождик-то украл, чтобы его потом вернуть. Но ты никому не говори!

Нет, я ничего, ничего ровным счётом понять не мог, а только бежал за Шиндяем. И понимал, что нас накроет ливнем, а дождь будто смеялся, хохотал раскатами грома всё ближе и ближе, не спеша, но уверенно догоняя нас, наступая на пятки холодком.

— Давай-давай! — кричал Шиндяй. — Знаешь, как у мордвы национальная обувь называется? Поршни! Вот и шевели поршнями!

Дождь не лил — он бил, стучал каплями по голове и плечам. Я поднимал глаза — и не видел перед собой ничего, кроме потока воды и расплывчатого синего марева. Мы выбежали на центральную дорогу посёлка, и я удивился простой истине, которой не знал, дожив почти до тридцати: оказывается, от дождя песок становится не рыхлым и мягким, а наоборот, твёрдым, так что я бежал, словно по асфальту. Даже не заметил, где и как разминулся с Шиндяем. Я понял так, что он вывел меня на прямую дорожку, а сам скрылся, чтобы нас никто не увидел вместе.

Хитрый изворотливый колдун!

Я забежал к себе и принялся сушить одежду. Холодно не было — ливень будто смысл с меня пот, песок, и теперь от меня шёл пар, словно побывал в бане. Укутался в какую-то простыню и теперь просто слушал дождь. А шёл он долго, и затих лишь под самый вечер. Должно быть, на какой-то миг я забылся во сне, потому что чётко видел главную дорогу посёлка, дома-срубы с крылечками, столбы электропередачи, а главное — идущих друг за дружкой женщин в народных тамбовских костюмах. Их лица были румяны, украшенные бусами груди — крепки, я не видел их старыми, нет. Они поражали красотой, напором, силой. То ли это были жительницы Жужляя, а то ли духи леса, воды, небес и грома, пришедшие дать то, что от них просили. Утолить жажду истосковавшейся по влаге земли.

«Даждь дождь, земли жаждь» — эта фраза постоянно крутилась и крутилась в моей голове, пока я наконец не проснулся.

Мне по-прежнему казалось, что слышу женское пение и голоса — протяжные, но не заунывные, а добрые, хорошие. Будто бы теперь запела она — сама эта песчаная, удовлетворённая земля лесов. И слышались в шуме незнакомые, но такие мягкие окончания слов — атя, азя, ава, ляй. Всё ожило, и даже, кажется, птицы запели. Словно из рая наконец-то спустились настоящие благородные певчие.

Что-то настроение у меня стало совсем уж лирическим, подумал я, а чем занять вечер — не знал. Вышел в сад. С веток яблонь капало, пахло сыростью, хвоей, но так хорошо, что хотелось дышать во всю грудь. Забыл убрать надувной матрас — он теперь плавал в небольшой луже среди зарослей подорожника, словно лодочка по прудику.

Лишь подумал — побуду один тут, дождусь наступления полных сумерек, как кто-то зашумел мокрыми ветками. Показались двое — умиротворённый, непохожий на себя Шиндяй, и понурый старик.

— Вот интересно, где Пинди живут, в Пиндостане? Вот теперь тебе только туда и бежать, там тебя такого на радостях примут в объятия, — говорил Шиндяй. — Если, конечно, успеешь убежать, у тебя старуха меткая!

Он заметил меня:

— Михан, ты теперь тут пахан, раз полдома прикупил, надо вопрос решить важный, — сказал Шиндяй. — Вот, товарища, например, покормить, он сегодня столько пережил, а сам с утра не жрамши. Ты ведь не жрамши, Пиндя?

Тот как-то виновато кивнул и посмотрел на меня.

— Там где дом сгорел, и лишь пепла горка, два по сто росло кустов махорки, — пропел Шиндяй. Похоже, он решил добить старика колкостями, но, видимо, имел право. Тот отмалчивался.

Я принёс хлеб, какие-то консервы, что купил утром, паштет, запечённый в костре ещё день назад картофель, и мы, выловив в луже матрас, сели втроём на него, вытянув ноги.

— Вроде худые все, не порвём его до треску-то, — сказал Шиндяй, упав на него первым и облокотившись. Пиндя неловко примостился на краешке — точнее, на выпуклой возвышенности, где я обычно лежу головой. Он этого не знал.

— Двести кустов махооорки, — продолжал петь Шиндяй.

— Не надо, — только и выдохнул Пиндя. Мне стало его жалко.

— Ладно, ешь давай! А потом ко мне пойдём, чего уж там. Поживёшь, сколько надо. Только это, пить-курить не буш? У меня с этим строго! Сухость, строгость, так сказать! По древним лесным правилам.

Тот перестал жевать, не зная, что и ответить. Ломоть хлеба выпал из руки. Глаза его были красными — он давно протрезвел, но выглядел помятым, совсем нездоровым.

У меня в горле застыл комок.

— Пока вот так. А нос не вешай, начальство, думаю, что-нибудь решит. Оно у нас умное. Штрафанут тебя, да. И поделом. Как следует, — Шиндяй присвистнул. — Но потом сам посуди — не по миру ж вас пускать со старухой? Пустые избы в посёлке есть, может, чего выделят вам из фонда лесничества. Тебе, кстати, может, и страховка положена? А, Пётр Дмитрич?

Тот сидел, раскрыв беззубый рот, и без слёз плакал, задыхаясь и давясь:

— Я ж тебя, Витя, с грязью мешал, я ж на тебя людей натравливал… Даже ведь плёл по пьяни, что это ты, колдун, дождик украл! Ведь бывает такое! В лесу поживи, во всё верить начнёшь! А ты! К себе? Жить? Как так?

— Ладно, не надо, давай ещё сопли с тобой розовые, кучерявые развесим по веткам! Вот по всей этой красоте! Подбери нюни-то, да ешь лучше! И позубастей. А то нам с тобой ещё до дома пиликать. А дождик-то и я правда украл, всё заранее продумал.

Он посмотрел на меня:

— Что скажешь, Михан-пахан?

И я вдруг, сам не знаю почему, прочитал:

Не жди от меня прощенья, не жди от меня суда,

Ты сам свой суд, ты сам построил тюрьму.

И ежели некий ангел случайно войдёт сюда,

Я хотел бы знать, что ты ответишь ему?

— Здорово, — не сразу сказал Шиндяй. Пиндя не слушал — жадно ел, глаза его были пусты. — Это твоё, что ли? Молодец! У меня, я ж говорю — вот строчка придёт красивая, а дальше никак…

— Нет, не моё, это Борис Гребенщиков, из раннего притом. Песня у него такая есть — «Укравший дождь».

— Да, как никогда подходит, — Шиндяй сорвал тонкую веточку и стал жевать задумчиво. — Как никогда…

Скоро они ушли, и я подошёл к двери, посмотрел в темноту своего дома. Или сараюшки, как назвать… Заходить не хотелось. Пришли сумерки, но ещё было видно улицу. Дождик будто бы оживил посёлок. Где-то слышались разговоры. Соседка с противоположной стороны улицы шла за водой в колонку. И это спокойствие нарушил дребезг велосипедного звонка. Даже невольно вздрогнул, таким нездешним казался этот звук, будто прилетел из другого мира.

По песку, оставляя след, ехала девушка. В камуфляжном костюме и с большим рюкзаком за спиной, как у туристов. И она… свернула к нам. Точнее, на сторону бабы Нади. Меня она не заметила, и, постучав в окно, закричала:

— Бабушка, спишь уже, что ли? Это я, открывай! Встречай! — она смеялась, заглядывая в темноту окна. — Да не упади ты, что гремишь там, не спеши! Это я, я приехала, как и обещала!

— И ежели некий ангел случайно войдёт сюда, — пропел я себе под нос. — Я хотел бы знать, что ты ответишь ему…

Глава четвёртая

Когти Степашки

Недолгая вечерняя дрёма перебила желание спать. Я бродил из угла в угол, спотыкаясь о хаотично стоящие вещи: заваленный мусором столик, старый косой шкаф, табурет, даже нашёл старинную прялку, которую не замечал раньше. Самый настоящий сарай купил я. Ну что ж… Изнывал от комаров, которые жужжали во мраке, словно крошечные истребители с подбитыми моторами. За обитой тонкой фанерой стеной бегали и шуршали мыши, и я понял, что и у них есть свой язык. Одна мышь пищала в углу, через мгновение ей отвечала другая — и затем слышался тихий перестук лапок.

«На свидание побежала», — подумал я.

Натянув до подбородка тонкое рваное одеяло, представлял, что вот-вот мыши выбегут в темноте, будут шнырять, в том числе и по мне, нагло цепляясь лапками и задевая хвостами по носу…

Я постоянно вставал, слонялся, и невольно мысли возвращались к девушке, которая приехала на велосипеде к соседке бабе Наде под самый вечер. Судя по всему, это была её внучка. Немного младше меня. Хотя как немного — лет на шесть, а то и больше. Наверняка ещё студентка.

Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к звукам ночи и второй половины дома, но там царила тишина. Закрою глаза — мысли крутились, как заезженный диск, мелькали обрывки минувшего дня, и так надоедливо, что жмурился, думая: «Ну остановись же, наконец!» Хотелось провалиться в сон, но не получалось.

Представлялась эта девушка. Лёгкая такая, спортивная и невысокая. Подвижная. Я толком не рассмотрел её, даже лицо, но мне оно показалось угловатым, даже в чём-то мальчишеским. Такая вот пацанка на велосипеде, с огромным рюкзаком за спиной. Без украшательств, макияжа — простая и настоящая, всё в ней было естественно, и потому так хорошо. Думал: мы с ней обязательно познакомимся! А как иначе — соседи ведь. Я и уснул, представляя, как она идёт по лесной дороге, рвёт цветы, а я немного отстаю, наблюдаю со стороны. Потом вижу, как она, разбежавшись, прыгает с косогора, и на лету садится на велосипед, катит с бешеной скоростью по лесу. И дальше — уже какой-то бессвязный калейдоскоп…

«Какое слово интересно. Бес связный», — мелькнула сонная мысль.

Я очнулся — зачесалось в носу. Вскочил — неужели и правда мыши по мне бегают, как по тротуару? Вроде бы нет… Помотав головой, протёр глаза. Посмотрел в маленькое окошко — начиналось ранее утро. В июне почти нет ночи, так что и в четыре утра хорошо уже всё видно. Повалявшись ещё немного, я вышел в сад. Выглядел со стороны я, наверное, совсем уж потрёпанным, будто с бодуна, да и сам видел плохо без очков. Должно быть, поэтому и понял, что в саду я не один, не сразу. У железной бочки, из которой Шиндяй прошлой ночью набирал воду затушить костёр, стояла она…

Ветки яблонь лишь слегка прикрывали её, словно слуги, держащие опахала. Девушка стояла спиной в плавках камуфляжного цвета. Я невольно сглотнул: больше на ней ничего не было! За миг до того, как поднял глаза, она вылила на себя ведро воды, струйки стекали по загорелой с белыми линиями от купальника спине, капли застыли, словно изумрудинки, на тонких угловатых плечах. Мокрые волосы, сплетённые в косички, напоминали змейки. Она сняли с них резинки, и взмахнула резко. Капли долетели на меня, и я невольно ойкнул.

— Подсматривать нехорошо! — сказала она и обернулась. Без всякого стеснения стояла в одних плавках и смотрела, расчёсывая волосы. Но я — сам не знаю, как мне удалось, не опускал глаз, не смотрел на маленькую грудь, а только — в глаза. Словно принимал бой от этой небольшой тигрицы. Она тоже смотрела в глаза, и посмеивалась — с огоньком, даже со злым надрывом. Это было какое-то дьявольское испытание (бес связный — опять промелькнуло у меня!), которое с трудом под нахальным натиском выдерживал. Если бы пялился, или попытался ретироваться — сразу почувствовал бы себя размазнёй, проигравшим. А она будто читала мои мысли.

«Вот стервоза!» — чуть не вырвалось у меня.

Она меня заковала и обезоружила, и всё, что мог сделать и сказать, было бы одинаково неправильным.

— Что, так и будем играть в гляделки? — спросила она, прыснув смешком, но при этом не поведя веком, — как в детстве, играл? Кто первый моргнёт, тот и проиграл!

Я невольно моргнул.

— Ну вот, совсем неинтересно, слабак, — она надула пухлые губки. У меня внутри всё упало: меня ещё никто так не называл. Возражать девушке, что ты не слабак — это всё равно, что бить себя самого по щекам.

А она смеялась — высоко, заливисто, так, должно быть, смеются русалки:

— Да, слабачок попался, — она уже натянула на мокрое тело топик камуфляжного цвета. Хотя он только подчёркивал её аккуратную маленькую грудь с торчащими от холода бугорками.

— Между прочим, предупреждать надо! — выпалил я, и удивился дурацкой обиде в голосе. Совсем уж неказисто прозвучало.

— Кого, о чём предупреждать-то? — спросила она, прыгая на одной ноге — вода попала в её поблёскивающее серёжкой ушко.

— Меня предупреждать.

— А ты кто?

Если бы я выдал: хозяин этой половины дома, новый жилец, обладатель — любое из массы других таких же дурацких определений, она бы меня не просто высмеяла — обхохотала всего своей колючей русалочьей насмешкой.

— Я-то… Я — Миша.

— Ты — Миша, а я — Стёпа, — смеялась она.

— Чего?

— Ничего! — она надавила на букву «г», сильно, с глухотой, свойственной всем тамбовским, как уже понял. — Чего слышал!

Она подошла вплотную, упёрла руки в боки и посмотрела нагловато снизу вверх — девушка была ниже меня почти на голову:

— Зовут меня так: Стёпа. Степанида, значит, полное имя. Папик мой поехал регистрировать рождение дочурки, и так вот записал на свой хохряк. Никого слушать не хотел — ему все говорили, назовём дочку Лерочкой, а он-то нет, не спорил. А как заполнил бумаги, стала я — Сте-па-нида! — она выпучила глаза, выразительные, зелёные. — Как моя прабабка — злостная колдунья. В её честь ней, значит, назвали. Вот так вот, Ми-ми-миша!

Она отошла, но тут же повернулась и, тыча мне в грудь острым ноготком, отчеканила:

— Назовёшь хоть раз Степашкой — убью!

«Боже ж ты мой!» — подумал я.

Она пошла в противоположную сторону, бросив на ходу:

— Это я бабушку надоумила объявление о продаже сарая в интернет дать. Подумала, может, какой дурак найдётся, и купит. Бабушке помогу. И ты нашёлся! Хотя вообще надеялась, что какой-нибудь тёпленький, пусть завалящий, но добрый пенсионерчик подвернётся, купит себе под дачу. Пенсионерчик — от слова пенсия, и бабушке моей на старости лет одной не скучно коротать денёчки станет, и пенсией с ней новый друг в итоге поделится. Зачем она ему одному-то нужна, правильно? По хозяйству, опять же, помощь. А тут на тебе — ты такой нарисовался, встречайте и любите меня, Ми-ми-мишу из Москвы. Жалко, я опоздала, а то бы ни за что бы ты тут не расчехлился!

— Слышишь, ты, — я положил руки в карманы. Она обернулась и встала в такую же позу. — А ты не слишком ли борзая, Степашка?

— Я же тебе сказала, — она протянула ко мне два пальца с аккуратными, но острыми ноготками. Казалось, она хотела засунуть их мне в нос и потянуть к себе.

— Ну и что, что ты сделаешь, страшная Степанида? Мне до этого знаешь что! — сказал я, и увидел, как она схватила висящее на бочке полотенце, и, скрутив его в тугую спираль, запустила в меня.

— Ничего так ты метаешь!

— Это ты будешь икру метать, если меня ещё раз Степашкой назовёшь, придурок!

Она ушла. А мне вспомнились обрывки сна. Да уж, та ещё штучка оказалась эта Степанида! Бес связный! Зажигалочка!

Я слышал, как проснулась баба Надя — она доила корову около пяти утра. За молоком решил к ней не ходить — от греха держаться подальше! Почему-то представил, как девушка скажет ей: «Бабушка, кого ты жить пустила, он же извращенец! Да он за мной подглядывал, слюньки пускал, пока я обливалась, и вообще!» И главное, мне крыть будет нечем, почти ведь правда. То есть, правда вообще… Так что лучше вести себя аккуратнее. Выждать.

Но выжидать не пришлось. Было около половины восьмого, когда я увидел, как моя новая соседка, экипировавшись в камуфляжный костюм и взяв подмышку папку, вышла на дорогу и двинулась в сторону центра посёлка. Поспешил ей наперерез, сам ещё не понимая, для чего.

— Что не на велосипеде?

— Пешком ходить надо! Чего тебе? — она покосилась, и вышагивала, спортивного темпа не снижая. Ещё что-то фыркнула под нос, не разобрал.

— Да ничего. Просто захотел с тобой… мирно поздороваться. Сразу-то как-то не получилось.

— И всё?

— Да.

— Ну здоровайся.

— Привет!

— Привет-пока. То есть, мне некогда!

— Я уже понял, что ты — деловая колбаса. Стёпа, — я произнёс медленно её имя, будто шёл по минному полю. — Думаешь, не вижу, что ты хочешь меня обидеть и отшить? Прямо сразу так, с порога.

— А ты и не пришивайся, я пуговиц, как видишь, не ношу, вся на молниях. А вот с порога я хочу тебя прогнать. С нашего порога.

— Не получится.

— Что?

— Ни прогнать, ни отшить.

— Это мы посмотрим. И не ходи за мной. Зачем это ты идёшь?

— Затем это иду, — по обе стороны дороги были дома, мы кивали встречным людям, здороваясь, и я злорадно думал о том, как ей не нравится то, что нас видят вдвоём. Видят, и что-то там про себя думают, наверняка такие у неё были мысли! Вот и хорошо!

— Я не иду за тобой, просто нам в одну сторону…

— У вас в Москве там все такие?

— Какие такие?

— Такие наглые! — прыснула она. — Мне в ту же сторону, что и тебе, бе, бе, бе! — ёрничала и гнусавила Стёпа.

— А ты, получается, из Тамбова приехала? Верно?

— Неверно! В Тамбове лесному делу не учат, я в Воронеже учусь, в лесотехническом.

— У мы какие серьёзные!

— Да уж, не как некоторые. Я в контору нашего лесничества иду, у меня сегодня первый день практики. Делом буду заниматься, а не прохлаждаться, в отличие от некоторых. А ты, бездельник столичный, мне мешаешь. И ведь увязался ещё на мою голову!

Мне всё больше и больше нравились её колкости, они что-то будили, а вернее, заводили во мне. Каждая острота — как поворот стартера. Я немного отстал, чтобы оценить её походку сзади. Как чешет, уверенно ногу ставит, вся такая камуфляжная, к тому же в плотно зашнурованных высоких берцах! Палец в рот не клади девочке с перчиком!

В многомиллионной Москве я не то что такого, а даже в половину такого заряда не встречал! Все зачахли и выдохлись на мёртвом асфальте. А тут — бомба, вот-вот рванёт, и меня хоть по кускам потом собирай!

И тут что-то поменялось, будто на миг выглянуло солнце. Она обернулась:

— Ты, уж если увязался, иди ровно, а не тянись, как сопля на верёвочке.

«Да, грубо, но это ж приглашение!» — подумал я, и в два счёта нагнал её резвый шаг.

— Загляну с тобой тоже в это, в лесничество.

— Зачем?

— Ну, я так понимаю, контора эта здесь — как власть основная, что-то вроде администрации. А я живу уж несколько дней, — пересчитал на пальцах. Хватило одной руки. — А местные власти визитом не уважил. С начальством не знаком.

— Да как же так? Тебя ж должны были с хлебом-солью встретить на въезде! Недоучли, недосмотрели…

— Исправим оплошность.

— Боюсь, не уважит тебя ничем начальство. Главный лесничий — Сан Саныч, не любит таких вот столичных штучек вроде тебя. Он человек дела, ответственный, уважаемый. И он, можно сказать, мой кумир!

— Вот как! Это всё интересно, но вот я смотрю на тебя, на твою боевую походку, а понять не могу: чем ты в лесу заниматься собралась? Какое дело тут для твоих хрупких плеч? Как соединить, ты — и лесоповал…

— У, какое ж примитивное видение картины мира! — выдала она. — Лесоповал — это место, куда надо всех московских согнать, и как можно скорее. Хоть какая-то польза от вас всех обществу нашему будет. Но и не знаю даже, справитесь ли лес-то валить, это работа для настоящих мужчин. Тут хоть небольшие, да знания потребуются, и руки крепкие, а в Москве уже и мужики в маникюрный салон ходят, бородам и прочим своим растительным местам процедурные часы выделяют. А чтобы в лесу работать, нужно много чего знать, и много чем пользоваться. Например, буссолью, высотомером, приростным буравом и ещё много чем. Слышал о таком инструменте?

— Буссоль-муссоль. Ты сейчас с кем вообще разговаривала?

— Что и требовалось доказать!

— Подожди, то есть, ты хочешь сказать: сейчас тебе в конторе это выдадут, и ты всё на себе попрёшь?

— Конечно. На хрупких, как говорится, плечах. Не тебя же в носильщики нанимать. Ты годишься разве только…

Она произнесла эту фразу, когда мы уже подошли к лесничеству. Всё в этом небольшом, но мощном здании отдавало грубоватой лесной крепостью и дородностью. Мощный сруб, резные наличники, выточенные из огромных пней кресла у входа, наконец, некрашеная шершавая лестница с поручнями, похожими на жёлтые кости животных, — от всего веяло спокойной и уверенной силой.

Мы поднялись, в узком коридоре разминулись с лесником в тёмно-зелёной форме. На стенах — советские плакаты с призывами и карикатурами, фотографии из жизни лесничества, тоже в основном пожелтевшие, старые, хотя были и новые: с посадки леса, раскорчёвки, какого-то праздника. В отдельном углу, украшенном вырезанной из бумаги красной гвоздикой — портреты ветеранов. Таких лиц — суровых, внимательных, сегодня и не встретишь… Участники войны смотрели со снимков и будто бы спрашивали: «Ну что, как живёте, чего добились?» Выше во всю стену белыми буквами на алом фоне сиял лозунг: «Лес способен и лечить, и радовать, не беречь его — себя обкрадывать!»

— Ой, Степанида приехала, красотка наша! — раздался голос. Мою спутницу приветствовала женщина — она сидела за столом у приёмной. — Как повзрослела-то! Ведь вчера, кажется, вот такусенькая бегала! На практику, значит?

— Здравствуйте, тёть Таня! Да! Сан Саныч у себя? — по-деловому спросила Стёпа, скрестив на груди руки с папкой.

— Да, проходи, конечно! Скоро планёрка начнётся, но он тебя рад будет видеть! Это с тобой, что ли? — женщина посмотрела на меня недоверчиво, оценивающе.

— А я не знаю, — ответила Стёпа, и взялась за ручку. Я прошёл следом, ничего не говоря.

Довольно просторный кабинет главного лесничего занимал, наверное, большую часть во всей конторе. У окна — массивный стол, весь заваленный бумагами, брошюрами, с советским календарём в виде ёлки с красной звездой: с помощью ручки можно было перелистывать даты. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, он внимательно всматривался в карту, держа в одной руке карандаш, в другой — транспортир из прозрачного синего пластика. На нас мужчина даже не посмотрел — о чём-то сосредоточенно думал. Я вспоминал — не его ли видел вчера, во время пожара у Пинди? Не он ли меня тогда оттолкнул, или кто-то другой? Всё же было так бешено, как в три дэ фильме.

Если бы у меня раньше спросили — каким мне представляется работник леса, я бы ответил — здоровый, краснолицый, в целом — мордатый, даже, наверное, подпитой такой мужик. Этот же лесничий под столь примитивно-стереотипный образ не подходил. Аккуратные черты лица, узкие очки без оправы на самом носу, поблескивает залысина. Истинный интеллигент, утончённо-сдержанный. От такого не услышишь грубого мата, и не застанешь в рюмочной после работы. Сан Саныч дышал благородством, правильностью.

Я посмотрел в противоположный угол. На столике стоял глухарь — большой, красивый, с задранной к потолку головой.

«Гордая птица, прям как Стёпа», — подумал я.

Сан Саныч снял очки, поднялся, поздоровался и приобнял девушку, потом протянул руку мне, посмотрел — и в его умных глазах я прочёл вопрос: «Кто и зачем?»

— Доброе утро! Я — приезжий, из Москвы. Может, слышали обо мне, Михаилом зовут. Вчера вот немного помогал с пожаром…

— Да, знаю, — ответил он, и в этой фразе послышалось: «Ну и что дальше?»

— Зашёл вот поздороваться.

— С нашей Стёпой, так понял, уже знакомы. Это хорошо. Но это, учтите, мы её с детства знаем, и в обиду не дадим, а вот вас…. Так что не вздумайте нашу умницу обидеть!

«Она сама кого хочешь!» — так хотелось сказать, но промолчал. Я не понимал: серьёзно ли мне это говорилось?

— Такую не обидишь, — всё же сказал я. Стало как-то неловко — и оставаться неправильно, и уйти нельзя. Но Сан Саныч вдруг улыбнулся:

— Вот и славно! А то, что с тушением пожара хотели помочь — похвально. Но рядом с огнём без знаний, подготовки находиться нельзя! Случится с вами ещё чего — нам такой крупный межрегиональный скандал не нужен! — он засмеялся. — Но в целом что — похвально. Но ещё похвальнее будет, если вы никогда и ни при каких обстоятельствах не выступите виновником пожара, — он посмотрел на Стёпу. — Кому лес защищать — вот вопрос. У нас кадровый голод самый настоящий. Лесничество — одно из удалённых, а площади огромные, леса тянутся во все концы. Рабочих рук не хватает, никого сюда никаким пряником не заманишь. Да и пряника нет. Выбрать труд в лесу сегодня может только человек, преданно наше дело любящий. Тот, кто думает здесь лёгкий рубль заработать, быстро разочаруется, — он растерялся. Видимо, говоря с нами, постоянно думал о чём-то другом. — Так о чём я?

— Лишние руки, — сказал я, и показал ладони, как будто именно о них шла речь.

— Да, если есть немного свободного времени, буду рад небольшой помощи, или услуге, можно и так назвать. Я имею ввиду информационно-пропагандистскую работу. Ведь судя по старику нашему, курилке, не все понимают, чем может закончиться неаккуратное обращение с огнём. И для них ведь — в первую очередь. Так что, если пообщаетесь с людьми, листовки-памятки им наши вручите — лишним уж точно не будет. У самих времени на это не хватает, а ведь важно!

— Да, — сказала Стёпа, по-прежнему сжимая перед собой папку. — Но я ведь не просто так к бабушке приехала на каникулы, у меня — производственная практика!

— Вот ещё, какая ерунда! — засмеялся Сан Саныч. — Давай сюда бумаги свои, всё подпишу, что успешно прошла, и иди себе — загорай-купайся. Тем более, ухажёр к тебе уже приклеился.

— Точно, как банный лист, — фыркнула она. — Я так не хочу! В смысле, про практику! Сами же говорите, рук не хватает, а мне такое предлагаете! Всем хочу на практике овладеть!

— Ладно уж, пошутить нельзя, то-то тебя не знаю, что ли, — сказал Сан Саныч, и подошёл к большой карте на стене. — Я бы тебя не то что на практику, а в штат взял, прямо с сегодняшнего дня! Переводись на заочное обучение, и давай уже работать! Ты и так всё знаешь.

— Нет, мне до «знаешь» очень далеко!

— Брось! Ну вот, проверим. Смотри на карту: что за номерки? — он показал карандашом.

— Номера кварталов, — она выдохнула так, будто у выпускника вуза проверяли таблицу умножения.

— А что означают цвета на карте?

— По насыщенности оттенков можно различить спелось древостоя, — негромко отчеканила она, как на экзамене. И при этом посматривая на меня. — Тёмный цвет — спелый, бледный — молодой лес.

— Ну вот, я же говорю, всё ты знаешь!

В дверь, пока мы разговаривали, не раз заглядывали.

— Ладно, молодые люди, урвали у меня минуту — и будет. Сейчас время жаркое в самом прямом смысле. Ещё Пиндя, ой, простите, Пётр наш Дмитриевич дел наделал — меня в управление на ковёр вызывают! После планёрки еду.

— Так что с практикой? Может, к кому меня определите помощником? — спросила Стёпа.

— Да надо бы, но придётся тебе, видимо, больше самой по лесам топать, я буду задания давать, есть чем заняться. Ты завтра ещё раз ко мне зайди, может, хоть чуть поспокойнее выдастся утро. Решим всё, не беспокойся. А пока… загляните к нашему горе-пасечнику, к Пал Егорычу. Хотя какой он пасечник…

— Это к Ну-ну? — спросила она.

— К нему, — усмехнулся Сан Саныч. — Весь такой деловой, а ничего же не смыслит в том, за что взялся! А у него там и дымарь, и другой инвентарь, с огнём связанный. Не дай бог, ещё один поджигатель будет на мою голову, тогда уж меня снимут, — он достал платок и вытер пот с шеи. Несмотря на утро, в кабинете было довольно душно. — Хотя оно, может, и к лучшему, если снимут, хоть высплюсь, на рыбалку схожу, а то Шиндин вон ловит, а я только смотрю да завидую. Ладно, вот вам листовки, берите, и дуйте к Ну-ну, то есть, к Пал Егорычу, нашему дорогому пчёлычу. Пасека его прямо к лесу выходит на окраине, так что если огонь от него пойдёт, быть большой беде. Тут хоть и безбожник, а перекрестишься! Побеседуй с ним, Стёпа. Ну и московскому гостю небольшую экскурсию проведи заодно.

— Вот ещё, я — будущий мастер леса, а не экскурсовод!

— Все профессии важны, все профессии нужны, — засмеялся Сан Саныч.

Мы закрыли за собой дверь.

— Так вот и будешь весь день за мной хвостом плестись? — спросила Стёпа, когда мы спускались по ступенькам.

Я не ответил: утро выдалось жарким, сильно парило. Стоило опять ждать ливня:

— Стёпа, да уж понял, что барышня ты когтистая, но хватит уже, может? С тобой я иду, не с тобой — какая разница. К тому же меня Шиндяй обещал как раз познакомить с этим, как его, с Ну-ну.

— Ах, ты ещё и с Шиндяем этим успел снюхаться? — сказала она, поджав губки. — Хотя, чему удивляться? Одно к другому всегда тянется.

Мы шли, и я ни о чём не говорил, зная, что на каждое, даже самое пустяковое слово услышу триаду острот. Подумал — интересно, это характер такой? Или возрастное? Или напускное? А может, всё сразу. Она и со стороны казалась по-боевому напряжённой, словно готовилась отражать мои слова, как выпады шпаги.

— Будет дождь, — подняв глаза к небу, сказал я.

— Это ещё почему? — казалось, она готова оспорить любую истину только потому, что её произносил я.

— Потому что ты голая обливалась, а эта примета — как раз к дождю. Я знаю. Проверено старомордовским способом. К тому же ты ведьма потомственная, сама же не отрицаешь!

Она больно ущипнула меня за плечо. Я хотел ответить тоже каким-то телесным прикосновением — а что, хороший переход, но наше «мирное общение» перебил выкрик Пинди:

— Рой уходит! — он ловко, будто было ему лет, как нам, перепрыгнул через жердь ограды, и пробежал мимо с поднятыми руками. Глаза закатил, язык высунут.

Мы переглянулись со Стёпой, и засмеялись.

— А давай с тобой бегом на пасеку, кто первый? — спросила Стёпа. — Или лёгкие боишься выплюнуть с непривычки?

Я не ответил — рванул через ограду в ту сторону, откуда выбежал Пиндя. О чём тот кричал, я не понял. Какой такой рой, и куда уходит?

Мы бежали в сторону усадьбы пасечника. Я был первым, но Стёпа не отставала. На миг обернулся, и увидел её раскрасневшееся напряжённое лицо.

«Догоню и убью!» — говорило выражение лица.

Дом Ну-ну и его хозяйство были на отшибе, точнее, на небольшом взгорке за посёлком. Сразу за покосившимся сараем начинался просторный луг, красивый и сочный, как на картинке, а за ним — стройный сосновый лес. Чуть поодаль в тени под шиферным навесом стояли разноцветные, похожие издалека на спичечные коробки ульи.

Кому и зачем кричал Пиндя — было совсем уж непонятно, потому что краем глаза я заметил, что старик, обежав круг, возвращался туда, куда стремились и мы. Стёпа меня так и не догнала. Но когда я достиг сарайчика, согнулся, положив руки на колени, она ткнула меня в плечо:

— Что, запыхался? А я говорила, выплюнешь весь свой слабый ливер!

— Что ж не догнала тогда?

— С детства мальчикам фору даю, чтоб они лидерами себя чувствовали, мужчинами вырастали. Да толку-то! И вообще, мы же в салочки играем. Я выиграла. Потом будет твоя очередь.

— Рой уходит! — вновь раздался выкрик Пинди, теперь слабый, на выдохе.

— Да замолчи ты уже! — из-за сарая вышли двое, и по голосу узнал Шиндяя. Рядом с ним шёл человек в затасканном переднике и шляпе с сеткой — прямо настоящий такой пасечник, как на фотографиях бывают. Они оба смотрели вверх, и я тоже поднял глаза, и только теперь всё понял. Пчелиный рой я видел впервые, он напоминал чёрный жужжащий шар, точнее даже, неровное облако, застывшее выше крыши сарая.

— Что делать? Что делать! — выл пасечник, взявшись за голову.

— Во заладил. Да ничего! Ничего не остаётся — разве что пальнуть, — сказал Шиндяй, почёсывая щетину. — У тебя же ружьё есть?

— Да ты что, Витёк, рехнулся, оно ж у меня того! Без документов! — сказал он с ударением нам «у». — Если услышат, сообщат, у меня обыщут и то-сё — это ж сам понимаешь, срок! А для тебя с твоей, так скажем, биографией, это что будет значить, сообразил?

— Конечно. Ну, тогда пусть себе летят твои пчёлки, куда хотят. Раз поднялись. Найдут себе пристанище. Хорошего им полёта!

— И всё? И всё! Ну-ну! Я думал, ты поможешь! А ты! Ну-ну ты!

— Нет, Ну-ну — это ты. У тебя и минуты нет, решайся.

Человек в шляпе с сеткой поколебался, махнул рукой, и кинулся в сарай. Через миг выбежали с двустволкой, нацелился прямо в рой.

— Ты идиот? — Шиндяй выхватил ружьё.

— Я думал, ты в них собрался. А как надо-то?

Шиндяй сплюнул, взвёл курки. Поднял стволы вверх, уперев приклад в плечо выше напряжённого бицепса. Раздался оглушительный дуплет.

Пиндя аж вздрогнул, и заткнул уши, но уже после выстрела. Затем стал их смешно прочищать. Он настолько эмоционально на всё реагировал, что вот-вот мог упасть на землю и затрястись от переизбытка чувств. Стёпа же — я знаю, совсем неосознанно, но спряталась за моей спиной и, выглядывая, наблюдала за стрельбищем с опаской.

— Чего застыл, ящик, ящик неси, пчеловод хр… — Шиндяй перевёл взгляд на девушку, и проглотил ругательство.

Я снова посмотрел вверх — на удивление рой собрался плотно, замер. Пчёлы болтались, словно мухи на заре, а потом стали медленно опускаться, замирая поминутно в воздухе. У них будто был коллективный разум, который решал — где можно приземлиться? И ящик — или пустой пчелиный улей, я не очень разбирался, который поставил Ну-ну, кажется, пришёлся им по душе. Они стремились туда.

— Ну-ну, ну и дела! — радостно сказал горе-пасечник, и посмотрел с уважением на Шиндяя. — Ты и правда колдун! Как так-то?

Шиндяй стоял, положив ружьё на плечи за спиной. Выглядел, как герой боевика:

— Век живи — век учись… у меня! — сказал он. — Пчёлы не любят плохой погоды, не лётная она. А гром — сам знаешь, предвестник её. Это ж самый что ни на есть дедовский способ — если рой уходит, надо бить в медную посуду, в тазы, во что угодно, водой брызгать даже. Ну, или пальнуть вот так, как мы. Помогает, как видишь!

— Ещё как! Ну-ну!

— Ты учись, раз пасекой занялся. А то я, может, скоро помру, кто тогда за твоими пчёлами следить станет?

— Типун тебе на язык! Что дальше делать-то?

Но на этих словах рой снова, будто очнувшись, остановил приземление, поднялся выше сарая, и улетел, словно немного поразмыслив, или попрощавшись с местом, двинулся в сторону леса. Жужжание медленно удалялось в нагретом безветрии.

— Эх ма! — сплюнул Ну-ну. — А это — что? А это — как? Сглазили мы его, что ли?

— Что ж, значит, так надо, — сказал Шиндяй. — Чего уж теперь сожалеть. Не переживай. Ведь сам же виноват, раз за роением не уследил. Это ж понимать надо!

— Шиндяй, ты ружьишком-то моим не маши, не надо, дай спрячу! — Ну-ну посмотрел на нас. — Вы, братцы дорогие, ничего не видели и тем более не слышали! Никаких выстрелов! Если спросят — мол, это мы так по бочке вдарили, что угодно сочиняйте. Это всё ты, ты! — он напирал на Шиндяя.

И прошептал уже себе под нос, глядя на ружьё:

— Утопить тебя что ли, от греха? Да жалко ж ведь… такое ружьё, ах какое…

Шиндяй тем временем обогнул Пиндю, не глядя на него, подошёл к нам. Не поздоровался, а сложил пальцы двух рук квадратом, поднял перед собой, словно поймал в фокус фотоаппарата:

— Щёлк, молодые! Совет да любов! — произнёс он именно так, без мягкого знака. — Хорошо смотритесь.

Стёпа только теперь, казалось, пришла в себя, и нацепила привычную воинственную маску. Она резко отошла от меня и встала у шершавой стены сарая, скрестив руки на груди. Выглядела особенно эффектно — у сарая разросся люпин, и её камуфляжные брюки утонули в голубых и розовых головках цветов. Доносился их запах — очень сильный, приторный.

— Из нашего Ну-ну пчеловод, как из меня — колдун, — сказал Шиндяй. — Мягко говоря, начинающий он. Вы хоть раз видели такого пасечника? Я ему, главное, говорю, обзаведись литературой, то-сё. А он, нет, я по наитию, у меня в роду пчеловоды были, я сам разберусь. Разберётся он! Вон, видите — роение допустил, а если б знания имел, то предупредил бы это дело. У меня вот дед был пчеловод, детство всё на пасеке прошло, это он много секретов знал, а я только кое-что по верхам и помню.

— Палить в небо — это тебя тоже дед научил, или ты Винни Пуха с Пятачком вспомнил? — спросил я, и посмотрел на Стёпу. Она засмеялась. Я этого и хотел.

— Конечно, Пятачок научил. Сами вы — Хрюша со Степашкой, — засмеялся Шиндяй. Улыбка с лица девушки стёрлась.

Вернулся Ну-ну, я только теперь заметил, Пиндя бегал за ним следом — всё также бестолково. Наверное, ему хотелось быть нужным, стать соучастником происходящего, но не получалось. Да и Ну-ну казался каким-то неловким, сутуловатым.

Тут вступилась Стёпа:

— А я, собственно, Пал Егорыч, к вам пришла. По заданию от Александра Александровича, — имя-отчество она отчеканила с особым пиететом. — Он дал задание мне провести инструктаж, связанный с пожарной безопасностью, — она помолчала, все смотрели на неё, стараясь не засмеяться. А как удержаться, когда перед тобой выступает серьёзная такая шпонка. — Так я это, начну? Нельзя допустить повторного такого возмутительного случая, как вчера…

— Не допустим, дочка, что ты! — перебил Ну-ну. Он уже спрятал ружьё в сарае, но по-прежнему щурился, смотрел в разные стороны: не несёт ли кого нелёгкая?

— Да только что мы стоим, в ногах, как говорится… Пойдёмте лучше ко мне на крылечко, чайку погоняем, с медком, с хлебом домашним. Там и поговорим обо всём неспешно, коли время есть.

— Со временем у меня! — сказала Стёпа.

— Да ладно тебе, — я её слегка обнял, но она отбросила руку. — Всё-всё. Давайте голосовать. Я вот — за чаи.

— И я! — ответил Пиндя, подняв руку.

— Ввиду особого противопожарного режима, высокого класса пожарной опасности и всё такое, — сказал Шиндяй. — Самовар готовить я буду. Если что загорится, считайте меня коммунистом.

— Я те дам — загорится! — сплюнул Ну-ну.

— Я те дам — коммунистом! — погрозил кулаком Пиндя. — У меня сродник в гражданскую у антоновцев поваром был, понял!

Крылечко у Ну-ну было уютным, широким, с круглым столом посередине. Стол покрывала белая скатерть, стоял сервис, заварочный чайничек с розочкой, ну просто купеческая милая красота… Я снова подумал, что многое, с чем встречаюсь, и правда раньше видел только на картинках. Вот бы мне так каждое утро просыпаться, пить чай на таком крылечке, смотреть вдаль на лужайку, видеть кромку леса, ульи. А не это всё то видеть, что приходилось в Москве — бензиновые лужи, гул метро, тупую работу и кислые лица коллег, лучше и не вспоминать. А то ведь скоро возвращаться…

Краем глаза наблюдал, как Шиндяй, взяв небольшое полено и, держа топор не за ручку, а обхватив кулаком обух, аккуратно настругивает тоненькие палочки. Потом, растопив самовар, добавил шишек — их у сарая стоял полный холщовый мешок. Скоро он принёс самовар, и поставил в центре стола.

От самовара шёл бесподобный запах дымка — можно было пить один кипяток, и было бы вкусно, но хозяин всем разлил заварку с пряным мёдом и густым разнотравьем.

Пиндя и за столом выглядел смешным: он сидел, словно сельский дедушка на старой дореволюционной фотографии, и прихлёбывал чай, плеснув в красное с белыми горошинками блюдечко:

— Ой, как хорошо-то! — отдувался он, хрустя рафинадом. — А мёд я вот не ем!

— Боишься, что пчёлы увидят, и закусают? — спросил Ну-ну.

— Да, так сказать, не покушаюсь на их добро, уважаю.

— Чтобы стать пчеловодом, надо самому быть хотя бы немного пчелой. У пчёл нам всем надо поучиться, — сказал Шиндяй. Я понял, что настроение у него философское, а значит, он будет разговорчив. — Если бы наше общество внимательнее к ним присмотрелось, не было бы ни войн, ни революций, ни природных катаклизмов. Виной всему плохому — незнание и неуважение к природе. Ведь что такое пчелиное общество? Оно сформировалось уже таким, как существует сейчас, около ста тысяч лет назад, это вполне себе древняя цивилизация. Мы тогда с дубинками по лесу бегали, слонов в угол мохнатых загоняли, а у них был, говоря научным языком, такой же простой, удобный и чёткий социум, как и теперь. Их устройство жизни старше, и наше во всём опережает. Стоит присмотреться, это же само совершенство!

— Гхм, — сказал Пиндя.

— Ты чего смеёшься? — просил Шиндяй.

— Это я поперхнулся.

— То-то же, не перебивай, а то я тут мысль до молодого поколения донести пытаюсь, и вам полезно послушать, особенно тебе, Пал Егорыч, раз ты за пчелиного руководителя себя выдаёшь. Так вот, у пчёл есть что-то вроде коллективного разума. Убери одну пчелу из улья и проследи. Сразу поймёшь: она станет «потерянной» и не поймёт, что ей дальше делать. Единица — ничто, единица — ноль, прямо по Маяковскому. Пчелиный мир предполагает чёткое разделение обязательств, узкую специализацию в большом деле. Сейчас, кстати, во всём мире некоторые азиатские страны к пчёлам поближе всех, есть нации-рои, но это тема отдельная. Есть пчёлы, занятые потомством, следят за малышами, как в яслях, есть сторожи, потому что прорваться в их дом многие воры пытаются, особенно осы. Вот и защищают границы родины от внешних посягательств. Чем не пример патриотизма, о котором мы пока разве только петь научились? Простой и понятный патриотизм, только без слов и пафоса. Дозорные летают, разведчики собирают информацию, и как, на каком языке, но довольно точно рассказывают другим пчёлам, что видели. Нашли разведчики цветочную полянку — следом уже вылетают сборщики мёда.

Я посмотрел на Стёпу — она почти и не притронулась к чаю и угощению. Слушала, потупив глаза. Шиндяй же, как и Пиндя, налил чай в блюдечко и, держа его, расставив широко пальцы. Только теперь обратил внимание: его руки были «расписаны» потускневшими синими наколками. Почему раньше не замечал?

Тем временем он продолжал:

— Пчела — символ и трудолюбия, и любви, — Шиндяй говорил так увлечённо, будто читал лекцию. Или проговаривал готовящуюся защиту диссертации. Я знаю, что это такое — проходил через это совсем недавно. — Пчела, она ведь многого-то и не просит! Заботься о ней — и она одарит тебя трижды. Но при этом, что помнить надо! Это я тебе, Ну-ну, говорю, не суетись, сядь. Попей вот лучше. Суетных пчеловодов в природе не бывает, запомни, перестраивайся! Никакой не должно быть поспешности с пчёлами, только обдуманные действия. Она хорошо чувствует человека, его настроение, эмоции даже. Когда что-то неправильно делаешь, суетишься если, пчёлы так вот: «У-у-у» гудят.

Мне было интересно слушать, и потому решить добавить свои «пять копеек»:

— Шиндяй, извини, перебью. Вот ты говоришь, учиться, я так понял, общество строить по их принципу призываешь. Но там же всё довольно жестоко у них. Я прав, нет? Пчелу же ведь могут выгнать из улья, если не приносит мёд, трутней — так тех вообще в один прекрасный денёк поголовно выставляют из дома на холодную и голодную смерть. Уж пытались не раз построить общество по такому принципу. Что получилось то? «Империи зла», которые приводили к войнам.

— Вот ты штампов-то в Москве своей нахватался, — Шиндяй отхлебнул. — Ну, конечно же, закон природы жесток, кто с этим спорит? Он сам по себе такой. Пчёлы, в отличие от нас, никогда не пытались ломать под себя природу, подстроить в угоду себе, своему потреблению. Они встроены в гармонию жизни. Восемнадцать дней пчела собирает нектар, а потом умирает. Спокойно, и есть в этой спокойности какая-то даже торжественная, чистая и светлая нота. Часто пчела умирает за работой на цветке, или прямо на лету. Как святая уходит в мир иной. А как в писании сам Бог сказал, примерно так: «В чём застану, в том и сужу!» Нас застаёт обычно как: в постели, в пьянке, в блуде, в лицемерии. А последний миг жизни пчелы — это всегда труд. Поэтому они сразу из нашего мира на небо летят.

— Пчёлы — и в рай? Это ты сейчас по-христиански, или это, опять по-своему, по-мордовски? — спросил я.

— Отвечу, но не сразу, — сказал Шиндяй. — Тут своя глубина есть. Гербовая символика Тамбова, например, — борть и три пчелы, выбрана неспроста. Люди, жившие здесь испокон веков — мордва-мокша, были лесными бортниками, и они-то умели, подобно пчёлам, жить в гармонии с природой, соблюдая её законы. Когда же все эти земли после прихода русских вошли в состав большой державы, то прямо отсюда, из наших мест поставляли к царскому двору лучший мёд.

— Выходит мой мёд — царский, ну-ну! — с усмешкой вставил хозяин.

— Мокша по-особому относилась к пчеле, — продолжил Шиндяй. — Даже есть такая легенда. После сотворения мира и всех существ верховный бог, прародитель всего сущего Шкай отправился на отдых, и какое-то время вовсе не следил, что делалось в созданном им мире. Тогда все земные существа стали обижать человека. Все, кроме пчелы. Ей было некогда, она по обыкновению своему трудилась, собирая мёд. Когда Шкай вернулся в свои владения, он разгневался. Быстро навёл порядок, вернул человека на задуманное им главное место, и решил, что с того часа на всём свете только у людей и у пчелы будет душа. Так что пчёлы после смерти сразу попадают на небо, они со времён творения душ своих ничем не запятнали.

Шиндяй помолчал, обвёл всех взглядом:

— Чувствуете? Не только у нас, но и у пчёл, значит, есть такая же точная душа.

— Вот как ты ловко вязать начинаешь в две нити христианство с язычеством, — сказал я.

— Это вяжу не я, в народе это переплетение идёт уже веками, и кропотливая, надо сказать, творческая работа. Она заслуживает внимания, а не пренебрежения, как часто случается. Мордва на Тамбовщине давно слилась с русским населением, осталась память разве что в названиях мест, в фамилиях, а есть всё-таки некий ручеёк, так скажем, что тянется из глубины тех далёких веков в наши дни. Мне порой кажется, что я хоть немного, но слышу его журчание. Христианская вера приживалась здесь не без труда, порой крестить приходилось мордву из-под палки, и это приводило к крови. Был такой святой — Мисаил Рязанский, он прославлен в церкви как креститель мордвы, мученик. Его как раз и убили здешние мордвины, настроенные против принятия новой веры. Но шло время, и христианство с исконной верой мокши смешались в единое, народное. Как вот, например, впадает река Челновая в Цну, и дальше уже течёт одна Цна-матушка, но только иная она уже после слияния, и полноводнее, и по рыбе разнообразнее. Так и тут, думаю.

— Ох, какой разговор у нас таки складывается, прямо философской, — сказал Ну-ну, оперев голову на руку. Он осмотрел сидящих, — лишь бы молодёжь совсем уж не заскучала, ей-то до всего этого…

— Совсем не скучно, — сказал я, взглянул на Стёпу. Подмигнул ей, она в ответ стукнула меня по ноге. Довольно больно — берцы у неё оказались тяжёлыми, с набойками, наверное. — Ты же ведь сам, помню, мне на днях рассказывал, что Шкай сделал человека из этого, из пня!

— Вот, хорошо, что напомнил, — продолжил Шиндяй. — И это тоже подходит к теме единства, корневого, глубинного. По мордовской легенде пень тот, из которого человек сотворён, без дела стоял на месте тридцать лет. А ведь Илья Муромец — богатырь русский, столько же времени без дела пролежал, пока ему силушка не пришла, опять же, свыше ему дарована. Явное же сходство, только сразу и не прочувствуешь до конца, не нащупаешь, как далеко общие нити славян и угро-финнов уходят. Вот и думаю: сколько всего ещё неразгаданного, нераскрытого… и, прежде всего, в нас самих, а мы, вместо того, чтобы внутрь себя заглянуть, наоборот, от себя же бежим. И чем быстрее развиваемся технически, тем шибче убегаем и прячемся от самих себя. Уже в космос научились летать, небоскрёбы до облаков строить, а себя понимать — нет. А потому и жить толком не умеем.

Шиндяй замолчал, и никто долго не хотел ничего говорить. Ну-ну на правах хозяина решил сказать, вернее, немного объясниться. Выглядел ведь он не менее комично, чем Пиндя:

— Спасибо тебе, Витёк, за помощь по пасеке, без тебя мне бы никак не управиться. Рой улетел — жалко, ищи его теперь свищи, как ветра в поле, ну-ну… Теперь, наверное, мёда меньше соберу.

Шиндяй как-то хитро сощурился, прихлёбывая. Он будто бы что-то знал про этот рой, как мне показалось, но говорить не хотел.

— А вы, ребятки, надо мной не смейтесь, это, наоборот понимать надо, раз немолодой уж человек, а за новое дело взялся, — говорил о себе Ну-ну. — Я ж никакой ещё по сути не пчеловод, ну-ну. Сам-то — городской, сюда переехал. А от предыдущего хозяина осталось целое хозяйство, считай, готовая пасека по наследству, с пчёлосемьями. Вот я и подумал, ну-ну.

— Вот ты и подумал: поставлю ульи — и дело с концом! Пчёлы сами по себе пусть полетают, пожужжат там-сям, мёд тебе исправно снесут прямо к ногам, а ты его только кушать будешь, да в райцентре на ярмарке за хороший барыш толкать! — Шиндяй усмехнулся. — А тут, гляди ты, ещё и работать надо, и больше того — головой соображать, и днём и ночью не знать покоя.

— И не говори: твоя правда, ну-ну. Я к этой, к критике человек открытый, принимающий, — Ну-ну был, похоже, человек совсем уж неконфликтный. Мне почему-то подумалось, что для пасечника это, наверное, хорошее качество. — По прошлому году-то вспомню: как самое время качать мёд пришло так уж тут и правда: ни сна, ни покоя, ну-ну.

— Было такое, вдвоём с ним не спали, — кивнул Шиндяй, разламывая сушку.

— А вот про барыш и прочее это ты зря меня обижаешь. Да, выезжал в прошлом году на ярмарку. Так ведь я уж тебе рассказывал: всё проклял, ну-ну! Сущая каторга для порядочного человека! Обязательно гадостей наслушаешься. Один вот помню, подходит, язвит, спрашивает ещё, как я, мол, мёд подделываю, а я ему, ну-ну…

— А ты бы не горячился. Работа на пасеке должна учить сдержанности, высокому благородству, отстранённости даже, — философствовал Шиндяй.

— Ты, раз умный, объясни тогда, что мы сегодня наблюдали? Зачем пчёлы вообще роятся? — спросил вдруг Пиндя. — Я так сначала и не понял ничего: подумал, что всей пасеке конец. Потому вот и побежал с криком…

Шиндяй усмехнулся:

— Пётр Дмитрич, дети твои давно разъехались? — Пиндя при этих словах опустил глаза и стал хмурым. Его даже слегка затрясло. Шиндяй же продолжал. — В природе всё устроено по такому же принципу. Взять хотя бы растительный мир. В каждом растении заложено: оно стремится не только дать потомство, но и делает всё возможное для сохранения своего вида. Для этого нужно, чтобы семя ушло, улетело, отправилось любым путём и как можно дальше от материнского растения, и там прижилось. Выросло и тоже дало потомство. Одни растения придумали для этого семена-прилипалы, которые путаются в шерсти животных, к шнуркам у нас пристают и так далее, другие для этого растят свои плоды сладкими. Да-да, что яблочки, что малина, клубника и прочие — они сладкие только затем, чтобы их съели, отнесли в желудке подальше, а затем семена вышли с отходами из нутра, и проросли. Медведи в этом смысле, кстати, большие молодцы. У них кости малины и не перевариваются. Они её едят, и по всему лесу таким вот образом рассаживают. Это я всё к чему: даже у растений есть такой вот ген выживания, назовём его так. У пчёл как древней цивилизации насекомых он тем более заложен. Им нужно покинуть место, каким бы хорошим оно ни казалось, чтобы обязательно дать приплод на новой территории. Для сохранения самого вида. Есть и ещё причины роения. Раньше дикие пчёлы жили в дуплах, а они — широкие, удобные, бывают в основном только в деревьях уже старых, к гибели близких. А жить рой будет только в живом дереве. Отсюда вывод: пчёлы всегда были в постоянном поиске нового места для жизни. Если пчёлы из разных семей прилетают на одну и ту же поляну, они между собой не грызутся, а распределяются по цветкам. Но где-то внутри, в своей памяти отмечают, что есть конкуренция, и это опять может подтолкнуть к роению. В общем, у меня пальцев на руках не хватит, — он снова показал руки, и я ещё пристальнее присмотрелся к наколкам, — чтобы все возможные причины перечислить. Но и так ясно: и у растений, и у пчёл, у нас… да у всего живого есть общий внутренний код, связанный с размножением.

Шиндяй настолько углубился в философию, что его, как мне показалось, кроме меня никто уже и не слушал, Стёпа — та вообще заскучала. А, может быть, чай всех разморил. Стало даже тяжеловато дышать. Хотя, может быть, просто становилось душно.

— Будет дождь опять, — сказал Ну-ну.

Стёпа очнулась, быстро вскочила из-за стола, словно её ужалила главная героиня беседы. Девушка спешно вручила хозяину листовки, произнесла скороговоркой что-то о пожарной безопасности — пасечник только кивал, но было ясно, он не слушал. Он свернул листок и убрал за пазуху, даже не взглянув.

— Оставь мне на курево! — прошептал ему Пиндя, пожёвывая губы.

Стёпа обратилась ко всем. За столомзаулыбались, слушая её, и особенно — я:

— Спасибо большое за тёплый приём, за угощение, — сказала она. — Я так рада, что наконец-то приехала на Жужляйский кордон! Здесь так хорошо! Но мне пора идти, до свидания!

— Иди, иди, — сказал Пиндя, утирая бороду.

— Заходи почаще! — добавил Ну-ну.

Я хотел встать, но Шиндяй тут же остановил мой порыв, больно наступив на ногу под столом. Ловкого и резкого движения никто не заметил, потому и удивились моему вскрику. Я посмотрел в его глаза, и прочёл:

«Пусть идёт! А ты — сиди и не смей тут метаться!»

Стёпа поднялась, я проводил её глазами. Почему-то был уверен, что она хотя бы на миг обернётся, чтобы окинуть меня взглядом. Пусть насмешливым, колким, ироничным, вызывающим — да любым, но всё же посмотрит… Но она ушла быстро, и я слушал, как стучат по некрашеным доскам крылечка её скрипучие берцы.

— Так это девка была, али пацан? — спросил Пиндя.

— Эх, — произнёс Ну-ну, и стал убирать со стола.

— В наше время такого не было. Парень — так парень, а дивчина — так, стало быть. А эта как будто с войны какой, чего разоделась так? — начал было Пиндя, но мы с Шиндяем поднялись со стола, и слушать старика стало некому. Он посмотрел на нас с обидой, и ушёл в свои мысли.

Шиндяй пошёл прогуляться, положив руки в карманы, я следовал за ним. Мы подошли к ульям, в воздухе пахло воском, и ещё чем-то:

— Воздух такой странный. Вроде знакомо, а не пойму… На рыбалке вот также иногда…

— Это крапива так пахнет. Но это ерунда. Заметил, нет? Как притихли! — сказал мой спутник, сняв кепку и утерев липкие волосы. — Вот уж и правда нелётная погодка, будет дождь, да ещё какой! Хороший. Интересно, успел ли долететь рой, как он там?

— А ты что же, знаешь разве, куда улетели пчёлы? — спросил я, но ответа не получил.

Шиндяй поднёс ладонь к моей груди, не дотронулся даже, но рука показалась нестерпимо горячей. Он поводил круговыми движениями в разные стороны, словно маг, и молча о чём-то думал. Зрачки его чуть закатились, и я готов был поверить, что он — самый настоящий колдун, который считывает обо мне всю правду, узнаёт о прошлом, настоящем и будущем.

— Не нужно быть провидцем, чтоб тебя увидеть насквозь, — сказал он, и усмехнулся. — Дам бесплатный совет, хочешь пользуйся им, или продолжай вести себя, как оболтус.

— А я веду себя, как оболтус?

— Хуже. Не увивайся, не ходи за ней хвостом, только навредишь! Не надо себя навязывать прекрасному полу, тем более такому… распрекрасному полу… Навязчивость — она же ведь только раздражает.

— Ну, а как быть? Я же у себя, там, в Москве, толком не…

— Да что ты объясняешь, говорю же, всё видно насквозь. Поживём — увидим, как и что. Понравилась, значит, тебе эта амазонка? Хороша Степашка?

— Да, только когтистая.

— Это ничего. Без коготочков и женщина — не женщина, а так — сука-скука. Ладно, пошли лучше искупаемся, пока ливнем не накрыло. Я вообще любитель, знаешь ли, под дождём купаться. Никогда, небось, такого в Москве своей не пробовал?

Я покачал головой.

— Ну и давай. Тут у тебя, на Жужляйском нашем кордоне, всё будет в первый раз.

Не знаю почему, но от его слов стало тепло. Попытался заглянуть вперёд — и будущее представлялось простым и светлым. Только теперь понял: а ведь никогда раньше я и не пытался туда заглядывать, жил одним днём, сумбурно притом, глупо, поверхностно как-то жил…. Но теперь…Мысли путались, пока мы шли к Цне, и были они хорошие, весёлые, сбивчивые, будто пьяные.

Солнце скрылось, ветер задувал низко, скользил волнами по ногам, переметая песок по дороге.

Мы спустились к воде по косогору.

— Самое то! — сказал Шиндяй, раздеваясь. Я не понял, о чём он, но обратил внимание: он почему-то всматривается в противоположный берег, словно что-то там ищет. Я пригляделся — но то ли из-за того, что только что снял и положил у одежды очки, то ли из-за приближающегося дождя противоположный лесистый склон показался мне размытым, тонущим в зеленовато-водянистом мареве.

Мы зашли по грудь в воду и стояли, глядя на противоположный берег. Молчали. И в этой тишине я заметил движение — дрогнули лапы молодых сосенок, послышался выкрик испуганной птицы, и вот показалась фигура в чёрном. Человек стоял на стороне леса, возвышаясь на взгорке у гладкого камня с сухой палкой-посохом в руке. Всматривался в нас спокойно. Шиндяй кивнул ему, положив ладонь на грудь, и таинственный гость ответил, также слегка поклонившись. Мне показалось, что они пару минут вот так, без слов обсудили что-то, словно понимали друг друга на расстоянии.

А потом человек в чёрном скрылся, будто бы и не бывал…

— Инок Ианнуарий, — сказал Шиндяй. — В лесу отшельничает, в землянке.

— Давно?

— Не знаю, я у него не спрашивал. О нём все слышали, бабы норовят к нему попасть, попросить, чтоб помолился… у нас тут к лесным святым особое отношение, знаешь ли, так уж веками заведено. Но никто толком не знает, где его землянка. Никто… кроме меня, конечно.

— Как его, говоришь, зовут?

— Сложно зовут. Ианнуарий. Я его вообще называю Ваней, но ты никому не говори. Он и есть Иоанн и живёт, прямо как Иоанн Креститель. Как сказано в писании: «Пищею ему были акриды и дикий мёд».

— Что? Каки акриды?

— Акриды — прямокрылые насекомые из семейства саранчовых. Предшественник Христа ими одними и питался, как и наш монах. И мёдом диким.

— Мёдом, говоришь? Выходит?.. Рой к нему и улетел?

Шиндяй пожал плечами и хитро улыбнулся, но не кивнул.

— И ты знал об этом? Наверняка ведь заранее всё и рассчитал, ты же колдун, тебе дано заранее всё знать!

— Ну уж ты загнул, малый! Заранее знать не дано никому, поверь мне.

— Наверное, ты обещал ему этот рой!

— Ничего тебе, милок, не скажу.

— Да и не надо, и я вспомнил строки:

А старцам открыта книга будущих дней

Старец — он слышит ушами сердца молчание древних камней.

Так что начни сейчас, не жди понедельника,

Правь этим миром по слову Паисия Пчельника

— Мудро! — сказал Шиндяй, налегая на «о».

— Это тот же автор, которого я вчера тебе читал, Борис Гребенщиков.

— Да, этого бы человека, и к нам на кордон. Он, видимо, познал глубину лесов.

— А ты познакомишь меня с этим… с Ианнуарием? — спросил я. — Или он чудик?

— Он не чудик, чудики в Москве бродят без цели, а уйти жить в лес без людей, без удобств может только нормальный, здоровый человек, который путь свой, предназначение не сменял на барахло, — Шиндяй помолчал. — Ианнуарий…. Если сложится, может, и свидишься с ним. Это уж не от меня, от него зависит. Пока что он, как я понимаю, относится к тебе холодно. Значит, ты пока ещё не готов.

— С чего это ты решил?

— Неважно. Усваивай постепенно науку жизни в гармонии. По слову Паисия Пчелника, как ты верно спел. Интересно, про кого это поётся.

— Стараюсь. Вот про пчёл же ты говорил — я слушал.

Стало совсем тихо, а воздух потяжелел, словно его можно было схватить и смять в ладонях, как комок мокрого снега. Так бывает перед ливнем. Слова же звучали, будто доносились со дна бочки. В тишине мне показалось, что неподалёку в речном затоне на гладь воды опустилась птица. Я словно услышал лёгкий удар и шелест её крыльев.

— Про пчёл, кстати… знаешь, у мордвы-мокши есть одно интересное божество, которое как раз им покровительствует, — сказал Шиндяй. — И божество это — птица Нешкепирь-ава — белая гусыня. Она, по поверьям, прилетает на пасеку, когда никто её не видит, с заботой наблюдает, всё ли в порядке, — он развёл руками, нагоняя на себя небольшие волны.

Над кромкой леса вспыхнула молния. Поднялся ветер — свежий, холодный, кожа покрылась мурашками, и я погрузился глубже в Цну: в воде оказалось намного теплее.

— И откуда ты только знаешь столько, Шиндяй?

— Мне всегда было интересно, почему места, где родился, звучат так, что означают непонятные слова? Времени только не было, чтобы найти, вникнуть, почитать… А потом вот внезапно появилось время, целый вагон с тележкой. Про финно-угорский мир, мордву-мокшу узнал… как раз, — казалось, он не хотел продолжать, часто моргал. — В Мордовии. Так получилось, что именно там открыл для себя много нового, пересмотрел своё понимание мира, вещей. Там я окончательно переменился. До того, как попасть туда, в Мордовию, я был совсем другим…

— Ты там жил, что ли? Фольклор по сёлам собирал?

— Если бы! Я относился к особенным… к одиннадцати процентам жителей республики Мордовия.

— То есть?

Он молчал, глядя вдаль. Да, ему совсем не хотелось говорить… а я ведь уже догадался, когда посмотрел сегодня на его руки. Становилось понятно, почему в посёлке многие относятся к нему с недоверием, дело вовсе не в колдовстве и мистике. И слова Стёпы вспомнились: «Ты ещё и с Шиндяем успел снюхаться?»

— Скоро уж небо разразится, разревётся, люблю вот так, стоять в воде и смотреть, — проговорил он. Шиндяй сделал ладони лодочкой, глотнул речной воды. — Мордовия — это же арестантская сторона, сплошные колонии. Одиннадцать процентов её населения — узники. И мордовские колонии — самые суровые, упаси бог, врагу не пожелаю туда попасть. В Мордовии я провёл шесть лет, вышел досрочно. Хорошо себя вёл, сидел тихо, книжки больше читал. Всё, что в местной библиотечке было краеведческого направления, так вообще наизусть выучил. Тебе я на рыбалке тогда, выходит, всего не рассказал. Этот момент, про тюрьму, я так сказать, — и он показал пальцами, будто режет ножницами.

Я чувствовал, как Шиндяй всматривается в меня, ожидает чего-то. Я же смотрел на тёмно-синее небо и покачивающиеся верхушки сосен:

— Прошлое моё, как видишь, темновато. Нужно, чтобы ты это знал, иначе получается, что ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Если этот разговор станет нашим последним — что ж, может быть, это и правильно…

— Ты чего это, Шиндяй? Не обижай! Глупости, — ответил я. — Не берусь ни судить тебя, ни тем более… каждый ведь может оступиться.

— Верно, каждый дурак рано или поздно оступается. Непременно оступается — на то он ведь и дурак, собственно. Говорят, пьяный проспится, а… Тёмная история моя случилась уже после того, как я бросил пить. Когда мужик отряхивается от похмелья, голова свежеет от паров, и часто он хочет наверстать то, что упустил. Додать то, что не додал тем, кого мучил столько лет — родным. Начинает бешено работать, для семьи стараться. Со мной та же история была. Но я-то гордый, мне захотелось жену удивить, понтануться, короче, перед ней! Прийти вот так под вечер, и денег пачку на стол положить, без слов, мол — на те! И главное: увидеть её реакцию. Это стало моей навязчивой целью. Если бы я себя остановил, просто бы работал где-нибудь, как нормальные люди, ничего бы не случилось. Я захотел швырнуть небрежно хорошие деньги, а где их взять быстро и сразу? И потому связался с мутными людишками, занятыми скупкой и продажей разной старины, украшений… С барыгами, короче. А заодно — и с «чёрными копателями», наверное, слышал о таких?

— Слышать-то слышал, но разве за подобные дела дают такие сроки? Ты же шесть лет, говоришь…

— Сидел я немного за другое, но об этом пока не стану говорить, давай-ка это пока тоже оплывём. Историю про копателей я тебе к тому рассказываю, чтобы ты прояснил для себя теперь другое, главное. Я кое-что в этом понимаю. Можешь мне обещать держать язык за зубами?

Я кивнул. Гром ударил прямо над нами, капли застучали по воде. Вокруг стемнело, будто в один момент наступил вечер.

— Прежде давай сплаваем до того берега на перегонки? — предложил он.

В Москве я регулярно ходил в бассейн, занимался с тренером, поэтому был уверен, что сейчас покажу класс. Прыгнул и, выдохнув, грёб брасом. Когда же пересёк реку и всплыл, Шиндяй полулежал на мелководье, держась за тонкую, похожую на косичку ветку прибрежной ивы. Он как будто спрятался от дождя под размашистым плачущим деревом, и звал меня насмешливым взглядом:

— Неплохо плаваешь, только дюже медленно, — усмехнулся он. — Ладно, давай теперь о деле. А то мы с тобой то урывками, то недомолвками. В общем, однажды пришёл я в Надин сад, чтобы накопать червей-выползков. Это такие большие, они после дождя к поверхности близко выходят, на них сома можно ловить тут, на речных ямах, потом, кстати, сплаваем с тобой как-нибудь ночью, время будет. Но тогда, как на грех, черви не попадались, хоть и земля была прелая, рыхлая, и я копнул чуть глубже.

Я до этого не присматривался, и думал, что у Шиндяя на шее обычный железный крестик. Он аккуратно «отклеил» от мокрой волосатой груди и приблизил к моим глазам — и это оказался маленький полумесяц с тонко выточенными ртом и глазами:

— Называется такая штука лунница, это — украшение мордовских женщин, — пояснил он. — Опыт, хоть и горький, у меня был, и я сразу понял, что это не случайность и не совпадение. Скорее всего, в древности на том месте, где сейчас сад и стоит ваш, так сказать, домик, было древнее мордовское кладбище. Их захоронения найти довольно трудно, в отличие от других народов древности, от скифов, например, мокша никогда не делала курганов, высоких насыпей. Но хоронили богато, с драгоценностями и почётом, так что найти нетронутый мордовский могильник — большая удача.

— Богато хоронили богатых, соответственно?

— Судя по тому, что знаю, цнинская мордва жила в средневековье сытно, вольготно, и у них не было бедности — жили все в мире, зажиточно, каждая женщина имела много украшений, почти все их носила на себе. Поэтому и говорили, что мокшанскую женщину сначала слышно, а потом видно. Сами то они были низкие, плотные, коренастые. А какие ещё-то — иная баба в лесу и не выживет. Пойди-ка, походи по чаще… Шумящие подвески, лунницы, много всего они носили, и с этим добром, выходит, их и хоронили. И каждая молодая мордвинка не получала ничего в наследство, а должна была делать себе новые украшения, так вот было заведено.

Он помолчал.

— Вот с тех пор, брат, себе места и не нахожу. Сначала подумал: надобно бы сообщить в какие-то органы. Но не в моём положении этим заниматься, с моим прошлым мне самому навредить себе легко. Сразу всплывёт старое, подумают, опять я за него… Учитывая судимость и всё такое, начнут копать — зачем копал? Несмешной такой каламбурчик выходит. Долго выжидал, а потом всё-таки связался я с одним знакомым археологом, — он посмотрел на меня, — нет, ты не подумай, с настоящим, с учёным.

— Что же, он приехал, изучил?

— Приехать-то он приехал, но из личного интереса. Его Борисыч зовут, он ведь ещё и рыбак заядлый, мы с ним тут пару дней ловили, как раз подлещик хорошо брал на выходе из ямы, где излучина. И никто, в общем, не пронюхал тогда, кто он есть на самом деле, какая настоящая причина его визита в нашу глушь. Лунницу мою он посмотрел, всё подтвердил: вещица эта родом из самого что ни на есть средневековья… Только вот какая загвоздка, оказывается. Чтобы официально начать раскопки, изучение, нужно разрешение, так называемый «открытый лист». Его ещё получить надо, но проблема даже не в этом. Считай, со времён распада Союза наука у нас, и особенно археология в загоне полном, средства на то, чтобы заниматься раскопками, изучать практически не выделяются. Борисыч сказал, что наносит на карту курганы, могильники — они ведь всё глубже уходят в землю, и скоро совсем уж их не различить на общем фоне будет. Для потомков, мол, он и записывает, может быть, в будущем другое время настанет, когда иначе станут относиться, поменяются в обществе ориентиры, и по его карте станут детально изучать прошлое. Он и точку, где сад и Надин домик, нанёс там у себя, вот. И на этом, как понимаешь, пока что всё и застопорилось… С другой стороны, если бы начались самые настоящие раскопки, я был бы тут уж не жилец. Ко мне и так относятся, что говорить. Никто бы всей этой активности не обрадовался, а Надя — та бы вообще меня прокляла…

— Да, раскопки в саду её вряд ли бы развеселили. А Стёпа — так вообще бы козни археологам строила, — я представил, как она — в своём непременном камуфляже и берцах, ведёт «партизанскую войну» на родной территории. Проклиная Шиндяя и, наверное, меня заодно. Так, за компанию.

— Вот поэтому, Мишань, я о том постоянно и думаю, и в саду часто бываю, особенно по утрам. Нет-нет, да и копну где чуть глубже, мало ли — повезёт. Не оставляют меня, дурака, в покое сокровища мордвы-мокши, хотя мне лучше об этом навсегда и накрепко позабыть. Да и к тому ж: это за-хоро-нение!

Я тоже об этом подумал: выходит, я уже несколько дней живу на кладбище. Странно, что меня до сих пор не посещали призраки. Хотя кто знает, может, попросту их не видел, но, как только я смыкал глаза, древние мордвины стекались ко мне, окружали, смотрели на меня, в мёртвой тишине позвякивая своими древними украшениями…

— Не для того же столетия назад люди отправляли родных в последний путь, хороня вместе с ними много ценного, чтобы кто-то потом пришёл, нарушил покой, а главное — забрал. Точнее, украл, — продолжил Шиндяй. — По отношению к мёртвым это же самое настоящее воровство, кощунство, все эти ценности принадлежат им.

Он помолчал. Дождь становился всё сильнее, но под ветвями плакучей раскидистой ивы на нас не капало. Мы по-прежнему полусидели на песке, и речная вода становилась только теплей.

— Это с одной стороны, но… ведь почему-то же попалась мне эта дивная лунница, я не верю, что это произошло просто так. Открылась мне внезапно малая часть, страничка о прошлом, будто бы кто-то из-под земли до меня так достучался и сказал: «Витёк, мы здесь! Познай, помоги, расскажи другим!» И, оглядываясь назад, на свою жизнь, будто бы вижу цепочку, трагичную, но вполне связную. Всё, что со мной случалось, словно заранее кем-то продумано. И будто куда-то ведёт. А для чего — пойди и догадайся. Может, и ты, брат, тут появился неслучайно?

Я же, слушая его, представил, как раскопал в саду и нашёл целый ларец красивых женских украшений. И как показываю их Стёпе, видя изумление.

— Да, втюрился ты, похоже, быстро и наглухо, — я уже не удивлялся, что Шиндяй умеет читать мысли. — Я тебя хорошо понимаю, есть в ней что-то такое, живинка, искорка. В такую можно, да и стоит влюбиться.

— Да брось ты уже…

— Она и правда, весьма когтистая, эта твоя Стёпа. Такая может жгучие раны на душе оставить, долгие, болезненные, не заживающие. Но я тебе, брат, такого не желаю, конечно.

— Шиндяй, раз ты колдун и провидец, скажи, как по-твоему, получится у нас, или нет? Может, и затеваться не стоит? Плюнуть и растереть?

— Плюнь и разотри, если хочешь. Твоё дело. Можно на всё так плюнуть, и жизнь свою растереть. Запросто. Видишь, как у меня это легко получилось. А насчёт получится — нет, уж я точно в амурных делах не силён, это исключительно женская колдовская епархия. Тебе к Трындычихе надо. Зайди, нагадает, наколдует, накукует, как в песенке у Окуджавы поётся.

«Будет надо, и обращусь!» — подумал я, но промолчал.

— Холодает чего-то, пора обратно плыть, — Шиндяй поднялся, обернулся к лесу, и смотрел долго.

— О пчёлах, наверное, задумался? — сказал я. — Долетели давно уж! Может, сходим на днях к отшельнику этому, а?

— Посмотрим. Как верно в песне той, что ты привёл: «Старец — он слышит ушами сердца молчание древних камней»…

Мы доплыли, кое-как нацепили мокрую одежду, пошли к посёлку. Я улыбался, думая, что это лето — самое лучшее из всех, что были.

Лето умывалось дождём, улыбалось теплом, и обещало быть вечным.

На миг я обернулся. В мареве дождя мне показалось, что по Цне плывёт белая птица. То ли это мираж, или самое настоящее мордовское божество, ослепительно белая гусыня. Та самая, о которой вскользь упомянул Шиндяй. Нешкепирь-ава, ослепительно-белая гусыня, проверив, всё ли в порядке с улетевшими в глухой лес пчёлами, теперь спокойно отдыхала, купая перья в малахитовых волнах.

Да, это была определённо она. И дивная птица наверняка была знакома с загадочным лесным отшельником.

А ещё — знала все-все мои мысли…

Глава пятая

Семена наших детей

Дождь — умиротворённый, спокойный, блуждал по округе и будто шептал: заждались, так я пришёл, надолго, мне здесь нравится!

Я вернулся и лёг спать под этот шум, и на этот раз уснул быстро. Снились мордовские сокровища, довольное лицо Шиндяя — он поминутно выглядывал из глубокой ямы в саду и аккуратно выбрасывал на кончике лопаты очередную порцию смешанной с глиной земли. Я присмотрелся — вокруг ямы блестели небрежно разбросанные украшения, и их становилось так много, что, сделай я шаг, обязательно бы раздавил!

Пришла Стёпа, заглянула в глубину, и крикнула, глядя на меня со злобой:

— Что творите?! Это же древняя могила! Вас обоих самих тут зарыть надо!

Потом снился какой-то другой, уж совсем бессвязный бред, и, когда я проснулся, было утро. Я умылся, и решил прогуляться к реке — наверняка Шиндяй сейчас там, ведь он, когда мы прощались, сказал, что после дождя стоит попробовать половить на комнатную муху: рыба после ливня активно ищет прибитых к воде насекомых.

Когда дошёл до Цны, увидел, что Шиндяй сидит в укрытой кувшинками, как ковром, лодке на выходе из залива, а на берегу, ссутулившись и оперев косматую голову на ладони, грустил Пиндя. Я лёг на живот рядом. Прибрежный песок был влажным от дождя, но тёплым, мягким.

— А, это ты, — сказал он, утерев нос. — Знаешь, сижу вот, думаю. У меня что-то слова Шиндяя из ума не идут.

— О пчёлах, что ли?

— Да нет, — он подёргал щуплую бородёнку. Я хотел спросить, почему он так нервничает, но не стал. — Шиндяй кое-что другое, вскользь так сказал, а мне его слова, прям как ножом по сердцу резанули. Вот ты, — он посмотрел на меня как-то по-новому — строго, внимательно. С моего лица стёрлась усмешка: так уж сложилось, что я, как и все, воспринимал его лишь снисходительно, с иронией. Но теперь он был неузнаваем.

— Ты же смотришь на меня с усмешкой! — он будто прочитал мысли. — Можешь не отвечать, почему. Что заслужил, то и получаю!.. А Шиндяй упомянул, что каждое живое существо стремится подальше семя бросить. Для того и плоды сладкие у растений, чтоб их съели и отнесли подальше, с отходами потом извергли семена. Вот у меня — трое детей, все в люди вышли, и разбросало их по белу свету — кого куда. Одна только младшенькая Ульянка в Тамбове живёт, хотя я и её уж не помню, когда последний раз видел. А остальные-то уж и позабыли про нас со старухой. Вроде бы не мне роптать, не звонят, не пишут — значит, наверное, всё у них и хорошо. Иначе бы быстро прибежали, коль припрёт, верно ведь говорю? Никого ближе родителей на свете нету, и, коль беда, к ним и бегут. Не бегут — стало быть, и нету беды. И, стало быть, всё хорошо.

Пиндя свернул цигарку, закурил. Причём сделал это ловко, пальцами одной руки скрутив спиралькой обрывок газеты, а другой — насыпав крупно нарубленной тёмной махорки.

Он чиркнул и глубоко затянулся. Дыхнул — и мне нестерпимо сильно захотелось курить! Я уж расслабился, думая, что оставил в прошлом эту мерзкую зависимость, а тут даже закралась мысль, словно чёртик с перекрёстка дорог ко мне вмиг примчался и шепнул на ухо: «Попроси у него, угостит ведь, это ж самосад сладкий, натуральный, на земле рос, без химии! Это вообще не то же самое, что сигареты! Тем более всего один разок попробовать, а потом всё! Всего один разок — не страшно! Можно! И нужно!» Я посмотрел на Шиндяя: он отвлёкся от удочки, и, приложив ладонь к глазам, всматривался в нашу сторону. И наваждение отпустило, будто бес испугался колдуна.

И всё же я не мог запретить себе с удовольствием вдыхать дым — его несло как раз в мою сторону.

— Пожар ещё этот, будь он неладен, — продолжал Пиндя. — Живу теперь вон, сам знаешь, у Шиндяя, без прав считай. Ильинична моя меня ж и видеть-знать не хочет! После стольких-то вместе прожитых лет! А ты ведь и не поверишь, если скажу, что раньше совсем другим человеком был, не таким! Совсем другим! Скажи мне кто лет тридцать назад, что буду вот так на полусогнутых бегать, да ошиваться, да унижаться, да я бы придушил за такие слова! Я ведь, верь или не верь, много чего хорошего в жизни сделал, много чего добился. Я таким мужиком в свои годы был! Поверь уж, москвич, не треплюсь! И самое главное достижение — это дети мои, им всё что мог, то отдал. Даже квартиру трёхкомнатную в Тамбове — и в той младшая живёт. А сам теперь что ж, бездомный. Никому бы такого никогда не пожелал. Ну что ж. Эх… Но, выходит, всё же верно, верно Шиндяй сказал. Про семена наших детей. Верно. Разбросал, развеял их по миру, теперь и помирать можно со спокойной душой. Пора мне уж туда, на покой… У меня и дружок лучший был, товарищ, Вихранок, прозвище у него такое было, по-уличному. Помер пару лет назад. Вот скоро с ним и свидимся. То ли читал, то ли в кино каком-то слышал, что счастье — когда тебя понимают, верно ж… Он один меня и…

Я сначала слушал его не очень внимательно, мысли о куреве сбивали, потому и смысл последних фраз как-то не сразу долетел до меня. Шиндяй тем временем собрал снасти и поднял со дна камень, служивший якорем.

— Глупости, что за ерунду говоришь! — произнёс я, не умея найти подходящих слов. А Пиндя только вздохнул, пожал плечами. Встал, посмотрел недолго, как Шиндяй налегает на вёсла, и ушёл, бросив обсосанный окурок в воду.

Мне стало жалко Пиндю, захотелось догнать его, обнять, утешить. Его дом сгорел, но я и предположить не мог, пожар какой силы не утихал в душе! И, может быть, всё поведение его — смешное, неуклюжее, комичное, и было нужно ему только для того, чтобы скрыть от людей правду об этом пожаре? Он будто прятался за маской старика-скомороха. А теперь вдруг — всё, огонь прорвался наружу, уже не скрыть, не удержать…

Я нагнал его, тронул за плечо. И он обернулся — поникший, сутулый:

— Вот он, Шиндяй, говорит, что в природе всё правильно устроено, — сказал Пиндя. — Выходит, и то, что старики доживают век, брошенные, позабытые детьми, — тоже не ошибка, так и должно быть. Верно ведь? Я всё вчера слушал внимательно, будто мне и про меня Витёк рассказывал. Старые пчёлы, коль непригодны для общего дела стали, их же выгоняют. Лети куда хочешь, хоть на край света, и там помирай себе тихо и молча. Эх… Но только зачем тогда жить-то надо было вообще, в толк не возьму… И зачем дети живут… они же ведь не знают, не задумываются пока, но и их такой же горький финал поджидает.

Слушая Пиндю, задумался, и впервые (даже не знаю за какое время — но впервые!) вспомнил о моих родителях. Когда мы в последний раз созванивались? Я ещё в Москве был, недели полторы назад, наверное. О чём был наш последний разговор? А когда вообще к ним заезжал?! Я давно стал жить отдельно, когда поступил в вуз. Они же мне первое время со съёмом квартиры и помогали. Да и сейчас деньги нет-нет, да шлют на карточку, хотя прошу не делать этого, самому бы уже впору им помогать.

Думая об этом, и не заметил, как ушёл Пиндя. Дождался, когда лодка Шиндяя причалит. Друг мой был молчалив, задумчив. Сказал только, что на муху не клевало совсем.

Я вернулся, не зная, чем себя занять. Время шло к обеду, в маленькое окно я увидел, как вернулась Стёпа. Она ещё утром ушла заниматься своими «важными делами» по лесной практике. Настроение было на нуле, и перед глазами стоял образ Пинди и его последние слова.

Через полчаса ко мне зашёл Шиндяй. Я снова заговорил было о рыбалке, о том, что можем вместе попробовать, но тот и не слушал, заговорил огорчённо:

— У тебя аппарат этот, телефон, или как его теперь называют, сеть ловит? Я имею ввиду интернет. Надо что-то делать, срочно! Пиндя, видать, помирать вздумал. Совсем расклеился старик. Я было его урезонить хотел, на ноги поднять грубо, схватил его было за грудки — а у него жар прям, горит весь, сгорает…

Я снял смартфон с зарядки, и мы пошли к Шиндяю. Впервые я переступил порог его хибарки. Всё ждал, когда это произойдёт, но не думал, что по такому поводу. Не было в его скромном жилище чего-то особенного, тем более колдовского, загадочного. Тёмные сенцы, ведущие в единственную душную комнатёнку, угол которой занимала серая угловатая печь. Подвешенная к стене кровать, которую правильнее назвать нарами, полка с книгами, кухонная утварь, и рваный матрас прямо на полу. На нём и лежал, укрывшись одеялом из лоскутков, Пиндя. Это было теперь его место…

Что-то в нём внезапно переменилось — лицо пылало жаром, но казалось больным, осунувшимся. Глаза провалились глубоко в череп, и веки стали коричневыми, как кожица гнилого яблока.

— Прихожу вот, и вижу картину, полюбуйся теперь сам! — сказал Шиндяй. Он снял с плитки чайник, пар бил вверх белой струёй. Отошёл к углу и вернулся с пучком травы, заварил в большой закопчённой железной кружке. — Что с ним такое приключилось, никак в толк не возьму… Но тебя не я — он позвал. Говорит, мол, приведи московского с интернетом.

Я присел на корточки. Пиндя очнулся, с трудом разлепил веки:

— Это ты? — он поводил глазами по тёмной комнате, и, хотя я склонился прямо над ним, он будто бы меня не видел. — У меня к тебе просьба, брат заезжий, отнесись к ней как к последней. Она же, говорят, священная, эта последняя просьба, — Шиндяй, слушая его, окунал пучок травы в кипяток и что-то неодобрительно бурчал под нос. — Найди в этом самом окияне-интернете моего старшего сына, не знаю, как с ним ещё связаться. Он, видать, телефон давно поменял, а нам, родителям, новый не сказал. Забыл, забегался, не успел как-то в общем, у него дел много. Я уж пробовал, — Пиндя достал из-под одеяла большой кнопочный телефон с антенной, вероятно, одна из первых моделей конца девяностых годов. — Набираю, дивчина какая-то отвечает, что абонент не того, ну ты понял. Найди его в общем — зовут Несдоба Трофим. Фамилия у нас нечастая, да и имя у сына тоже не из тех, что каждому второму дают. Думаю, найти его на просторах этих интернетов можно, если постараться. Ты у нас продвинутый малый, у тебя-то уж точно получится!

— Да, лишь бы связь была, — я посмотрел. Были две «палочки», и одна всё время пропадала.

— Напиши ему, мол, батя помирает, пусть всё бросает и едет сюда. А заодно и с остальными свяжется — с Ванькой средним, и с Ульянкой младшенькой. Пусть все съедутся сюда ко мне, это, наверное, последняя мечта моей жизни! Чтоб их вот тут, как говорится, у одра смертного повидать. Проститься. Правильно так напиши, чтоб дошло до него, негодника!

— Если интернет будет работать, дойдёт.

— Чтоб до сердца дошло! Его пробить нужно!

Я загрузил стартовую страницу поисковика — и это заняло несколько минут. Хорошо, что она не сбросилась, не пришло сообщение о том, что нет связи. А тем временем у домика Шиндяя началось движение — кто-то шёл к нам. Заскрипел тяжело порог, дверь открылась, и свет заслонила фигура жены Пинди.

— О, жена твоя, Пётр Дмитрич, допустить до тебя, иль нет? — сказал Шиндяй. Он всё равно, как я понял, хотел максимально сбавить трагичность. И мне сказал:

— Прямо как Софью Андреевну к помирающему Толстому…

Впрочем, жена спрашивать дозволения войти и не собиралась. Пиндя, лишь увидел её, повернулся на бок к стене и накрылся с головой одеялом. Он дрожал — то ли от страха, то ли его бил озноб.

— Проходи, Ильинична, что ж в дверях стоять, — сказал как можно миролюбивее Шиндяй, но сам стоял в стороне, будто тоже боялся её реакции. Женщина была крупная, лицо — властное, но усталое. Её, похоже, сильно подкосил пожар, сделавший в один миг нищей без крыши над головой. Я только теперь подумал, что, если у стариков и были какие сбережения, то они, наверное, сгорели. Также, как и все их документы… Не знаю, как бы я стал относиться на её месте к Пинде, чья случайно брошенная во хмелю цигарка так перевернула их и без того нерадостную жизнь.

Возникла неловкая пауза, и мы понимали: Ильинична сама не решалась, как быть дальше. Подбородок подрагивал, и она вот-вот могла сорваться на истошное рыдание. Смартфон же в моей руки «мяукнул», как котёнок, и все на миг посмотрели в мою сторону. Звук означал, что появилась хорошая связь, будто Илинична привела её с собой на поводке. Я решил быстрее воспользоваться, набрал в браузере имя сына Пинди, и не сразу, но вспыли ссылки на страницы в социальных сетях.

Я открыл одну из первых и увидел фотографию Трофима Несдобы — мужчина лет сорока с шикарной бородой. Подумал, что следить за такой «растительностью» и так завивать усы самому трудно, наверняка он постоянно посещает какой-нибудь салон. Столичный — ведь в строке «город» стояла Москва. Информации о месте рождения не было. Если бы он обозначил Жужляйский кордон, значило бы, что я нашёл нужного человека. Но такие люди обычно скрывают своё «сельское» происхождение. Снова посмотрел на снимок. Снято профессиональным фотографом в студии, выражение лица — как у коуч-тренера, мастера проведения всяких тренингов и интерактивов. «Я уверен в себе, и научу вас быть таким же!» — будто бы говорило это блестящее достатком и здоровьем лицо. Впрочем, и «статус» на страничке стоял соответствующий. «Всякое достоинство, всякая сила — спокойны», — гласило изречение.

И всё же это был сын Пинди и Ильиничны, настолько угадывались в холёном лице их общие черты. Особенно много от матери — я несколько раз поднял на неё глаза, чтобы сопоставить.

И тут заговорил Пиндя. Он едва высунул нос из-под одеяла:

— Танюш, это ты, да? Танюш, прости меня, ради Бога, дурака старого! Не хотел, правда, дом-то, палить, не со зла. Как морок на меня тогда какой нашёл…

— Знаю, какой морок на тебя изнизошёл, — последнее слово прозвучало, как проход зубьев пилы по дереву. — Алкаш проклятый! Всю жизнь мне перегнул, сколько намаялась я с тобой, окаянный чёрт! А теперь вишь, по твоей милости по чужим углам отираюсь, и людям, людям! — она напирала на букву «я». — В глаза смотреть совестно!

Шиндяй отошёл к печи, поставив рядом с чугунком кружку с заваренной травой. Я тем временем уже писал сообщение. Для начала набрал: «Трофим, здравствуйте!» и проверил, дойдёт ли. Если нет — то и смысла нет писать больше. По крайней мере, отсюда. Стоит пойти тогда поискать связь где-нибудь на взгорке. Или даже найти способ доехать до цивилизации.

— Что там, не ответил мой-то? — спросил Пиндя, и снова стал трусливо посматривать на жену. — Помираю я ведь, плохо мне. Дотянуть бы, чтоб деток увидеть. Я вон, москвича нашего попросил Трофимку разыскать.

— Где ж, найдёшь его! Занят, поди, у него дела, в люди вышел, зарабатывает! — с гордостью сказала Ильинична. — Не то что ты, беспутный! Не в отца сын, слава Богу, не в отца!

Она поискала глазами, и грузно присела на низкий табурет, расправила передник. Казалось, он треснет под ней и расползётся, но ничего, выдержал.

— Ты что ж думаешь, я его после пожарища и так, и эдак найти пыталась, Ульянке в город звонила. Она говорит, тоже у неё нового номера его нету. Ни у кого, видать, нету.

— Московский вон, сейчас в интернетах его сыщет, — сказал Пиндя и слегка приподнялся. — Я его попросил. Говорят, в современном мире человека сыскать — не проблема. Они сейчас все в этих интернетах днюют и ночуют.

— Может, и правда найдёшь? — спросила она, удостоив меня внимательным и тяжёлым взглядом.

— Надо найти. Отца хоронить должен же приехать! — с трагизмом сказал Пиндя, и закашлялся.

— Да типун тебе на язык, ирод! — Ильинична покачала головой. — Ты чего удумал, старый? Народ вон весь взбаламутил, уж весь посёлок токмо про тебя и говорит. Больше смеются, конечно! Мол, иди к своему, душу решил Богу отдать. Им смешно!

— Да так и есть, мать, так и есть, — промямлил он. — Мне помирать, а им индешь от — смешно! Обхохотаться можно.

— Доктор скоро должен быть, в райцентр уж звонили, — сказала она.

— Это ещё зачем? — Пиндя чуть не вскочил с матраса. — Не надо мне никаких докторов! Лучше о гробе позаботьтесь, да могилку выройте. Мне рядом с Вихранком, с дружком моим закадычным, вместе с ним лежать хочу!

— Думаешь, и там, под песочком с ним горькую гонять будете? — Ильинична покачала головой. — Самогонный аппарат там наладите, трубу промеж могил высунув?

— Да ну тебя, старая! — Пиндяй брякнулся и застонал. — И ты туда же, со всеми, значит! Ну смейся, чего уж, давай! Хохочи!

Отправил сообщение Трофиму, сжато объяснив суть. Обрадовало то, что на странице загорелось, что он находится «онлайн». Такой важный человек всегда остаётся на связи и доступен. Работа требует.

И вот телефон «мяукнул»:

«Добрый день! Передайте отцу моё пожелание скорейшего выздоровления! Номер мой сейчас вам скину, но мне сейчас лучше пусть не звонят! Я всё равно не могу ответить. Я на Бали. Как только вернусь в Москву, я с ними сразу же свяжусь! Дней через пять примерно!»

— Что там? — спросил Пиндя.

Я не ответил, набрал, нахмурившись:

«Трофим, вы меня, наверное, не поняли, всё серьёзно. Ваш отец умирает, вызвали доктора. Важна каждая минута, он ОЧЕНЬ вас просит приехать как можно быстрее! Ему нужна помощь!»

Шиндяй тем временем аккуратно приподнял голову Пинди, подложил большую подушку, и поил его с ложечки отваром. Тот морщился, глотая:

— Небось, лапки летучих мышей заварил с когтями ведьмы? Знаю я тебя, чернокнижник!

— Пей, не бурчи! — сказал он, и обратился к старухе. — А то, что доктора позвали, это правильно!

Мне пришло сообщение:

«Пришлите мне фотографию отца, ведь он рядом с вами? Щёлкните его на телефон, и киньте. Простите, по-другому не могу, хотя не подумайте, что не доверяю. Просто формальность. После фото я через мобильный банк сброшу вам деньги, передайте как-нибудь родителям! В Пичаево, или в Моршанске, снимите там! Я отблагодарю вас за хлопоты! Очень прошу, помогите им!»

— Так он что там, пишет что-то? — спросила Ильинична.

— А? — я сделал вид, что не услышал. — Да нет, это я не с ним. Вроде бы есть его страничка, но не отвечает. Занят, наверное. Может, потом ответит.

— Конечно, занят. Он большой человек у нас, вырос, зарабатывает хорошо, по миру ездит! — сказала Ильинична. — Трофим с детства таким рос, в школе хорошо учился, хотел всего добиться сам. И смог. А главное — он заботливый, нас с отцом любит и уважает. Он обязательно приедет, когда прочтёт! — женщина достала платок. Её трясло от слёз.

Шиндяй подозвал меня пальцем. Я наклонился:

— Родители всегда хвалят детей больше всего за то, чего в них нет, — сказал он, и теперь уже обратился к Пинде. — Старик, раз уж ты говоришь, что всё так серьёзно, может быть, мне сходить?..

Пиндя посмотрел на него:

— Сходи! Прошу да — сходи за ним!

Ильинична тоже завопила сквозь слёзы:

— Вить, ты уж на нас не обижайся и зла не держи, коль мы тебе какое грубое слово когда сказали! Но ведь и я, коль хочешь, на колени встану, но — молю тебя, сходи, приведи инока! Пусть он помолится за нас, грешных! Ведь ить видно, небушко на нас, грешных, за что-то прогневалось, пожар, разорение… может он, человек Божий, хмарь от нас отгонит! Пусть помолится!

— Да какая там хмарь, чего ты несёшь, глупая? Меня, грешника, пусть отпоёт! — прохрипел Пиндя. — За этим его позови, а не тучи над дураками разгонять, объясни, что и как. Иначе же может и не пойти.

— Да, может отказаться, он же обет дал — жить отшельником, пустынником, — сказал Шиндя.

— Давай с тобой пойду, Вить! Я сама ему в ноги упаду! — причитала Ильинична.

— Этого ещё не хватало, да ты туда по буеракам и не дойдёшь!

Я посмотрел на Шиндяя. Он кивнул.

— Побудьте пока здесь. К вечеру, даст Бог, вернёмся!

Мы вышли.

Я попросил Шиндяя дать мне несколько минут.

— Ты что, зачем ещё? У него жар самый настоящий! Под сорок точно! Можем и не успеть!

— Я мигом, — и показал ему телефон. — Нужно позвонить… отцу, а потом матери. Правда, важно.

— Ну, тогда ладно, — он улыбнулся. — Я пока соберу кое-что в дорогу. Не хочу идти к пустыннику с пустыми руками. А этот, Трофим… и не говори, всё понял.

Я кивнул, набирая номер.

— Мам? Как вы там, мам? Со мной всё в порядке, прости, я не звонил долго…

Глава шестая

Созвездие Пчелы

У меня никогда не было какого-то чёткого отношения к религии. Когда рос, вопросы веры в доме практически не поднимались, мои родители — типичные столичные интеллигенты-атеисты советской закваски. Мне никогда не объясняли, есть ли высшие силы, душа, и куда мы попадаем после смерти. Вообще об этом не говорили. Внушали другое: что такое хорошо, а что плохо, как вести себя, как относиться к другим. Чего и кого избегать — но всё вне рамок веры.

И вот теперь, когда мы с Шиндяем спешили к монаху со сложным и загадочным именем Ианнуарий, мне было и интересно, и боязно одновременно. Я понятия не имел, как нужно вести себя с монахами, даже как с ними здороваться — не знал. По-обычному, или ручки целовать, кланяться в пояс?.. Лучше, наверное, по-обычному — поприветствовать кивком, и ладно, а ко всему остальному как-то не готов.

Ещё представлял, что этот Ианнуарий сразу же станет ругать Шиндяя за то, что привёл меня. Тогда уж мне точно будет не по себе… Да, всё-таки странный это народ — монахи. Ничего о них не знаю, но хоть впервые увижу.

Посёлок, тем временем, давно остался позади, мы шли по лесной тропе. То ли я бывал на ней, то ли нет — хотя уже почти неделю прожил на Жужляйском кордоне, всё равно ориентировался плохо. А точнее — никак.

— Пахнет-то как, наконец-то! Чуешь, по грибному! — сказал Шиндяй. — Скоро уж маслятки вылупятся, если только засуха долгая грибницы не пересушила. Обычно летом грибы на третий-четвертый день после хороших дождей появляются.

— Ты прям как про куриные яйца сказал — вылупятся.

— Так они на яички похожи, только коричневые, — он остановился. — Ты погляди! А этот вот — вообще вылитое яйцо! Беленький.

Шиндяй наклонился и аккуратно выкрутил шляпку.

— Знаешь такой гриб?

— Откуда? Хотя вроде видел. Шампиньон, что ли?

— Сам ты шампиньон, он только на навозе хорошо растёт, у тебя поблизости может встретиться, хвала соседской корове. А это — дождевик! Посмотри, красивый какой!

— Съедобный?

— Вполне. Но только когда такусенький, как сейчас. Когда сорвёшь, надави на шляпку вот так — если упругая, значит, годится. Промял — всё, не бери. А вообще, когда хорошего гриба в лесу много, такую ерунду никто не собирает, — и он выбросил гриб через плечо.

— Что же ты, Шиндяй, природу защищаешь, а гриб просто так выкинул? — спросил я, думая, что «поймал» его.

— А ты не знаешь, что ли, что грибы — это плесень? Ты, когда у Трындычихи погреб чистил, жалел плесень-то? Ну… хотя ты и прав! Хороший гриб губить не стоит. Но дождевика жалеть — это уже перебор. Ладно, чего болтать, пошли!

— Шиндяй, а этот, как его, монах, грибы ест?

— Ещё как! — ответил он, и покривил рот. — Особенно такие — красные, с пятнышками.

— Мухоморы, что ли? — удивился я.

— Да, они же, если отварить пару раз, и отвар слить, потом вообще как курятина.

Я так и не понял, серьёзно ли он говорил.

— Как ты думаешь, этот Ианнуарий согласится пойти в посёлок и, как это называется? Отпеть…

— Типун тебе на язык! Пиндя ещё не помер! К тому же монах наш не пойдёт, я-то точно знаю!

— Тогда зачем мы?..

— Слушай, надоел! Если ты и дальше так будешь ныть, лучше возвращайся назад! Держись всегда по прямой, не промахнёшься! Давай, иди! — он не собирался идти дальше.

Я развёл руками:

— Извини!

— Вот и не болтай! А коли охота, так иди вон к бабке Трындычихе, она-то как раз языком чесать любит! Часами может — попробуй останови!

— Шиндяй, ладно, чего ты завёлся-то? Мне же просто интересно.

— Интересно ему! Сказано же: сам всё увидишь! Ох, и не думал я, что ты, москвич, такой балабол! Вот теперь и не знаю — может, зря тебя взял? Ведь о том, что увидишь, никому рассказывать нельзя!

— Я ни-ни, ты что!

— И там своих вопросов глупых тоже не задавай! Усвоил?

Усвоить-то я усвоил. Только зачем мне тогда вообще идти? Но больше я не проронил и звука, даже сделал вид, что обиделся. Шиндяю было наплевать.

Мы долго брели краем старого, поросшего мхом и обставленного мёртвыми деревьями болота. Иногда, как мне казалось, вновь выходили на какую-то едва заметную тропу, которая привела нас к большой, изрытой кротами поляне. Решил, что мы уже скоро будем на месте и выйдем к жилищу монаха, но прошло ещё полчаса, а мы всё двигались, часто сворачивая. Шиндяй принюхивался, будто главным ориентиром служили запахи леса. Издавали голоса какие-то птицы, а, может, это были и звери. Если бы я был один, то испугался бы этих звуков. Хотелось пить, но Шиндяй и не думал останавливаться, а, наоборот, всё больше ускорял шаг.

«Скоро уже, скоро! — думал я. — Не могли же, в конце-то концов, пчёлы так далеко улететь к этому Ианнуарию».

Добрались же мы, можно сказать, неожиданно для меня. Шиндяй остановился у разветвлённого ствола дуба, за которым был обрыв. Прислушался, огляделся, словно бы даже в этой глуши боялся ненужных свидетелей. И велел:

— Давай, сигай вниз! Токмо аккуратней, ногу не подверни, я тебя, кабана такого, назад потом не потащу!

Я и прыгнул. Как показалось, под яром была высота примерно второго, а, может даже, и третьего этажа. Сравнение пришло на ум не просто так: в последний раз я так прыгал подростком, когда мы играли на новостройках в прятки. Приземлился сразу на обе ноги, и они ушли по колено в песок.

— Мягкая посадка! — сказал я. — Крутые тут горки!

Шиндяй приземлился рядом на корточки, и распрямился не сразу:

— Хорошее место. Сюда никто и не ходит. Что тут делать нормальным, скажем так, людям.

А вот и жилище монаха! Я увидел впереди зажатый в ущелье, укреплённый грубыми досками домишко. Или землянку — так, наверное, правильнее назвать строение. Удивило другое — из укрытой камышом крыши торчала телескопическая труба. Присмотрелся, поправив очки — да, труба, и она явно не служила для отопления. Неужели подзорная? Посмотрел на Шиндяя, но тот лишь тронул меня за плечо и жестом велел следовать за ним.

— Только, как договорились — ни о чём не спрашивать и ничему не удивляться! — напомнил он. — И потом ни слова никому, как сюда добираться!

— Ты думаешь, я путь запомнил, что ли?

— Это и хорошо, и плохо, — усмехнулся он.

Шиндяй толкнул небольшую круглую дверь.

«Как у хоббита», — подумал я.

— Мир дому сему! — обратился Шиндяй в темноту.

Я спустился за ним следом по земляным ступенькам — они были ровными, аккуратными и, как мне показалось, их выкопали и выровняли простой лопатой. Да и вся эта хибарка была сделана топором и лопатой, как говорится, по-старинному — без единого гвоздя.

Когда шагнул, наклонившись почти до пола, в нос ударил запах сырости, но был он лёгкий, приятный. Точнее, не сырости, понял я: пахло грибами! Или плесенью — ведь Шиндяй уверял, что это одно и то же. Я ожидал увидеть внутри маленький золотой огонёк лампады, или горящие свечи, гладящие светом огоньков медового цвета иконки. Что-то такое — мирное, тихое, молитвенное. А как ещё должно быть у отшельника по имени Ианнуарий?

Но ничего подобного внутри не оказалось. Вообще ничего, имеющего отношение к религии.

То, что снаружи напоминало трубу, и оказалось самой настоящей подзорной трубой — довольно массивной, занимающий весь центр единственной комнатёнки. Но, как мне показалось, труба эта вполне может собираться компактно, например, в большой чемодан. Как-то же её в эту глушь донесли… Было темно, и я не сразу, но привык, и огляделся.

Стены в тонких прутьях — сложены примерно так, как делают забор-плетень. А ним крепились карты звёздного неба — их было очень много! И всё убранство внутри говорило, в общем-то, о том, что здесь обитает астролог, звездочёт, алхимик — кто угодно из огромного сказочного списка, но только не православный монах! Ещё было много непонятных схем, а также записей, каких-то иероглифов. Но больше всего меня поразила чёрно-белая фотография плохого качества — Александр Башлачёв выступает на сцене, стоит, слегка опустив глаза, а за его спиной в кулисах, скрестив руки на груди, грустит задумчивый Борис Гребенщиков… Фото интересное, раньше я никогда не встречал. Но что оно делает тут, в этой странной келье?.. Если это помещение ещё можно так называть…

— Иван, вставай! Встречай гостей! Это я, Витёк, со мной ещё новенький! Хорош дрыхнуть-то!

Я заметил шевеление в углу — приглядевшись, различил там сколоченные из тонких брёвнышек и укрытые какой-то рваной тканью нары. Там кто-то лежал — одетый во всё чёрное, как самый настоящий монах. Да, этого человека мы видели вчера, когда купались с Шиндяем.

Нашего визита хозяин и не заметил, лишь что-то промычал.

— Опять всю ночь, небось, в небо глаза проглядел! — засмеялся Шиндяй. — Так можно и с ума сойти, — он пошевелил его за плечо. — Сойти с ума, Ваня! И даже стать идиотом!

— Да слышу я, — ответил тот заспанным голосом и повернулся бледным, уставшим, осунувшимся лицом. Выглядел он как самый настоящий аскет, который довёл себя постом и ограничениями до истощения.

— Сколько раз тебе повторять, Витёк, я не Иван, а Ианнуарий! Привыкни уж меня так называть! А то потом проговоришься, что делать станем? Народ не поймёт, а дальше — крышка нашему общему делу.

Голос его был слегка глуховат и тонок, словно у небольшой лесной птицы.

— Не волнуйся, тут все свои. Так что ты — Иван, как Креститель.

— Какой Креститель? — не понял тот.

«Так, совсем плохо дело: напоминает ему Евангелие. Совсем это никакой не монах», — окончательно понял я.

— Который саранчу с мёдом ел. Да ты что вчера ел-то опять? Опять грибы эти? Я же тебе говорил!

Человек в чёрном не ответил, приподнялся с лежанки, головой задев подвешенный за крючок чайник:

— Мать мою! Никак не привыкну! — меня немного передёрнуло — совсем уж не сочетались ругательства с его облачением. А Иван — или Ианнуарий, я уж и не знал теперь, как правильно, наклонил чайник и, прильнув к длинному носику, жадно глотал и морщился. Затем едва отдышался, и утёр рот.

— Ты не ответил: опять грибы эти поганые ел, негодник? — не отставал Шиндяй. — Добром не кончится! Ты послушай, послушай, Ваня, не отворачивайся! Один ведь тут целыми днями, а одному нельзя! Не приведи что случится! Себя не бережёшь, о других подумай! Я же не переживу!

— Да ладно тебе, Витёк. К тому же я грибки ем не для радости и халявных удовольствий, а лишь для связи моего микромира с макрокосмосом.

— Ну, знаешь… Индейцы кечуа для общения с духами предков тоже готовят и пьют эту, аяуаску, та ещё дурь! Только принимают её строго под контролем шамана, который следит за тем, кто в мир теней отправился. А ты — один!

— Грибы — это не то, что эта, как ты назвал…

— Аяуаска — лиана духов, или лиана мёртвых. Поднимает самые глубинные слои подсознания, а ещё все страхи и переживания. Но это всё не наше, индейское, а наши грибочки только с виду милые, но они ещё похлеще любой аяуаски будут! — присвистнул Шиндяй. — Мухоморы — те по-разному действуют. Помню, рассказывал один, что использовал их, как телепорт, чтобы побыстрее дойти с кордона до райцентра. Съел — и не заметил, как два часа в пути пролетело. Только, говорил, что надо идти хорошо известной дорогой. Другие грибы шуток не любят: объелись чего-то как-то одни мои знакомые охотники, а потом рассказывают, что очнулись под утро в двадцати километрах от места стоянки. Помнят разве, что ночью за ними великое, как стадо, множество этих грибов погналось, только с огромными челюстями, еле, говорят, от них убежали. Что интересно — трое их, а глюк все одинаковый поймали. А ты — один тут, братец, один, и что случись…

Иван-Ианнуарий утёр бороду, икнул, и, ничего не сказав, уставился в фотографию на стене. На меня он вообще не обращал внимания — будто и не было.

Я тихонько решил вставить:

— Читал где-то, что и Башлачёв тоже от грибов погиб. Он не самоубийца был вовсе. Употребил грибы, ходил потом, как чумной, говорил всем, кто с ним был: «Идём в баню, идём в баню!» А на всех, как морок напал, спали. Тоже, наверное, не совсем трезвые. Так он в окно и вышел, под их влиянием.

Человек в чёрном посмотрел на меня с интересом. Шиндяй звенел чем-то в углу.

— Да, и в окно он вышел, — повторил я. — Кто теперь знает — может, для того, чтобы взлететь. Или паническая атака у него началась, как у охотников этих, раз от грибов бывает. Но не суицид, точно, другое.

— Александр Башлачёв — ребёнок макрокосмоса, милый, нежный, и потому ранимый, — сказал хозяин лесной каморки. — В чём-то ты, может, и прав. Ранимый был, не уберегли, значит, уронили. Вот он и упал. Но нам-то откуда знать, что, как, почему? Позвал его Создатель на небо, обратно к звёздам. А, может быть, ему заранее такой путь был написан. Хотя много о звёздах знаю, смотрю на них, общаюсь, но про СашБаша спросить боязно. Маленький я очень, чтобы такие вопросы Вечности задавать. А ты, — он посмотрел на меня внимательнее. — Ты молодец. Я тебя вчера приметил, кто такой, думаю? Раз Витёк с тобой возится, значит, не совсем пропащая душа. А теперь вот — раз о Башлачёве слышал, стало быть, начальная база какая-то у тебя есть.

Я хотел спросить — а что, меня собираются отдавать в какую-то «космическую школу», но не стал. Вдруг не поймут.

— Только ты всякие глупости про грибы больше не говори, домыслы это всё, да и только, — сказал он, и протянул мне руку. — Иван, Ваня, а вообще, как нравится, так и называй. А хочешь официально — Ианнуарий, — он растянул имя по слогам.

— А почему же всё-таки два имени?

— А тебе Витёк что ж, не растолковал? А, всё просто, не бери в голову! — он схватился за ворот и подёргал. — Даже облачение вот это — он, Шиндяй наш, мне раздобыл, голова! Думаешь, в наше время можно взять, и вот так просто жить себе да поживать спокойно в лесу? Даже в такой глубине, где глухарь токует на три области? Не дадут! Сейчас не те времена. Не времена Сергия, и даже — не Серафима, когда они в леса удалялись.

Он снова посмотрел на фотографию, и пропел:

Отче мой Сергие, отче Серафиме…

Звёзды наверху, а кони здесь на пути.

И замолчал.

— Ну и? — спросил я.

— Ах, да, — он будто очнулся. — Никто не даст сейчас жить на территории гослесфонда — во, выговорил. Но Шиндяй — голова! К церкви-то у нас отношение особое, на всё, что с ней связано, как бы сквозь пальцы смотрят. Многое можно. Когда я с Витьком познакомился — а он сам нашёл меня, чтобы предупредить о том, что моим появлением тут сильно интересуются, он и предложил мне стать для всего окрестного мира православным монахом-отшельником! И что у меня есть официальное благословление на такое житьё-бытьё лесное то ли от епископа, то ли от митрополита какого даже — тоже он придумал.

— А оно — есть? — спросил я.

Иван посмотрел на меня с недоумением.

— А как же! Ты сомневаешься? — сказал Шиндяй. — Я сам лично видел! Где-то тут было! Слово в слово помню — «Дано сие чаду Божию, да не остается в доме своём и не живёт в том городе, в котором грешил». Это я сам сочинил, здорово, да? А всё для того, чтобы его в покое оставили просто. А так Иван сначала сюда по-простому прибился, со своим этим, — он положил руку на телескоп, — чудо-прибором, и недалеко совсем от кордона стал жить-поживать в шалашике. Он-то думал, что скроется в лесу, и никогда больше людей не встретит. Как, разбежался! Хоть в самую глушь иди — чем дальше от Тамбова, тем ближе к Рязани, а там снова тысячи лиц на тебя смотрят! Вот так… А ты решил уединение найти.

— Я решил найти Истину.

— Да пусть бы и так, — не дал договорить Шиндяй. — Он сидит себе, истину в телескоп ищет, а на него то грибники, то охотники набредут. Потом и я набрёл, так и познакомились. Я его, милого, в это местечко и отвёл, чуть подальше, а теперь вот проведываю. Видишь, какое козырное место ему дал! Никто, кроме нас троих, о нём вообще не знает! В народе слух-то быстро пошёл, что кто-то в лесу прячется. До начальства дошло. Мало ли — беглый какой? Но успокоил, сказал, что нет, монах православный, по благословению у нас подвизался чистейшей монашеской жизни. Лес не запалит — проинструктирован. Вроде пока не трогают, не ищут…

Иван протирал глаза.

— Только это, если до зимы сидеть собрался, братец, надо тебе эту трубу на другую менять, которая дымит, — сказал Шиндяй. — Это можно устроить, я класть умею. Камни только где брать… Хотя можно, знаю…

— А мне, может, и недолго тут оставаться осталось. Может, и день всего… остался мне до Истины.

— Ишь ты, во даёт! — присвистнул Шиндяй, глядя то на меня, то на отшельника. — Ты мне лучше скажи: пчёлки-то до тебя долетели?

— Какие пчёлы? — удивился Иван. Шиндяй окинул его строгим и, казалось, ядовито осуждающим взглядом. — А, пчёлы. Должно быть, да… сходи, проверь, посмотри. Ну чего ты так уставился! Говорю же — не успел, я как вернулся вчера, так сразу к макрокосмосу прильнул, считай, на всю ночь, до первой зари, не отводя глаз.

— Это я уж понял.

— Истину не постиг пока, только часть, но и она, Витёк, верь или нет, но твоих любимых пчёл напрямую касается! — Шиндяй удивился этих слов, а в глазах Ивана промелькнул горячий, нездоровый огонёк. Отшельник посмотрел на меня, видимо, не зная, стоит ли говорить дальше:

— Я почти готов доказать теорию о том, что пчёлы имеют прямую связь с одной далёкой звездой в созвездии, у которого, даже и не знаю, есть ли название. Если дойду до Истины, то вернусь в мир только для того, чтобы открыть всем глаза и правду на новое Созвездие Пчелы!

Шиндяй покачал головой — то ли принял слова с иронией и недоверием, то ли удивлялся возможному открытию:

— Знаешь, я никогда и не сомневался, что пчёлы имеют контакт со звёздами, а, возможно даже, вообще космическое происхождение. Уж больно их мир не похож на все другие системы, выстроенные в природе Земли. Разве что муравьи похожи, так и те далеко не во всём. Внешне — да, а в глубоко и по сути — нет, — сказал Шиндяй.

— Вот и я о том же, — ответил отшельник. Мне показалось, его даже немного трясло. — И я не проследил, прилетели твои пчёлы, или нет, только потому, что ждал тебя. Хотел сначала об этом сказать! — слушая его, я всё больше убеждался, что парень не совсем здоров. Может, был таким изначально, или стал после времени, проведённого в лесном затворе. — Ты мне должен будешь помочь и кое-что объяснить, скоро! Нам нужно будет одновременно как-то суметь проследить за этой звездой и активностью пчёл, — он поперхнулся и прокашлялся. — Когда наступит затмение. А оно будет, я уверен, следующей ночью, после этой.

— Не удивлён, — сказал Шиндяй. — Ведь предстоит купальская ночь, если по старому календарю, дореформенному.

— А это и есть единственно правильный календарь, и был какой-то злой умысел в том, чтобы нас увести, заставить отказаться от него! — продолжал отшельник. — В этом тоже предстоит разобраться. Эта история — тоже часть моего открытия Главной Истины!

— В купальскую ночь, знаешь ли, что хочешь может произойти, и чертовщина всякая тоже творится… Я приду к тебе. Точнее, мы придём вдвоём с ним, — он указал на меня. — Не спорь, так правильно! К тому же для твоего, как ты называешь, открытия, в любом случае нужны свидетели. Так было и есть в науке, да и во всём, свидетели порой важнее тех, кто открывает новые двери познания. Только обещай мне, — он посмотрел строго, — обещай, что не станешь собирать никакие грибы, тем более те, которые вызывают твой самый нездоровый интерес. Обещай!

— Ладно, ладно, что ты, Витёк, не буду, конечно. Ну, обещаю! — последние слова он произнёс нехотя и неуверенно.

— Раньше говорили, что в купальскую ночь даже деревья имеют право один раз в году с места на место перейти, — добавил Шиндяй. — А уж звёзды — подавно, наверное, местами меняются. На небе что хочешь может происходить.

— Значит, придёте? — с надеждой спросил Иван.

— Ну, раз ты обещал воздерживаться, что тебе как отшельнику и так по всем статьям положено, значит, будем? Будем ведь, Миша?

Я кивнул, про себя отметив, что Шиндяй хоть редко, но обращался ко мне по имени. В этом было какое-то особое доверие.

— И ты тоже приходи, хорошо, — добавил Иван, глядя на меня. — Но только, ради всего святого, перестать смотреть на меня, как на сумасшедшего, мы так каши не сварим.

Я удивлённо кивнул — и этот, выходит, умеет всё видеть насквозь.

— Во время затмения что-то должно необычное происходить с пчёлами, да? — спросил Шиндяй.

— Точно не знаю, наверное. Увидим.

— Созвездие Пчелы, — произнёс Шиндяй по слогам. — Звучит-то красиво! Если не для всего мира, то хотя бы для себя, маленьких и грешных, если не откроем, то хотя бы прикоснёмся к твоей, как ты завываешь, Главной Истине. И без помощи меняющих сознание ядов, будь они все вместе и трижды неладны! А так интересно, конечно, хотя бы одним глазком взглянуть на эту звезду, далёкую родину пчёл…

— В телескоп одним глазком и глядят, — решил пошутить я, но никто не отреагировать на банальные слова.

— Ты принёс, что я просил?

— Ах да, чуть ведь не забыл. Вон сумка, положил, так и хлеб тебе, и консервы, не вздумай отказываться — ещё не хватало, чтоб ты перед самым открытием своей Истины с голоду помер.

— Да какие ещё консервы! Диктофон! Диктофон какой-нибудь ты раздобыл? Нужно записать звук пчёл, как будет меняться шум во время затмения. Хотя, скорее всего, они совсем затихнут, и это будет самым точным доказательством!

— Принёс я тебе! Правда, не диктофон, телефон вот с таким экраном, когда кнопок нет, как он там называется… Там есть встроенная программа. Он выключен, а заряжен полностью. Когда нужно будет — используем. Думаю, не подведёт.

— У меня пауэр банк есть! — вставил я.

— Чего? — спросил Шиндяй.

— Внешняя зарядка такая, с собой возьмём. Можно будет подзаря…

— Годится, — оборвал он. — Ладно, мы пойдём. Может, ты с нами, о великий отшельник Ианнуарий? Мы, собственно, чего шли-то — тебя проведать, главное. Но повод другой: у нас там в посёлке старик один хороший помирать надумал, жена его вся в слезах, у них там Санта Барбара целая на почве алкоголизма и табакокурения. В общем, я им сказал, что постараюсь уговорить монаха прийти и помолиться. Или это, молитву отходную прочесть, если, не дай Бог, потребуется. Ты как?

— Да никак! Какой я монах, чего ты, сам уже в байку поверил?

— Я что-нибудь придумаю. Да и ушёл, собственно, чтобы семейную драму не наблюдать, она, как на грех, прямо у меня дома разворачивается. Может, поутихла уже, можно назад топать.

— Имя его какое?

— Чьё?

— Да этого, помирающего вашего.

Шиндяй назвал. Отшельник подошёл к своим записям, потом к звёздной карте на стене, что-то бормотал и считал.

— Дату рождения не знаешь, хотя бы примерно?

— В марте день рождения, вроде бы. А лет — ну, в районе семидесяти.

— Да, хоть бы чуть поточнее, но неважно, — Иван посвистел, щёлкнул ногтем, — неа, не помрёт, точно говорю! В этом году точно не выпадает ему. Передай ему от меня, от старца, — он посмеялся. — Что нет ему воли неба пока помирать, пусть живёт. По-новому только! Хотя от него это и не зависит по всему звёздному раскладу — перемены уже начались, большие, последние, окончательные. Ну, а в остальном ты лучше меня людей и их психологию знаешь, что и как говорить. В конце концов, ты же главный колдун тамбовских лесов!

— И ты туда же, — Шиндяй протянул ему руку. — Бывай, до скорого!

Когда прощались, отшельник спросил меня:

— Хочешь, и тебе расклад дам? На будущее, на жизнь, на любовь? Теперь, как Шиндяй её называет, незадолго до купальской ночи, расклады крайне точные идут. Давай?

Я покачал головой.

— Не веришь? По глазам вижу! И зря. Тебе, верно говорю, большая любовь на роду написана.

— Прям, как цыганка…

— Сам ты цыган! Ладно, приходи с Шиндяем…

— Вот такой ещё один горе-пасечник у нас есть, даже пчёлок не удосужился проверить, это ж надо?! Звёзды только пасти и умеет! — сказал Шиндяй, когда мы поднимались по земляным ступенькам. — Смеркаться скоро будет — эх, как времечко-то бежит, не угонишься! И всё же посмотреть, убедиться, что всё в порядке, надо! Пошли!

Мы обогнули хижину отшельника, и зашли с другой стороны — не знаю, как правильно назвать это место, но деревьев там было мало. Здесь стояли деревянные домики, сделанные из больших стволов. Наверное, их правильно назвать колодами. Шиндяй велел мне оставаться в сторонке, а сам на цыпочках подошёл. Присел на корточки, прислушался. И засмеялся — тихо-тихо, будто боялся спугнуть:

— Прилетели, ага, как мирно жужжат-то, милые! Зря боялся. Ух, будто камень с плеч, — он помолчал, слушая, посмотрел на меня. — Ещё бы не прилетели! Я же так готовился, всё по старинным правилам делал. Траву нужную им заложил, домашний нектар дал, соты приготовил — живи да радуйся!

— Я так понял, это какой-то допотопный метод собирать мёд?

— Тише ты, разорался, не в лесу! — он усмехнулся. — Точнее, в лесу, и потому веди себя по его законам. Уж не знаю, как собирали мёд до потопа, а наши мордовские предки — примерно так. Хотя они, конечно, поступали проще, инструмента современного не было. Готовили специальные гнёзда прямо в дереве — борти. Отсюда и само понятие «бортничество» пошло, так-то. Ладно, потопали домой, не будем мешать нашим жужам осваиваться на новом месте. Да и Пиндя помрёт ещё там, не зная, что макрокосмос отпустил ему все грехи и это, дал шанс на какую-то новую жизнь.

Когда мы шли обратно, начало темнеть. По пути я расспросил Шиндяя, и тот рассказал:

— Откуда он, Иван? Да я почём знаю? Из Тамбова, наверное. А может, и местный, пичаевский, или моршанский, тут всегда боговидцев, сектантов, искателей небес и прочих чудиков хватало, места-то знатные, — он осмотрелся по сторонам, будто бы в сумерках сам боялся заблудиться.

Вернулись мы, когда совсем похолодало. Шиндяй отворил дверь, но стало ясно — внутри никого нет. Он включил свет, и мощная лампочка, висящая на белой гнутой проволоке, ярко осветила комнатку, даже помятое место в углу, где недавно лежал Пиндя.

— Надо же, ушли куда-то, — выдохнул Шиндяй, и посмотрел на стол: там лежал исписанный неровным почерком грубо выдернутый тетрадный листик.

Он бегло прочёл, и его глаза увлажнились.

Потом прочёл ещё раз, и ещё. Положив лист обратно, отошёл к окну, встав ко мне спиной.

— Можно? — нерешительно спросил я.

— Да валяй, читай, чего уж там. Ничего секретного, так…

Почерк у Пинди был корявый, он писал, не видя клеток — наверное, у него совсем были нелады со зрением. А ещё нелады с грамматикой и пунктуацией — полные. Может быть, он вообще впервые что-то удосужился написать ещё со школьной своей далёкой поры:

«Дарагой Ветёк! Мая дозвонилась наканецта да дочке, и она сичас со скорай ко мне приедит чтоба забрать нас в горад. В бальничку меня повязут а опосля останемся жить в Тамбови у дочке. Увсё — кончилася моя жизня на кордони да и нехди тут стала жить. А пешу тебе эта чтоба сказать ты эта прасти меня Ветёк!!! Я к тебе нехорошо отнасилси врядить даж хотел. Были грешки за мной разныи. А ты оказалси харошим человеком. Мне таперь вот стыдна. Такбы не нашовси сказать не получалось вот почему. Спасиба за преют. Я расплакалси тут када ты ради мене пошол в лес к попу затворному. Мая залкии вещонки что не сгарели уже пособрала. Я уже видать уеду отсель к тому как ты вернешси».

Пиндя пропустил несколько строк и оставил в самом низу ещё несколько строчек:

«Даж не знаю свидемси ли када. Ты меня извени ишо раз Ветёк. За всё. Я жалаю тебе всего харошево и жалею о том что не стал тебе другам. Пока. Пиндя».

Не знал, что сказать, да и стоило ли? Шиндяй всё также стоял ко мне спиной. Я посмотрел на стол, увидел свой смартфон — надо же, оставил здесь… Вновь открыл приложение соцсети, и увидел сообщение от сына Пинди. Трофим написал много — похоже, даже нервничал из-за того, что не отвечаю. Пытался звонить — несколько пропущенных. Может быть, совесть у него наконец-то проснулась, на далёких тропических островах. В сообщениях он ещё раз просил помочь передать отцу деньги. Начал было что-то набирать, но каждый раз стирал — не знал, как лучше поступить. Жаль, так и не спросил телефона дочери Пинди и подумал: вот как бывает, все разъехались, и кто-то сторонний теперь должен помочь семье не то, что воссоединиться, а хотя бы созвониться, услышать друг друга. Мы сами порой не понимаем, как далеко ушли от тех, кто должен быть нам по-настоящему дорог. А уйти, оказывается, так легко. Но вернуться…

Я ничего пока не стал писать Трофиму. В любом случае, от меня теперь мало толку. Положил смартфон на стол рядом с запиской, экран ещё долго горел в сумерках…

Шиндяй утёр лицо, отошёл к лежанке Пинди. Мне казалось, я чувствую то же, что и он сейчас. Пиндя для нас и правда умер, ушёл навсегда. И так стало холодно и пусто от понимания того, что больше не увидим его, не услышим высокий голосок, смешных и неудобных, а может быть, вполне и походящих фраз его, и шуток. Его не стало так внезапно, вдруг, что мы этого пока не сумели понять и принять до конца. Его словно подхватили и унесли далеко, в неведомые края, а Пиндя был наш — каким бы нелепым и глуповатым не казался этот старик. Мы потеряли часть нашего маленького мирка, а значит — и часть себя.

Он не умер по-настоящему, как собирался утром, и это придавало хоть немного света нашей утрате. Прав оказался монах Ианнуарий, этот странный отшельник Иван, который предрёк, что для Пинди начнётся новая и, как он сказал, последняя страница в жизни. Будет теперь целыми днями сидеть в квартире, спускаться разве что во дворик и смотреть, как играют чьи-то детки и внуки. Я не знал, есть ли дети у его дочери — если да, то это скрасит его дни. Но, как бы то ни было, я знал — и Пиндя тоже будет скучать по Жужляйскому кордону, ему будет плохо без нас всех.

И особенно, наверное, без Шиндяя.

— Да что мы раскисли-то, в самом деле! Жив же, курилка эта несчастная! — сказал Шиндяй, взяв алюминиевую кружку с печки:

— Эх, проказа старая, даже ведь и не отхлебнул больше ни глотка! Старайся для них, добро переводи! Жалко, да что ж, — и он, открыв скрипучую форточку, выплеснул отвар. Коричневые капли покатились по грязному стеклу.

— Зачем, можно было бы выпить, ну, как чай, — сказал я.

— Всякая трава для дела служит, чаёвщик, — сказал Шиндяй. — Так что не можно. Ладно, дел у нас предстоит много, а спать сегодня нельзя. Сейчас время особенно ускоряется, накануне Ивана Купалы, так что не до отдыха.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Хотя что я… ты это, остаёшься, или домой отдыхать пошкандыбаешь? Там и зозноба твоя поди уж вернулась с практики своей, заждалась, места не находит — вечер, а поиздеваться не над кем.

Он напомнил про Стёпу — и сердце невольно сжалось. Да, я, наверное, очень хотел пойти домой — не отдыхать, конечно, совсем не устал, хоть и ходили много. Хотелось увидеть её. Конечно же, встретить так невзначай. Поговорить, послушать колкости — для меня жизнь теперь без них казалась, что еда без соли. Но ответил:

— Нет, Витёк, я остаюсь с тобой.

Он усмехнулся, покачивая пустой кружкой. Посмотрел в окошко — там сгустились летние сумерки. Мне подумалось, что свет нашей голой лампочки, должно быть, хорошо виден издалека. Когда темнеет, свет в окне всегда становится тихим, родным, милым таким. Пиндя, наверное, уже уехал далеко, лежит теперь в скорой помощи, кряхтит, а рядом — жена, врач. Наш свет он не увидит.

Но, может, почувствует.

Огонёк для него так далёк, но он светит. Как свет звезды из далёкого, неизвестного ещё пока человечеству Созвездия Пчелы.

«Мы тут, и мы будем рады, если ты когда-нибудь вернёшься на наш свет», — пришла мысль.

Шиндяй посмотрел на меня. Я знал — и он сейчас думает об этом. Думает точно также…

Глава седьмая

Вечерок под чифирок

За окном почти стемнело.

— Слышал такой анекдотец? — спросил Шиндяй. Он по-прежнему держал покрытую копотью алюминиевую кружку. — Сидят, значит, двое в камере, наблюдают сквозь решётку тихий багряный закат. Молчат. Один, выдыхая, говорит: «Ну вот, и солнышко село». А второй: «Ну, это уж слишком!»

Шиндяй усмехнулся, я поддержал улыбкой, хотя никакой «глубины» не прочувствовал. Но вспомнил — а это невольно ускользало — что со мной человек, который провёл годы в тюрьме. За что — я так и не знал…

Я посмотрел на Шиндяя, думая, что же он мог такое совершить?

— Знаешь, как такая кружечка правильно называется? — спросил он, небрежно держа её за ручку одним пальцем. — «Зэчка», такие арестантам выдают. Большая ценность для каждого «пассажира». С виду-то — не бьётся, а уронишь, как говорится, ненароком, и всё — считается «запомоенной», из чего хочешь, из того и пей. А «запомоенную» — разве что «обиженным» отдать.

Он помолчал, глядя на кружку:

— А так посудина дрянь — руки оторвать тому, кто её придумал. Нальёшь горячее — за ручку уже не возьмёшься, разве что тряпочкой обмотать. Пить станешь — губы обожжёшь. Бывало, питьё то уже пристыло малость, а кружка раскалённая. Кто повыше рангом в камере, те от «зэчек» избавлялись, у них или совсем уж цивильные, или, по крайней мере, обливные, которые с эмалью.

— А ты что же, с этой не расстаёшься?

— Да, по старой памяти всё, привычка — страшная вещь.

Он задумался, а потом выдал, пожевав губами:

— Уж не знаю, стоит ли… да вот… хотел тебе предложить одну штуку. Не совсем хорошую, так скажем. Я ж с тех пор, как ты тут завёлся, тебя вроде как уму-разуму учу, ты вон и курить с моей подачи бросил, — он покосился. — Или не бросил, дымишь поди там под лавкой у Надьки?

Я покачал головой, хотя сама фраза звучала унизительно.

— Тянет иногда, даже ломает порой, волнами так находит, и отпустит. Но у меня и курева нет, так что пока не сорвался.

— А про чифир, поди, слышал что?

Я неуверенно кивнул.

— А пробовать — нет? И правильно, не надо. Я и сам, знаешь ли, завязал. От него ковы бывают не хуже, чем от табака, может, чуть послабее держат. Тех, кто на чифир крепенько так подсел, сразу видно — нервные, дёрганые. Такие чифирят по пять-шесть раз на дню, приняли — и вроде бы как ничего, зэки как зэки, а нет — так словно героинщики. Здоровье ни к чёрту, мотор посажен, зубов или нет, или чёрные все, как у чушкаря какого. С чифира слезть, если втянулся, не так и просто, голова при отказе ломит сильно, тремор, сна нет, всё бесит. Это я тебя просто предупреждаю, как Минздрав, — он снова покачал пустую кружку. — Может, и правда не стоит затеваться…

Я не знал, что ответить: не напрашиваться же на этот неведомый чифир, большую страсть и отдушину заключённых. Понятия не имел, какой от него эффект, но, наверное, весьма «забористый»…

— Сам-то я вообще покупной чай не уважаю, а другой пью, местный, который тут на каждом углу растёт, — продолжал Шиндяй. — Его время сбора как раз подошло. Для похода за ним силы как раз и нужны. Так что, пожалуй, ради этого и дёрнем, один раз — не грех, — размышлял он. — Только в порядке исключения!

Шиндяй поставил кружку на записку от Пинди, принялся греметь и рыться по шкафам. Наконец извлёк помятую жёлтую пачку чая с профилем индийской принцессы — я такой не раз встречал в продаже, но никогда не брал — он ведь самый дешёвый:

— Витёк, у меня дома в сумке получше чай есть, крупнолистовой, хороший. Может, принести?

— Иди и гоняй его со своей Степашкой! — слегка огрызнулся он. — Такой годится, и никакой более! Можно ещё гранулированный, но получится слишком едкий, да его к тому же вываривать надо. Можно в принципе любой, но это когда выбора совсем уж нет. А в трудное время ещё знаешь, как делали. Брали вот такой, мелкий, и его руками совсем в пыль растирали. Тогда надо чуть поменьше, такая вот лютая экономия.

— А что, в тюрьме просто чай пить не дают?

— Почему, дают. Его называют хозяйский, или просто «хозяйка». Только в столовке такую вот пачку, — он ударил ногтем по профилю принцессы. — Варят в баке на четыреста литров, так что крепость — сам понимаешь, так себе. И вкус у «хозяйки» ещё такой, особенный. По слухам, из-за брома, который туда добавляют. Но кто знает — я к кухне приближённым не был.

Я ждал, что Шиндяй сразу же приступит к приготовлению этого тюремного «наркотика», но вместо этого он отодвинул «зэчку» и чай в сторону, а сам пошёл в сенцы, и вернулся с картошкой в руках.

— Там что, и овощи нужны?

— Ты куда гонишь-то коней, парень? Садись лучше отдохни, или приляг на Пиндино место. Хотя давай на моё — мало ли, чем этот дятел лесной болен был.

Шиндяй включил электроплитку:

— В штанцах наварим, или в мундире — как тебе больше нравится, так и называй. У вас там в Москве картошку хоть едят ещё?

— Конечно. Фри — так вообще в любой забегаловке еда номер один.

— Фри. Звучит как брызги с конского рта. Что за гадость?

— Ну такая, в масле делают, во фритюре.

— А, понял, в жиру. Чтоб жирели все, как американцы. Это в Макдаках этих?

— Да, не только.

— А вот так, по-русски, по нормальному то есть, в кожуре, никто уже и не варит дома?

— Почему, в ресторанах даже заказывают — но чтобы вместе с кожурой и есть.

Шиндяй поперхнулся:

— Чего они, рухнули, что ли?

— Правильное питание, так и называют по первым буквам — пэпэ.

— Пэ-пэ — я другое такими буквами называю, да и ладно. Я тоже с кожурой ем, но только молодую картошку. Или вот так, в мундире. Знаешь, почему? В картофеле всё самое полезное — рядом с кожурой, если ножом чистить, считай, всё самое ценное срезаешь и выбрасываешь. Народ наш никогда наук не изучал, а сам по наитию дошёл. Поэтому именно вот так варить, счищать тонкую кожурку и есть — самый правильный способ.

Вода закипела, Шиндяй чуть присолил:

— Поесть надо, и хорошо так закусить. А потом только можно и чифирнуть. Чуть попозже. Железное правило, кстати.

— Почему?

Он посмотрел с усмешкой:

— Да вывернет тебя всего наизнанку, парень, если на пустой желудок. И я ещё виноватым останусь, — он потёр рукой щетину, и я вновь посмотрел на разукрашенные наколками пальцы.

— Эх, Макдоналдсы-фигоналдсы. Я, когда на свободу вышел, помню, зашёл в какой-то попен-маркет этот. Когда попал в места, как говорят, не столь отдалённые, таких магазинов у нас ещё толком и не было, а вышел — так на каждом шагу выросли, как грибы. Так вот зашёл, и почти сразу выскочил — не могу…

— Что так? Толпа народу, или что?

— Да нет… понимаешь, зарябило в глазах от красного, белого, от яркого сочетания. В тюрьме таких ядовитых цветов нет попросту, с непривычки глаза разболелись, слезятся. Ещё к тому же непривычно, что всё самому надо набирать. Вроде бы все ходят, трогают, берут, а мне как-то неловко — не моё же, а вдруг кто замечание сделает, чего это я лапаю товар? Шампунь нужен был — а их пять полок разных видов, пойди разберись! Мужской, женский, конский.

— Какой? — я засмеялся. Слушая Шиндяя, и правда решил прилечь на его койку у печки. Она немного поскрипывала, но местечко было уютным. Над кроватью висела выцветшая репродукция — три скакуна мчатся по полю.

— Да конский, тебе говорю, что ржёшь то?! Я такой самым первым в руки и взял. Мерин намалёван, а ниже написано — «Лошадиная сила»! Это крупными буквами-то, а что поменьше и читать то стыдно! То ли это и правда шампунь, а то ли прости господи…

— О да, лошадиная сила! — смеялся я. — Самая та!

— Вот-вот, и какое место им мыть — не прочёл, на полочку обратно от греха поставил, и давай к выходу. — Шиндяй всё это время говорил, сидя на низком стульчике, на котором не так давно восседала жена Пинди. Он ударил себя по коленям и встал — трико смешно оттопырились на коленях «пузырями». Подошёл к холодильнику:

— Тоже анекдотец какой-то ещё есть, на тему… холодильник у него, говорит, двухкамерный. Холодно, как в карцере, — он постоял, держась за отрытую дверку. — Нет, не вспомню.

Шиндяй достал пару отварных яиц, завёрнутый в целлофан кусок сала с прослоечкой, нарезанный на тарелке слегка подсохший хлеб, банку горчицы с изображением короны.

— Ещё огурчиков пойду посмотрю, может, проклюнулись. Лето дурное совсем… Хоть дождей немного капнуло на них. Конец июня в деревне — оно, знаешь ли, всегда без разносолов, это тебе, братец, не сентябрь…

— Витёк, а тебя ещё что-то удивило?

— В смысле?

— Ну, ты начал говорить, что вышел на волю, глаза зарябило. А ещё? Мир вообще поменялся, как тебе показалось?

— Ещё бы, поменялся! Да подурел он! Меня и не было то каких-то шесть лет! Все эти перемены, кстати, на твоих глазах тоже происходили, просто постепенно, плавно прошли, да ты и сам в них втянулся, как в зыбучий песок… зыбучий блин, чуть не оговорился. У меня как картинка перед глазами вот так, — он щёлкнул пальцами, — смотрю и фонарею: люди ходят по улицам, и все в телефоны эти уткнулись! Не один, не два, а считай все, как один! Ну, кроме тех, кто постарше, но и те тоже выглядят, как зомбанутые. Раньше такого не было.

Он помолчал.

— Потом вот ещё, случай был. Решил я, значит, устроиться на работу.

— В Тамбове?

— Ага. Ну это, как вышел-то. Пришёл в одну конторку по объявлению — на столбе висело, я и сорвал номерок. Пришёл — думаю, а, ладно, возьмут — не возьмут. Поглядим. Сидит в этом офисе девочка такая вся разукрашенная, ноготочки, тили-дили, я ей объяснил, кто и зачем. А она мне такая: «Ваше резюме!» Не понял, само собой — «Чего?» Смотрит, ясно дело, как на идиота, объясняет — где, что. Я ей: «А, трудовой путь описать?» Она смешками брызжет. Ну что, пришёл домой, весь вечер убил, представляешь! И на следующее утро ей — на двух листах, это самое резюме, убористым таким почерком…

Я едва не скатился с кровати со смеха.

— Во, и она также. Влип мир наш в какую-то хрень, так тебе скажу! Нет и не было вот у меня, у простого человека, никогда этих компьютеров, я в том не виноват и того не стыжусь совсем. Вы молодые, вам одно, только зачем смеётесь-то, глупые? Такой смех — признак незрелости, да и… ладно, не буду. Вот скажешь, что это брюзжание, может быть. Только эти компьютеры пусть не во всём, но — бесовское поветрие. Я просто по тому сужу, что все эти виртуальные реальности с людьми делают. Ведь сказано же — по плодам судите. Есть хоть один пример, например, что человек ушёл в эту сеть, а вышел из неё добрым, внимательным, отзывчивым, любящим родителей, светлым? Ну хоть один, а?

Я-то прекрасно знал, намного лучше Шиндяя, как люди тратят не просто часы жизни, а всю её без остатка, просиживая у экранов впустую. А настоящая жизнь проходит мимо, незаметно, словно кто-то её крадёт… или люди сами вот так бездарно отдают. Да что там, я же сам из таких… был, по крайней мере, до самого недавнего времени. Знал и тех, о ком говорил Шиндяй — кто стал самым настоящим бесонутым от «виртуального мира».

— То-то! — сказал Шиндяй, правильно расценив моё молчание. — Так, я метнусь на огородик-то, а ты поваляйся пока. Хорошо лежишь, не стесняйся!

Когда он ушёл, я поднялся — мне захотелось быть полезным в хозяйстве. Достал из кастрюли разварившиеся картофелины — шкурка на них уже лопнула, обнажив жёлтую, похожую на сливочное масло мякоть. Я такой картошки раньше никогда и не видел. Та, что покупал в московских магазинах, обычно была серенькая, или бледненькая, чахлая. Не такая жёлтая, твёрдая, прямо мясистая! Вот он какой, знаменитый тамбовский картофель!

Да, есть что-то особенное в том, чтобы есть картошку вот так — сварив в шкурках! В штанцах, как сказал Шиндяй. Ведь даже запах какой-то другой… Мне вспомнилось, как мама в детстве, когда у меня был насморк, заставляла дышать над картошкой. Над такой вот и заставлять не надо.

В голове щёлкнуло — под такую картошечку и сто грамм… Как сказал бы Шиндяй, бес на ухо шепнул. Ну что ж, я бы его послушал, если было. Да товарищ мой из трезвенников, так что и мне подобает соответствовать. И так хорошо сидим… А сейчас ещё и чифирок этот будет, вообще хорошо.

Шиндяй принёс перья зелёного лука и огурчики — такие маленькие и кругленькие, словно бочонки для игры в лото:

— Это сорт такой, ранний, для наших мест, бедной песчаной земельки самый подходящий, — сказал он, когда мы сели за стол. — Называются огурцы «муромские». Город Муром — это во Владимирской области, отсюда не так уж и далеко будет, он славится огурцами. Старинный сорт самый… это уж потом новые, современные пошли. Эти, длинные, которые в магазинах продают, смотреть стыдно, не то что в рот брать.

Мы ели картошку, похрустывая «муромскими» малышами. Они были сочные, с крупными семенами. Шиндяй разламывал картошку и солил — прямо в рот.

После ужина, отдохнув, он приступил к «таинству» — сходил в колодец за свежей водой, наполнил кружку — полностью, но не до краёв. Как я понял, в ней была половина литра. Пока она медленно закипала на плитке, он рассказывал:

— Да, напряжение совсем слабенькое у нас, да хоть такое есть. А то бывает, в бурю повалит сосну, провода побьёт, так без света надолго можем остаться, — он помолчал. — А вообще видов «зэковского» чая несколько, и это только наша, если можно так назвать, традиция, русская, за рубежом ничего такого не встретишь. Ну, это по рассказам бывалых арестантов, опять же. Многие на зоне вообще пьют обычный чай. Но чифир тоже называют чайком, так что если его не любишь, лучше уточни, какой чаёк тебя погонять зовут сокамерники. Хотя что я несу — тебе, надеюсь, все эти познания никогда не пригодятся, не приведи…

— А ты бы сам хотел… отказаться от этого опыта? — вода закипела, и Шиндяй смотрел, задумавшись, как поднимаются со дна кружки и лопаются на поверхности пузырьки.

— Жалею ли я о времени, проведённом в тюрьме, так вопрос стоит? А я вот даже и не знаю сам… Тюрьма — тоже часть нашего мира, далеко не самая лучшая и тем более не светлая, но всё же… Там свои законы, как говорят, понятия, уклад, язык.

— Язык — это феня?

— Не знаю, так не говорили — феня. Есть такая штука — фенечка, что-то вроде скороговорки. А общались опытные арестанты на «босяцком языке» говорят, но я от всего этого был далёк, хотя его понимаю. Я же не из «блатных», из «мужиков» простых. Конечно, побывав там, стал совсем другим, по-иному теперь смотрю на вещи. Меня и не перекроить теперь обратно, да что там говорить… Но, ты извини, не стану тебе ничего рассказывать.

— Да и не…

— Вот и я не очень хочу. Сейчас уж точно, может, потом когда, — он снял кружку с плиты. — Но вот про эту штуку могу рассказать. Сам только не увлекайся потом, мы договорились, ладно? Прибегай к чифиру только в случае каком-нибудь особом. Например, если спать нельзя долго, за рулём надо ехать, ты меня понял.

— Ты начал было, что есть разные виды «зэковского» чая, — Шиндяй тем временем достал спичечный коробок. Я удивился. — Надо его ещё и поджигать?

— Нет, ты не болтай, а наблюдай. Так, чиркаш откладываем, — и он, разобрав коробок, высыпал спички. Взяв пачку, захрустел, набрал полный коробочек — с горкой, и бросил в кружку, потом ещё один. — Если один коробок, по-тюремному он называется «кораблик», на такую посудину, то получится просто крепкий чай, это «купец», или «барский купчик». Два — то, что надо, будет чифир — одна «замутка».

Заварка пока лежала на поверхности горкой:

— Мешать что, не надо? — спросил я.

— Не, ни в коем случае! — и он аккуратно накрыл «зэчку» алюминиевой крышкой от кастрюльки. — Подождём пока минут десять, чифир должен «упасть». Потом его только можно тусануть аккуратно.

«Сколько новых слов, — подумал я. — Странно, но в обычной жизни Шиндяй и правда ни разу не пользовался тюремными терминами, этим «босяцким языком», как он его назвал».

Мы стали ждать, и я спросил:

— Ты говорил, что в Мордовии срок отбывал. Какая она?

— Ну, в тех местах что — леса да болота, ничего вообще хорошего. Люди именно там, где я сидел, исторически никогда вообще и не жили, климат, как говорится, дурной. Поживёшь — и быстро зачахнешь. Но потом порешили, уж не знаю, при Сталине, наверное, или раньше, сделать те места краем арестантским. Проложили по тамошним гиблым местам железнодорожную ветку, на каждой станции построили по два лагеря, посёлки для охраны, они потом постепенно народом обросли. Названия мордовские, Потьма, например, значит глухой край.

— Символично…

— Сейчас уже этой «железки» нет, а всё равно понятие «ветка» осталось. Там самые разные колонии — женские, мужские, есть даже особые, со строгим режимом, где сидят маньяки пожизненно, душегубцы, за плечами которых целые «города мёртвых». Да и нормальные люди, ни в чём не виноватые, если по совести судить, через те лагеря прошли немало.

— Это ты про себя?

Он скривил рот:

— Я за дело отсидел. А говорю, например, про Андрея Синявского. Ты молодой, наверное, про такого и не слышал.

— Не скажи. Было такое дело, знаю, Синявского и Даниэля, показательная порка интеллигенции. Я же филолог вообще, если что…

— Фи-фи… лох? Это как? Ну да ладно. Молодец, коль слышал краем уха. Жена атамана Махно там же страдала… а вообще по лесам да по топям мордовским много душ бродят сирых и неоплаканных. Сколько там меж старых деревьев кладбищ убогоньких арестантских, сколько могил, к которым никто никогда не придёт и голову не приклонит… О них только дождик плачет, в целые речушки слёзы небесные выливаются — Виндяй и Явас они называются… Вот как красиво заговорил прям… А знаешь, что я первым делом сделал, когда на свободу вышел?

Я покачал головой.

— Прошёлся босыми ногами по траве. Об этом знаешь сколько мечтал — чтоб так, спокойно, вволю, без дозора и окрика! Я, брат, с тех пор многое переоценил — воздух, землю, свободу уважать начал. Наверное, если бы не тюрьма, я не стал бы тем, кем стал, и сюда бы и не переехал никогда. Город — он тоже ведь, как тюрьма, и чем больше город, тем строже режим. А самое главное, время начал ценить. Мало его. И чтобы сберечь… чифирнуть порой не грех.

Шиндяй откинул крышку, заварка осела, но не вся. На поверхности плавала густая коричневая пена.

— Готово. Чифир можно и подварить — еще разок вскипятить, но это уж… Тогда такой «змей» получится, что хоть Пиндю со «скорой» возвращай, чтоб и нас тоже забрали на откачку.

— А сахарку туда можно?

— Спятил? Если сердца не жалеешь, то давай. Есть совсем уж любители, те добавляют сгущёнки да ещё кофе растворимого несколько ложек, получается уже «конь». С такого «коня» носиться будешь, и прям как мерин. Но иногда чифир всё же пьют вприкуску с конфеткой — стекляшкой, «барбибулькой», как только зэки ни называют, по-разному. Но мы уж с тобой давай совсем правильно, раз уж замутили вечерок под чифирок! — и он отошёл к печи, и что-то вкусно так, заманчиво хрустнуло.

Шиндяй вернулся с двумя крепко засушенными рыбками:

— Вот самое то! — крякнул он. — Какие плотички!

— А что, на двоих разливать не будем?

— Так не принято! Из одного чифирбака, по два небольших глоточка, и друг другу передают.

— Прям как индейцы «трубку мира»!

— Да, что-то такое ритуальное есть. Опытные арестанты говорили, что по два глотка — это за «людское» и «воровское», но мы в такое с тобой чужие дебри вдаваться не станем.

Он протянул «зэчку» мне первому. Сделав совсем небольшой глоток, поперхнулся и закашлялся. Ничего более горького я не пробовал! Мгновение — и во рту всё сжалось, словно кто-то прошёлся из разных уголков невидимой иголкой и стянул нить:

— Вяжет? О, это хорошо! Давай мне! Ничего удивительного: сколько пил, а меня тоже каждый раз передёргивает, и глаза из орбит. Это нормально.

— Ничего себе — нормально! — я не знал, куда мне бежать.

Шиндяй отхлебнул, но его лицо, в отличие от моего, расплылось в блаженной улыбке. Выглядел он теперь как самый заправский зэк, и понял, что чифир — это его единственная, но настоящая слабость:

— Я, кстати, с помощью чифира прогоняю алкогольного беса, обманываю его, — сказал он. — Ты думаешь, мне стакан водки опрокинуть не хочется? Сколько лет не пью — а постоянно хочется. И, когда уж совсем невмочь, чифирнёшь, в голове помутится, вроде бы как и выпил. Бес обманывается, уходит, я тебя уверяю!

Я сделал ещё несколько попыток глотнуть, но понял, что зря. Такое «удовольствие» явно не для городских «рафинированных» ребят вроде меня. Прилива сил и настроения не ощутил, наоборот — в голове закружилось:

— Плохо? — засмеялся Шиндяй. — Только тут не надо, сбегай вон за кусты! Лето, ночь, звёзды, букашки трещат! Самое дело — побле…

— Да ну тебя с твоим проклятым чифиром!

— Не нравится — не пей! Это тебе не коньячок пять звёздочек.

— Лучше бы я за фляжкой сбегал, это да..

— Пьянству — бой!

Я вышел, покачиваясь, на веранду. Вдохнул свежий воздух — и стало немного отпускать. В тишине пели сверчки, пахло соснами. Шиндяй тоже вышел, накинув на плечи потасканный пиджачок. Он разломил рыбку аккуратно вдоль спинки и ел, соль и жир поблескивали на губах:

— Свежо! — он шумно втянул ноздрями воздух, и икнул. — Ну вот, началось, теперь не отвяжется.

— Так говоришь, спать не будем вообще?

— Не. Скоро уж светать начнёт. Очень люблю вот так выходить и рассвет наблюдать, он ведь каждый раз особенный и неповторимый. Сколько таких рассветов по своей глупости недосмотрел за жизнь? Теперь вот спешу наверстать. Сейчас немного подождём, и пойдём с тобой чаем запасаться. Не таким, а нормальным.

Он ушёл, а я слушал, слушал звуки ночи. Подумал: спит ли сейчас Стёпа? Ещё бы — наверное, устаёт там, на этой лесной практике. Она же «делом занята», в отличие от меня, московского лодыря. А если не спит, то о чём думает? И чтобы ей сказать такого при встрече? А лучше — что бы такого сделать для неё? Хорошая она, язва, с характером, и тем она мне и нравилась!

Я посмотрел на звёзды. Если от них что-то зависело, то я просил, просил их расположиться так удачно, чтобы помочь мне.

— Помогите, звёзды! — прошептал я, а синяя ночь плыла и плыла над макушками сосен и крышами спящих в уютной неге домиков Жужляйского кордона.

Глава восьмая

Не хухры-мухры

Одна из привычек, которая быстро выработалась у меня на Жужляйском кордоне — я перестал следить за часами. Но научился чувствовать время интуитивно. Такой навык в Москве вряд ли кто оценит — придёшь на работу часам к десяти, а начальнику заявишь: по моим ощущениям как раз девять!..

Но знал точно: жить по новому графику, только по внутреннему ощущению времени, когда оно просто и гармонично плывёт себе, — намного лучше. Да и все тут жили именно так, потому и были спокойны, не нервничали, не суетились понапрасну. Среди местных я пока не встретил никого по-московски задёрганного и потому опустевшего душой. Но сам, конечно… и мне ещё долго таким оставаться. Не успею совсем перестроиться, да и зачем — скоро ведь возвращаться…

Так вот, по моим ощущениям было около четырёх утра — светало быстро, да ещё за разговорами с Шиндяем не заметил, как пролетела тёплая ночь. Он заварил «зэчку» ещё раз крутым кипятком, сказал, что «женил чифир» и теперь это просто хороший чаёк. Я его и погонял с карамельками — такими сухими, старыми, будто лежали в стеклянной вазочке с советских времён.

Шиндяй ушёл в сарай, и я слышал, как он гремит. До этого он сказал, что сбор иван-чая — это «не хухры-мухры», а целое событие! Обряд, таинство, ритуал — ни одно слово не будет преувеличением. Я усмехнулся, чего уж там — травка, она и есть травка. Рви её себе, и рви. Правда, даже не знал, как он выглядит. Обычный, наверное, какой-нибудь, неприметный иван-чай, в зарослях ещё искать надо. Бери и пощипывай себе, как козёл. От этой ассоциации стало тоскливо — и чего Шиндяй такой собранный, восторженный, весь на подъёме. Как на праздник ведь собирается! Понимаю, рыбалка — есть элемент азарта, чего-то неизвестного, а здесь-то что?

И вот он вернулся с четырьмя одинаковыми пластиковыми вёдрами, вставленными один в другой. Чистые, как новые, и я подумал: тоже, наверное, «ритуальные», предназначенные только для сбора трав. А ещё принёс какие-то сита на верёвочках, они висели на шее:

— Так-то ведь обычно один собираю, а тут ты! И тебя экипировать надо.

— А просто так собрать нельзя? В пакет там, мешок наконец?

Шиндяй посмотрел на меня — я запомнил взгляд. Надо порепетировать потом перед зеркалом, чтобы в Москве смотреть так на идиотов.

— Ты лучше присматривайся, да учись, кто знает, как жизнь обернётся. Про иван-чай в городах уже позабыли, да мода на него обязательно вернётся. Ещё и подороже самого изысканного из Китая, или Цейлона стоить будет! Научишься его делать, потом в Москве друзей на него подсадишь сначала, и давай себе приторговывать. И вовсе уволишься из этого своего офиса, будешь чаем одним заниматься!

— Ну ты нарисовал!

— От сумы, да от судьбы Му-мы, — он поперхнулся. — Ладно, вот чую, что скоро всех вас, бездельников, из Москвы попрут. Или сами разбежитесь. Я вот канал смотрю по вечерам, передачу…

— Не смотри эти глупые страшилки!

— Да всё правда! Они просто мои мысли подтверждают: случится что-то такое в мире, большое и нехорошее, мор, эпидемия, новая болезнь, уж не знаю. Вирус! В больших городах опасно станет, все и побегут, кто куда. Ты тогда ещё обрадуешься, милый, что тебе есть, куда бежать. Сюда, на Тамбовщину, первый и прибежишь!

— Брось, ничего такого не будет! Вирус ещё какой-то! Наоборот, поток только растёт в нашу «нерезиновую».

— Неважно, это мы ещё увидим, притом скоро. Может, через годик или два. А пока допивай эту пыль с индийских дорог, да пошли за нормальным нашим чайком!

— За иван-чаем?

— Да, по-книжному зовётся кипрей. Пей кипрей — и не болей, в народе говорят. Собирай иван-чай — да здоровье получай!

— Вот, если я, как ты говоришь, продажи «Жужляйского чая» налажу — уже и название есть, я такие слоганы к нему на пачку и присобачу!

— Слоганы-моганы, и как вы там в Москве только над языком не издеваетесь, не надоело ещё? Вот говорили раньше, что иван-чай — сорная трава, а сор-то — не на опушках, а на языках да в головах.

Мы вышли на пустынную улицу посёлка, ещё не рассвело. И зачем так рано, думал я, что он, этот чай, убежит куда? Опять же, понимаю — рыба, она на зорьке кормится, а в жару недвижно стоит, а тут? Но спросил о другом:

— А почему этот кипрей — сорная трава?

— Да, раньше заблуждались долго, вредным считали заросли иван-чая. В смысле, для лесного дела. Лесники иван-чай одно время безжалостно уничтожали под корень — думали, что так молодым сосенкам не будет недостатка в свете и влаге, будто крадёт он их. А потом дураки и увидели, что сосенки чахнуть начали! Он для них родной мамкой был, защитником, укрытием, как сплошная перина их от ветров и холода закрывал. Человек — он вообще по природе дурак, так Богом задуман, видимо, по изначальному замыслу. И всё время ведь свою убогую логику пытается на природу перенести, а так не получается.

Мы оставили за спиной последние домики, в них уже теплился свет. Шиндяй указал:

— Вон, смотри, у дороги! Это он и есть, главный герой нашего дня!

Прижимаясь к песчаной насыпи, рос небольшой «островок» высоких растений, их нельзя было назвать травой. Скорее даже, крепкими высокими цветами. Мощные стволы, по цвету и форме — как ветви у ивы, только ива «плачет», обвисает, а этот растёт от земли крепкими листьями вверх, и будто смеётся. Бодр, как солдат, и цветы — тёмно-лиловые.

— Я - первый! — и свернул.

— Куда ты первый, стой! Дальше слушай только мои команды, и никакой городской самодеятельности!

И мы продолжили путь:

— Чем этот плох-то?

— Не рви никогда ничего у дорог. Во-первых, там проезжают машины, солярка, дым оседают. У нас, конечно, не такое уж и движение, но всё равно. Не собирай ничего у дорог и потому, что растение видели тысячи глаз — не только хороших, но и дурных. А всё остаётся на них, всё впитывается. Даже зависть. Можешь верить, нет, но я тебе точно говорю! Ты всё это потом в себя вберёшь сполна, когда чайком будешь отдуваться.

Я не стал спорить, хотя к таким вещам относился скептически. Но и удивился бы, если у Шиндяя не оказалась бы в запасе кучи правил, верований и табу.

— К тому же у нас посёлок — одни бабушки. Они тоже такой чаёк уважают, а ножки старенькие, больные. Трындычиха вот, хоть и ходит плоховато, а у дорог всё равно брать не будет, а другие необразованные. Ещё и выть начнут на всю округу — мол, Шиндяй-анчихрист, всё порвал, им, бедолагам, не оставил, то-сё. Так что топай, не трогай, дыши. В самую глушь двигаем! Там мы косолапого разве что обидим, хотя и ему заварки для берлоги на зиму там сполна.

— А он тут водится?

— Вот, правильно сказал — «он», «косолапый», «хозяин» — так называй, а напрямую не поминай. Примета такая. Позовёшь по имени, так услышит, на дорогу выйдет, не убежишь. Задерёт, если голодный и испуганный. Хотя на моей памяти уже никто его давно не видел. Волков — и тех уж нет.

— Неужели? Ведь знаменитые тамбовские волки — даже я про них что-то слышал.

— Начнём с того, что «тамбовский волк» — понятие такое, скорее переносное. Это больше о людях наших.

— Злобные такие? Что-то не заметил.

— Да нет, не перебивай! Есть несколько версий, откуда выражение пошло. По одной — так называли наших мужиков, которые после окончания работ уходили за копейкой в соседние области на подработки. Ничем не гнушались, всё делали, а местным, стало быть, цену сбивали. Вот те и ругались — мол, тамбовские волки опять по дворам рыщут! По другой версии, связано это с нашим крестьянским восстанием, было такое в двадцатые годы. Против политики большевиков, продразвёрстки, когда зерно изымали нещадно и по миру людей пускали. От таких дел за вилы возьмёшься! А когда прислали сюда из Москвы войска во главе с Тухачевским на подавление, им отпор дали, время красным понадобилось, чтобы справиться. Мужики в лес уходили, бились до последнего. Вот потому и тамбовские волки.

— Да, слышал что-то, про тамбовского атамана какого-то…

— Антонова?

— Да, вроде бы.

— Ну, он не атаман никакой, а то представишь ещё какого казака. С ним разговор отдельный. Потом, если придётся, поговорим.

— А почему волков в лесах больше нет? Леса-то вон какие!

Шиндяй на ходу сорвал былинку, покусал:

— И с этим всё просто. Опять дурь человечья. В советские времена с волком вообще яростно так боролись. Расплодилось много после войны.

— Да, мне Трындычиха рассказывала, как она девчонкой с волком столкнулась.

— Вот, о том и разговор. Они же и на скот нападали, и на людей, и вообще, всю свою историю волки были противником человека, у них страх и ненависть к нам, как говорят, на генном уровне. Вот и стали его бит-гасить, как могли и чем могли. Песню у Высоцкого знаешь — «Охота с вертолётов»?

— Слышал.

— И это не выдумка: их на самом деле уничтожали с применением авиации. А потом, ближе к нашему времени — уже охотились на снегоходах. Это вообще без шансов для серых. Самому матёрому не уйти зимой. Вот и не осталось теперь, весь разговор.

— А как думаешь, волки — они вообще плохие?

— Ничего в природе плохого нет, плохое только в башке человеческой. Я вот про пчёл у Ну-ну распелся, а про волков такую же оду могу исполнить, коротенько — часа на два. Есть чему поучиться нам, есть. Тому, как они друг за дружку держатся, как младшие старших уважают, и не перечат. Или вот, такой характерный пример. Возникнет если в стае конфликт — а куда без него, у них ведь такое же полноценное общество, как говорится, социум. И у каждого — свой характер, устремления. Начинают два волка зубы скалить, демонстрировать силу. Что-то вроде спора, и проигравший, тот, что слабину дал и признал поражение, не убегает, а наоборот — подставляет победителю шею! Тому куснуть и сонную артерию перегрызть ничего не стоит. Но тот щёлкает зубами рядом, и на этом конфликт исчерпан. Вот так вот, брат, не хухры-мухры!

Он выплюнул травинку:

— Вот теперь и скажи: у людей разве когда так бывает? Осталось ли такое волчье благородство? Или добивают?

— Всей людской стаей набрасываются и догрызают проигравшего. Только дай слабину…

— Есть у нас один охотник — Саша Акулычев, ты с ним, может, когда и пересечёшься, он только в сезон охоты приезжает — весной, осенью. Сейчас ему тут делать нечего. Вот он про волков побольше моего расскажет!

Да, было бы здорово, подумал я, познакомиться с настоящим охотником, послушать у раскалённой печи его захватывающие истории, а перед этим — сходить с ним на самую настоящую охоту! Хотя бы «зрителем» просто, ведь ничего о ней не знаю, опять же, видел только на картинках. Даже сердце забилось сильнее — найти бы время осенью, и рвануть сюда хоть на пару деньков! Опять не дадут эти вечные дурацкие дела. Ничтожные ведь… Только здесь, в пятистах с лишним километрах от шума столицы я наконец начинал понимать это…

— Саша Акулычев рассказывал, например, что в список самых интеллектуально развитых животных обычно включают шимпанзе, дельфинов, слонов, и даже свиней, ворон, крыс, — рассказывал Шиндяйю — Волк отчего-то туда не попадает. А волк — животное с высокоразвитым интеллектом и мощной психикой. Долго волчьи повадки объясняли только с точки зрения природного инстинкта и рефлексов. Отрицалась способность зверя понимать обстановку. Но есть случаи, которые нельзя объяснить только с точки зрения инстинкта, этих самых рефлексов. Саша говорил, что волки могут точно определять безопасное от охотника расстояние. Волк, зная, что выстрелом его не достать, может спокойно стоять и видеть человека с ружьём. Также у волка, однажды побывавшего в капкане, съевшего отравленную приманку и выжившего, сразу же вырабатывается реакция на такие смертоносные предметы. Волки на всю жизнь запоминают запах капкана или отравленной привады, вид ружья охотника, или шум машины. Так что этот зверь может делать выводы. Особливо это видно при общей охоте. Стаей они делят территорию на участки, ищут добычу, сигнализируя друг другу. Если один волк находит жертву, то подзывает собратьев, чтобы вместе взять добычу. При этом для охоты они выбирают удобные места, например, с рыхлым снегом, льдом. Такой сплочённости и у людей порой нет.

— Он осторожный, наверное, — добавил я.

— Ещё какой. Даже опытным охотникам порой трудно найти логово. Волки могут так затаиться во время облавы, что загонщики проскочат мимо, не увидев. Охотники часами будут ждать выхода волка на номерах, не догадываясь, что тот сам долго наблюдает за ними из чащи, — он помолчал. — Но главный враг волка — лютый голод, именно он и лишает всей осторожности.

— Интересно, а волка можно приручить, ведь пытались, наверное…

— И у нас был случай, у Вихранка жил такой, правда, не совсем волк, полукровка. Они же с собаками вообще — близкие родственники, вполне себе скрещиваются.

— Вихранок — это ж Пиндин друг был…

— Ну да, — Шиндяй обернулся, будто бы старик Пиндя должен по обыкновению семенить где-то рядом. Грустно помолчал. — Чистокровного волка не приручить.

— А если щенком взять?

— Может. У Джека Лондона же есть книга, «Белый клык», или твоё поколение уже ничего не читало? В одном уверен — если волка, или даже скрещенного с собакой рядом с собой взрастить, он только хозяина одного слушать и признавать будет, — Шиндяй переложил пустые вёдра в другую руку. — А остальных порвёт наглухо. Этим и опасен — всегда.

— Выходит, волки по природе — однолюбы?

— Да, так.

Мы шли уже по густому лесу, по обе стороны дороги росли старые сосны. По спине пробежал холодок — а вдруг какой-нибудь голодный волк сейчас наблюдает за нами из чащи, а у нас — ни топора, ни даже ножичка? Шиндяй будто понял:

— Не вешай нос, ты же — Михаил! Хозяйское имя от родителей получил, гордись. А то я Степашке твоей расскажу, как Миша волков трусил!

И вновь получилось так, как всегда и бывало у Шиндяя, стоило ему кого-то помянуть. Мы почувствовали, что нас кто-то нагоняет. Нет, не волк, конечно, а Стёпа! Она бежала трусцой в своём облегающем камуфляже, волосы собраны в две косички, подпрыгивают в такт, берцы хлопают глухо по песку. Слушает музыку в наушниках, до нас доносится острое «цик-цик».

Поравнявшись с нами, неохотно вынула розовый, так неподходящий к её «военному обмундированию» наушник:

— Здрасьте, товарищи отдыхающие! Куда это вы с утра пораньше, да ещё с пустыми вёдрами? Мне неудачи и плохого дня желаете, ну спасибо!

— Мы тебе дорогу не переходили, так что давай с нами в одну сторону, — усмехнулся Шиндяй.

— Вот ещё! Делать больше нечего! — я подумал, она фыркнет и побежит дальше, но Стёпа, не сбавляя темпа, подрыгивала на месте:

— Так куда это чешете?

— Иван-чай собирать. Мужское дело сугубо — тебя не возьмём! — сказал я. И вспомнил, что ночью мечтал о том, как встречу её и скажу «что-нибудь приятное». Болван!

Но если бы сказал что-то другое, она бы и пробежала мимо, но я попал в цель — задел Стёпу!

Шиндяй же тихо посмеивался и не встревал, подмигивал — мол, видишь, как легко управлять ею! Говори всё наоборот, как ей не нравится, и будет по-твоему!

Мы продолжили путь уже втроём. Стёпа, правда, делала вид, что она рядом, но «не с нами», мурлыкала что-то под ритмичную музыку.

— А мой юный друг прав, что сбор иван-чая — не женское дело, — подначивал Шиндяй. — Так что если чай наш в итоге сгниёт или ещё что — ничего удивительного. Эх, столько добра пропадёт!

Стёпа делала вид, что безучастна.

— Интересно, что слушает молодёжь? — продолжал Шиндяй.

Ответил я, точнее — пропел, высоко и фальшиво, со смешком:

— Просто одинокая волчица, не любого может полюбить!

Стёпа покрутила пальцем у виска, но остановила бег и, свернув наушники, убрала телефон в набедренную спортивную сумочку.

— Леди, уверяю вас, иван-чай — трава исключительно мужская, — Шиндяй, кажется, всё-таки хотел её раззадорить.

— А что, женские бывают, что ли? Что за мужской шовинизм! — она скривила гримасу.

— Никакого этого шизоизма, это всё у людей, у людей вот тут — сплошной шизоизм, — он постучал по лбу. — Душица, ромашка, манжетка, пастушья сумка, красная щётка — дальше тебе перечислять те, что для женского здоровья, а мужикам не надо их? Особенно душицу мужикам не надо, кой на что сильно влияет не в их пользу.

— Ты же говорила, что у тебя прабабка колдунья, в честь неё назвали, — вступил я. — Что ж марку-то не держишь, Степанида батьковна?

— Ещё как держу! Вот найду, сорву эту самую красную щетку — и тебе кой чего начищу!

— Ну, понеслась метла по горнице, — смеялся Шиндяй. — Давайте только без битвы тигра и дракона сегодня обойдёмся, молодые люди. Во Вьетнаме, говорят, даже блюдо такое есть — готовят из кошки и змеи.

— Фу, какая гадость! — присвистнула Стёпа. — Я знала, что вы там чем-то таким как раз и питаетесь! Рыбу поймать не можете, ужей давите, котеек вот тоже почти не осталось в посёлке. Теперь-то поняла, почему! Вьетнамцы вы!

Шиндяй взял вёдра в две руки и широко развёл между нами:

— А вот и не подерётесь! Всё, таим-аут, братцы-кролики!

Я посмотрел на Стёпу — она на меня. На миг улыбнулась, а потом высунула язык.

Вдохнул сосновый воздух, и показалось — слегка запахло чем-то копчёным. И Шиндяй подтвердил:

— Иван-чай лучше всего растёт на порубках, первым занимает гари, места лесных пожаров. Такой у него самый настоящий боевой характер, не хухры-мухры.

Мы вышли на небольшую опушку, и по правую руку среди ставших редкими сосен и валежника предстал он — фиолетово-лиловый океан высокого крепкого иван-чая. Именно океан — бесконечно плотный, зелёно-лиловый, стройный. Если углубиться в его заросли, и выхода не найдёшь!

— Ух ты, как его много тут! — воскликнула Стёпа.

— Вот он, батюшка наш, красавец! — восхитился Шиндяй. — Я тут с весны не был, заметил только, как много его проклюнулось после прошлогоднего пожара. Горело тут сильно, до сих даже чуть пахнет. Подумал — вот урожай будет к Иванову дню ближе, и ведь не ошибся!

Шиндяй что-то бормотал — то ли молился, или читал заговор, пойми его, колдуна. Потом выдал мне одно из вёдер, повесил на шею похожее на сито лукошко — даже не знаю, как правильно назвать:

— Значит так, молодёжь, объясняю один раз! Слушать и не перебивать! — Стёпа фыркнула и сделала вид, что вникать и не собирается. Послышался отдалённый шум мотора — в нашу сторону ехал то ли трактор, то ли лесовоз.

— Рвать и не губить! — продолжил Шиндяй. — Мы тут не косолапые хозяева! Прошу уважать! Делать надо так! — и он подошёл осторожно к сплошной стене кипрея, слегка поклонился, и, взяв мощный стебель за верхушку у самых цветков, плавно прошёлся ладонью вниз. В его пальцах оказался ворох продолговатых листьев:

— Цветки трогать не надо, а листья берите только верхние и до середины, без нижних вот этих «лопухов», в них пользы мало, да и работать с ними потом тяжело.

— Это почему? — спорила Стёпа.

— Так вообще не навредим. Растения останутся живы, к ним пчёлки прилетят, мёд будет.

Стёпа похлопала глазами, а звук мотора приближался. Из-за молодого сплошного сосняка показался синий трактор. Подъехав к нам, остановился, и я посмотрел на водителя. В глаза бросилась не внешность, а блеск зуба! Водитель улыбался, глядя на нас, и на его губах будто на миг отразилось солнце.

— Ух ты, а вот и Максик! Как вовремя! — залилась Стёпа. — Макс! Максим! Я тут, подожди, возьми меня с собой!

Она бросилась. Притом искренне, опустив всё в душе моей на самое непроглядное дно. Чёрт возьми, как она бежала, рвалась к нему! А парень в затасканной рваной тельняшке улыбнулся ещё шире, распахнул дверцу. Дал ей жилистую руку — и Стёпа запрыгнула, лёгкая, камуфляжная. Такая близкая, и совершенно почему-то далёкая теперь. На миг её личико высунулось из кабины:

— Пока, чаехлёбы! Желаю запасти вам побольше травы! Только не надорвитесь нести её домой!

— Да уж, — Шиндяй проводил её взглядом. Тракторист — я был уверен, что сделал это демонстративно — выжал педаль, и синий «Беларус» рванул так, что приподнялись и закрутились свободно передние колёса. И они уехали, оставив за собой удаляющийся рёв мотора и вонючий шлейф салярки.

— Говоришь, место глухое? У дорог рвать нельзя? — сплюнул я.

— Да уж, совпало. И чего его занесло сюда? Надымил, негодник! С детства такой несносный, вот и вырос!

— Максик, — прошипел я.

— Да уж, Максик. Ладно, давай, не отвлекайся. Роса уходит, время уходит, чего застыл!

Мы собирали чай, но мои мысли были о другом. Спросил:

— Так кто он, этот Максим?

— Из соседнего посёлка, там лесхоз.

— А в Жужляе что?

— Лесничество.

— А в чём разница?

— Лесничество следит за порядком, это охрана, считай, лесная милиция, ну, или полиция по-современному, хотя звучит дурацки. А лесхоз — это как раз хозяйство, лесопроизводство, заготовка семян, теплицы, посадка, уход, и всё такое. Раньше одно ведомство было, теперь вот разделили полномочия.

Это всё было на самом деле неинтересно мне, слушал вполуха, а перед глазами поблескивал так быстро ставший ненавистным зуб. Выбить бы его! Хотя, если схлестнуться, такой детина выбьет всё из меня, ещё и посмеиваясь. Где мне тягаться с таким Максимом-лесником…

Желания возиться с листочками никакого не было, но я рвал и рвал, притом с каким-то остервенением. Шиндяй одёргивал меня, но так, для порядка — он-то знал, что творилось у меня в душе.

Я представлял и представлял, как они трясутся сейчас в этой душной кабинке, жмутся друг другу — кресло ведь в тракторе только одно. Может, он её даже посадил на колено и поглаживает так слегка, а Стёпа и не сопротивляется! Наоборот — нравится ей! И с Максиком этим она другая, приветливая, ласковая, а коготки убраны в её мохнатые лапки. Что же сейчас такое говорит ей этот грубый мужлан? Скабрёзности, что он ещё может, тупой и неотёсанный сын леса.

Не раз я пытался взять под контроль несущийся галопом поток мыслей, и не мог. Я не управлял больше собой, и Шиндяю это, похоже, не нравилось. Но что он мог поделать? Он только раззадоривал:

— А фикса у него блестит, а фикса поблёскивает! Такой он у нас — не хухры-мухры! — лил он брызжущее раскалённое масло в мой огонь.

Если бы с этим Максимом мы обратились волками, бились, и он бы сдался, я сдавил бы его ненавистную сонную артерию! Сдавил бы так, и не отпускал, покуда бы он!..

— Не зли меня, Витёк, только не надо! — прохрипел я. Получилось злобно, но и обессиленно.

— Ладно, знаешь, что попрошу! Не в службу, а в дружбу! — сказал он. — У тебя этот, телефон с собой, он ведь с фотоаппаратом?

— Ну да.

— Сфоткай меня! Вот так, была не была, не убудет! — и Шиндяй нарушил свои правила, нарвал целый букет кипрейных соцветий. — Давай, жми, браток!

И я сделал несколько снимков. Первые вышли размытыми — руки не слушались, дрожали. Но одна фотография получилась такая удачная! Улыбнулся, радуясь, на миг обо всё позабыв. Надо будет в Москве в хорошем салоне распечатать, и в рамочку дома повесить! Лучшим напоминанием об этом лете станет.

То ли утро вышло хорошим, то ли краски так сошлись. А Шиндяй смотрел на меня, довольно улыбаясь. И я прочёл в его глазах: «А ты бейся! Поухаживай за ней! Цветочки-лепесточки, как без этого! Пробуй! Не сдавайся, если ты — настоящий тамбовский волк! Если чувствуешь, как становишься им!»

И злоба постепенно сошла, будто её согнал летний ветерок. Я не думал больше о девушке и её ухаре. Да и был ли он, в конце концов, её близким человеком, или я это всё сам неумело накрутил, как на веретено?

Мы постепенно набрали полные вёдра листьев, при этом Шиндяй их уплотнял — нежно так, чтобы не дали сок:

— Это рано ещё, всё ко своему часу хорошо, — сказал он любимую присказку.

Оказалось, что мы набрали довольно много, и вёдра, когда подняли, были не такими уж лёгкими.

Когда мы возвращались, было уже около девяти утра — так я ощущал…

— И что мы будем со всем этим добром делать? — спросил, когда пришли.

— Увидишь, не гони.

Он расстелил около сарая в тени большой плотный брезент — может, это была армейская палатка. На неё ровным слоем аккуратно и придирчиво разложил листья, всё время поправляя и отбрасывая в сторону сухие, ломаные, с желтизной. Чая оказалось столько, что захотелось даже пройтись по сплошному зелёному ковру.

— Что теперь?

— А теперь самое время храпануть часок-другой. Устал ведь? Не ври, не спали же. У меня тоже в ушах звенит, и мой чифирмометр на нуле. До полудня можно, пока солнце сюда не придёт. Только в тени — запомни, можно подвяливать чай!

Шиндяй уступил свою койку, а сам рухнул, не раздеваясь, на лежанку Пинди. Отвернулся к стене, что-то промямлил, и вскоре захрапел. Я же, хотя тоже чувствовал наплыв усталости и шум в голове, никак не мог забыться. Смотрел на выцветшую репродукцию с мчащимися конями, и думал, думал… Закрывал глаза — и перед ними фикса эта блестит, как правильно Витёк назвал её! Грубо, но в точку! И будто не Стёпа, а я еду с Максимом этим на тракторе — духота, солярочный морок, и он меня обнимает за плечо, посмеивается.

О боже, какая глупость, и какая гадость!

Я вскочил — всё-таки ведь уснул, хотя так поверхностно и липко, а голова стала ещё тяжелей.

Шиндяй тоже поднялся, сладко потянувшись. Ему ничего дурного, по всей видимости, не снилось. Наверное, вообще никогда.

— Пойдём! Приступим к следующему, я бы сказал, самому ответственному этапу производства!

Мы вышли — в деревянном домике было намного прохладнее, мне захотелось вернуться и ещё поваляться. Шиндяй чуть слышно выругался — солнце уже подошло к месту, где он разложил листья, их жгло лучами. Он спешно принёс воды в пластиковой бутылке, пробил в крышке дырочки:

— Если упустил, водичкой вот так надо, обязательно! Температуру сбить! Сейчас она совсем ни к чему! Перегрели мы с тобой чаёк малость… Ладно, бери вон то ведро! Да не то, эти больше не нужны! Во-во, обливное которое! И садись. Колдовать будем, долго, приготовься.

Он ещё сказал, что я скоро выдохнусь, и «ручки мои городские жалкие не выдержат». Завёл во мне злую пружину — нарочно:

— Делай теперь вот так! — объяснял он, взяв в ладони приличную охапку, листики торчали в разные стороны из пестрящих наколками пальцев. — Хватаешь, и крутишь, словно сигару! Крути!

— Сигару… прям как на Кубе!

Непослушные листья выбивались, не хотели обретать форму сигары, но я старался.

— Его что, и курить можно?

— Не разглагольствуй! — Шиндяй настроился серьёзно, а я, глупый, ещё не понимал, что ожидает меня. Понимал бы — не отшучивался. — Теперь давай, бери вот так эту «сигару» длинную несуразную, и ломай, собирай в кубик. Во-во!

— То «сигара», то «кубик». Как кубик Рубика!

— Ну, хочешь так представляй, похоже очень даже. Слышишь, как похрустывает! Музыка! Основная задача — как можно плотнее его сжать, чтобы сок дал, поломать лист на клеточном уровне! Он должен стать тёмно-зелёным, влажным. Для того и подвялили — с только что собранным такая штука не выйдет, учти. Вот так, как! Можешь же, московский! А теперь клади в ведро, хватай новую охапку, да поменьше, а то пока плоховато справляешь! Халтура!

— Чего? — и только теперь понял, что нам предстоит вот так, вручную перекрутить-пережать сначала в «сигары», а потом в «кубики» всю эту махину! А у меня уже и после первой порции немного постанывали пальцы. Они же у меня только по клавиатуре стучать и умеют…

— Живей, живей, и в ведро! А когда наберётся немного на донышке — трамбуй плотно ладонями, и снова! По моим подсчётам, в одно обливное ведро входит до трёх пластмассовых, можно и больше, даже хорошо! Чем плотнее, тем лучше.

— А это зачем всё вообще? — не понимал я. — Нельзя ли его просто высушить, да и всё? Зачем столько муки?

— Хочешь постичь науку — не бойся муки! А засушить — обычная солома будет, без вкуса, цвета и аромата. А мы с тобой всё делаем так, как и с обычным чаем в Китае там, в Индии поступают. На плантациях. Ты про Копорье слышал?

— Нет.

— Это такая деревня под Питером, там в царские времена иван-чай в больших объёмах производили, а потом заглохло всё. Говорят, умышленно всё свернули, чтоб русское здоровье подкосить. Я читал, что основатель этого дела в Копорье то ли мальчонку какого, то ли слугу в Китай пешком посылал, чтобы тот выведал все секреты, как чай делают. Чтоб потом тоже самое, но с нашим кипреем крутить. Так и стали называть иван-чай ещё и копорским чаем.

— По мне, проще туда-обратно до Поднебесной протопать, чем это всё умять. Адский труд, и убогий. Сейчас же всё машинами…

— Ну дурак, прости господи! Уж извини. Из-за того, что так думали, всё чайное производство в Грузии загубили в советское время. Стали, как ты говоришь, машинами собирать да готовить, а на выходе — тьфу, солома! Ручной труд, он, батенька, благородный, честный. Душеспасительный даже, я бы сказал, — Шиндяй заметно обгонял меня, он, пока говорил, уже перемял пять или шесть охапок, а я возился со второй. — Говорят, в Москве даже эти, тренинги-меминги проводят, людей руками заставляют работать, для помощи душе и психике. Верно всё, только искусственное это. Как в тренажёрном зале заниматься. Накачать мускулы на природе, работая, одно… Ты давай, мни! Отдавай мысленно листьям всю мужскую силёнку свою, какая уж есть, а тебе чай её потом вернёт, сам увидишь! Такой вот круговорот силы в природе имеется, понимать надо! А ты говоришь — машины.

— Ну, перемнём мы его, сдохнем — но перемнём, а дальше что?

— Вывалим всё ведро, и по новой! А потом, может, и опять, если надо будет!

Я, наверное, побледнел…

— Вот, это тебе не хухры-мухры! Дадим постоять, а потом уж накроем его, родимого, мокрым полотенчиком, чтоб не перегревался и доступа кислороду не дать. Кругляшком специальным прикроем, камень речной, наш цнинский, чтоб потяжелей — сверху. И всё, в тенёк, но в тёплое местечко! Денёк-другой, посмотрим, понюхаем аккуратно — если фруктовый, приятный такой дух пошёл, то всё, готов, вызрел чаёк наш! А затем уж печку с тобой аккуратненько так затопим, ночью, чтоб не приметили, пожароопасный период всё-таки. И весь тихонечко его перетомим-пережарим! Получится такой же по цвету и виду, как магазинный, но аромат, но вкус! И чем дольше он у нас в герметичной банке пролежит, тем лучше. У него нет срока годности, только лучше становится, будто вино. Запоминай науку!

Неужели Шиндяй и правда думал, что мне всё это пригодится? Вряд ли я ещё раз соглашусь повторить этот сложный и трудоёмкий процесс… Хотя, кто знает. Может, и он знал что-то наперёд обо мне, недаром же колдуном прозван.

— А этот Максим, как ты думаешь? — спросил я.

— А никак не думаю, и ты в голову не бери! И так с тобой измучился, все силы мои ты за день забрал, негодник! Думаешь, мне легко с тобой, когда ты так кипишь! И не болтай, работай, вон ещё сколько! Нам до вечера надо уложиться, а ещё в речке искупаться — традиция!

— Ах да, сегодня же купальская ночь!

— Да, чего только не увидим! Не удивляйся только, готовься! Нам же ещё к дорогому нашему Ианнуарию надо успеть. Может даже, это созвездие чудное, пчелиное, в его космический глаз увидим. Крути давай, крути втугую! Это тебе не хухры-мухры!

Глава девятая

Живой огонь

Перед тем, как нам уйти к Ианнуарию, Шиндяй дал мне, как он сам подчеркнул, «ответственное задание»: аккуратно сложить в сарае тару, служившую нам для сбора иван-чая. И добавил, что будет ждать на улице.

Сложив вёдра, удивился: сколько разного добра накопилось у Витька! И всё сложено аккуратно, по полочкам, строго на своём месте. И огородный скарб, и какие-то старые, связанные из верёвок сети, силки, и ещё множество всего разного, я даже не знал назначения… Разглядывая это, я невольно задержался, и если бы не автомобильный сигнал, так и стоял бы увлечённо в дверях у крапивы.

Кто бы это мог быть? В посёлке, как успел заметить, не было легковушек, разве что главный лесничий Сан Саныч гонял на видавшем виды «козле». Стараясь не выдать себя, подошёл к покосившемуся забору и заглянул в щель. К домику подъехала «Волга» советского выпуска, она неровно урчала со стуками в моторе. Пороги, двери, даже колёсные диски были покрыты въевшейся ржавчиной и «жучками».

Из машины вышли, а точнее, вальяжно вывалились трое — средний был плотным, угрюмым, про таких говорят — «морда кирпичом». На нём была тельняшка и рваная джинсовка, я уж думал, такие никто не носит с конца девяностых годов. Двое других встали по обе стороны от него, словно охранники. Но выглядели они тщедушными туберкулёзниками.

«Да «шестёрки» какие-то», — подумалось мне.

Общего между троицей было то, что все разрисованы наколками, и лица какие-то закопчённые, нездоровые, будто бы и их тоже подёрнуло ржавчиной.

Шиндяй, кажется, узнал незваных гостей, только не очень-то им обрадовался. Не спешил подойти и стоял, засунув руки в карманы трико. Молчал. Я наблюдал его со спины, но ощущал, с какой тихой озлобленностью смотрит он на эту компанию.

— Копарь, ты чего это, не признал корешей? — спросил средний и сплюнул. Он всё время сплёвывал — видимо, привычка.

«Копарь? — подумал я. — Это что, Витькино погоняло тюремное такое?»

— И чего такой кисляк у тебя, а? Непонятка.

— Да, чего ты! — сказал один из сопровождения, но средний грубо одёрнул его с матом:

— Привяжи метлу, Ява!

Шиндяй всё-таки с неохотой подошёл, но рук из карманов так и не достал.

— А мы тебя ищем, ищем, Копарь, и вот он ты наконец! Местных спрашивать о тебе стрёмно, ещё запомнят, а это ни к чему, — продолжал средний. — Да ты чего бебики вылупил? Забыл, с кем чалился?

— Чего хотели? — выдавил Витёк.

— Вот так вот, амором, значит? Не такого приёма ждал. И в хату, значит, не пригласишь?

— Тут говори.

— Ну ладно, давай по-твойному, чуть отойдём тогда, — он закурил папиросу и, затягиваясь, глубоко втягивал щёки. Шиндяй и гость отошли ближе к забору, а значит — ко мне. — Тут ведь глаз и ушей нет? На отшибе устроился, как и полагается старому зеку?

— Как видишь, Штуцер. Живу не жалуюсь. Так чего хотел?

— Приехали к тебе за советом, чтоб в блудную не вляпаться.

— Макли какие?

— Да так, смотрим пока, восьмёрки крутим. Хотим технично расцербанить лесхоз местный, и следы запылить. Вот и что, как… мазу с нами потянешь?

— Штуцер, ты же знаешь, я на зоне был пассажир случайный.

— Да знаю, знаю, масть не так легла, лопата не так легла, то-сё. Да ты не кипешуйся раньше сроку! Мы же тебе по старой памяти роботнуть предлагаем, и твоё дело будет сторона. Подскажешь кое-что, и будет. Подкинем тебе потом, ты ж овсом поди не богат? Халупу свою вон обновишь, пока не завалилась. Ты же вроде духовитый малый был, или всё?

— Штуцер, я свою шестёру на ушах честно оттянул, хватит. Давай так — тебя не видел, и твоих бакланов тоже. Не было вас. И меня послушай — не берись, влупишься! Тут ребята, какие живут-работают, больно лес любят. Платят им мало, а вот — поди ты, преданы родине.

— Да, куда там мне понимать. Но что тут, место тихое. Тише же не бывает? Жужляй, звучит-то как!

— Вот потому и не надо. Пока сюда ехали, ваши рожи поди весь район срисовал. Тут люди памятные на лица живут, потому как редко кто заскакивает. Так что тикай с дружками шеметом.

— Ну ти-ти-ти, не надо так со мной! Эх-эх! — выдохнул Штуцер, и обернулся к своим, говорил, чтобы они слышали. — И всё ж не такого приёма я от тебя ждал, Копарь! Думал, сядем, кичу повспоминаем, шмурдяка какого местного глотнём, прослезимся аж.

— Я не пью, и давно.

— А я не зря, видать, трезвенников отродясь не перевариваю, гнилой народец. Глянь на себя — каким же был-то… а теперь стал голимый, как бубен. Ладно, понял, борода с тобой, что лясы точить. Двинули!

И они уехали, естественно, не прощаясь. Штуцер на ходу ударил дверью, но та не закрылась. Наоборот, кажется, сломалась окончательно, и он придерживал её, матерясь.

Шиндяй повернулся ко мне, желваки ходили по скулам. От глаза колдуна не спрячешься — он знал, что я был за забором! Я вышел и постарался вести себя, как ни в чём не бывало, и когда мы шли с ним по дороге, где ещё не осела песчаная пыль и виделся отчётливый след лысых шин, мой друг не проронил и слова.

Я тоже молчал, и старался, как мог, выбросить из головы увиденное.

«Копарь, почему Копарь?» — не выходило у меня из мыслей.

Было ощущение, будто съел что-то несвежее, в горле стоял ком. Может всё-таки эта троица послушает Шиндяя, и не станет «технично расцербанивать» лесхоз, оставит всё в тиши и покое? Не похоже… И неужели Шиндяй не предпримет ничего, не предупредит Сан Саныча? Ведь он честный, правильный.

Но как же тогда поступить мне? Посмотрел на небо, и словно прочёл в облаках неровно начерченное слово: «Опасно!» Эти трое на «Волге» грубо растревожили девственные места, а заодно и меня. Словно перевернули огромный камень, а точнее, закинули его с брызгами в реку.

Нет, лучше не думать, да и что я могу?

Но не получалось.

Всё во мне опустилось, и меньше всего теперь хотелось идти в чащу к чудаковатому отшельнику, высматривать какие-то созвездия в подзорную трубу, и тем более — мечтать о чём-то. Мечты разрушены. Уголовники всё поломали, с них станется!

На помощь, как всегда, пришёл Шиндяй. Он внимательно посмотрел на меня:

— Мишка, не бери в голову! Вот сейчас, сегодня — не бери, не нужно, ни к чему! Короче, брось, бяка! Сам потом увидишь, как всё сложится и образуется. Не подгоняй стрелки часов, они и так спешат.

Не знаю, почему, но его слова подействовали. Он словно положил мне тёплые ладони на голову, подержал их в молчании, и тревоги улетели, подхваченные тёплым ветерком.

Я сумел вернуться в реальность, и не понимал: а куда мы топаем? Прошлый раз к хижине отшельника мы шли, кажется, совсем другой дорогой! Нет, точно, теперь вообще не в ту сторону движемся! Шиндяй зачем-то привёл меня к нашему импровизированную пляжу на Цне. И он быстро разделся, сложил одежду, но не на песок, а взял в руки. Я удивился:

— Следуй моему примеру! — усмехнулся он. — Всё просто: к нашему дорогому Ианнуарию два пути. Долгий ты видел, и вряд ли запомнил. Но есть и прямой — когда идти через реку.

«Конечно!» — понял я, вспомнив, как в прошлый раз отшельник как раз и выглядывал издалека, с того берега. Тогда он мне показался суровым, загадочным… А он, оказывается, не так уж и далеко залез в чащу. Видимо, после истории с Пиндей Шиндяй решил тогда выбрать путь подлиннее, просто чтобы потянуть время. Или ему хотелось прогуляться? Да кто его, колдуна, поймёт…

Прежде чем раздеться, решил отмыть руки, опустил их в небольшие набегавшие волны. Не помогло, даже если было бы с собой мыло — зелень от иван-чая въелась крепко. Что ж, теперь мои руки по-настоящему трудовые, как у крестьян в старину. Распрямился, вдохнул — погода отличная, и ещё не вечерело.

Сложив джинсы и футболку, взяв кроссовки за шнурки в зубы, я вошёл в воду.

— За мной иди, след в след! — скомандовал Шиндяй. — Тут отмель есть, но узкая, кроме меня про неё никто почти не знает. Глубже чем по грудь не будет.

Время перейти эту реку вброд

Самое время перейти эту реку вброд!

Пел про себя песню Бориса Гребенщикова.

Прошли мы, и правда не замочив одежду. А потом пробирались по зарослям совсем недолго, и вскоре оказались у пчелиных бортей — получилось, что к ним зашли совсем с другой стороны. Шиндяй посмотрел вперёд, и будто что-то почувствовал.

— А наш друг, похоже, совсем уж близок к своей Великой Истине, если уже не познал её сполна…

Мы подошли к жилищу отшельника, я округлил глаза: оно было разрушено! Стены завалены, лёгкая крыша упала, повсюду лежали грубо оторванные доски, палки, осколки. Фотография с изображением Башлачёва и Гребенщикова в кулисах, чуть помятая, висела приколотой к кусту шиповника, зелёные ягодки с мохнатыми шапочками украшали её, словно обрамление.

Ианнуарий сидел, поджав под себя ноги, смотрел в одну точку, словно медитировал. Нашего появления он даже не заметил. Шиндяй присел рядом, и они молчали, оба погрузившись в созерцание.

— Ни облачка на небе, — сказал Витёк. — Звёзды отлично будет видно и так.

— Вот и я подумал, ни к чему всё лишнее, — отозвался отшельник.

— Телескоп этот тоже разбил?

— Его в первую очередь, в дребезги!

— Ну что ж, бывает…

— Хотел всё сжечь, не успел — вы пришли. Думал, будет ещё немного времени, хотел подумать.

— Это зря. Пожароопасный период как-никак. Огонь увидели бы с наблюдательной вышки, набежало бы народу. Нам это надо?

— Но не хватает только одного — огня!

— Да будет тебе огонь, будет. Притом живой, купальский, очистительный. Настоящий значит.

— Что, правда, живой?

— Ещё бы.

— И никто не помешает?

— В лесничестве знают мои купальские причуды, я к тому же предупредил, что буду вечером жечь костёр на берегу. Так что будет праздник.

— Наш праздник…

— Конечно.

— Вот и отлично, — Ианнуарий поднялся. — Жаль, что последний праздник, но зато какой!

— Всё в этом мире бывает только в первый и последний раз, ничто не повторяется под луной, — добавил Шиндяй.

— Да, ты прав. Жаль, что я только теперь это понял.

— Тогда идём к реке, у нас есть время подготовиться.

Ианнуарий пропел:

Возьми меня к реке, положи меня в воду…

Научи меня искусству быть смирным

Отшельник казался мне скорее задумчивым, немного потрёпанным, но не грустным. Я не знал, какую такую Истину он искал, но, похоже, нашёл. Многим почему-то кажется, что обретение того, что так долго ищешь, обязательно ведёт к облегчению и радости. К счастью, притом мгновенному и вечному. Оказывается, нет…

Мы шли сквозь чащу, Шиндяй первым, отшельник следом, и я замыкающим. Смотрел на его чёрную одежду, сгорбленную спину и рюкзак. Что-то он всё же собрал с собой.

Я прислушался — Ианнуарий в такт движению что-то мурлыкал. Неужели он всё-таки молился? Мои джинсы хлестали по кустам и веткам, было нелегко разобрать, но услышал:

Моей звезде не суждено устать, или искать покоя -

Она не знает, что такое — покой, но это всё равно…

И я продолжил, но громче:

Ей будет сниться по ночам тот дом, что обойдён бедою,

А наяву служить звездою.

— И горький дым, и горький чай, — он закончил, и обернулся. Но смотрел не на меня, а туда, где скрылось его разрушенное жилище. — Эх, жаль, что не успел сжечь.

— Нельзя же, — добавил я. — Пчёлы. Там же пчёлы! Они бросились бы куда-нибудь от пожара, гари, и вряд ли бы вернулись. И всё потеряли бы, погибли, неприкаянные. А так у них теперь есть дом, и никто их больше не потревожит. И весь мёд теперь будет только их. Они теперь свободные.

— Как и я, — ответил он. — Ушёл в леса, думал, голодал долго. А ты только недавно приехал, а понимаешь, видимо, уже больше меня.

Ианнуарий положил мне руку на плечо, я посмотрел в его светлые глаза. Кого же он мне напоминал? Внешне, с его бородой, конечно же, Иисуса, Иоанна Крестителя, или кого-то из святых. Нет, он всё-таки был настоящим монахом — неважно, какой веры, но я это понял! Во всяком случае, он ушёл от мира в поисках чего-то такого, что искали тысячи похожих на него и раньше, во все времена и во всех концах земли, от глухих лесов до высоких хребтов.

А ещё я разглядел, как же он юн! Эти борода, неряшливость скрывали то, что стало очевидным только теперь, вблизи и при свете солнца. Кто он? Вчерашний студент, или даже школьник… Убежавший из дома, так легко запутавшийся мальчишка? И в чём-то он был похож на меня, я видел это, чувствовал, словно заглядывал в зеркало. Ведь и я по сути убежал от привычного мне мира, хотя получилось это так спонтанно, необдуманно. Захотелось сказать что-то, но не находил слов. И он смотрел и думал, наверное, о том же — наша встреча неслучайна, и все мы в этом мире неслучайны, хотя и чувствуем себя порой потерянными и ненужными…

Нет, я бы что-то всё-таки сказал ему, но нас окликнул Шиндяй:

— Что вы там застряли? Тоже мне, весёлая компанейка досталась мне в Иванов день! Молодо-зелено! Чую, уготовано мне с вами повозиться!

— Послушай, а почему ты всё-таки ту фотографию оставил, с собой не взял, где Башлачёв с Гребенщиковым? — спросил я, пока мы догоняли Шиндяя.

— Потому что ей там самое место, — тихо ответил он. — А где же ещё? Башлачёв стоит с гитарой, замер, и когда никто не видит, снимок обретёт голос, и песни будут слушать птицы, звери, пчёлы. Особенно — пчёлы…

Шиндяй вывел нас из зарослей на крутой берег Цны. С другой стороны виднелись молодые сосенки, а также… и наш пляж. В общем-то, и посёлок оказался не так уж и недалеко.

— Будем готовиться, но главное — купаться! На то он и Купала, что вода сегодня особенная, — сказал Шиндяй. — Только в воду лезьте строго до заката солнца, а потом — ни-ни! Русалки защекочут, а вообще в воде этой ночью вся чертовщина на посту. Поняли? Ты чего замер, Ваня-Ианнуарий, расчехляйся! Тебе не жарко в этом чёрном балахоне? Давай, тут все свои! Да и к тому же, раз келью свою оставил и чуть не спалил на радостях, стало быть, ты теперь и вовсе расстрига!

— Раз так, Ианнуарием уж больше никогда не зовите. Витёк, ты сам это имя мне придумал, сам его и забирай. Поносил я его, и хватит, — сказал он, раздевшись до трусов. Я чуть не рассмеялся — до чего они были анекдотичные, длинные, в горошек. К тому же парень смешно расчёсывал бороду. — Был Ваньком по рождению — Ваней и останусь теперь. Тем более, на календаре как раз день моего имени! — и с этими словами он разбежался и бросился в воду с кручи, брызги ударили мне в глаза. Я поёжился и отступил.

— Ты смотри, какой шельмец! — присвистнул Шиндяй.

— Да уж, спортсмен, — сказал я.

Мы долго смотрели на круги, потом они постепенно растворились… а отшельник не выплывал…

Время шло… Шиндяй занервничал, стал расстёгивать пуговицы. Потом уже рвал рубашку, сбросил её, и в короткий миг я успел увидеть, как на шее блеснула лунница — мордовское украшение, что носил Шиндяй, словно нательный крестик. Тот самый, выкопанный им в саду у бабы Нади.

И он прыгнул — прямо в своих пузырчатых трико и растоптанных башмаках. Как только он ушёл с головой, у противоположного берега всплыл Иван, выплюнув длинную струйку. Помахал мне, высморкался в руку.

— А Витёк-то где? — крикнул он.

— За тобой бросился! — ответил я. — Решил наверное, что ты… того.

— Вот ещё, я может, только жить начал по-настоящему!

Шиндяй всплыл на середине, его слегка сносило течением. Осмотрелся и, ругаясь, поплыл к горе-отшельнику. Что происходило дальше, я не понимал. Но, кажется, они дрались в воде, притом на полном серьёзе. Во всяком случае, Шиндяй наносил оплеухи с размаху, а потом топил. Сначала он держал верх, но Иван опомнился после резкой атаки, поднырнул под Витька, и схватил за ноги. Сколько это могло продолжаться, я не знал, и, скрестив ноги, сидел на траве, безучастно пожёвывая травинку.

Почему я здесь, думал я… Почему случилось так, что знаю и вижу этих странных, но таких хороших и ставших так быстро близкими мне людей? Вновь вспомнил, как в Москве мы ткнули с приятелем наугад в карту страны, и только по воле случайности приехал именно сюда, на Жужляйский кордон. Перст судьбы, о котором говорят поэты с древних времён, может, он и правда существует? Выходит, что ничего не бывает зря, просто так. Я узнал этих людей, потому что так было угодно кому-то, там! Да, там, где сейчас ни облачка.

И Стёпу, значит, встретил тоже неслучайно.

Я выплюнул травинку, и она плавно поплыла, кружась, по течению.

Да, в первую очередь именно её, наверное, неслучайно.

Но тогда я никак не мог уяснить эту странную высшую логику, раз она так крепко взялась управлять мной. Почему всё получалось с этой девчонкой как-то неуклюже, если не сказать больше. Хотя, было бы здорово, если она сейчас, как всегда, случайно появилась тут. Явилась, как мелкий злобный ураганчик…

Но… мои друзья, отдуваясь, плыли к берегу, продолжая при этом ругаться. А её не было, и не могло, наверное, быть. Что ей тут делать? Да если и набредёт, всё равно ведь не останется. Она, наверное, проводит счастливые часы в компании тракториста. Всё, стоп, а вот об этом и думать не стоит, иначе испорчу сам себе вечер.

— Я за тебя, дурака, отвечать больше не собираюсь! Хватит, надоел! — орал Шиндяй, приближаясь к берегу.

— А ты и так за меня, дурака, не в ответе.

— Ошибаешься! Всё время, пока ты здесь, ты мне одному только и нужен! И пропал бы давно, если бы не я! Неблагодарный! Малец, а какой, а!

— А я и не просил!

— Вот как ты, значит, запел теперь, расстрига! Ох, как заговорил, бивень тупой!

— Ладно, чего вы, остыньте, — вступился я. — Вань, а ведь наш колдун за тебя и правда не на шутку испугался, ты бы видел его лицо, когда ты в воду метнулся, как дельфин! Да и мне сразу почему-то в голову мысль пришла, что ты топиться на наших глазах вздумал. А что, красиво умереть тоже уметь надо… И он-то кинулся!

— Извини, погорячился, — Иван почувствовал под ногами дно, и никак не мог отдышаться. С его бороды на грудь струйками текла вода.

Потом мы сидели, смотрели втроём на воду, солнце неспешно пряталось за макушками сосен. Шиндяй вылил из ботинок воду, выжал трико и повесил на плечи:

— А ты и правда колдун, видишь всё, чувствуешь, — сказал Иван. — Нет, я топиться не хотел, нашло что-то, сам не понял. Но знаешь, вот плюхнулся, глаза там открыл… А вода такая прозрачная, зеленоватая. Камушки на дне даже видно, водоросли висят верёвочками, колышутся. Вот веришь, захотелось сжаться в комочек и лечь прямо на дно, как на кровать, и уснуть. В позе эмбриона. Хорошо там на дне, спокойно, глухо, усыпляет будто.

— Не удивляюсь, — сказал Шиндяй. — Вот потому по шее и надавал! Такие мысли гнать надо, они не твои, чужие! Тут есть, кому пробраться прямо в душу, и нашептать! Нечисть вся сплошь — хитрюги. И погубить человека им в радость.

— Да, веришь — нет, но мысли и правда не мои как будто пришли.

— Что тут верить, знаю — сам проходил. Рановато что-то сегодня расходились природные духи, даже солнца не постеснялись…

— Русалки, что ли? — вставил я.

— Считай — так. Но точнее сказать, Ведь-ава, хозяйка здешних вод. Раз земли эти исконно мордовские, стало быть, и духи тут заправляют отнюдь не славянской внешности.

— А вот у меня было, было ведь не раз в лесу, когда от тиши там глох! — сказал Иван. Он обсох, чёрная, как смоль, борода распушилась. — Выйдешь вот ночью, бывало — голоса странные слышишь, не по-русски говорят. И вроде кто мелкий пробежит, или даже на спине какого-то зверька шустрого с улюлюканьем пронесётся.

— Это всё твои, дружище, грибы распроклятые, — выдохнул Шиндяй. — Надо уметь различать подлинно высокую финно-угорскую мистику от пошлых галлюцинаций.

— Ничего себе, ты загнул, умеешь ведь! — засмеялся Иван.

— Ладно, что-то мы заболтались, вечереет, — Шиндяй ударил по коленкам. — Пора огонь добывать, а сколько это времени займёт — сказать трудно. Уж как силы стихий распорядятся, помогут нам в этом, нет…

— Да какие стихии, какие силы, что ты! У меня спички остались, хотел ими домишко свой сжечь, да не успел! — усмехнулся Иван, и стал расшнуровывать «горлышко» рюкзака.

— Спички, говоришь? А ну давай сюда! — Шиндяй ловко поймал коробок, и запулил в реку, тот поплыл по течению, словно кораблик.

— Зачем? — удивились мы оба в голос.

— Не глупите, ребята! — Шиндяй встал и потянул спину. — Говорю, на Ивана Купалу цену имеет только живой, а значит, природный огонь. Самый мощный — если в дерево молния ударит, и от этого огня воспламенить костёр. Но сегодня тихо, да и не надо нам такого сверхсильного, хотя… В общем, в старину добывали живой купальский огонь, и от общего костра потом несли угольки в жилища, топили печи — для очищения. Это ведь особый огонь, и если все силы стихий сойдутся сегодня — земли, воды, ветра, воздуха, и дадут нам этот главный недостающий элемент, значит…

— Что значит? — округлил глаза Иван.

— Значит, мы благословлены!

— Ух ты как!

Мы толком ничего не поняли, но Шиндяй нас вдохновил высокой речью. А он тем временем стал искать палки, притом придирчиво и долго — подбирал одну, другую, гнул, ломал, и отбрасывал с серьёзным лицом.

— Не то, всё не то!

— Да что ты ищешь? — спросил я.

— Не мешай! Лучше пока приготовь трут.

— Что?

— Всё вам, московским, надо разжёвывать. У тебя хоть в школе уроки были природоведения там, или ОБЖ? Всё ясно. Собирай сухую листву, травинки — то, что легко и быстро вспыхнет даже от небольшого уголька.

Такого «добра» по берегу набралось много, я собрал целых ворох, Шиндяй покачал головой, и я понял, что нужно совсем немного. Он же тем временем нашёл ровную палку, попробовал сломать, и та глухо затрещала:

— Вот, наконец, — сказал он, и обратился к Ивану. — У тебя кнопарь есть?

— Чего?

— Да ножичек какой, желательно поострее…

Тот порылся:

— А ты его в воду не выбросишь?

— Дай сюда, говорю, монах-куркуль!

Шиндяй схватил складной прибор, вынул лезвие и ловко расщепил по центру палку, так что получились две ровные половинки. В одной он вырезал глубокую круглую ямочку, а от неё сделал V-образный прорез. Затем подыскал короткую палку, обстругал её до прямоугольной формы и заострил один из концов. Наблюдать за ним становилось всё интереснее, особенно после того, как он затем отрезал живую, толстую и гнущуюся ветку ивы, и зачем-то извлёк из трико внутреннюю верёвку-пояс. Он привязал верёвку за оба конца к ивовой палке, и получилось что-то вроде лука:

— Такой способ добычи живого огня известен с древности, называют по-разному, но чаще — «индейской скрипкой».

Короткое деревянное «сверло» он поместил заострённым концом в выемку, перед этим положив на землю кусочек твёрдой коры, а на неё — собранный мной трут. Затем обмотал вокруг «сверла» верёвку «лука», и разместил сверху вторую часть расщеплённой палки:

— Целая система! — восхитился я.

— Ну, теперь надо хорошенько поработать, — с серьёзным видом сказал Шиндяй. — Кто будет главным добытчиком огня? Не, монах не годится, такому мордовские боги не поверят, уж точно. Давай ты! — он посмотрел на меня.

— Чего сразу не поверят, — буркнул Иван. Ему, видимо, тоже хотелось участвовать, но роли для него не было.

Шиндяй продолжил говорить размеренно, он и правда напоминал теперь препода-«трудовика»:

— Добыть огонь трением теоретически просто, а на практике нужны опыт, сила, а главное — настойчивость. Годятся для этого только сухие лиственные породы, твёрдый дуб или тем более смолистая сосна — нет. Ольха, осина — лучше всего. Только не спеши, я буду держать конструкцию. Начинай потихоньку!

Я стал вращать из стороны в сторону «лук», или «скрипку». «Сверло» с верёвкой в обхвате, делало несколько оборотов в одну, а затем в другую сторону в выемке.

«И правда, ничего сложного ведь», — подумал я, и вращал, вращал. Но прошло несколько минут, рука уже немела и просила отдыха, но ничего не происходило.

— Давай, теперь только не останавливайся, вообще нельзя! — командовал Шиндяй. — А то всё зря, и придётся начинать сначала. — Я ускорился, а Иван даже сделал шаг назад, будто наше приспособление могло взорваться. — Трение — залог жара!

Прошло ещё несколько минут, на лбу выступил пот, тёк солёными каплями на брови, застилал глаза, а вытереть не мог. Уже хотел сдаться, остановиться и сказать, мол, Шиндяй, не выйдет у меня, давай буду держать, а ты играй себе на этой «скрипке». Не суждено мне добыть живой огонь…

Но от этой мысли я только разозлился на себя, откуда-то появились силы, и я уже, как бешеный, не мог остановиться. И вот в выемке под «сверлом» задымилось! Сжал зубы — неужели у меня получалось? Ещё недолго, и уголёк скатился по V-образному срезу на трут. Шиндяй ладонью отстранил меня, взял трут пальцами, осторожно, будто маленького птенчика, и стал раскачивать.

— Даже дуть опасно! — сказал он. — Вот так, так, гори-гори ясно, чтобы не погасло! Дух огня Тол-ава, приди на наш праздник! Тол-ава! Тол-ава! Рождайся, живой огонь, мы так рады тебе! Мы тут, мы ждём, будь с нами, раздели праздник с нами! — и взглянул на нас. — Что ж вы, ломайте хворост, какой есть! Сидят, блин!

Когда я с хрустом наломал веток и сложил шалашиком, трут в ладони Шиндяя вспыхнул, и он аккуратно положил его в центр. Затем он сунул в рот пальцы:

— Обжёгся малость, но ничего, хороший знак даже!

— Говоришь, «индейская скрипка»? — я рассматривал простейшее приспособление, и невольно испытывал к нему уважение. Оказывается, такая простая штука не даст пропасть, окажись ты в лесу без спичек.

— Как хочешь, так и зови, хоть «мордовская скрипка», — он забрал её, развязал, и вставил верёвку обратно в трико. — У разных народов был примерно такой же способ, и у жителей этих мест в древности — наверное, тоже.

Когда на нашей береговой круче пылал уже довольно большой костёр — мы сложили в него весь валежник вокруг, уже почти стемнело. Костёр горел ровным пламенем, потрескивал успокаивающе, настраивая на тихий душевный лад.

— Картошки бы запечь, да и вообще бы поесть, — сказал Иван.

— Ты что же, взалкал, аки Христос в пустыне?

— Взалкал? — переспросил Иван, и будто попробовал незнакомое слово на вкус. — Да, есть маленько. А у меня и котелок в рюкзаке имеется.

— Да, запасливый ты монах! Избавился, говоришь, «от всего лишнего». Халупу, а её, между прочим, я тебе помогал строить, разнёс всю! А сам! Ну да ладно, не в обиду и не в упрёк тебе говорю, не дуйся, хватит на сегодня обид! Монах, отшельник… истинный турист! Ну всё, всё! Сходи, черпни воды из Цны-матушки. А я пока пойду, поковыряю корешков да травок нарежу. Чего-ничего, а найдём к супчику. На природе и лапоть съешь.

Когда он вернулся, мы снова сели в круг у костра. Шиндяй поставил котелок сбоку на угли, и подбрасывал в кипящую воду самые разные стручку-пучки. Совсем стемнело, неспешно взошла луна. Я поднял глаза и удивился — вокруг нас порхали белые огоньки.

— Неужели сверчки, что это? — спросил я.

— В древности верили, что духи предков слетаются на живой огонь, они здесь, рядом, собрались вокруг нас. Так бывает, только если всё сделать правильно, по-старому, — ответил Шиндяй.

Тянуло поговорить, и я спросил Ивана — он полулежал на примятой траве, на его задумчивом лице отражались, «плясали» тёмно-красные огоньки:

— Может, скажешь всё-таки, в чём же твоя Великая Истина, которую ты искал тут?

— Знание истины не приносит счастья, — ответил он.

— Это я уже понял.

— Да эту правду знали ещё первобытные люди, и во всех священных текстах она записана, — добавил Шиндяй. — Ох, хорош дикий чесночок, аромату будет!

Над ним поднимись белые клубы дыма, Витёк напоминал шамана.

— Это так, — сказал Иван после раздумий. — Жизнь — что она вообще? Как река вот эта? Я долго думал… жизнь — она только здесь и сейчас. Вроде бы просто. Также просто, как вы огонь добывали, да за простотой вся сложность. Остановиться нельзя, а за этим главного не заметишь и, теряя каждый отдельный миг, теряешь всю жизнь. В этом главная ошибка. Ошибка и в том, чтобы что-то всё время искать — неважно, истину, или счастье. Люди много себе придумали разного. А не понимают, что всё необходимое у них есть, притом здесь и сейчас. Этот самый миг только и существует, а его не видят, не ценят, и теряют, — он помолчал. — Ну что скажешь, Витёк, согласен?

Тот не ответил, подложив несколько сучьев у котелка.

— Мы не присутствуем в жизни здесь и сейчас, и потому она проходит мимо, — продолжал Иван. — Потому и ушёл в лес, чтобы научиться чувствовать каждый миг. А прошлое и настоящее — только слова, вот где выдумка, и корень всех проблем, суеты, тревог. В природе нет завтра и вчера. Ни для кого их нет, и для пчёл особенно. Они знают, что нужно делать сегодня, и это сделает их завтра таким, каким нужно. Только и всего. Просто? Пчёлы умеют чувствовать настоящее, и они были нужны мне, чтобы научиться этому. И мне хватило одной ночи для этого… всего лишь одного, но осознанного мгновения. Я когда после вашего ухода подошёл к ним, послушал, и всё понял! Они будто бы втолковали, вложили мне глубину всех смыслов. Прошлое — ерунда, потому что оно закончилось, его нет, а будущее ещё не наступило, так зачем же о нём переживать? Бесплодно всё это… Знаете, мне не хочется возвращаться к обществу, к тому миру, из которого я сорвался и ушёл, никого не предупредив. Да, поступил жестоко, особенно по отношению к близким, но ни тогда, ни сейчас не жалею о своём поступке. Как мне вернуться к миру, где живут по лживым законам? И поэтому там всё, даже малейший пустяк, перерастает в проблему. Он раздувается, как этот ваш трут, и вспыхивает так, что не остановить! И маленькая проблема перерастает в большую, а та — в ещё большую, и всё загорается так, как костёр от уголька. Весь мир обречён на постоянно растущую тревогу. И она никому не навязана извне — каждый сам, сам себя загоняет в этот круг.

— У тебя там, поди ж, и соль имеется? — Шиндяй извлёк из складного прибора ложку, и попробовал, морщась и отдуваясь, варево.

— Поищу, я ж запасливый, — Иван порылся, и достал холщовый мешочек, щедро высыпал в варево.

— Погоди, дал бы мне лучше мне, — Шиндяй свёл брови. — Точно соль?

— А что ж ещё? — Иван попробовал. — А вообще, кто её разберёт.

— Дай сюда! — Шиндяй ткнул палец в мешочек, попробовал на язык. — Не, ерунда какая-то.

Мы долго смотрели на огонь, Иван — больше на нас, и особенно — на Шиндяя, ведь он так ничего и не ответил на его философские выводы.

— Я с тобой согласен, Вань, — начал тот, положив пальцы в наколках на колени. — Как ни странно, помогла мне в этом… водка. Грубо так, но… Это самое мощное средство из доступных, которое полностью выбивает человека из состояния «здесь и сейчас». Уводит от самой возможности понять всё то, о чём ты говорил. Поэтому алкоголь так и востребован. Люди не только не хотят понимать, но подсознательно ищут пути, как уйти, забиться подальше от правды.

Он поворошил костёр, искры поднялись к ночному небу:

— Оттого пьющие часто пускаются в воспоминания, в розовые слюни. Сожалеют об упущенных возможностях. Начинают: «Я было то, я было это», — он махнул рукой. — Или, того хуже, силятся под градусом в будущее заглянуть. В общем, носит их из стороны в сторону далеко от реальности. Я когда завязал, когда отходил, тяжело мне было. И голос услышал. Кажется, рассказывал тебе, Миш, нет? Голос спросил: «Ну что, надоело тебе?» Я ответил: «Да!» «Так давай по-другому?» «Давай!» «Только по-другому — это не значит, что всё будет в ажуре, просто по-другому. И проблемы останутся, и горести, ничего не уйдёт». И согласился.

Шиндяй снял котелок с огня, Иван достал две железные ложки. Я уже не удивлялся тому, что у него есть всё необходимое. Да и как иначе он мог бы протянуть так долго в лесу? Выходило, что уничтожил и оставил в землянке он только то, что было связано с его поиском.

Мы хлебали с Иваном супчик — и я не мог понять, вкусно, или нет. Оригинально. Вроде бы травки на воде, а почему-то отдаёт даже курицей. Необычно. И горячо, даже обжёг нёбо. И несолёно. Почему совсем несолёно?

Шиндяй же зажал складной прибор в кулаке у щеки, и говорил задумчиво:

— А ещё я тогда понял, что если ты хочешь начать свою жизнь по-новому когда-нибудь завтра, то сегодня ты мёртв. И вот в этом, Ваня, наши с тобой пути и духовные поиски, так скажем, сходятся в точку. И о прошлом ты говоришь — стоит, не стоит переживать… Так-то, выходит, не стоит, но только почему же оно так часто возвращается, приходит к тебе, требует или платить, или менять себя. Решения оно требует — и как раз здесь, и сейчас.

Если я правильно понял Шиндяя, то думал он в эту минуту, наверное, о своих сокамерниках по мордовской тюрьме, что нарушили сегодня наш покой. А, может быть, и о другом…

Я посмотрел на небо — звёзды горели ярко, Иван тоже поднял голову и засмеялся:

— А знаете, вот и без этого дурацкого телескопа, да покоится он с миром, мы узрим сегодня Созвездие Пчелы! Обещаю! — и он повалился на спину, подложив ладони под голову. Потянулся в блаженстве:

— Как же хорошо! Вон они — сколько же их там, на небе! Каждая звезда — как солнце, а там жизнь. И такие же проблемы, тревоги везде. Никуда от них не убежать. А звёзды — как пчёлки! Летают там в огромном пространстве, роятся себе, новых рожают!

Не знаю почему, но ощутил странный, небывалый прилив сил и радости. Удивило то, как прояснилась голова, а ведь я в последние дни спал только урывками! Мне показалось, что я, если помашу руками, смогу взлететь!

А Шиндяй ушёл в свои мысли, так и не стал есть. Смотрел задумчиво, и я поднялся, пошёл к круче. Странно — ведь было так темно, но будто обрёл кошачье зрение! Всё вокруг получило невероятно чёткие черты, и при этом радовало! Даже луна так весело отражалась, разбрасывала блики по воде, что хотелось смеяться! Не стесняясь, глупо, громко!

Но главное было не в этом, совсем не в этом! Я невольно сглотнул… на противоположном берегу по колени в воде стояла она.

Стёпа!

Обнажённая, с распущенными угольно-чёрными волосами.

Стройная, с чётким изгибом красивого тела. И она смотрела только на меня, смеялась игриво, манила пальчиком. Кожа её в свете луны казалась неживой, бледно-мраморной, но неудержимо хотелось погладить, провести по ней ладонью…

— Миша! — даже слух мой стал острым. Она звала меня, но так, будто Стёпа шептала на ухо! — Миша, милый, ну что же? Бросайся, чего же ты ждёшь?

И бросился, как был, в одежде, с речной кручи, ударился лбом, и вода сразу обожгла меня. Но всё это только придало сил. Я слышал, как мне кричали, кажется, Шиндяй, но это уже не имело значения.

«Подождите, ребята, сидите там, а у меня есть дела и поважнее!» — подумал я.

Я плыл, что было сил. Стёпа, сейчас, сейчас, скоро буду рядом, с тобой! Позволь мне просто коснуться, погладить тебя, не бойся и не стесняйся меня! В эту купальскую ночь всё просто, понятно, естественно! Нет фальши, условностей, ничего нет! Я буду рядом, а потом, потом мы уйдём в прохладу прибрежных ив, и они будут склонять плакучие ветви, скрывать нас, петь вместе с нами!

Что-то сжигало меня изнутри, будто магический живой огонь нашего купальского костра поместился в груди, и с каждым новым движением в воде сильнее и сильнее разжигал его! Всё стёрлось и потеряло значение, кроме её одной! Стёпа была звездой, холодной и близкой, манящей. И ничего больше не было — ни её ершистого характера, ни её жгучих издёвок, ни даже этого треклятого грубияна Максима. Он стёрся, утонул в цнинской пучине, куда ему и дорога. И я понял — да, существует только то, что есть здесь и сейчас, и только это имеет значения и цену.

Здесь, сейчас, здесь и сейчас, здесь, сейчас, — стучало в висках, но почему-то не в рост, а с упадком.

Силы, что поднялись из глубин и укрепили меня, стали оставлять также быстро, как и пришли. И кто-то сильный и злой потянул меня ко дну. Показалось, я даже услышал гулкий надменный хохот под собой. Хлебнул воды и пошёл ко дну, не успев позвать на помощь. Всё вокруг закружилось, будто оказался в центре огромной центрифуги. Только и успел, что посмотреть вверх — никогда не думал, что из глубины столь ярко могут гореть звёзды! Или это странные огоньки кружатся там? Души умерших — они здесь, и встречают меня с радостью? Только не это, что за глупость!

Откуда такие мысли, они не мои! Прочь, прочь! Нет!

Меня кто-то схватил и держал, но я понял, что этот кто-то реальный. Шиндяй! Это он бросился за мной, и теперь вытягивал. Он надёжно схватил меня за шею, и загребал теперь к берегу, где был наш костёр. Но ведь Стёпа, наверное, всё ещё стояла там, по ту сторону этой великой воды, и я сопротивлялся!

Не туда, Витёк, не туда, поворачивай!

Но сказать этого у меня не было сил. Мои попытки биться закончились тем, что получил не очень больно, но довольно крепко по шее.

Шиндяй вытянул меня, мы обогнули кручу, Иван помог нам подняться.

— Идиот, идиоты! — Шиндяй собрал все ругательства, какие знал, причём впервые на моей памяти.

Пришёл в себя уже у костра, встал на четвереньки и опять стал ползти к круче, Витёк остановил меня, поставив ногу на спину и прижав. Я уткнулся щекой в прохладу травы.

— Да пусти ты! — хрипел я, безуспешно пытаясь подняться. Во рту было горько и даже гнилостно, словно наелся водорослей. — Ты не видишь, что ли, она же там! Пусти, гад, отпусти к ней!

— Успокойся, дурак одурманенный! Нет там никого, и не было!

Я поднял голову. Острота зрения, слуха, обоняния покинули меня, но даже сквозь мутноватую тьму я увидел, как поблёскивает в свете луны песок на том берегу.

Никого, никого там не было…

Иван снова повалился у костра, мычал, хохотал, и не мог остановиться. Кажется, он мучился от этого, но ничего поделать не мог. Шиндяй зло опрокинул котелок, тот с шипением плюхнулся в реку и пошёл ко дну. А я лежал, не мог отвести глаз от песчаной косы по ту сторону Цны, и не мог сдержать слёз.

Теперь вновь обострились чувства, но они ранили меня. Я проклинал и любил эту нахальную девчонку, что так грубо мучила меня за что-то. Даже в этом злом наваждении она сумела ударить меня в грудь, и я истекал от раны. Казалось, что из солнечного сплетения вытекает кровь, я боялся тронуть, не то что посмотреть — а вдруг увижу торчащую рукоятку складного ножа?

Ночь становилась густой. Подполз к Ивану и замер у его ног. Шиндяй что-то молча делал, я не мог понять. Услышал удар о воду. Неужели купается, зачем теперь? Ах, верно, сегодня же купальская ночь, положено… Меня мутило, Иван всхлипывал, шипел, и я вспомнил — а ведь он выхлебал чуть ли не четверть котелка, а я — только несколько ложек! И если меня так накрыло, то что творится с ним?

«Отпусти, хватит уже, отпусти!» — уже молился я, но только закрывал глаза, снова видел манящую обнажённую фигуру. Только теперь хотелось не рваться к Стёпе, а нащупать, обхватить ладонью большой речной камень и что есть силы бросить. Чтобы она исчезла, перестала! И мысленно делал это, видел, как воображаемый камень летел, попадал точно и разбивал холодную лунную Стёпу на миллионы осколков. И они разлетались по воде, блестели в свете ночного светила, и в каждой маленькой острой звёздочке смеялась и манила она.

Судя по звукам, Шиндяй с хлюпаньем под ногами выбрался на берег, я слегка приподнялся на локте. Витёк двоился, а котелок в его руке приобретал необычные формы, превращаясь то в гирю, то в сомовье усатое рыло.

— Еле достал, — выругался он. — Со злости и не подумал, как он нужен! Это всё вы, вы, несчастные! Чего ты там дал, соль говоришь? Ты же обещал без этих поганых грибов! И угораздило меня связаться с вами!

— Зачем? Котелок-то? — спросил я, но он не ответил. Я видел, как Шиндяй ходит из стороны в сторону, а на шее поблескивает лунница. Он подошёл к Ивану, взял за подбородок и направил лицо к небу.

— Ты скажи мне, дуралей, если ещё соображать можешь, это оно ведь горит, Созвездие Пчелы? Ну же, отвечай! — он, схватив за губы, с силой тряс несчастного отшельника.

Ивану это помогло, он очнулся и встал, покачиваясь. Приложил ладонь к глазам, икнул:

— Оно, брат, оно! А я что говорил! Не нужны никакие линзы!

— Надо же, точно указывает на сад! — Шиндяй, кажется, погасил злобу на нас. Не потому, что простил — ему нужно было, видимо, собраться и успокоиться. Я обрадовался — голова моя худо-бедно начинала соображать.

— Времени мало, точнее, совсем нет! — сказал Шиндяй. — Полночь уже… Сейчас пчёлы должны замереть в бортях. Эх, узнать бы, послушать, да тут с вами успеешь разве, с такими-сякими!

Шиндяй не ел этот странный супчик, но вёл себя так, словно больше нас хватанул юшку с галлюциногенами. Иначе как объяснить то, что он, прикусив губу, стал руками класть в котелок раскалённые угли из костра! Они сверкали в его ладонях, словно самоцветы, чуть шипели, падая на мокрое дно.

— Нужно спешить, вставайте, охламоны! — он посмотрел на обугленную ладонь. В глазах застыли слёзы, и я будто ощущал его дикую боль. — Если бы мне знать заранее, что всё получится так! Эх, нельзя вас брать, могу не успеть, да и оставить вас таких здесь — тоже. Несладкая парочка… Охайники! Всё испортили, всё!

Я обиделся. В конце концов, я был жертвой, не мог знать, что так получится. А потом почему-то вспомнил выпускной вечер в школе, как меня накрыло, и я устроил потасовку из-за одной девчонки на танцах. Тогда ведь тоже не знал, что полный стакан водки творит такие «чудеса». И никто в расчёт не принял, что я не хотел, само получилось… Так и теперь с этой гадостью.

— Ну что же, вы, черти! Мы должны успеть донести живой огонь! Именно сегодня должно открыться то, что я искал всё это время! Сегодня, или уже никогда!

И он повёл нас под руки, как двух пьяных, при этом взяв в зубы железную ручку котелка. От углей шёл жар, и мне казалось, что ощущал запах, как горят брови Шиндяя. Покачиваясь, мы перешли реку вброд, Иван несколько раз упал, но вода не придала ему свежести.

Всё, что было дальше, видел, как во сне. Или в кино, со стороны. Будто получил навык — на время расставаться с телом, подниматься, садиться на ветку сосны, словно ночная птица, и видеть, как три фигуры с чадящим котелком бредут по тропе.

Когда переплыли, Шиндяй взял котелок в руку, сорвал хлёсткую ветку и погнал нас, словно объевшихся коров.

И вот мы пришли в мой — или наш, или принадлежащий одной только тёте Наде, сад. Надувной матрас лежал на привычном месте под яблонями, Иван обрадовался ему, словно мореплаватель, увидевший в огромном океане островок, где можно отдохнуть. Он повалился лицом, и замер. Я нагнулся, покачиваясь, дёрнул за плечо:

— Готов парень! — сказал я Шиндяю, но тот уже не обращал на нас внимания. Он отошёл к деревьям, снял ботинки и встал босиком, широко расставив ноги. Поднял глаза к небу, лунница мистически сверкала на его груди.

И я теперь был полностью уверен — да, он самый настоящий колдун! Не образно, не в шутку, нет!

Созвездие Пчелы — и я твёрдо знал, что это именно оно, сияло точно над ним, одна звезда, что оказалась точно в середине, горела особенно ярко, а другие кружились, словно схватившись друг за друга лучами-ладонями. И они тоже напоминали угольки костра! Там, на небе, и здесь сошлось всё — стихии воды, воздуха, ветра, и… живого огня! Все эти силы обступили Шиндяя, сошлись к нему, и я невольно закрыл лицо руками, будто меня могло обдать и сжечь. Боже мой, и деревья в саду — да, и они, я чувствовал, отрывали и разминали затёкшие корни, переходили с места на место, переговаривались глухо. Я не понимал языка, но слова имели мягкие мордовские окончания, деревья знали голос этой древней земли! Звери, птицы, пчёлы — и особенно пчёлы слетались на главное таинство священной купальской ночи. Шиндяй звал их, то ли пел, то ли молился, я уже ничего не мог понять. Ночной ветер, прилетевший на праздник, доносил мне обрывки:

— Оцю виде, откройся! Откройся! Оцю виде, Шкай!

Шиндяй произносил это, раскачивая котелок, как это делают священники с кадилом, а потом подбросил его. Угли разлетелись, словно мерцающие шары, и упали в траву. Я был уверен — точно также, в том же раскладе, как располагались светила в Созвездии Пчелы!

— Да что ж тут творится-то! Глаза бы мои не видели! Свят-свят-свят! — прорвался выкрик бабы Нади, смахнув наваждение. Сад стал тихим, пустым, и все силы, что сошлись здесь, улетели, будто их спугнули.

Женщина стояла с распущенными седыми локонами в мятом ночном халате, смотрела на нас испуганными глазами, и дрожала. Стёпа в камуфляжном купальнике прибежала, словно амазонка, положила руки на плечи бабушки, как будто собиралась защищать её от нас. Смотрела зло — необычайно зло, и особенно на меня:

— Ох ты, господи, а это ещё кто такой валяется тут у меня? — баба Надя уже рыдала в голос, глядя на распластанное тело Ивана. — Да что вы такое устроили, богохульники, кто такое позволил?

— Это Ианнуарий. Монах из леса. Был, — сказал я.

— И ты ещё, и ты, надо же! Какую змеюку пригрела! — баба Надя пошла на меня, грозя кулаком, Стёпа закрыла её грудью. Я замер, боясь пошевелиться. — Монах, говоришь! Да, я верю, что в лесу живёт монах, я его мысленно прошу молиться за меня, за Стёпушку! Он молитвенник, отшельник светлый, а это — не знаю кто! И вы все — не знаю кто, тюфу, проклятые, и знать не желаю!

Она снова посмотрела на меня, опустила кулак, зарыдала тихо:

— А я-то, я-то, думала, из самой столицы, хороший, честный, образованный парень! Гордилась даже, что такого соседа к себе пустила, а ты! Как же ты, внучка, права была, надо его сразу было хворостиной гнать в его Москву проклятую! Что ж я тебя не послушалась-то! И как ты мог с этим гадом связаться! Я ж тебе говорила, предупреждала! Колдун, богохульник, урка несчастная! С лешим, с чёртом знается! И твою душеньку погубил, чёрной сделал!

Я подумал, что бабе Наде не помешало бы дать каких-нибудь сердечных капель, но говорить об этом не стал. Земля уходила у меня под ногами.

— А тебя я, тебя! Ненавижу, понял! Знай! Как ты тут появился, так одни беды! Так и началось! Проваливал бы, служка дьявольская! Тьфу, тьфу на тебя, проклятого! От тебя одни беды!

А потом, утерев слёзы, добавила, я и не понял, к чему:

— Эх, Витёк, а ведь я тебе почти поверила тогда! Чуть ведь… А ты!

И они ушли. Я уже ничего не понимал. Последнее, что увидел — как обернулась на меня Стёпа, одарив презрительным взглядом.

Я повалился рядом с Иваном. Ещё утром он был для всех местным загадочным Ианнуарием. Завтра все узнают правду — от этого никуда не деться. И местные старушки расстроятся… Хорошо, что жена Пинди так и не узнает, что никакого монаха-молитвенника в их местах никогда не было. Его Шиндяй придумал, колдун. Ох, и ему теперь достанется за то, что такую веру в глазах старух породил, да и порушил!

Что теперь будет со мной, с Иваном, с Шиндяем? Я уже не мог соображать, и проваливался всё глубже и глубже. Летел куда-то в окружении пчёл. Они пели: «Жужжжляй, Жужжжляй» Всё громе и громче, невыносимее.

А потом всё стихло, и я ощущал только близкую предрассветную прохладу.

Где был Шиндяй, что он делал, я не знал… Кажется, когда пришла баба Надя, он стоял на коленях, опустив голову, так и не поднялся, ничего не сказал ей…

Сад молчал. И деревья молчали, встав на свои места. Забываясь, понимал, что умею, умею теперь ощущать и ловить миг!

Здесь и сейчас, вот он, словно пчёлка на ладони!

И от этого понимания впервые в жизни был так идиотски счастлив…

Глава десятая

От ворот поворот

Я проснулся, хотя бы это уже хорошо!..

Во сне я блуждал по затяжному кошмару, и хотел вытолкать, выпихнуть себя на поверхность и открыть глаза, но не получалось. Как будто тонул на корабле, и пытался выбраться из затопленного трюма. Едва дышал, безуспешно боролся и тратил последние силы, но, как только хватался за ручку какой-то двери, меня тут же смывало назад, и начинал всё сначала.

Странно, снилось, что всё время иду ко дну, а во рту пересохло так, будто всю ночь проблуждал по пескам. В этом полусне-полубреду появлялись персонажи, но их лица были вытянутыми, или расплывчатыми. Сначала Иван-Ианнуарий проскакал верхом на красном петухе, потом проехал Максим на гигантском быке, у которого вместо копыт были тракторные колёса.

Порой во сне приходила и Стёпа, но вместе с ней видел и ночной сад. Я мог моргать, качаться, но ощущал себя в каком-то диком сумеречном пространстве. Она ругалась, а я стоял на коленях у яблоки, и с рёвом опорожнял желудок. И чем истошнее я орал, тем сильнее она ругала меня на все лады. Просил о помощи, о глотке воды, но куда там…

Было ли всё это сном, или только отчасти? Не знаю, но теперь, когда проснулся, боялся пошевелиться. Я был разбит на сотни частей, и даже попытка поднять шею вела к тому, что в меня будто впивались сотни осколков.

Хорошо, что хоть чувствую боль, значит, живой. Но где все?

Я всё же поднял голову и стал понимать, что лежу на земле, извалявшись в сухой траве. Матрас лежал рядом на половину спущенный, Ивана на нём не было. Принюхался — отвратительно пахло рвотой. Моя «работа», или наша общая с горе-отшельником? Наблюдала ли всю эту малоприятную нашу агонию Стёпа? Видимо, да…

Да, стыдно. Но такая боль в голове способная заглушить что угодно, не только стыд. Не знаю, что такое подсыпал в варево лесной искатель великих истин, но дрянь та ещё, особенно эффект от неё на утро! Мне пришлось познать её действие случайно, но добровольно меня никто теперь на свете не заставит повторить! И что он только такое собирал по окрестным лесами? Какие такие грибы? Ладно, не всё ли равно…

Я зачерпнул ладонями из бочки и сделал несколько глотков. Кто бы мне сказал пару-тройку недель назад, что буду спросонок глотать некипячёную дождевую воду из какого-то корыта, как свинья…

«Точно, и выгляжу соответствующе», — подумал, глядя на опухшее лицо в отражении воды, и с трудом узнавал себя.

В ноющей голове заговорил голос:

«И в кого ты тут превратился, братец?»

Я схожу с ума!

Но действительно, в кого? Осталось только пузырчатые на коленках трико добыть, и буду совсем как Шиндяй. Вон, и щетина уже имеется хорошая, я об этом вообще как-то не задумывался. И руки — грязные, теперь уже чёрные от сбора иван-чая, как въелось-то! Да, запустил себя я в этой глуши! И джинсы, джинсам до Витькиных трико недалеко осталось, все помятые, какие-то даже изжёванные. Где ж это вчера так лазил-то? И главное, на смену ничего нет…

Да и самому так захотелось искупаться! Но не в реке — достаточно! А раздеться, встать под душ, и, о боже, отрегулировать температуру воды, как хочу! Где вы, дорогие блага родной цивилизации! Как вы далеки и недоступны! Эх, расслабиться, помыть голову, да с шампунем! А то волосы, как сосульки прям стали! А потом лечь на мою кровать — широкую, ту, что осталась одна-одинёшенька в Москве, и лежать, сохнуть под лёгкой простынкой. Со смартфоном в руках!

Ничего себе, размечтался!

Я не думал, что во мне всё это так враз завоет, но завыло! Понял, что устал.

Устал, и хочу назад, домой, к милой моей цивилизации, где есть ванна, большой телевизор-плазма на стене с множеством каналов, и магазины под боком, и прочие «развлекаловки» для нормальных людей. Фиговый из меня, в общем-то, абориген вышел. Как-то наелся всей этой тамбовской экзотики, и, судя по вчерашнему дню, не только её одной.

Сколько дней осталось до конца отпуска? Да, сколько-то осталось, я же привык в глуши жить по «внутреннему календарю». Кстати, а где мой смартфон? Так, его брал с собой, или нет, потерял? Этого ещё не хватало! Вроде бы нет… точно, остался на столе у Шиндяя, когда мы с ним заваривали этот вышибающий глаза чифир. Вот тоже новая привычка — обходиться без связи с миром — в Москве с телефоном не расставался, словно тот врос в руку…

И где все? Если соседка дома, к ней уж точно не пойду — стыдно за вчерашнее. За всё вчерашнее, хотя события всплывали в пульсирующей голове лишь обрывками.

Куда все подевались, где Иван — матрас же пуст… а я? Сколько же провалялся тут? По ощущениям был день, около двух.

В изголовье матраса лежала, прижатая незрелым яблоком, бумажка, и я развернул:

«Мишаня! Нашему горе-отшельнику под утро стало совсем уж плохо, дышал еле-еле, весь бледный, страх! Ты вроде бы мычал, сопел, тебя трогать не стал. А его нужно везти в район, в больницу. Кажись, это не сон, а даже кома, в сознание прийти не может. Поеду с Шуриком, он как раз вот приехал, привёз продукты.

Просьба: я оставил пакет в конторе у окна прямо на входе. Как проспишься, сходи, отнеси его по старой памяти бабке Трындычихе, ты знаешь. Не сочти за труд! Вот видишь, а ведь я предупреждал, как опасно есть и пить всякую гадость! Даст небо сил нашему идиоту оклематься! Витёк».

Я вспомнил вчерашнее состояние Ивана, и сделалось ещё дурнее. Шутка ли дело, сколько он съел этого супчика с чёртовой добавкой? Специально он дал её, или забыл, что у него там в мешочке? Теперь какая разница, «дело» сделано. А «дел» мы натворили — не разгрести теперь. Лишь бы всё обошлось.

Я посмотрел сквозь листву яблонь на солнце и попросил у небес защиты и спасения нашему другу.

Немного помаявшись, умывшись в который раз из бочки и кое-как зализав непослушные волосы, я двинулся к центру посёлка. Зашёл в правление лесничества — нужный мне пакет оказался там, где и должен: на подоконнике. Консервы, крупы, макароны, чай, отлично! Хотел уж взять и идти, но открылась дверь приёмной, и навстречу вышли Сан Саныч и Стёпа. Эх, остаться бы незамеченным, но как?

Отвернулся к окну, и услышал:

— А вот и один из героев минувшей ночи сам пожаловал! Голова не болит, совесть не мучит? — сказал Сан Саныч. В голосе чувствовался смешок, правда, не сулящий ничего хорошего. — Ты хоть оклемался? Погоди, а это он, твой это, Стёпа?

— Никакой он не мой! — прошипела она. — Не обижайте! Весь сад испражнениями желудка изгадили, бабушка в себя прийти не может! Даже встать не смогла, мне пришлось корову на луг вести! Пьяные были, такое устроили!

— Мы были не пьяные! — зачем-то вставил я.

— А какие? — спросил лесничий. — Костёр жгли на берегу, оставили непотушенным, Шиндина штрафану! И он ещё зачем-то угли по саду разбросал, трезвый будет такое вытворять? Развязался он, что ли? Хорошо, что ничего не вспыхнуло! Вот с народом стараюсь корректнее быть, но за такие дела по лицу бить надо, раз слов людских не хотите понимать! Зачем такое устроили, людей ещё ночью перепугали? Что пили, или того хуже?

Вопросы сыпались градом, но мне не хотелось отвечать. Схватил пакет и выдавил:

— Простите, само как-то вышло, мы вообще не хотели.

— Не хотели они! — выкрикнула Стёпа. — Да ты на себя взгляни!

— Да что мне на себя смотреть, — и я ударил дверью — не хотел, само получилось. Спрыгнул со ступенек, и побрёл в сторону избушки Трындычихи.

Настроение упало совсем на ноль, точнее, ушло в минус.

Стёпа, Стёпа… лучше бы ты и не приезжала сюда. Или нет — лучше бы меня не было здесь. Вот бы всё вернуть, отказаться от дурацкого спора и гадания по карте страны…

Но… Я бы всё равно ничего не стал менять, ничего…

Я шёл, и меня с рёвом мотора нагнал «козёл». Стёпа и Сан Саныч сидели впереди. Она отвернулась демонстративно, а главный лесничий остановил машину и, опустив стекло, сказал:

— Ты зря вообще с Шиндиным связался. Мало того, что он — уголовник. Узнал бы ты, за что тот сидел, на версту к нему не подошёл бы! И вообще, наблюдаться ему надо, у врача, который по этому делу, — Сан Саныч покрутил пальцем у виска. — Прежде чем тут дружбу водить, со мной бы посоветовался.

— Да вы, да вы! — он взорвал меня. Крепко сжал в кулаке оттянутые ручки пакета. — Да вы про него ничего не знаете!

— Мы-то, парень, в отличие от тебя, залётной птицы, всё давно и насквозь знаем, и понимаем, — он выдохнул, с сожалением глядя на меня.

— Не смейте — он мой друг! Ясно! Не смейте больше ничего говорить про моего друга! Вы его не стоите!

— Ну уж, загнул, брат, остынь, оклемайся лучше пойди, да за собой и этим, которого в больничку спровадили, хорошенько приберись. А то ведь правда, неудобно. Я бы на твоём месте сквозь землю провалился от стыда. А ты ничего, стоишь, на меня ещё орёшь!

Сан Саныч махнул рукой и, подняв скрипящее от песка стекло, дал газу.

Я проводил взглядом «УАЗик», утёр лицо.

«А ведь я ещё хотел его предупредить, рассказать, что урки лес воровать хотят! — подумал с горечью. — А теперь ничего не скажу! Пусть «расцербанивают», да как следует! Так дёрнут, что тебя с должности снимут! И твоя, Степанида, практика будет недействительной, отчислят, раз ты у такого разжалованного растяпы служила тут на побегушках!»

Я злобствовал, и не мог остановиться. Сердце стучало. Так и не заметил, что дошёл до знакомого крылечка. Удивился — кто-то приехал к бабушке, неужели родственники? Она же вроде сетовала, что про неё в городах все забыли?.. Или что-то плохое случилось? Только не это — и так дурного по шею!

Обогнул иномарку, посмотрел на номера — московские! На крылечке стояла женщина, скрестив на груди руки и глядя в одну точку. Не плакала, но недавно рыдала — это уж точно, судя по впалым щекам, пустым глазам, серому цвету лица. Выглядела она не просто измученной — забитой горем.

— Здравствуйте! — сказала она, не сразу заметив меня. — Нет-нет, подождите, пока заходить нельзя! — она неуверенно преградила мне путь.

— Добрый день! Если добрый… что-то случилось?

— Нет, всё в порядке. Просто… надо подождать.

— Что-то с бабушкой?

— А? — она, остановив меня, снова ушла в мысли, словно возвращение в реальность, разговор со мной стоили ей немалых сил. — Нет, бабушка сама просила, что нужно десять минут. Только десять минут…

— Простите, конечно. Да я и не спешу, — и, поставив пакет на некрашеную ступеньку, решил пройтись. Впрочем, гулять тут было негде — полное запустение. Огородик есть совсем небольшой, наверное, Шиндяй помогает с ним управиться, а так — кругом высокая крапива, да молодые сосенки, берёзки. Лес уже наступал на запущенное жилище старухи.

Вскоре дверь скрипнула, и появился мужчина — тоже бледный, сухой, задумчивый. Я бы даже сказал, огорошенный.

— Валера, всё? — кинулась к нему женщина, плача. Он положил ей руку на плечо.

— Да, только не плач, больше не плач! И бабушка сказала, что слезами только портим! Нужно жить, будем жить! Я верю!

— Поедем домой. Я поведу.

— Сам могу.

— Не надо, — и они, поддерживая друг друга, сели в иномарку и уехали, я проводил взглядом, и не спешил заходить.

Когда шум удалился, я заглянул в темноту избушки:

— Забыли что, милые? — послышался знакомый голос. Только звучал он тихо, устало.

— Это я, Миша, городской, друг Виктора Шиндина. Продукты вам принёс, он просил. Как в прошлый раз.

— А, Миша, Мишенька, ну проходи, что ты там встал, и дверь прикрой. Ты как ангел-хранитель теперь у меня, старой. Ты и Витенька — два моих ангелочка светлых.

Услышать такое после разговора с Сан Санычем было, как пропустить ложку нежного рассыпчатого мёда через ноющее больное горло.

Трындычиха сидела у печи, на табуретке что-то лежало. Я присмотрелся — тёмного цвета свеча, не церковная, вставленная в блюдечко с пшеном, ножницы, кусок шерсти, мякиш хлеба, ещё что-то.

— А это кто были — родственники?

— Да нет, что ты, — ответила не сразу она, будто и не поняв, о ком я. — Какие там. Просто… хорошие люди, помощь им нужна, вот я и…

Кажется, я начал понимать:

— Болезни, испытания — они ведь не только по грехам даются, — продолжила она. — Вот и они, настрадались уж, милые, эх как хлебнули горюшка-то, сполна. Поначалу-то отказывалась, силы уж не те, но как тут — последние отдашь, так просили, так просили. На коленях стояли, встать умоляю, а они никак. Говорят, доктора рукой махнули, половину мира объехали, и всё впустую. Мол, последняя у них на меня надежда. И кто же это славу про меня разносит, раз молва аж до столицы дошла! Вот и прибились к моему крылечку, как к последнему бережку, вынесла их ко мне буря… Как не помочь, как отказать? — она посмотрела на меня внимательно. — А ты что такой похнюпый? Или приключилось чего, сказывай!

Сгорбленная Трындычиха смотрела на меня голубыми, а точнее, почти прозрачными глазами, и я понял: даже и отвечать не стоит, всё она видит насквозь!

— Уезжаю я скоро, бабушка.

— А чего ж так торопиться, милый, не надо! Спешка — ни к добру. В народе ж недаром говорят, поспешишь — и того.

— Нужно мне.

— Ой ли нужно?

Я не ответил сразу и, поставив пакет у печи, присел рядом и, опустив голову, обхватил её руками.

— Так обскажи-ка мне всё дельно, милый, откройся бабушке! Я ведь те зла не присоветую.

И я всё рассказал, как было. Мне как никогда нужно было выговориться! Не раз повышал голос, вскакивал, расхаживал по тёмной комнатке, задевая предметы. Трындычиха ни разу не перебила. Может, она вообще уснула? Тогда зачем так распинался? Вроде бы нет — временами, когда говорил о своих чувствах к Стёпе, она качала головой. Не одобряла, что ли? Ещё от неё мне не хватало нравоучений…

— Вот смотрю я, Мишенькая, смотрю и думаю, — начала она, когда я выговорился и снова присел рядом, опустив плечи. — А тебе ведь помощь нужна тоже. Но как помочь тебе, милый, как помочь?

— Да никак. Так уж карта неудачно легла, с самого начала.

— Ты мне про карты, старой колдунье, не плети басен. А меня вот послушай: никуда не уезжай до своего сроку, сколько его есть по тому самому уговору с твоим товарищем. Отбудь всё сполна, и увидишь развязочку. Будет она, вижу, что будет, сколько ни плестись, сколько ни петлять, ни путаться дороженькам вашим. А коли уедешь — не видать тебе долго счастья, если вообще видеть придётся.

Она помолчала, и добавила:

— Лес меняет людей… и лес закаляет мужчин. Или ломает — это он враз, отец наш родной, может. Дуб может с треском пополам расхрястаться, а уж человек-то что… И поговорка такая есть, старинная: дерево гнётся, пока оно молодо! Это ничего, что тебя так гнёт, к земле-матушке отец-лес тебя клонит, только выдержи, не переломись, устои до сроку-то! Срок тебе положен, выдюжи! А уедешь, стало быть, переломишься, хоть и в соке пока, так засохнешь у себя в Москве-то. И ничего уж не дашь миру — так, труха одна, ни тебе, ни людям на пользу. А будущее тебе больше уготовано, если сдюжишь-то.

— Невыносимо стало оставаться, бабушка! Невыносимо! — и посмотрел на разложенные предметы. — Помоги, бабушка! Поколдуй!

— Ишь как, ишь чего! Присушить её, стало быть, просишь?

— Да хоть бы и так!

— Но… это ж грех большой…

— А на себя возьму!

— Ишь вон, ишь вон, молодёжь! Ничего не разумеет! Грех он возьмёт. Витенька, вон, понагрешил, как мается, как мается, а ты рубаху на себе рвёшь — мол, возьму! Ты не спеши огрешиться-то! Да и потом, присушу я девку… А коль потом её, такую-сякую, а она ведь такая сякая! Потом её разлюбишь, на другую поменять вздумаешь, её-то куда, присушенную, девать будешь? Она ж погибнет. Иль ты пока только о себе думал? А и не отвечай!

Мне вспомнилось, как в студенческие годы был влюблён в девчонку с параллельного потока. Тогда думал — только она мне нужна, и никто больше! Страдал, мучился, из кожи вон лез, а она… Да что она — издевалась над моими чувствами, усмехалась ещё. Стёпа-то ведь и не знает, наверное, что чувствую, а той я открылся, и получил сполна. Ходил за ней, как пёс. А потом… всё, как отрезало. И, главное, понимать сразу перестал, что такого в ней находил, видел? Возненавидел даже. И мысленно высшие силы благодарил за то, что так распределили всё. Сверху-то оно — виднее… я же слепой был, глупый.

А теперь? Разве не то же самое? Но даже если и так — всё равно готов идти на всё, и идти до конца. Будь, что будет!

— Ладно, не терзайся ты так, брось, — сказала она в тишине после долгих раздумий. Главное решение принимала всё же колдунья. — Что уж там, постараюсь тебе помочь. Дорожки ваши в нужные стороны направить, хотя они и так… Ладно. А грех, уж коли грехом выйдет, на себя возьму. Мне уж и так на тот свет скоро, одним меньше, другим больше грехом, всё равно единый воз на себе тянуть к воротам райским, или от них катиться с ним в пропасть на полном ходу. Ладненько, раздевайся-ка по пояс, да вставай! Твоё дело теперь — сторона!

Трындычиха чихнула, тоже встала, сгорбленная буквой «г», пощёлкала ножницами у моих ушей.

«Надеюсь, стричь-кромсать не будет, хотя — всё равно теперь», — подумал я.

Положив ножницы, она чиркнула спичкой и зажгла свечу. Поплевав во все углы, забормотала:

— А фту, фту, ай, Нишке-паз, кормилец, ай, Вере-паз, кормилец, дай добра, дай кольцо, а фу, фту!

На её голос тут же прибежал чёрный кот, будто бы она звала его, а не таинственных божеств. Или он тоже участвовал в её тёмных ритуалах? Были ли они тёмными? Судя по обстановке, но атмосфере — безусловно, да.

— Фту, фту! Не я дую, не я плюю! Не я дую, не я плюю! — хрипела бабушка, воск капал на пшено в блюдечке. — Пришла из-за великой воды серебряная старушка, с Нишке-пазовым языком-словом! Она дует, она плюёт!

Мне показалось, что после этого в избушке мы уже были не одни. Трындычиха призвала кого-то из древности — и огромная лохматая старуха встала тенью за её плечами, смотрела на меня изучающе. Мне стало не по себе. Захотелось подбежать к окнам, распахнуть ставни, пустить свет, прервав обряд. Но было поздно что-то менять. Как сказала Трындычиха, моё дело теперь было — сторона…

— Когда придёт вешняя пора, когда под горой расцветут цветы, как людям и Шкаю любимы они, так пусть Михаила нашего Степанида полюбит, так пусть Михаил казаться ей станет красивым, фту, фту!

Она обвела вокруг моей головы коптящей свечой, кот тёрся о мои ноги и мурлыкал, став каким-то неспокойным. Что странно — полностью отступила головная боль, хотя было жутко:

— Когда придёт летняя пора, красивая пора, когда лес нарядится, народ пойдёт в лес. Как лес любим людям, как Шкаю любим, и видится лес красивым, так Михаила пусть Степанида любит и лелеет, и пусть так видится ей красивым, а фу, фту!

Я уже дрожал, ноги подкосились. Нестерпимо захотелось убежать, но себе я больше не принадлежал. А бабушка уже была в каком-то трансе, её зрачки или закатились, или стали полностью прозрачными:

— Когда рыжая кобыла ожеребится, за жеребёнком ходит, лижет-целует его, как любит-лелеет, так за Михаилом пусть Степанида ходит, ласкает и лелеет его, так пусть любит, фу, фту!

Теперь я нисколько не сомневался, что бабка Трындычиха — подлинная колдунья. Никогда бы не признался вслух, особенно в Москве, что верю в такое! Но я видел, а главное — чувствовал! Древние мордовские боги существовали, приходили из небытия к тем немногим, кто верит в них, умеет вызывать, заклинать, просить. Все-все они собрались сейчас вокруг нас, окружили, взявшись за руки. Суровые, могучие, в пестрящих красными узорами ослепительно-белых одеяниях — кружили, пели, и таяли, как пар.

Бабушка замолчала, опустилась у печки и сидела, положив на колени сухие ладони. Сгорбленная, совсем обессиленная. Она уснула, или… умерла?

Я тронул её за плечо:

— Всё, милый, всё, касатик мой, теперь уж ничего не поворотишь. Теперь всё пойдёт, как и было предначертано небесами, — она поискала меня, и я заметил, что в глазах блестят слёзы. — Ты только береги её, касатик, что есть сил береги и защищай! Стёпку-то. Она девонька хорошая, наша. Как ветерок лесной злым и прохладным бывает, так и она удержать себя не может. А ты её удержи! И знай, ты больше не тот, каким приехал сюда! Ты теперь наш, лесной, и до конца! И даже когда уедешь, будешь там у себя, наши древние последуют за тобой, и будут наблюдать! Помогут, когда трудно, но и если оступишься — накажут. Вы со Стёпой у них на ладони, я видела.

— Да нет, я не…

— Знаю, знаю, милый. Я тебя сразу рассмотрела всего, сердцем. Ты ведь наш, а сам того просто не знал никогда. И не просто так тебя пути-дорожки к нашему Жужляю вывели.

— Кажется, и это я уже понял…

— А раз так, иди, иди, и ни о чём больше не печалься! — она покряхтела, осмотрелась, будто забыла, где находится. Или, наоборот, возвращалась к реальности. — И за продукты тебе спасибо! Иди! Теперь уж, видно, и не свидимся на этом свете!

Я хотел возразить, но она добавила:

— А на том свете… на том свете всё то же — и сеют хлеб, и в извозе работают, и торгуют, и даже помирают, как настанет срок идти дальше. И ты иди себе с миром!

И я вышел. На душе было и легко, и неспокойно при этом. Будто бы дорога, сосны, дома повторяли вслед за Трындычихой: «Не свидимся больше, не свидимся больше!»

Нет, не может быть, почему? Захотелось вернуться, обнять колдунью, сказать ей что-то хорошее! Ведь даже не поблагодарил! Она ведь и правда стала мне так быстро, как бабушка. Своих, родных у меня не было: одна санитаркой погибла на фронте, другая тоже умерла ещё задолго до моего рождения. Я слышал о них только обрывки.

Да и обо всём на свете я знал только одни обрывки… Я ведь был одним из миллионов потерянных людей, кто жил в мегаполисе, утратив корни, и почему-то здесь, в самом дальнем уголке Тамбовщины, я нашёл их! Кто знает, может быть, мой род — как раз из этих мест, мои предки были цнинской мордвой? Никогда не интересовался этим. И не буду. Зачем, и так знаю, что родом отсюда! Ведь я заново родился именно здесь! Мне стало стыдно — нет, не за вчерашнее, а за недавнюю хандру, желание уехать, променять всё это на тёплый душ, телевизор и прочую городскую мертвечину. Какой же дурак!

А ещё теперь был уверен, что дальше всё-всё пойдёт иначе, не так криво, несуразно, а по прямой! Я не просто верил, а знал, что приворот подействует! Он уже работал! Сегодня вечером мы встретимся со Стёпой, она будет прежней, но чуточку другой. Изменится немного — по отношению ко мне.

Я представил, что в ту минуту, когда бабушка бубнила старинные заклинания, Стёпа ойкнула, и Сан Саныч, наверное, даже машину остановил, засуетился, спрашивал, всё ли в порядке? А она улыбнулась, потому что подумала обо мне!

Сейчас-то она на своей практике, обходит лесные кварталы, что-то измеряет хитрыми приборами, заносит цифры в блокнотик, и думает обо мне! Места себе не находит, волнуется, слова подбирает, как извинится за все колкости, скажет, что была не совсем права… Но это всё и не нужно будет!

Лучше любых слов ей всё объяснят… мои цветы!

Ах, Шиндяй, тот ведь ещё колдун, мощный провидец! Вспомнил, как фотографировал его с охапкой кипрейного цвета, он ещё тогда подмигнул. Знал ведь, проказа, видел вот этот момент! Конечно же, он всё заранее предвидел, просто ничего не сказал.

Всё отступило, всё стёрлось и прошло — и головная боль даже не вспоминалась, и вчерашняя странная купальская ночь. В конце концов, ничего же страшного не произошло. Да и отшельник наш просто отравился, он же поправится!

Выглянуло солнце, заиграло красками.

Точно! Вот сейчас он там, у докторов, пришёл в сознание!

Я чувствовал, что Трындычиха вместе с обрядом передала мне и часть своих навыков, знаний. А может, неосознанно научился многому и у Шиндяя? Он ведь был, по всей видимости, её учеником. А теперь и я — тоже, она заодно завершила моё посвящение в колдуны тамбовских лесов. Она же так и сказала ведь: «Отныне ты — наш!»

Стало быть, что на ум мне приходит из ниоткуда, случайно, то и есть — правда. Я научился предвидению. Скоро смогу читать чужие мысли, если уже не научился.

И я рисовал, рисовал перед собой счастливые картины, пока шёл, а точнее, чуть ли не летел на крыльях к берегу Цны. Уж там-то наберу для неё самый пышный, самый лучший букет! И время самое лучшее, подходящее — отшумел, ушёл Иван Купала, оставив за собой такое разнообразие трав, освящённых, чистых! Мне казалось, что это он прошёлся по этим местам, а из его следов проросли малиновые, алые, синие и множество других цветочных головок, и они клонятся, будто просят: «Сорви нас, порадуй нами Стёпу!»

Так я быстро нарвал большую душистую охапку.

Вернулся к себе, взял трёхлитровую банку, с которой ходил к бабе Наде за молоком, набрал воды в бочке, и поставил букет. Какая же красота! Оставалось только ждать, когда же вернётся Стёпа с практики…

Ждать пришлось невыносимо долго, и не находил себе места. Уже вернулась баба Надя — привела корову с луга. Ну а Стёпа что же не идёт?.. Убрался в саду — да, мы оставили после себя много неприятных следов. Нашёл и угли — чёрные ровные кругляши, которые разбросал Шиндяй, лежали они причудливо. Долго думал, но всё же оставил их там, где и были. Затем лежал на подспущенном матрасе, глядя на небо… Хорошо думалось, неспешно. И ни одной дурной мысли!

Наконец я услышал знакомый звук мотора — Сан Саныч подвёз Стёпу до дома. Я видел, как она забежала, хлопнула дверью. Долго не появлялась.

А что, если и не выйдет? Идти с цветами на другую половину дома я как-то и не планировал. Но, с другой стороны, тоже вариант — и сердце бабы Нади растоплю. Сбегал к себе, взял из банки цветы, и уже собрался было идти — на пороге стояла Стёпа. Я её даже и не узнал — впервые она была не в привычном камуфляже, а голубом летнем платье. Переоделась, и была такая лёгкая, миловидная.

«И правда преобразилась! — подумал я. — Эх, бабка Трындычиха, велика же сила твоей магии!»

— Михаил, нам надо серьёзно поговорить! — на радостях не различил в её голосе холодных, как железо, нот.

И протянул букет. Она взяла, и грубо воткнула в банку, яркие головки, словно испугавшись, опустились:

— Оставь, оставь же наконец своё обезьянство! — и голос её был какой-то рваный, словно она кромсала всё вокруг грубыми ножницами.

Только теперь я заметил — она сжимала что-то в ладони!

Рядом с цветами она положила стянутую резинкой пачку денег.

— Ты ведь за столько купил половину дома у бабушки? Там всё точно, но можешь, конечно, пересчитать, если тебе угодно.

Меня обдало холодом.

— Там всё точно, как в объявлении, ты столько заплатил, и…

— Перестань! — наорал я. Она обернулась на меня, и я прочёл в её глазах неуверенность. Понял — только так, жёстко, крепко, по-мужски с ней можно и нужно было разговаривать. Нельзя было играть в её игру с колкостями, нельзя было тем более распускать розовые слюни и собирать цветочки. Нельзя.

А теперь поздно.

Степанида… Теперь вспомнил, что её же назвали в честь прабабки-колдуньи. Не мог поверить, что Трындычиха — шарлатанка. Скорее всего, на девушке стояла мощная «защита» от любых отворотов-поворотов. Как говорится, не учли.

— Не кричи на меня, ты чего разошёлся! — она не сразу пришла в себя.

— Не нужно мне этих денег, я не возьму.

— Ещё как возьмёшь! Не заставляй меня засовывать тебе их за шиворот!

— А ты попытайся! — скрестил руки на груди и смотрел ей в глаза.

— Заберёшь, или нет, всё равно — убирайся отсюда! Ни я, ни бабушка видеть тебя не хотим! Не уйдёшь сам — приедет участковый!

— Ой, только давай без угроз. Что ж мы, сами разберёмся, все же свои.

— Да какие к чёрту свои?

— Ещё какие свои, — выдохнул я. — Просто ты этого ещё не поняла, — я помолчал. — Но раз ты просишь, я уйду. Могу собрать вещи?

— Пожалуйста! — и она выбежала. Злая, как лесной ветерок, который не может контролировать силу. Кажется, так сравнивала бабушка Трындычиха.

Я осмотрелся. Мой рюкзак, кое-что из вещей разбросано. Вот, собственно, и всё. Как говорится, собраться — только подпоясаться.

— Так, новый колдун тамбовских лесов, пора тебе в путь-дорогу! — сказал себе, когда затянул все верёвки.

Вспомнились слова колдуньи о том, что если уеду — сломаюсь на всю жизнь. Я выбросил это из головы.

И деньги? Вот они, лежат рядом с побитым букетом. Оставить их тут? Как было бы красиво! В кино, в книге так бы и поступил герой, но я… зачем лепить ангельские крылья к чёртовому образу? Взял пачку, и она оттопырила карман. Правильно, не правильно поступаю — буду не сейчас думать.

Лицо пылало — уйти бы побыстрее, и точка!

Вечерело, когда я оставил порог и вышел на песчаную дорогу. Обернулся, сжав ладонь у лямки рюкзака. Посмотрел на окна — в той части дома, что недавно считались моими, они были пусты. Да я так и не успел зажечь их своим светом, как-то наполнить собой. Думал, будет грустно, но нет.

И заглянул в те окна, где мне уже были не рады…

Вдруг она смотрит? Не может же такого быть, чтобы приворот не сработал совсем?

Чуть приподняв занавеску, смотрела на меня и плакала… тётка Надя. О чём она думала?

«А ведь я тебе почти поверила тогда! Чуть ведь не поверила… А ты!» — почему-то вспомнились эти странные, произнесённые ночью слова. Она так сказала Шиндяю. Почему?

Мне нужно было как-то выбираться к цивилизации. Успею ли до наступления полной темноты дойти хотя бы до какой-нибудь дороги, где ездят машины? И как?

Да с навигатором — не проблема. Но… забыл, совсем забыл! Смартфон мой по-прежнему лежал у Шиндяя, и был теперь бесполезен — наверняка разрядился. Мой тихий уход придётся отложить до утра. Но это не страшно. Будет время подумать, а ещё лучше — просто выспаться наконец. Шиндяй так и не вернулся, и я решил, что не будет ничего страшного в том, если один переночую у него.

Глава одиннадцатая

Копарь — расхититель могил

У входа в дом Шиндяя остановился — меня охватил непонятный страх. И откуда ему было взяться, ведь я бывал здесь не раз, и даже спал пару часов, и ничего же подобного не испытывал? Окна темны, а там, в этой темноте, будто притаился кто-то, и смотрел на меня. Внутренний голос шептал: «Не ходи, не надо!» Но какие ещё оставались варианты?

Я зашёл, и сразу включил свет. Голая лампочка осветила мрачноватое помещение, стало немного уютнее. Напрягала только тишина. От неё просто избавиться, и включил старый телевизор. Показывал он только любимый канал Шиндяя, где по вечерам передавали передачи о сверхъестественном и бедах, которые скоро обвалятся на весь мир. Да и ладно, мне главное, чтобы «говорил», создавая фон.

«Может, лучше пойти к Ну-ну, не пустит, что ли?» — снова заговорил внутренний голос. Да что такое — сам не понимал, что здесь можно бояться? Ну дом, обычный деревенский, ну, живёт тут человек, в народе прослывший колдуном, ничего же страшного, я то его знаю… Но ощущение, что я тут не один, только нарастало, и бубнящий телевизор особенно не помогал.

Нужно было себя чем-то занять, и решил заварить в кружке-«зечке» если не чифир, то уж чаёк покрепче! Пока налил воды и поставил на плитку, вспомнил про телефон. Он лежал, где я его и оставил, только давно «умер». В рюкзаке была зарядка, и я воткнул шнур, подождал, пока «трубка» немного наберётся сил, и нажал кнопку включения. Связь была, и мне пришло сообщение — несколько раз звонил Кирюха, коллега по работе. Тот самый, с кем мы наугад тыкнули пальцем в карту России. Из-за него я ведь и был теперь здесь. Что же он хотел? Может, меня искали в Москве? Обычно у нас на работе к отпускам относились лояльно, не дёргали, но могли ведь возникнуть какие-то вопросы, и решил набрать:

— Алло, Кирюха. Да, привет, чего искал-то?

— Мишаня, ты, нашёлся наконец! Живой? А я уж боялся, тебя там медведи тамбовские, или волки загрызли!

— Да я сам сейчас кого угодно готов загрызть!

— Ух ты, какой агрессивный стал, мужская сила так и прёт! Приедешь, мы тебя и не узнаем? А ты в волчьей шубе ведь будешь, с посохом? Или в робе и с сохой? Ладно, как ты там вообще?

— Ничего, нормально… завтра утром, думаю, буду выбираться из этой чудной дыры, и через денька два, если нормально всё сложится, буду уже в Москве.

— Это как же так, старик? Ты что, забыл?

— О чём?

— Да про наш спор! Ты ещё ровно четыре дня должен пробыть там, во глубине России. Мы же спорили с тобой на…

И он назвал сумму! Точно, только теперь всплыло в памяти, что уговор касался и денег! Значит, серьёзно, раз он напоминает, ну и пусть… Сумма равнялась той, что мне всучила Стёпа.

— Мишаня, старик, поверить не могу! Неужели не дотерпишь? Всего-то осталось! Раз уж столько смог продержаться вдали от цивилизации.

— Знаешь, нет. Решил, что уже всё. Лучше приеду, и всё тебе отдам, как полагается. Спор — есть спор.

— Странно. Я бы на твоём месте…

— Ты не на моём месте, дружище.

— Но ты протерпел столько!

— Я и не терпел. Нормально даже, весело провёл деньки, по тебе даже не соскучился, как и по остальным.

— Ну ты даёшь! Обидеть меня решил? Ну, ничего, я тебе начищу твою деревенскую мордень, как явишься. Но что случилось-то?

— Начистит он мне мою мордовскую мордень. Как же! Долго объяснять.

— А ты уже мордвином стал? Ладно, и ты так всё время пропадаешь в разговоре, будто из тундры звонишь. Половину слов не разбираю. Приедешь — набери, встретимся! И деньги не забудь, раз сдался, вместе пропьём.

— Меня там не искали?

— Да нет, сейчас уже почти и забыли про тебя! Но так-то я вообще всем рассказал про наш спор. Приедешь, приготовь для коллектива побольше деревенских баек, будем в курилке слушать.

— А я не курю — бросил.

— Всё-таки смог! А я не верил! Ну ты молодчина вообще! А лесную фею никакую там не того?

— Нет, не получилось.

— Эх, брат, теряешь хватку. Давай, счастливо выбраться тебе!

Я заварил чай и вспомнил, что в рюкзаке лежит, дожидаясь часа, чуть початая фляжечка с коньяком. Один раз брал на рыбалку, и то Шиндяй смутил своими высокими рассказами о трезвости. Что ж, лучший час настал! Коньяк, крепкий чай, наверное, неплохое сочетание, особенно в неуютном одиночестве лесного посёлка. Ещё бы что такого добавить? Нет, дурацкие передачи про то, как нас захватывают инопланетяне и зомбаков не годились. Отхлебнув из фляжки, я приглушил звук телевизора, теперь шум был не так нужен. Прошла всего четверть часа, тепло разошлось по груди, а дом Витька и не казался таким уж пугающим. И чего это меня так забрало? Наверное, начинаю отходить от вчерашних приключений, остаточные явления, так сказать.

«Может, у Витька есть что почитать?» — подумал я, и сразу представил книгу заклинаний. Чёрную, старинную, в кожаном переплёте, иначе она выглядеть и не могла. Ох, если такую и найду — не стану даже и листать, страх отошёл — а нагонять его на ночь глядя не надо.

У печки грубо на гвоздях была прибита самодельная полка, я порылся. Сергей Аксаков, «Записки об ужении рыбы», про охоту ещё, так… Леонид Сабанеев — «Рыбы России». А так в основном приключенческая литература, Купер, Рид, Лондон. Шиндяй, видимо, надолго застрял в какой-то советской подростковой романтике, но мне всё это как-то не представлялось интересным. А это что — вроде бы, какая-то ученическая тетрадка?

Я раскрыл, думая, что это заметки, рецепты, не мог же Витёк все эти знания хранить только в голове? Нет, про травы и рыбную ловлю ничего не было, а оказалось что-то вроде дневника. И, судя по первым страницам, какие-то «записки бывшего запойного алкоголика». Я слышал, что многие, кто бросает пить, записывает свои чувства, переживания, для них каждый день — как борьба, и самоанализ на этом пути помогает.

Первая запись была такая:

«Сегодня ровно месяц, как завязал. Думал, будет хуже, а так ничего, «полёт» в целом и общем нормальный. Да, постоянно тянет выпить, чего уж себе врать-то? Особенно с устатку, когда не ел весь день. Носишься туда-сюда, работу ищешь, и потом на подходе к дому у забегаловки кто-то прям шепчет, мол, зайди, махни стакан, один всего, чуть-чуть, ты много не будешь, ты остановишься. Я его глушу, этот мерзкий голосишко, получается вроде. Но надо быть начеку».

Такие проблемы мне, слава богу, были незнакомы, выпивал я всего несколько раз в году. Да и сегодня можно — такой день, я ведь навсегда прощался с Жужляйским кордоном! Пить одному — дорожка самая скользкая, но я, отложив тетрадь, щедро глотнул из фляжки. Если бы мне сейчас сам Шиндяй рассказывал описанную историю, я бы не посмел, но тетрадь — не он, всё стерпит, поэтому буду читать и потягивать коньячок. Немного цинично, но что уж теперь…

И самое то — запить крепким чайком! Заварка эта мелкая дешёвая с профилем принцессы на пачке — просто зверь, точнее гадость. Но есть в этом что-то, точно есть! Даже сердце заходится, вон как бьётся! Наверное, давление подскочило, но и настроение ведь вместе с ним — тоже.

Только бы не развезло, а то ещё глупостей наделаю, опять пойду к дому, откуда меня выгнали, к Стёпе стучаться, пьяный — я ж дурак полный. Этого ещё не хватало! И, пока ещё голова варит, закрыл дверь на засов и дал себе зарок не выходить до утра.

Лучше уж почитаю эту тетрадку, хотя ничего интересного, но лучшего варианта на этот последний вечер всё равно не было. Ещё немного, а там, глядишь, и усну. Что там дальше-то?

«Сам не знаю, зачем всё это пишу, ну да ладно. Так как-то проще понимать, что было, и что происходит. На рынке сегодня зашёл в антикварную лавку — увидел объявление, им требовался кто-то на побегушки, а сейчас готов вообще на любую работу, хоть дворником. А уж пыль со старых самоваров протирать да монетки перебирать, по витринам раскладывать — так вообще рай, а не работа.

Пришёл, а там оказалось закрыто! Висит табличка «Приём товара», дверку подёргал, решил уж уходить. И зачем, подумал, закрываться, какой тут может быть приём? Уже развернулся было, а в дверях показались двое. Один в переднике, старый, с бородой и усами, как у царского генерала, видимо, хозяин. А второй — Ромка Хрусталёв! Так бы и разминулись, потому что это он меня узнал, а я бы его — никогда! Мы же со школы не виделись. Он меня толкнул дружески по плечу, расспросил о жизни, отрекомендовал хозяину лавки — мол, бери, человек хороший, свой, даже так сказал. А потом позвал меня в кафешку. Отказывался, говорил, что боюсь сорваться — пить бросил, а он настоял, еды всякой заказал, да такой дорогой, а я-то уж как устал от одних пустых макарон!

Ромка удивился, как я настойчиво отказался от выпивки, он то ли издевался, то ли проверял меня, но все его уговоры махнуть с ним хотя бы по одной за встречу, за прошлое и так далее не сработали. Я выдержал. Сам-то он выпил, притом уговорил под хорошую закуску целых графин. Потом закурил, смотрел на меня хитро так, изучающе. Сказал, мол, хочешь со дна поняться, и я кивнул. И тут он признался, что ищет напарника для какого-то бизнеса, только нужен человек проверенный, умеющий держать язык за зубами. И опять меня всего обглядывает! Спросил — готов ли я, так я сразу и ответил, что да, за любое дело возьмусь, лишь бы дома не видеть глаза жены, которая устала от вечного безденежья. И Ромка мне протянул небольшую пачку денег — мол, аванс. Я начал отказываться, а он за шиворот сунул мне пачку грубо, и сказал — пойдём сейчас в салон связи, купим тебе телефон сотовый, и в субботу уже надо будет ехать на работу. Ничего вообще не объяснил, только то, что собираться надо, как на рыбалку — тёплые вещи, палатку брать, еду на пару дней. А главное, что сказал, жене наври, что хочешь, и никогда ничего про то, чем мы занимаемся, не рассказывай.

Теперь вот сижу, думаю, что бы это всё значило, сопоставляю. Был Рома в антикварном магазине, и в это время как раз висело «Приём товара». Что за бизнес, и куда мы это едем, как на рыбалку? Ладно, увидим».

Я положил тетрадь на колени и сделал ещё глоток. Нет, это не «сухие» исповеди алкоголика, а что-то интереснее! Буду читать дальше!

«Не мог уснуть перед сегодняшним выездом, а вот приехал из целой — как назвать, не знаю, экспедиции, что ли, и пишу вот еле-еле, спать охота, но надо всё записать по свежим следам, а то вдруг что упущу. Выехали мы, значит, с Романом три дня назад, столько времени и провели на раскопках. Так, наверное, правильно назвать. Правда, Рома говорит просто — «коп». Вообще у него много разных слов, значение которых мне приходится уточнять. Кое-что запомнил. Например, «аська», «тёрка» — виды металлоискателей, они бешеных денег стоят, а у Ромы их несколько, самых последних моделей! И джип у него — машина-зверь, я впервые прокатился на таком. Летит под сто восемьдесят по трассе — а скорость вообще не ощущается! Весь навороченный этот джип, с кожаным салоном скрипучим, а панель аж сверкает от кнопок! А главное — проходимый, потому что забрались мы с ним чёрте куда по нашему бездорожью!

Были мы на границе с Саратовской областью. По дороге — а ехать пришлось часа четыре, Рома открыл мне, если можно так сказать, свою главную тайну. Говорил, в этом деле нам теперь как напарникам нужно быть без секретов. Он свои все рассказывает, и я ничего утаивать не должен, особенно если что найду в земле, и утаю — он не простит. А секрет его, собственно, и объясняет происхождение такого чудо-джипа, металлоискателей и прочих наворотов, которые Рома может себе позволить. В «бизнесе», если так можно назвать его «чёрное копание», он добился успехов быстро. Он окончил истфак, потом писал диссертацию и постоянно засиживался в архивах. Там он где-то и раскопал в пыли бумаг редкую карту Тамбовской губернии конца восемнадцатого века, на которой точно обозначены все тогдашние усадьбы, церкви, погосты. Да, собственно, всё с достаточно скрупулёзной точностью. Уж как так получилось, что такая ценная вещь затерялась в архивах и не стала общим достоянием, не знаю. Неважно, потому что Ромка её скопировал, и убрал обратно в тот же далекий архивный ящик.

Все эти обозначенные усадьбы давно уже исчезли с лица земли в ходе крестьянских бунтов, ушли под землю, похоронив под ней много тайн. Усадьбы разграблялись, а где грабёж — там и клады, и схроны, и всё остальное. К тому же, как Роман рассказывал дорогой, в старину при закладке фундамента обязательно клали серебряные, а то и золотые монеты. Чем состоятельнее был владелец усадьбы, тем больше интересного, а главного — ценного можно откопать. А потом — сдать по определённым точкам за хороший барыш. Рома говорил про свой доход, шик, но добавлял, что сотни людей, завязанных в цепочке с ним, зарабатывают намного больше, а он вообще — просто работяга, романтик даже, находящийся в самом «рабочем» низу длинной связки. Я у него спросил, мол, криминальной связки-то? А он перевёл разговор.

Мы приехали как раз на территорию одной из таких усадеб. Точнее, от неё и следа не осталось — голое место, грибник там, охотник мимо пройдут и не подумают, что когда-то это болото, например, было барским прудом, и от него вела дорожка к усадьбе, где теперь одно лишь заросшее урочище. В общем, эти три дня я осваивал работу с металлоискателем, ничего сложного. Больше удивлялся, до чего дошла техника! Аппарат не только громко пищал в наушники при находке, но ещё высвечивал на экране глубину, сколько копать до этого предмета.

Первое, что мне попалось, было какое-то бестолковое железо, наверное, набрёл на место, где в старину стояла кузня. Но потом мы с Ромой нашли ориентиры, следы фундаментов, и стали попадаться осколки посуды, пуговицы, и наконец-то монеты царских времён! Я завёлся, но Рома брал не всё, некоторые предметы он вообще называл шнягой или какаликами. Но в целом он был доволен.

Что касается меня, я потому и пишу сейчас, устал, а сам на таком подъёме! Давно так хорошо себя не чувствовал! Думаю, сам Бог послал мне встречу с Ромой, протянул руку, так сказать, чтобы вытащить меня из навоза, в который сам по своей вине и залез. То, чем мы занимались, и работой-то назвать нельзя! Сплошной интерес! К тому же тишина, красота, свежий воздух! Мы за три дня раскопок загорели, похудели даже, и вообще никого в округе не встретили. Всё хорошо, особенно то, что работаю со старым другом, который вроде бы и начальник, а роется с тобой в земле на равных, весь в песке, глине и поте. За время работы много случаев разных с ним вспоминали из школьных времён. Как в походы ходили, как рыбу ловили. В общем, не работа, а сплошной праздник.

Самое главное. Не знаю, стоит ли это записывать, хотя думаю, это записи нужны только мне, и никто их не увидит. А такое не забудешь! Но всё-таки. В общем, то ли от усталости, то ли просто показалось, не разберёшь. Уже под конец третьего дня решил пройтись там ещё разок по одной местности. Прощупываю, и вдруг слышу в наушниках тоненький такой голосок. Ещё подумал — а что, может, эта штука умеет радиоволны, какие помехи ловить? Иначе то неясно… Но я-то прислушался, а голосок зовёт: «Тут я! Тут спрятался!» Детский голосок! Я оглянулся — может, какая мелкота прибежала поиграться? Никого, конечно. Да и как, если до ближайшего селения километров двадцать будет, если не больше!

Теперь вот сижу, думаю. Может, зря не копнул там, где голосок слышался? Может, и нашёл бы что… или кого. Верить во всякую ерунду, конечно, не хочется, но кто знает, на что я набрёл… Или всё-таки послышалось, устал ведь.

Вот, чего-то и спать расхотелось, хотя жена вон спит, сын тоже. Что ж, посижу ещё немного, подумаю об этом».

Интересно, задумался я, а как давно Шиндяй стал ощущать у себя способности к колдовству и мистике? Именно когда занялся этими раскопками, или позже? Может быть, потом что-нибудь будет в тетрадке и об этом? Я посмотрел — сколько ещё исписанных страниц — а не так уж и много, и продолжил читать.

«Снова вернулись с копа. На этот раз мы ездили втроём. Мне вообще не понравился этот новый напарничек, он ведь даже и именем не называется, только кликуха. Да и кликуха та ещё — Валет. Тянет чем-то тюремным таким, с запашком приторным, хотя Рома говорит, что тот не сидел, и вообще малец свой и проверенный. Уж не знаю. Вообще в этот раз всё как-то складывалось через одно место. И по находкам особенно — одни всякие какалики да ржавая шняга, но не о них даже речь.

Мы были в Инжавинском районе, Рома решил посмотреть территорию одной старинной каменной церкви. И мне, собственно, и не понравилось то, как этот Валет орудовал там киркой. Я только запнулся, сказал, мол, это же церковь, святое место, а он только усмехнулся, и продолжил ломать ещё грубее, со злобой какой-то даже.

И главное Рома-то оказался в итоге на его стороне! Разговор с ним потом вышел тяжелый и нехороший. Рома говорил, мол, в нашем деле нет места для сантиментов. Что любая церковь — это только куча дерьмового кирпича, почерневшие иконы — доски, и ценны только те, которые можно отреставрировать и продать, а остальные можно для костра на щепки порубить. И ещё он сказал, что кости людские — это всего лишь людской навоз. И ничего больше.

Я ничего не накопал, толку от меня было ноль, и от Ромы я в итоге ни рубля за поездку не получил, а с этим Валетом он расплатился прям-таки щедро. Тот чего-то всё-таки отрыл, раскурочив и изуродовав и без того запущенный старинный храм. Если его когда реставрировать соберутся, нас, «чёрных копателей», не раз матом вспомнят. Теперь вот сижу над тетрадкой и думаю, как быть-то? Нужно ведь или принять, или нет те установки, которые мне Рома «вкурить» приказал. Валет этот правила Романа не то что принимает полностью, а даже с заядлой такой радостью. А мне-то что делать? Не знаю.

Но какие тут варианты, уйти, что ли? Из-за моральных принципов? Это у меня-то? Тем более теперь, когда я уже несколько раз щедро так домой привёз денег, и жена хоть оклемалась, сына к школе вон приодела первый раз по-людски. Куда идти, куда бежать, и тем более сейчас вообще не то время. За работу — даже такую, надо держаться».

Как это похоже на меня — пытаться убедить самого себя, подумал я, и перевернул страницу.

«Опять вернулся. Как же тяжело и погано об этом писать, а надо. Раз дал себе зарок писать, то буду, так удаётся хоть немного со стороны взглянуть. Хотя теперь если смотреть на себя как раз со стороны — плюнуть хочется, если не ударить со всей силы, так чтоб скулы свело!

Эта поездка стала для меня переломной. Сделал я большое, даже бы сказал, огромное грязное дело, и замарался теперь навсегда и по самое горлышко.

Значит, так — поехали мы опять по карте Романа в одно не такое уж далёкое местечко. Точнее, посетили точку, где до хрущёвских времён было когда-то довольно большое село и несколько прилегающих к нему деревень, а потом народ разъехался, и всё захирело. Там и домов до сих пор много крепких стоит, приложи руку — да живи себе. Стоит там и церковь, и большой погост при ней, только могилы все давно уже мхом заросли, неприбранные. Дорожек нет, следов посетителей не видно. Мне вспомнилась фраза, сказал кто-то из великих, что рано или поздно к большинству могил на земле перестанут приходить люди. Так и есть…

Сначала мы прошлись с металлоискателем по дворам домов — от одних остались только стены с проваленными крышами, другие стояли ещё крепкими. Как ни старались, ничего ценного не нашли. И тогда под вечер Роман сказал — мне сначала показалось, что я ослышался, или понял неправильно, что нужно пройтись по кладбищу. Что там искать? Валет же воспринял с энтузиазмом, и стал рыть могилу с древним камнем, на которой едва можно было прочесть, что это захоронение девятнадцатого века. Возможно, там был похоронен барин, или какой-то знатный человек. Итогом его грязной работы стали золотой нательный крест и несколько хорошо сохранившихся перстней искусной работы. Можно было только гадать — то ли этого господина решили похоронить вместе с украшениями, то ли их просто не удалось тогда снять с покойника, крепко «въелись» перстни в пальцы, такое тоже бывает…

А следующую могилу — такую же старую, где сработал металлоискатель, Роман приказал копать уже мне. Я отказался, однако он поставил вопрос ребром — или работаю с ними и выполняю его приказы, как солдат, или это моя последняя поездка. Что выбрать? Вспомнил лицо жены, как она радовалась покупкам, тому, что у неё появилась не просто лишняя копейка, а возможность обновить одежду, купить бытовую технику…

И я пошёл на сделку с совестью.

Как же мне сейчас погано на душе! Нет сил писать, вспоминая, как лопата упирается в гроб, легко от первого удара ломает прогнившие доски, а там темнеет череп, видны сложенные на рёбрах костистые руки. Нет, просто не могу! Но это всё делал я, вот этой рукой, которой вожу сейчас ручкой, я рылся в могиле в поисках драгоценностей, золотых коронок и прочего! Как же невыносимо гадко!

И ещё одно чувство не покидало меня! Я был уверен, что всё это время за мной кто-то наблюдает с молчаливым осуждением! И не один! Сотни душ, облачённых в дырявые белые саваны, окружили меня, и я ощущал этот жгучий могильный холод!

После нашей грязной работы мы по возможности замели следы. Даже не помню, скольких мертвецов мы так грубо потревожили. А ведь только стоит представить, чтобы я чувствовал, если бы какой-нибудь урод пришёл так с лопатой на могилу моего деда или прадеда, и проделал бы такую гнусь ради кусочка золота или перстня? Пришёл, осквернил, и ушёл, а потревоженному покойнику лежать и негодовать целую вечность! Я в этом уверен, я ощутил это. Я знаю это! Они и правда мучаются, воют, зовут высшие силы наказать нас!

Кто же я после этого? Кто?»

Я отвлёкся. Мне показалось — в тёмном пустом дворе что-то скрипнуло, кажется, в районе сарая, где Шиндяй хранил скарб. Кто там может ходить в такой поздний час? Кто из живых — пришла ещё одна холодящая душу мысль.

На цыпочках подошёл к окну и заглянул — полнейшая темень, ничего не разобрать. Я тут один, читаю эту жуть, и никого больше быть не может! Не может…

Может, это вернулся Шиндяй? Мог ведь и так поздно… Но он должен теперь подойти к двери, да и вообще вести себя как-то активнее, а это — лишь скрип, шорох, и опять леденящая ночная тишина…

Я посмотрел на дверь и деревянный засов. Как же хорошо, что я заперся, как знал будто! Отхлебнув остывшего и ставшего похожего на тягучий дёготь чаю в кружке, открыл форточку и крикнул:

— Витёк, это ты там?

Никто не ответил, но теперь мне показалось, что скрипнула ступенька крыльца. Будто кто-то чёрный долго стоял у входа, выжидал молчаливо, и, услышав меня, сделал осторожный шаг назад. Я прислушался — лёгкий шорох, будто водят осторожно коготками по двери. Может, там зверь лесной? Росомаха какая-нибудь, или ещё какой злой мохнатый обитатель сосновой глуши? Или вообще кто… не из этого мира? Только ночной сущности мне сейчас не хватало.

Решил допить остатки коньяка и прикинул, что за чтением уговорил около трёхсот грамм. Для меня — серьёзная доза, которая обязательно меня скоро «накроет». Поскорей бы! Дочитать, забыться, уснуть — такой был мой короткий план действий.

Я с ужасом посмотрел на засов, и мне показалось, что он слегка приподнялся, будто невидимая сила пытается нащупать его с той стороны и отбросить. Что же делать? Чертить обережный круг, да только где у Шиндяя мел? Зажмурился надолго, и снова открыл глаза — нет, с засовом было всё в порядке, никто его не трогал. Сам себя накрутил со страха, только и всего… Долго вслушивался в ночное монотонное цикание насекомых, стараясь не выдать себя. Если там кто-то и есть — неважно, живой или из другого измерения, пусть думает, что здесь никого нет…

Единственный способ отвлечься — вернуться к тетради. И, опустившись на колени, пополз к печи, стараясь так, чтобы ни одна половица не «запела» подо мной. Вот я и на месте. Долой жуть, буду читать — к тому же немного осталось.

«С момента нашей последней поездки потерял сон. Жена забеспокоилась, говорит, мне надо пойти к врачу, сдать анализы, сама пичкает меня какими-то таблетками, вроде бы снотворными, успокоительными на травах. Помогает, но плохо. Уснуть даёт, а кошмары не убирает. Снова и снова проваливаюсь в могилу, роюсь в ней, но тот, кто там, на самом холодном дне, выставляет лязгающие костяшки пальцев и пытается ухватить меня. Порой у покойника это удаётся, душит, и я просыпаюсь весь в поту, кричу.

Больше экспедиций Роман не намечал, но сказал, что в свободное время я могу подрабатывать в той самой антикварной лавке, куда он сдаёт наши находки. Также я узнал, что зубы, перстни, не имеющие исторической ценности, о попросту «толкает» цыганам на том же рынке…

Хозяин лавки сказал, что нужно помочь в организации выставки, и я участвовал, даже отвлёкся от мыслей благодаря этому. И сам потом попал на эту выставку. Там познакомился, так сказать, с нормальным «белым» археологом. Если мы «чёрные», то официальных копателей, наверное, правильно называть так? Разговорились. Все называют его по-доброму и просто — Борисыч, и я стал обращаться точно также. Свой мужик, нормальный, родом из деревни, с детства увлечённый историей и археологией. Многое сделал для того, чтобы сохранить старину, занести на карту курганы, важные для истории точки и так далее. В общем, пошли мы с ним после выставки в кафешку, он выпил. Разговорились. Не знаю, почему, наверное, нужно было мне выговориться. Слово за слово, ну и рассказал всё, что меня мучит. Романа не называл, мы же договорились, хотя Борисыча разные детали и не интересовали. Он человек, который никогда не полезет не в своё дело.

Думал, что он меня сразу пошлёт. Ведь на выставке ведущий не раз говорил о вреде, который наносят памятникам истории «чёрные копатели», что официальные археологи и, так скажем, «криминальные» по разные стороны баррикад, и войну эту надо усиливать, уголовно преследовать нелегалов.

Но мой новый товарищ выслушал меня спокойно, до конца, и без эмоций. Выпил, помолчал, а потом сказал, что он сам по долгу службы постоянно «роется в костях», как времён дохристианских, так и в склепах относительно свежих. Нередко даются официальные разрешения на то, чтобы провести исследования в какой-нибудь усадьбе и установить точное количество захоронений. Борисыч сказал, что так привык, и для него черепки от посуды и осколки человеческих костей — просто предметы, главное только то, что они могут ему рассказать о прошлом. Никакого ужаса, мистики он никогда не испытывал, мол, достаточно помыться под душем, принять сто грамм, и на этом поставить точку.

Но на мой счёт он сказал просто — быстро и сразу завязывай с этим нехорошим делом. Рассудил он всё со стороны, можно сказать, как психолог. Ведь не я же сам вызвался, не моя была идея, а вот обрезать всё это, перестать, теперь уже в моих руках, и ничьих больше. Сам решай, сказал. Мне нравится то, что есть такие люди — выслушают, подскажут, и всё, они сами — как могила, ничего не расскажут. А таких людей надо ещё поискать.

Вечером, когда вернулся, звонил Роман — новая поездка! Вот он, пришёл момент мой, когда надо суметь сказать «Нет!» Как же хотел отказаться, притвориться больным хотя бы. Но не смог. Что-то мне подсказало — надо ехать, в последний раз. Обсудить с Романом всё лицом к лицу, не по телефону же! Если заставит рыться в могилах — я откажусь.

Ладно, буду спать».

Ниже последней строки Шиндяй сделал две жирные линии. Не знаю, что означают, но такое ощущение, что он разделил так время на «до» и «после».

«Так, с чего начать? Мысль не идёт, всё путается, а надо всё записать, как есть. Выехали ночью. Роман был в особом каком-то настроении, в раж даже вошёл. Говорил о том, что сегодня купальская ночь, а в такое время вообще без проблем любые клады открываются, главное оказаться в нужное время в нужном месте. Нечисть только бесчинствует, клады охраняет, искателей дурит, но это всё ерунда, твердил он дорогой, мол, бабкины сказки.

Валет смеялся, поддакивал, а мне всю дорогу было дурно, и становилось ещё хуже. Мне бы тогда попросить остановить машину, да и вернуться домой. Теперь понимаю, что на пути туда, куда ехали, это был мой последний шанс всё исправить, а я им не воспользовался.

Вот пишу, а рука еле водит, дрожит. Пишу только потому, что не могу уснуть, а мысли роятся, чего-то прыгают туда-сюда, и решил, что лучше сесть и написать, может, полегче станет, хотя куда там… Эта запись в любом случае станет у меня тут последней. Тетрадку эту надо будет сжечь, чтобы никто не дай бог ничего не вычитал. Это обязательно, но потом.

В общем, дорогой Рома всё рассказывал про купальскую ночь, духов, а потом перешёл на то, что много часов провёл в архивах, собирая по крохам справки и прочее про одно загадочное место. У нас не просто так был перерыв в экспедициях — за это время он один уже сделал несколько выездов, чтобы опросить местное население, как он их назвал — сказочников. Он всегда называет народных разных дедов и бабок, готовых рассказывать часами про прошлое, сказочниками. В общем, в народе до сих пор ходит много легенд об этом нехорошем месте, а называется оно Кухтыляй и находится где-то за Моршанском, ближе уже к Рязанщине. Там теперь почти и не осталось людей, а те, что живут, обходят усадьбу стороной. Да, там усадьба, и вроде бы деревня при ней была, но уж давно исчезла, может даже, и до первых лет советской власти не дотянула.

Так вот, одни сказочники рассказали Роме, что там какая-то аномальная зона, люди теряются, плутают в трёх соснах, ходят по кругу. У кого если есть компасы, часы, другая техника — всё с ума сходит, крутит-вертит, сбивается. Другие вообще рассказывают, что можно провалиться во времени и выйти к этой усадьбе в девятнадцатом веке, увидеть её вообще прежней, не заброшенной. С крепким барским домом, с чистыми каменными фигурами зверей у фонтана на центральной аллее, с глубокими прудами на месте нынешних болот и так далее. А главное, можно встретить по дороге крестьян, работников барских, разных люд — прямо как живых, с той лишь разницей, если их позвать, они просто пройдут, а точнее как бы проплывут мимо, словно в другом каком измерении.

Сказочники ещё говорили, мол, что очевидцы, кто во временной этот «мешок» проваливался, старались как можно быстрее убежать, притом тихо. Потому что вспоминали сразу бабкины рассказы и запреты, ведь в народе до сих пор есть память о хозяине этой усадьбы. И, если ему попасться на глаза, уж он-то мимо не проплывёт, а схватит, утащит, и будешь там жить вечно призраком после гибели.

У меня мурашки по коже бежали, когда это всё Рома рассказывал. Слушал дорогой и всё думал, зачем мы туда прёмся? А он говорил, и дальше и того хуже становилось. По рассказам старожилов, случаев пропажи людей хватало — и в далёком прошлом, и уже на их памяти. Хоть в шестидесятые, хоть в восьмидесятые, хоть в какие годы, да хоть и в последнее время. Их утаскивал к себе старый барин, а о нём было известно из легенд, что он жил в середине девятнадцатого века, когда ещё было крепостное право. И вёл, так сказать, двойную жизнь. То есть жизнь с двойным дном, так, что ли. Богатый, даже очень, в том-то и штука, потому и едем, рассказывал Роман. Занимался благотворительностью, строил больницы, всякие там богоугодные заведения, состоял в обществах, бывал на светских всяких вечерах в лучших купеческих домах Шацка, Моршанска, Тамбова. Положительная личность во всём, крепкий хозяин.

А тёмная его сторона вскрылась уже намного позже, когда уже в начале двадцатого века начались погромы крестьянские, бунты там разные, начали ломать дворянские гнёзда. В лихую пору народ и бросился искать сокровища барина, который уж давно умер, а куда спрятал всё своё добро — неизвестно. Думали, что закопал он все свои сокровища где-то на территории усадьбы, а больше-то и негде. Куда всему деться?

Сколько ни рылись, сокровищ так и не нашли, а вот кое-что другое как раз и вскрыли. О том самом барине. Был он самый настоящий мучитель, как сейчас говорят, садист, маньяк. Содержал в подвале за тайной дверью особую пыточную камеру с орудиями, которым инквизиторы средневековые позавидовали бы. Трупы замученных — а их оказалось не счесть, он закапывал в саду, вокруг усадьбы, у прудов, где придётся. Эти кости как раз и находили все эти горе-копатели того времени. А потом с ними, с этими копателями, со всеми какое-то зло или горе происходило, опять же, по рассказам местных. Потому с тех пор всё меньше и меньше становилось желающих найти те самые проклятые барские сокровища. То ли своих крепостных крестьян тот знатный изверг так мучал, то ли заставлял подручных соучастников ловить или завлекать путников с шацкого тракта, теперь уж никто не установит.

Сокровищ не нашли же, говорил нам Рома, да и металлоискателей тогда не было, а теперь-то настало наше золотое время! Тем более — в купальскую ночь! Роман был заведён, у него глаза горели, прям как у дьявола, я даже не знаю, чего больше боялся, то ли места, куда ехали, то ли его самого. Он торопился, жал на педаль, мол, надо быстрее, быстрее, чтобы было побольше времени до шести утра, покопаться, пока ночь купальская, в зените. А я всё думал — то ли правда верит, то ли помешался совсем. Только что же сам твердил, что это всё — только бабкины домыслы?..

До места мы добрались примерно в два часа ночи. Вышли, в свете фар смотрим, ничего почти не видно, но Рома сверился с навигатором — всё точно, приехали куда надо. Давно покинутую усадьбу лес окружил, поросль, так сразу и не пробраться, взяли топоры, рубились через чащу с налобными фонариками. Ночь тёмная, луны нет, вышли к барскому дому, а он, что самое странное, стоит как бы голый, чистый, не порос ничем, словно подлесок молодой к нему подойти боится. Или земля вокруг мёртвая, ни для какой жизни неприспособленная.

Меня озноб пробивает, только бы, думаю, одному не остаться, а Роман посмотрел на тень усадьбы так завороженно, этими своими нездоровыми глазами, и предложил нам разделиться. Он взял сразу два металлоискателя, один вручил мне, другой — Валету, и сам сказал, что походит сначала по территории, а потом обязательно заглянет в барский дом, изучит всё, и обязательно постарается найти ту самую пыточную камеру. Если что интересное заметит и понадобится наша помощь, он нас, мол, позовёт.

Мне всё это жутко не нравилось, и чем дальше, тем больше. Стал прощупывать аккуратно металлоискателем у центральной аллеи с коряжистыми мёртвыми липами, а там ещё, прямо как Рома и рассказывал, стояли зелёные, все во мхах каменные звери. Больше львы, но в темноте не разберёшь. Не совру, да и что мне бумаге врать — эти звери за мной всё время наблюдали! Они неживые, а глаза будто есть, вроде бы как горят, но при этом холодные, мертвенные какие-то, не знаю. Я постоянно отвлекался, то на этих зверей смотрел, то на пустые окна барского дома, которые тоже вроде бы как были похожи на чёрные такие глаза. Металлоискатель тоже как будто умер, или место это нехорошее его пугало, в общем, он замер и вообще ни звука не давал. Вспомнил, а ведь недаром говорили, что любая техника тут сбивается. Даже подумал, а что если и мы во временной этот «мешок» провалимся, или уже провалились, и сейчас ночь, только века девятнадцатого, и там — этот чёртов барин, его прислуга, посвящённая в тайные садистские игры?

Я аж вздрогнул и едва не закричал, когда мы с Валетом спинами столкнулись. Он сплюнул к подножию одной из каменных фигур и выругался, что пустое место, ни звука, ничего. И вот тогда-то мы с ним и услышали истошный крик. Рома кричал — его вроде бы голос, но такой дикий, словно его рвали на дыбе. И крик этот истошный доносился откуда-то глухо, как из погреба. Точнее, из подвала».

Я перевернул лист, желая с жадностью прочесть и узнать, что же случилось дальше? Двигался по тексту медленно, часто возвращаясь и по нескольку раз перечитывая, или пытаясь разобрать слово. Рука у Шиндяя и правда дрожала, к тому же он писал крайне убористо, словно экономил бумагу, и при этом делал какие-то помарки и даже умудрялся оставлять заметки на полях. Каким же было моё разочарование, когда понял, что на этом — именно на этом самом таком остром месте, всё оборвалось.

Что же произошло? Витёк не нашёл в себе сил писать дальше? Может, вошла жена, помешала, он бросил, а потом и не вспомнил… Но ведь писал он всё это в городе, а тетрадь тут, значит, взял с собой. Не сжёг, как хотел. Забыл, не стал? Слишком уж много вопросов, а ответить на них сможет только один человек.

Одно я понимал — вся эта тёмная история в конечном итоге и обернулась для него тюремным сроком. Всё, наверное, потом вскрылось, в том числе и грабёж могил. А ведь осквернение мест захоронений, это, наверное, какая-то статья. Такого «шила» не утаить, и народ знал, что Витёк Шиндин, получивший на зоне кликуху Копарь — расхититель могил. Да, такого все будут обходить стороной, и малознакомым людям, как мне, даже и не говорить, какую правду про него знают. Такой страшный грех, что вслух нельзя говорить, так, наверное, в народе полагают. И Сан Саныч, и тётка Надя, и все-все слышали что-то об этой тёмной истории, и за это его не любили, а не за то, что он якобы какой-то колдун. А если и колдун, думал я, то уж тогда чёрный, некрофильный опять же — в народном понимании должен быть.

Голова совсем уж помутнела от коньяка, варила она как-то витиевато и интересно, а картинка нет-нет, а складывалась перед глазами, и я был уверен, что не криво, а как раз правильно.

Жаль только, ничего уже не узнаю, в том числе и того, чем закончилась та мрачная экспедиция в усадьбу, как она там называлась?.. Вновь перелистал записи — Кухтыляй, опять что-то мордовское. Да и, скорее всего, не так уж и далеко отсюда. Завтра уеду, и всё… Но даже если и увижу ещё Шиндяя, вдруг так сложится, чего ведь здесь только ни бывает, в этих загадочных тамбовских краях, найду ли сил спросить у него об этом? Нет, сказать, что я остался у него дома, это ещё можно, у меня выбора не было, меня на улицу выставили, но вот то, что я тут у него в вещах рылся, носом полез куда не надо, об этом как сказать?

Положил тетрадь на место, прислушался к ночи. Всё тихо, никого. Лучше бы там кто-то был… Что за мысли, сам не понимал. Уже немного мутило, и я решил, что надо доползти до лежанки, иначе свалюсь и забудусь прямо на полу.

И вот я на кровати Шиндяя. Свет не выключил, смотрю на репродукцию с бегущими конями. Будто оживают, плывут, трясут гривами, на меня скачут, наседают. Слышу даже топот, или это у меня так «мотор» в груди колошматит от коньяка с крепкой заваркой? Закрывают глаза — и будто взлетаю. Помню, когда учился, мы называли это хреновое состояние «вертолётом».

Засыпая, видел ту загадочную ночную усадьбу в чаще. Ощущал запах мёртвой холодной земли. Видел спину Шиндяя, его голову с наушниками, наблюдал, как он водит плавно металлоискателем. И вот крик — из подвала, из пыточной.

Нужно бежать туда, и я бежал, но меня что-то не пускало, держало на месте. Ногами перебираю, но вход в барский дом не приближается! А каменные фигуры зверей смотрят горящими глазами, и с глухими шлепками отрывали зелёные, кучерявые от мха лапы от тяжёлых постаментов…

Глава двенадцатая

Ладки-правки

Ничего удивительного, что на утро у меня была тяжёлая голова. Встал с кровати Шиндяя, и меня повело, пошатнуло, а хмельная муть закружила в голове, словно мушиный рой над гнилым лесным болотом в жару. Сходил к колодцу, напился, вылил на себя несколько вёдер студёной водицы. Постоял, помялся голыми ногами на сочной травке, и вроде бы стало отпускать. Ещё опрокинул сверху ведро, потом опять, и так поливал себя, пока кожа не раскраснелась. Грудь наполнилась огнём. Такой способ привести себя в форму после вчерашнего — один из самых лучших, он заставляет кровь бежать быстрее и вымывать остатки алкогольных паров. И будто чувствовал, как становлюсь живее, и настроение поднимается. Теперь осталось напиться чаю, и можно уходить.

Чаю напился, по сторонам не раз осмотрелся — просто так, без цели, закинул на плечи рюкзак. Не такой уж он был тяжёлый. Что-то останавливало меня, щемило. Вчера, когда уходил, грубо выставленный на порог Стёпой, такого чувства не испытывал. А теперь — как комок у горла. Захотелось хоть немного повременить, присесть на дорожку, хотя ради чего выполнять все эти формальности — не перед самим собой же? И я смотрел, смотрел на скромное жилище Шиндяя, словно прощался с ним и его хозяином, и хотел запечатлеть в памяти навсегда эту печку, полочки, столик, недоеденные кругленькие огурчики на голубой тарелочке, невзрачную кружку-«зэчку».

— Спасибо этому дому, ну что ж, — сказал я, и, встав, поклонился всем четырём стенам. Засунув руки в карманы, двинулся в путь.

Навигатор даже в посёлке ловил связь плоховато — лес, видимо, сильно мешал получить контакт с космическими спутниками. Но, выйдя на более-менее открытый участок, сумел проложить маршрут и прикинуть, что путь по лесным песчаным просекам до первой асфальтированной дороги, где есть шанс поймать попутку, составит чуть более пятнадцати километров. Немало, если ещё учесть, что расчёт самый примерный, и меньше путь быть не может, а вот больше… Навигатор не видел всех лесных дорожек и тропинок, а только самые основные. К тому же раньше я такие продолжительные марш-броски никогда не совершал, и хватит ли сил, не сотру ли, как говорится, пятки, можно было только гадать. Впрочем, если вспомнить школьную теорию, что средняя скорость движения пешехода — около четырёх километров в час, значит, не менее пяти часов мне и топать. Если совсем без остановок. От таких расчётов можно и загрустить, но ведь на часах — только семь утра, а значит, что к асфальту смогу выйти где-то к полудню — вот и повод не вешать нос! А там уж — до цивилизации, не знаю только, куда ближе — к Пичаево, или к Моршанску, а оттуда — в Тамбов, и ту-ту вечером в Москву на поезде с комфортом! Утром буду уже нежиться в кровати дома, лежать весь день, и ни о чём не думать.

Странно, но теперь слова «дом» и «Москва» для меня почему-то совсем не вязались. Я шёл, а уходить с каждым шагом не хотелось всё сильнее, будто бы дом мой теперь был здесь, на Жужляйском кордоне, в затерянном лесном углу Тамбовщины. Кто и что ждало меня в Москве, и буду ли рад вернуться?

Я представлял, как выйду завтра утром на Павелецком вокзале, пойду к шумному даже в ранний час метро, как доеду с пересадками, пройдусь по душной столице, поднимусь на свой высокий этаж, вставлю ключ в замок. И понимал, как сильно я не хочу всего этого! Не хочу! И не мог будто и уйти, и не мог при этом остаться. Меня разжигала, давила обида на Стёпу, я разочаровался в бабке Трындычихе, которая зачем-то бросила мне в сердце уголёк надежды…

Но я уходил, несколько раз на прощание оглянувшись на чуть скособоченный, как мне показалось теперь издали, скромный домик Шиндяя, прослывшего отчего-то в народе лесным колдуном. И чем дальше шёл по центральной улице посёлка, тем выше к горлу поднимался этот проклятый комок, и невольно выдавливал на ресницы слёзы. Чувства раздирали меня ещё и потому, что у многих калиток меня встречали люди — в основном бабушки и дедушки. Большинство из них знал в лицо, но редко кого помнил по имени. Не успел просто всех запомнить, не хватило времени. Я был-то здесь всего-то — дни можно пересчитать по пальцам. Но все, кто встречал, обращались ко мне по имени, притом каждый раз ласково, по-особенному. Подзывали движением руки, расспрашивали, что и как, почему ухожу, говорили тёплые слова. Спрашивали: понравилось ли мне у них, словно боялись, стыдились, что ли, мол, приеду в Москву и расскажу, как тут плохо, а им за это и неловко станет. Такие вот люди. Я уверял, что всё хорошо. И меня часто просили подождать, а потом выносили какой-нибудь гостинец — пирожки, зелёные, не совсем ещё спелые яблоки, мутный квас, разные безделушки. То и дело раскрывал рюкзак, и он становился всё тяжелее.

Мой отъезд стал каким-то поворотным моментом — будто всё время, что был здесь, люди ко мне осторожно присматривались, а теперь по-свойски провожали. Настоящие и простые люди, радушные, чистые, открытые, как мне было жать покидать их и уезжать туда, где на улице даже не принято здороваться. Где все и всем навсегда чужие.

Так шёл, раздумывая, порываясь даже вернуться и дождаться, когда Шиндяй наконец-то вернётся, но мои сомнения прервал звук трактора — он нагонял меня со спины:

— Эй, московский, куда намылился, а? Давай, садись, чего ты, подвезу! — дверца открылась, и Максим блеснул зубом. — Не жмись, что ты, как девка прям? Подброшу тебя хотя бы на пару-тройку километров — всё одно к своей Московии чуть ближе будешь! Тебе быстрее, а мне — веселее! Хоть пообщаемся малец под конец, а то ведь и не разговаривали даже.

Я недолго колебался, но, сняв рюкзак, запрыгнул в кабину. В конце концов, я же ни разу не ездил на тракторе, будет что вспомнить! Сел, кое-как закрыл дверь, обняв на коленях рюкзак, и оказался в тесноте. Но разве никогда не ездил на тракторе? Но почему же мне так знакомы эти ощущения? Эта тряска, даже спёртый воздух!

Точно! Я ехал, ехал именно так с Максимом в недавнем сне! Но сон — это одно, а здесь — реальность. Кресло в тракторе ведь только одно — Стёпа миниатюрная, и легко умещалась вместе с Максимом, а мы сидели с ним, как два медведя на узкой колоде.

— В тесноте, брат, да не в обиде! — подначивал Максим. — Это ещё ничего — на свадьбу, помню, было дело, трое в кабину как-то влезли, где наша-то не пропадала! И на крыше ещё двое ехали, вот тут прям перед обзором ноги свисали!

Я как можно плотнее прижимался к двери и окну, но всё равно быстро затекал, мышцы, и особенно спина, напряглись.

— Хороший у меня танк, правда? А главное — проходимый! До самой бы столицы тебя подкинул, да боюсь, горючки не хватит! — шутил Максим, а я сидел кое-как на самом краешке, и боялся вдохнуть. Посмотрел на загорелые руки тракториста, на руль, а затем бросились в глаза ключи в замке зажигания, точнее — брелок. Смотрелся он совсем уж нелепо и неуместно — большое и выпуклое пластиковое сердечко, наполненное ярко-малиновой жидкостью. Такие безделушки были в моде в девяностые годы, давно их не видел. Трактор подпрыгивал на ухабах, Максим будто специально старался их не объезжать, и сердечко это звенело на цепочке, переливаясь внутри мелкой серебристой стружкой.

— Ну что, московский, говоришь, отбыл тут срок?

— Что? — я не расслышал из-за гула мотора.

— Насовсем уезжаешь?

Я кивнул. Эх, Максим. Максим-лесник, наверное, такая у него должность, я не разбирался. В голове заиграла одноимённая песня Бориса Гребенщикова:

Сведи меня скорей с Максимом-лесником

Может, он подскажет как в чисто поле выйти?

К месту слова! Мне как раз и нужно выбраться из этих бескрайних лесов хотя бы к какому-нибудь полю, где можно увидеть даль. А здесь я в прямом и переносном смыслах совсем уж запутался.

— Со Степанидой нашей хоть попрощался? — спросил Максим, слегка покосившись на меня.

Интересно, как много он знал? Говорила ли ему что-нибудь обо мне Стёпа, когда они вот также вдвоём рассекали по лесным дорогам? Может, она прежде рассказала ему, что собирается меня выпроводить, а он её и поддержал?

Какая разница — решил не отвечать, будто и не услышал.

— Если ко мне приревновал, то зря, — добавил он неожиданно. — Степанида вообще мне приходится троюродной сестрой, если ты не знал. Или как там, не разбираюсь я в этих названиях, но она мне дальняя родня. А то, что у вас с ней так всё вкривь да вкось, ты уж извини, дело не в тебе, а в самом, умно говоря, факте тебя. Ты приехал тут такой, и уехал. Не пойми кто, зачем. Мне бы вот как брату вообще не хотелось, чтоб у вас с ней что вышло. А что хорошего, сам посуди, у вас выйти может? Ну, кроме разве что грешка случайного, залётного. И такого грешка, возможного и с последствиями. Я что, неправильно думаю?

Я уже жалел, что согласился ехать с Максимом. Мне теперь кивать ему, что ли? Или тем более спорить, доказывая обратное, и малоприятную тему развивать? Да и вообще: понимает ли он, на что давит? Да всё он, гад, прекрасно понимает!

— А так тут у нас парней и нет вовсе, с другой стороны, — продолжал, как ни в чём не бывало, Максим. — Вот если бы ты сюда насовсем переехал, бывают же и такие дураки, тогда другое дело. И отношение к тебе другое. Устроился бы в лесничество, а ещё лучше к нам в лесхоз, зарплаты на производстве всё же повыше будут, на пилораму например, и глядишь — иное дело! Сразу же бы стал, этим, как его, женихом намбер ван!

— Максим, давай не будем это…

— Да как скажешь, ёлки! Мы — люди простые, я вот вообще привык всё напрямки говорить. О чём думаю, то и на языке. Только послушай меня — я тебе ж не враг вовсе. Тебя же Михаил зовут? — я кивнул. — Так вот, Миша, нельзя тебе сейчас вот так взять, порвать всё, и уехать!

«Вот, ещё один умник нашёлся! Сговорились, что ли, все?» — подумал я, упёршись лбом в запачканное стекло.

— Останови! — сказал я.

— Зачем? Нам ещё по дороге с тобой пока.

— Не по дороге! Я тебе говорю, останови свой танк!

— Да пожалуйста! — и он резко нажал на тормоз, я чуть не вылетел, прошибив головой ветровое стекло. — Только далеко ли ты, Миша, пешочком-то уйдёшь? Не заблудись смотри!

— Уж постараюсь! — и я выпрыгнул из трактора, но почему-то в этот момент Максим снова слегка нажал на газ, и получилось, что я полетел вниз на ходу. И в этот момент я чётко ощутил спиной тяжёлый и пристальный взгляд. Никогда бы не подумал, что возможно такое странное ощущение. Выбросил рюкзак, он покатился, и, как только ноги приземлились в высокую песчаную насыпь, поясницу прорезала дикая боль. Я покачнулся и едва не упал:

— Ты чего творишь? — выкрикнул Максиму.

А он лишь привычно блеснул железным зубом, и, помахав мне рукой, тронулся дальше.

Подняв рюкзак, я не смог сразу водрузить его на плечи — с каждым движением боль в спине отдавалась всё сильнее. Да что же это такое? Если и существует дурной глаз, умение навести порчу или ещё что-то подобное, то тракторист таким навыком точно обладал! Почему-то вспомнил ещё и про лесную хозяйку, как её там Шиндяй называл? Вирь-ава? Казалось, что Максим передал теперь меня в её когтистые лапы, и она, злая к чужакам, крепко въелась лапами и зубами мне в спину, и не отпускала.

Доковыляв до придорожного камня, решил хоть немного отдышаться. В висках стучало, не хватало воздуха. Что это, давление, или ещё что-то? Будто умираю, а я ведь тут один, и кричи не кричи — никто не услышит! И, что самое странное, когда немного пришёл в себя, вместе с обидой и горечью на меня накатила другая волна!

Да, другая! Впервые за столько дней мне нестерпимо захотелось курить! Я не вспоминал о сигаретах не столько потому, что так легко сумел бросить, просто был особый психологический момент. Знал, что мне их негде достать, да и закуришь — стыдно перед Шиндяем. Это понимание будто до времени блокировало тягу, а теперь что же, я остался совсем один, и волен делать, что захочу. Но, если доберусь до райцентра, да что там — до ближайшего ларька или заправки, сразу же куплю сигарет, и затянусь так, что дым из ушей пойдёт! Буду курить одну за одной, пока аж дурно не станет!

Да, так и сделаю, думал я. И мне не было стыдно от этой мысли, более того, даже появился хоть какой-то мотив встать и двигаться дальше! Только одна мысль, что через несколько часов я сладко и глубоко затянусь, одно это желание стало нестерпимым! И я встал, и пошёл. Боль в спине нарастала, снял рюкзак и попробовал нести его в руке — не помогло. Тогда я начал выбрасывать в разные стороны незрелые яблоки, без аппетита съел пирожки, выпил квас. Только теперь, ковыряясь в рюкзаке, заметил — а я ведь оставил впопыхах там, в саду, свой надувной матрас! Так и лежит там под яблонями. Жаль, конечно. Я и дома на нём любил спать — надуешь на лоджии, ляжешь, и вроде бы нет-нет, а как бы на природе оказался, воздух посвежее.

Достал телефон свериться с навигатором. Максим провёз меня около трёх километров. Немного, но всё же! Сколько же ещё нужно протопать? И этот вопрос отдался болью в спине, говоря злым голосом — «И не пытайся, ты не дойдёшь! И даже обратно вернуться не хватит сил, так прижмёт сейчас, так прижмёт!»

Да, хоть пропадай тут, среди молчаливых деревьев. Или мучиться до вечера, ждать, когда Максим поедет обратно и смилуется, подберёт бедолагу… Если вообще поедет именно здесь.

Вдали послышался шум мотора. Громкий — кажется, с глушителем были проблемы, и это был не трактор. Кто-то ехал в сторону Жужляя. Нужно было решаться — или возвращаться с этой случайной попуткой, или попросить развернуться и довести до райцентра, благо, деньги расплатиться есть.

Я присмотрелся — вдаль показалась красная точка. Очень даже знакомая. Точно, ведь этого же раздолбанный «пирожок» Шурика! И вовсе не мысль — ехать или нет, перебила все другие. У него же наверняка есть сигареты! Остановлю его сейчас только ради того, чтобы накуриться, а дальше уж буду думать, как быть!

Но мысль померкла, когда машина приблизилась, и в кабине вместе с водителем ехал Шиндяй! Только его было трудно узнать — он и так всё время ходил с щетиной, а теперь она переросла в жидкую, клочковатую с проседью бородёнку. Лицо осунулось, щёки впали, а глаза — щурятся, как у слепого. Видимо, не спал всё это время.

Машина остановилась, хотя я и не поднимал руки. Шиндяй посмотрел на меня без особого удивления и эмоций. Шурик не глушил мотор:

— Куда намылился, парень? — спросил Шиндяй, опустив стекло.

— Да вот…

— Ясно всё с тобой. Давай, полезай в кузов, составишь компанию нашему дорогому Борисычу, а то он один там скучает, трясётся. Сань, открой ему там, короче.

— Но, — попытался что-то сказать я.

— Говорю тебе — полезай без разговоров, потом с тобой разберёмся!

«Вот и покурил, блин!» — подумал я. Кстати, желание затянуться растаяло, словно Шиндяй одним своим появлением загнал обратно в лесные болота и топи табачного беса.

Я поздоровался с человеком — мужчиной лет шестидесяти, что сидел на коробках в кузове «пирожка». Рядом с ним лежали рыболовные снасти, лопаты, кирки, и ещё какой-то инвентарь. Он засмеялся:

— Добро пожаловать на борт!

Шурик закрыл дверцы, и стало темно. Я хотел попросить его ехать помедленнее, и зря этого не сделал — на каждой кочке поясница отдавала лютующей болью, будто по ней били кувалдой.

— Что, плохо? — спросил Борисыч.

— Да спину я застудил, что ли, болит. Поскорей бы приехать.

— Ничего, сейчас нас домчат с ветерком.

Машина остановилась через четверть часа, Шурик скрипнул замком и открыл нам:

— Приехали! Выходи, наш главпродукт! — засмеялся он.

Я успел привыкнуть к темноте, и когда выкинул рюкзак — я как-то стал обходиться со своим скарбом небрежно, зажмурился от солнца. Надо мной повисли тени водителя и Шиндяя. Осмотрелся — были мы почему-то у домика пасечника.

— Так ты куда собрался-то? — слегка улыбнулся Витёк, разминая ноги. — Сегодня же день такой! Знаешь, какой?

— Какой ещё?

— Банный! Суббота, брат. Ну-ну славную баню готовит как раз по субботам, а ты убежать вздумал.

— Да ничего я!

— Да знаю я всё, можешь не отпираться. Я твои все шаги предвижу заранее, как ходы в шахматах с новичком.

— Ну да, ты же — колдун.

— Да причём здесь. Опыт. Банальный жизненный опыт. И небось Шурика хотел остановить, чтобы сосучек табачных прикупить?

Всё то, он, поразит, и правда знал, но я решил уйти от темы:

— Как там наш Ианнуарий-то?

— Да очухался сегодня ночью. Долго в коме был, врачи выходили идиота. Теперь, подлец, будет на всю жизнь знать, что с грибами шутки плохи, а за халявные удовольствия и сверхчувства приходится ой как дорого платить! Ты и сам, надеюсь, это уяснил уже, парень? Всё ему кайф, смехохочки да веселье, а в этом мире ничто бесплатно не даётся! Рано или поздно, а чаще бывает, что и рано, счёт тебе за всё предъявят! — он помолчал. — Хорошо, что родители нашего Вани быстро нашлись, он там в больничке не один остался. Я уехал, только когда убедился, что теперь всё будет хорошо. Ну, более-менее. Он вообще всё это время в розыске был, говорят, даже какой-то волонтёрский отряд леса прочесывал в его поиске, да не у нас, ближе к Тамбову. Вот и находился, напрятался вдоволь от мира наш малец, теперь что ж, пусть рассчитывается за отсутствие. В леса наши ему теперь ходу не будет, во всяком случае, отшельником уж не поживёт. А ты вот лучше с Борисычем познакомься, я, кажется, рассказывал тебе о нём!

— Да мы уже познакомились! — ответил археолог. Он расстегнул рубаху и стоял, почёсывая круглый живот. На голове его была пробковая шляпа.

— Вот и славно. А что стоишь-то весь скрюченный, как гриб весенний? Натуральный сморчок!

Я коротко пересказал ему, как ехал с Максимом на тракторе.

— А, вон оно что! — присвистнул Шиндяй. — Тогда всё понятно! Ну ты, брат, попал в историю! Да, глаз у Максима дурной, ничего не скажешь! Кто испытал, тот знает его чарующее, так сказать, действие! Не знаю теперь, поправишься ли ты, парень, к свадьбе со Стёпой своей, или будешь под венцом скрюченный весь стоять! Кстати, когда у вас с ней свадьба-то, назначили уже дату? А то я не готовился ещё, не успел как-то смокинг заказать, знаешь ли, — он почесал бородёнку. — Меня позовёшь, или побрезгуешь таким гостем-то?

И он посмотрел, будто давая понять, что видит насквозь и даже знает, что я ночевал сегодня у него и читал тетрадку.

— Да какая свадьба, не издевайся ты! И это, у вас тут все колдуны, что ли?

— Все да не все, ты вот пока в подколдунках у нас ходишь, — засмеялся он. — Ладно, пойдём вон пока сидалище тебе где-нибудь в тенёчке организуем, может, чуть отпустит, пока мы будем баньку готовить. А как растопим, готовься, ждут тебя ладки-правки.

— Что?

— Да увидишь. Учил же я тебя, дурака, учил, а ты всё время норовишь забежать вперёд.

Я кое-как, прихрамывая, дошёл до сарайчика, бросил рюкзак у поленницы — хотя я его разгрузил, выбросив всё лишнее, всё равно он казался наполненным кирпичами. Шиндяй очистил мне место от стружки и я, отдышавшись, сел и прислушался к разговорам. Теперь Витёк обстоятельно рассказывал Борисычу, где ему лучше ловить:

— Ориентир — моя лодка в кувшинках. Можешь просто сесть в неё и ловить, будто с мосточка. Там заливчик такой, плотва, краснопёрка — этот сор всегда клюёт, а тебе для затравки пока нормально будет, так сказать, душу отвести. Хотя и линь там, и подлещ могут быть, и щучка гоняет. Так что если малявку поймаешь, можешь на вторую удочку на живца попробовать зубастую защемить, или окунь крупный тоже возьмёт, — говорил Шиндяй. — Течения нет, от ветра опять же защита — посидишь с комфортом, а мы пока тут с банькой как раз провозимся. Твои снасти там не переломались по дороге, хочешь, свои дам?

— Ничего, я и на лопату ловить умею! — отшутился Борисыч.

Он ушёл к реке, и я тоже отправился бы с ним — так просто сидеть, когда все чем-то заняты, скучно и неудобно, но спину будто залили цементным раствором, который быстро застыл и стянул меня. Я кое-как скрючился, и старался не делать лишних движений.

Поленница была тут, и скоро пришёл Шиндяй готовить растопку:

— Видал, какой топорик! Любую чурку возьмёт! — сказал Витёк, и поплевал на ладони. — А ты сиди себе, сегодня у тебя выходной.

— Витёк, ты это… прости меня. Я ведь и правда смыться решил. Вот так, по-английски.

— По-московски. У вас ведь там ни здоровкаться, ни прощеваться не принято.

— Ты вот про свадьбу пошутил, а мне вообще ни разу не смешно. Меня Стёпа вообще из дома выставила, как собаку какую, деньги в морду сунула — и иди отсюда! Что же мне оставалось?

— Да я тебе всё говорю, говорю, а ты не слушаешь, — он начал колоть дрова, и говорил обрывисто. Поленья разлетались на аккуратные ровные половинки. — Не гони же ты стрелки часов, паря! Это ещё никому никогда на пользу не шло. Ты к бабке Трындычихе ходил?

— Да, отнёс продукты, как ты и просил.

— И только?

— Ну, попросил её помочь малость. Ты же сам мне говорил, что по амурным делам — это только к ней.

— Говорил — кур долил! И что, видно, не помогла тебе наша примитивная аграрная магия?

— Ну, как видишь.

— Рано судишь. И ты до времени ухмылочку свою городскую с лица-то сотри! Негоже так насмехаться над старыми проверенными людьми! Знай, что Трындычиха ещё никогда не ошибалась, и если что говорит — то только по делу! А уж если берётся что делать, то значит — полная гарантия.

Да, трудно было не ухмыляться, но боль в спине заставляла корчить совсем другие, безрадостные гримасы.

Шиндяй относил наколотые дрова, набирая их высокую стопочку и придерживая подбородком. Вскоре до меня донёсся приятный, чуть сладковатый дымок. Честно признаться, мне не доводилось даже бывать в обычной городской сауне с электрической каменкой, не то, что в настоящей русской дровяной бане! Но ассоциации она у меня вызывала самые положительные, к тому же, если так подумать, то пропарить спину — самое то, что нужно сейчас. Вот только что такое эти ладки-правки, о которых вскользь упомянул Шиндяй?

— Значит, отшельник наш в город отправиться, когда выпишут? — решил уточнить я, когда Витёк вернулся.

— Если удержат, то да. Только опять ведь, паршивец, куда-нибудь сбежит. Не в наши леса, так просто по Руси пойдёт, ему скитания на роду написаны. Такой он человек. Отца у него нет, а с матерью я разговаривал долго. Она заплаканная вся, но радовалась, конечно, что сын нашёлся. И сама знает — ничего с ним не поделаешь. У него и отец, говорит, был такой же, гулящий. Так голову где-то и сложил, пропал вовсе, — он посмотрел на поленницу. — У некоторых людей есть такой вот ген, он и клонит к бродяжничеству. А, может, и у всех он присутствует, просто спит, затаившись до времени, а потом хватает так за горло, что… Ты и для меня такой же непутящий, как это Ваня-Ианнуарий. Ты и к нам отправился не из-за какого-то дурацкого спора, в тебе просто тот же ген проснулся.

— Я - непутящий?

— Ну да, то есть, лишённый пути. Толстой под конец совсем пути лишился, и ушёл в ночь, в неизвестность. Это испокон веков считалось самым страшным наказанием — пути лишение. Оттого-то люди в путь-дорогу собирались. Чтобы этот свой единственный путь отыскать. Ты на него здесь и встал вроде бы, а теперь посмотри просто, со сторонки. Только попытаешься как с него свернуть, своенравие включишь, так тебя то ударит, то унизит, то вон — скрючит всего! Это, брат, всё далеко не просто так!

— Ты знаешь, я это, кажется, теперь начал понимать.

— Хорошо, что поздно, лучше, чем никогда. Вот по себе скажу, что я свой путь начал понимать и видеть, когда меня расплата по нему уже догнала и в спину укусила, а боль была — не в пример твоей! Моя боль такая — ощущаешь, а никакой народной правкой не снимешь! Моя-то боль со мной, видимо, на всю жизнь и останется.

— Витёк, послушай, я тебе честно хочу признаться. Я ночевал у тебя сегодня, и…хотел просто чем-то себя занять, почитать, и нашёл на полке одну тетрадку…

— Там что, книжек добрых мало было, что ли? — недовольно огрызнулся он. Я не ждал такой резкой реакции.

— Так получилось…

— Вот подпустишь человека к себе ближе, а потом ведь сожалеешь, когда уж поздно! Нехорошо, Михаил!

— Да понимаю…

— Вот бы взять сейчас, да и разогнать тебя отсюда к чертям собачьим, чтоб летел и кувыркался до самой до своей несчастной Москвы! — и он, сплюнув и ничего больше не сказав, ушёл дальше готовить баню.

Меня затрясло — зря я начал об этом говорить! Ведь и не собирался, какой нечистый только за язык-то потянул?

Пришёл Ну-ну — на нём был чистый фартук, спросил у меня про здоровье, я нехотя ответил. Он предложил мне «старый проверенный метод» — посадить пару-тройку пчёл на поясницу:

— Пчелиный яд — великая сила, ну-ну! Кровь разгонит так, что через полчаса вообще боль отпустит! Я тебе гарантирую результат!

Я, как мог, отказался от его услуг, ссылаясь на то, что моим лечением обещал заняться Шиндяй:

— Ну-ну, вмешиваться не буду, — и он ударил себя по коленкам. — Но ему всё равно предложу, он одобрит! Так что после баньки, как распаришься, дадим тебе и пчёлок, как говорится, в помощь! Вот увидишь, ты мне ещё потом не раз спасибо скажешь!

Мимо меня без дела прошёл Шурик, и я понял, что он тоже остаётся париться. Мы с ним немного потрепались о разном, а потом я просидел один около часа. Слышал, как Шиндяй сказал Ну-ну о том, что пойдёт звать Борисыча. Значит, ждать оставалось недолго.

— Готовишься, ну-ну, — сказал пасечник. — Скоро, как говорится, начнём. Баня, брат, она что хочешь правит! Недаром же в народе говорят: наешься луком, натрись хреном, да запей квасом — и в баню!

Я представил такое довольно жёсткое сочетание, меня замутило. Но пасечник говорил, кажется, серьёзно:

— Баня — она все грехи смоет, а дух парной — то дух святой! А вон-вон, смотри-ка, идут! Видишь, нет? Рыбачки наши! Этот, городской-то, с бородищей, вроде бы как довольный? Поймал поди ж чего?

Борисыч и правда был весел. Но, может, и не от улова вовсе — он немного выпил, и лицо его, и без того обветренное и красное, стало каким-то тёмно-пунцовым, а в седоватой бороде ярче заиграли редкие рыжие краски. Он нёс ведро, и при каждом шаге выплёскивалась вода. Шиндяй шёл с ним рядом, плечом к плечу, и слушал рассказ археолога, но не очень внимательно. Таким измождённым, усталым было лицо Витька! Ему бы поспать, подумал я, а не нас парить и меня, нечаянного калеку, править. Но при этом было в лице Витька и какое-то довольство — он был рад, как всё складывалось, и особенно тому, что уговорил и привёз погостить на Жужляй известного специалиста по древностям.

Интересно всё же, для чего он позвал Борисыча? Не просто же рыбу поудить! Наверняка это связано со всеми теми странностями, что творил Шиндяй в купальскую ночь в саду у тётки Нади. Впрочем, он не один там чудил.

Странно, ещё подумалось мне. Купальская ночь — она же была вот, вчера или позавчера, а уже как будто и давно! Время в этих лесах умело порой сжиматься, а иногда и растягиваться, так что недавние события кажутся недельной давности…

Впрочем, узнаю ли я, для чего это приехал Борисыч, или не узнаю — какая теперь разница? Вернуться на Жужляйский кордон меня вынудила боль, и если Витёк, как он обещает, снимет её при помощи каких-то своих ладок-правок, то завтра я, распрощавшись на этот раз со всеми по-людски, спокойно пойду себе пешком… или поеду с Шуриком! Ведь он здесь, готовится к бане, и кажется, тоже уже принял слегка на грудь. Поедем, значит, завтра, вот как всё хорошо складывается!

— Да ты, посмотрю, совсем уж закис? — Шиндяй подошёл ко мне и тронул за плечо. — Как спина?

— Да плохо. Стараюсь не шевелиться. Как осколок у меня там.

— Ничего, и не таких правили, — и Шиндяй для чего-то схватил топор — дрова он давно нарубил, баня прогрета. Для чего же он теперь задумчиво водил пальцем по лезвию?

— Борисыч поймал что?

— Да так, мелочёвочка. Но парочка подлещиков неплохие. Неплохие, — и он продолжал трогать коричневым грубым пальцем топор.

Ну-ну позвал всех в баню, в его голосе звучала какая-то торжественность. Баня была за домом, сложенная из почерневших брёвен. С низкой входной дверью к тому же, и мне пришлось нагнуться, чтобы войти, а вот разогнуться без слёз не получилось. Стал, как старуха трындычиха — буквой «г». Мужики уже собрались в предбаннике, Борисыч откупоривал бутылку пива, Шурик тоже с наслаждением потягивал из горлышка — значит, никуда сегодня не поедет. Это хорошо.

— Тоже мне, опытные парильщики, мать вашу ети! — выругался незлобно Шиндяй, глядя на них. — Сейчас пива напьётесь, а потом жаловаться будете, что жар в голову стукнул! Говорил же вам, алкоголь и баня вообще несовместимы!

— Да ладно тебе, малого вон жизни учи! — усмехнулся Борисыч, кивнув на меня. — Вить, не нарушай покой! И так хорошо же!

— А я веники уже запарил, вон дух какой пошёл! — добавил Ну-ну. — Говорю, надо было москвичу пару пчёлок на поясницу посадить, глянь, как мучается-то!

— Не надо, мало ли, какая реакция будет, ещё ведь и распухнет весь с непривычки! Он-то у нас такой тепличный! — сказал Шиндяй, раздевшись и сняв трусы. Я посмотрел на его спину — худую, сутулую, так что проступают позвонки. — Второй поездки на откачку в реанимацию уже не выдержу, да и Шурик — глянь на него, уже морда красная, не повезёт. А вообще, Ну-ну, медок-то неси! Им после того, как из кожи основная грязь вылезет, хорошо натираться, лучше любой этой, как её, косметики!

Я представил — каково это сидеть, мало того что потному, да ещё и приторно-сладкому, скользкому, и поморщился.

Все разделись догола, я немного помялся:

— Давай-давай, все в бане равны! — подначивал меня Ну-ну. — Кого тут стесняться!

Шиндяй первый зашёл в парилку, и, кажется, с кем-то там поздоровался. Только вот с кем — все же были здесь!

— Ладно, можно заходить! — сказал он, появившись через минуту. Из двери парилки пошёл крепкий жар. Дух был сухой, древесный, смолистый. — Так, московский, ты давай первым, и сразу ложись на верхнюю полку! Только именно ложись, а не садись, иначе в голову ударит! И куда без шапки-то! Нельзя.

Я нахлобучил войлочную шапку, больше похожую на какую-то рваную папаху из овчины. Спорить не стал, хотя подумал, что мне в ней только подурнеет.

— Ложись, значит, и забываем тебя здесь до самого вечера! — услышал я Шиндяя за спиной. Внутри было темновато, свет едва пробивался сквозь узкое оконце, и его неяркие лучи играли на тёмно-янтарного цвета полках. Их было две, и я кое-как забрался наверх, лёг:

— Что значит, до вечера? — едва выдохнул я. Если это правда, то я тут и помру — вряд ли смогу теперь подняться самостоятельно.

— Уже и пошутить нельзя! Давайте там быстрее, что мнётесь, жар весь святой выпускаете! — командовал Шиндяй. — Ох уж парильщики!

Баня ассоциировалась у меня с клубами пара, но их не было. Только сухой, и, в общем-то, вполне терпимый и приятный жар. Лёг на живот, и мне почему-то подумалось о поезде — будто бы уже мы едем, а я лежу себе безучастно сверху, в полудрёме, прислушиваясь к разговорам внизу. Вот также, наверное, буду лежать и завтра, засыпая под стук колёс. Вспомню этот поход в баню, как и все проведённые деньки на Жужляйском кордоне. Постараюсь запомнить всё только хорошее, и не думать, не вспоминать о Стёпе…

Так я и лежал. Мужики сели рядком на нижней полке, положив ладони на колени, и в такой простой позе будто медитировали. Я быстро становился липким от пота, дышать было тяжелее. Захотелось встать и выйти на свежий воздух, но терпел, понимая, что спина моя не выдержит резких движений.

— Сначала надо хорошенько прогреться сухим жаром, можно сказать, по-фински, — рассказывал Шиндяй. — Вся гадость должна вместе с потом из кожи вылезти, а гадости копится много. Вон, ты только глянь на себя, Борисыч! Какой грязный! А потом уж начнём банный дух нагонять!

Ну-ну с нами пока не парился, и, когда мы вышли немного перевести дух в предбанник — меня при этом вели под локотки, как больного, пасечник накрыл столик, расставил глиняные чашки, а посередине — знакомый мне уже самовар.

— Ты как? — спросил меня Шиндяй. — Не полегчало ещё? Ты подожди — банька сгонит, шайка сполоснёт, как новый будешь, вот увидишь!

— А ты, прежде чем нас пустить, кого там приветствовал? — спросил я.

— Как кого — хозяйку, Баняву. В любой бане, как и везде в природе, живут два духа, хозяин и хозяйка. Есть и там женское и мужское начало. Слово «баня», само собой, как и вообще русскую баню, мордва быстро переняла у пришлых. Впрочем, что у русских, что у мордвы к бане отношение схожее, можно сказать, сакральное. Это место не своё и не чужое, а такое — переходное между пространством и мирами. Вспомни хотя бы сказку про Ивана-царевича: его Баба-яга, прежде чем переправить из мира явного в мир теней, парит в бане, готовит, значит. Пошли, чего высиживать!

Мы вновь отправились в парилку, Шиндяй чуть поддал воды на каменку, и теперь нас окатило горячим белым парком:

— Да, баня открывает дверь в тонкие миры, где мы уже и не хозяева, а как бы в гостях, — продолжал он. — А в гостях и вести себя надо подобающе, иначе выгонят, а то и хуже — накажут. Ни браниться, ни тем более плеваться, особенно на каменку, нельзя. Баня, брат, место соединения всех стихий — земли, огня, воды, и она может помочь завершить предыдущий жизненный этап, и начать следующий.

Шурик, отдышавшись, сказал:

— А мне что-то Пушкин вспомнился, вот это: «Но прежде юношу ведут, к великолепной русской бане. Уж волны дымные текут, в её серебряные чаны».

Шиндяй усмехнулся, посмотрел на меня, словно строки были обо мне. Я же снова удивился — какие люди живут в глубинке! В столице принято думать о провинции как о чём-то отсталом, необразованном, а вот Шурик — простой себе водила, а как цитирует классика! А я, имеющий филологическое образование, этих строк и не слышал никогда.

Зашёл Ну-ну с полотенцем на руке:

— Я это, может, дровец ещё поддам, чтобы совсем хорошо было?

— Садись лучше! — Витёк вёл себя, словно главный, и Ну-ну не сопротивлялся. — Не надо делать жар таким, чтоб пробирал до умопомрачения. Ещё бывает, начинают даже соревноваться, кто дольше в парилке просидит.

— Дурачье дело — нехитрое! — вставил Борисыч, поглаживая мокрую бороду.

— А вы к нам, что же, никак на какие раскопки? — спросил Ну-ну, внимательно рассматривая широкие плечи археолога.

— Да меня Витёк вообще-то на рыбалку сюда позвал, — ответил он.

Шиндяй чуть тронул меня, лежащего на полке:

— Будем копать, почему же нет? Вот только дождёмся, когда наш московский дипломат поможет и договорится с женским сословием.

— С кем? — удивился я.

— Да, с одними несговорчивыми особами, бабушкой да внучкой. Есть такие у нас, сказочные…

— Эти сказочные меня…

— Да знаем, знаем, чего опять погнал по кругу!

— Нельзя так с человеком! — добавил Ну-ну. — Слышали, и осуждаем! Да Надька что, она ничего, это её вертихвостка всё, надо ей было сразу хвост-то укоротить, а то вон какую бурную деятельность развела, ну-ну! Она и сама тут пришлая, такая же, как и ты, и нечего тут командовать!

— Ладно, Ну-ну, не вороши угли! — сказал Шиндяй.

— Да, проехали, — я снова кое-как встал и, держась за поясницу, пошёл в предбанник.

— Ну что, значит, малость уже прогрелся, готов? — Шиндяй ударил ладонями по волосатой груди, мордовская лунница, которую он носил, как нательный крест, блеснула. — Ну что ж, давай-давай! Пора тебя, братец, ладить-править!

Я обернулся, у Шиндяя в руке уже был топор! Мне невольно захотелось заслониться от него — что он такое задумал?

— Ты чего?

— Не болтай. Ложись вон, прямо на пол, на коврик. Он грязноват, но ничего, там ровненько как раз.

— Во, сейчас и шоу покажут! — сказал Шурик. Он сел за стол и глотнул пива из горлышка.

— Витёк, ты его перерубить, что ли, решил? — добавил Борисыч, усмехаясь. — Чтоб уж наверняка!

Шиндяй не отвечал, а лицо его стало серьёзным. Он вновь пробовал пальцем лезвие.

— Ты мне ответь только на один вопрос, дорогой мой Михаил. Ты хочешь, или нет, чтобы я тебя на ноги поднял? Если нет, говори прям сразу, до начала. Но тогда можешь и до старости скрюченным проходить, а я, как тот прокуратор, который носил одежды, как банное полотенце, скажу тебе, что умываю руки!

— Да делай ты, что хочешь!

— Тогда ложись на живот, а главное — расслабься, и ничего не бойся! Когда без страха, тогда ничего и не бывает. А вот если наоборот…

— Так ты что задумал? — спросил Ну-ну.

— Говорю же, ладку-правку.

— Топором?

— А чем же? Нет, ну, если бы здесь была Надя, или её внучка, или кто другой по женской линии, они бы правили скалкой.

— Ага, прямо по башке! — засмеялся Шурик. — Старинная практика!

— Нет, просто есть такой чисто женский, мягкий вариант ладок-правок — массаж скалкой. Берут, и давай разглаживать, катать по всему телу, словно тесто, пока твёрдых, напряжённых мест совсем не останется. Раньше в любом доме женщина этим навыком обладала, теперь, считай, напрочь всё утрачено, — Шиндяй вздохнул. — Это вообще обычная бытовая практика, передавалась по женской линии.

Он ловко подбросил топор, и тот оказался в его руке обухом вперёд.

— А мужская правка — она такая, суровая, зато действенная.

Я хотел отказаться от столь экзотичного лечения, но не успел. Шиндяй нанёс первый удар. При этом было и больно, и приятно — удар приносил тепло, которое уходило куда-то внутрь:

— Тут главное, мне самому не бояться, — комментировал Шиндяй, видя, что все взоры обращены на него. — Буду бояться — точно ведь покалечу!

Шиндяй наносил удары по пояснице, а потом выше — ближе к плечам. Я вскрикивал или ойкал, когда опускался обух:

— Нужно не просто лупить, а движение запускать внутрь тела, — объяснял он. — А теперь надо вот так, лезвием! — и он стал водить по коже, словно снимал с неё слой. — Ох, сколько же грязи городской в тебе накопилось! Ты смотри, как пыль из ковра выбил, так и лезет-то!

Я не мог видеть, а другие в изумлении мычали.

— Ты где столько дряни нахватал-то? Впрочем, о чём я спрашиваю…

Я представлял, как Шиндяй снимает с меня какой-то желевидный слой, и с отвращением сбрасывает его пальцами. И я почему-то рассмеялся.

— О, смотрите, аж трясёт всего! — восхитился Шурик.

— Его топором рубят, а он ржёт! — добавил Борисыч.

— Смех хороший признак! Говорит об очищении сознания! — добавил Шиндяй. — Теперь ложись на спину, сделаю тебе и ладку-правку внутренних органов!

Что поделать — я перевернулся. И удивился, как легко мне это далось! Глаза слиплись от слёз — нет, было не больно, но этот странный массаж будто и на самом деле что-то перевернул во мне. И в теле, и в чувствах. По животу Шинляй бил уже острой стороной, только очень осторожно. Хотя всё равно на белой коже оставались красные рубцы.

— Сейчас тебе там всё перетрясу! — сказал он. — Нужно убрать в животе склянные перегородки. Все внутренние органы лежат, накладываются друг на друга, и такая вот подвижность, встряска им только на пользу!

Вся процедура длилась около четверти часа. Наконец Шиндяй со звоном положил топор, и подал мне руку:

— Живой? А я что говорил? Теперь это дело осталось только берёзовым веничком отшлифовать, и будешь ты у нас лучше нового!

И я поднялся, сжав его руку. В спине отдалось, но уже совсем по-другому! Мне показалось, что боль отступает, уходит, и мечется теперь там. Её так резко подняли и выставили, что она не находит себе места от злости, мучает сильно, но уже напоследок.

Мы зашли в парилку, но теперь меня никто не поддерживал — я сам шёл легко, и не качаясь. Шиндяй плеснул чистой воды на камни:

— Так, московского пропарим от души первым, а потом уж вас всех по очереди веничками отхожу!

Я снова лёг, а Шиндяй достал из шайки два небольших сплюснутых веничка, окропил меня ими, и по спине покатились горячие капельки. Витёк вовсе не бил, а аккуратно нагонял жар, словно опахалами. Влажность в парилке возросла, и я разомлел от густого берёзового духа. Шиндяй же водил вениками, проходил по ногам, пяточкам, постепенно, очень медленно шёл выше.

— Банява, матушка! По верху идёт твой горячий пар, понизу — пыль твоя, — говорил он тихо, скорее всего, едва улавливал эти слова только я. — Облегчи наши сердца тяжёлые, тёмные лица освети! Вымой-вытри, чтоб мы, как крупинки просяные, заблестели!

И он аккуратно охаживал меня вениками, и мне казалось, что лежу я не в бане, а в каких-то райских кущах, и вокруг меня — люди в белых одеждах, поют, играют на золотых музыкальных инструментах. Вокруг всё — лёгкое, пуховое, спокойное. Да, это был рай — но какой-то особенный, свой, лесной, глубинный:

— Ох, — выдохнул Витёк, и, не выпуская веников, утёр пот. — Банява, матушка, брёвна твои, как рублёвые свечи, а камни твои гладкие, без уголков! Теперь и ты болезного нашего шелковистым веником похлопай, круглыми листьями пропарь! Пусть вместе с водой его болезнь вниз течёт!

— Баня без пара, как щи без навара! — послышался голос Ну-ну, и говорил он будто бы откуда-то издалека.

— Да, хорошая баня лучше сытого обеда, — добавил Шурик.

— Прочти лучше что-нибудь из Пушкина, — чуть обернулся Шиндяй.

— Не, не тянет, и так хорошо! — ответил тот.

— Тогда Борисыч следующий на пропарку… а ты вставай, иди отдыхать! — обратился он ко мне. — Хватит с тебя, с непривычки и нельзя больше! Полотенцем там обернись, и главное теперь — на чаёк налегай, хочешь с медком, хочешь, с вареньицем из лесной малины! Надо изнутри тебя ещё прополоскать, чтоб остатки дури вымыть!

Я сидел в предбаннике. Жар отпустил, и я пил душистую заварку — налил покрепче, и было так хорошо! Скоро вышел Борисыч с прилипшим берёзовым листом на груди. Мы сначала молча посидели, и потом решил спросить, пока мы вдвоём:

— Витёк верит, что в саду у тётки у одной тут сокровища древние есть. Меня, кстати, отчасти по этой причине вчера оттуда и турнули.

— Знаю. Я ведь уже по этому делу бывал здесь, — ответил Борисыч. — Я-то вообще только из-за рыбалки опять согласился, хотя знаю, что Витёк звал как раз снова попробовать копать.

— Да не пустят вас туда!

— И хорошо, если не пустят! — выдохнул Борисыч. — Так даже и лучше.

— Ещё как пустят! — дверь парилки открылась, и вышел Шиндяй, поблёскивая на груди лунницей. Он словно слышал наш разговор. — Говорю же тебе, наш московский братец, ты нам всё аккурат и устроишь!

— Да я же уезжаю!

— И поезжай, никто же тебя не держит! Так, Шурик почти дошёл до кондиции! Сейчас Ну-ну пропарю от души! Вот сам всех парю, и силы мне даются! Сюда ехал, думал, помру от усталости, а теперь ничего!

— Ага, тебе бы сейчас прям босиком, и к милой налегке! — засмеялся Борисыч.

— Что ты! — и Шиндяй вновь ушёл в парилку.

После бани мы сидели с Шиндяем во дворе, дышали травным вечерним воздухом, глядя, как чуть вдалеке над ульями кружатся пчёлы. Вкусно пахло мёдом. Борисыч и Шурик то ли от бани, то ли от сочетания её с хмельным быстро уморились, и пошли спать.

Ну-ну тоже ушёл, сказав, что после бани обычно также затевает стирку, и согласился заодно простирнуть и мою одежду:

— На ветерке к утру всё высохнет, ну-ну! — сказал он. — Сейчас ночи самые тёплые в году, такие ночи только зимой потом вспоминать да охать.

Мы остались с Витьком, и со стороны, наверное, напоминали отца и сына, отдыхающих после долгого дня:

— Так я тетрадку твою всю прочёл, прости, — сказал я. Теперь Шиндяй казался таким размякшим, удовлетворённым, что вряд ли станет бросаться на меня.

— Я уж понял, — не сразу отозвался он. — Сам виноват: зачем оставил, ведь собирался сжечь. Да и писал вообще к чему, скажи на милость…

— Что с этим Романом-то произошло? Там ведь всё оборвалось у тебя, в записях.

— А я и сам не знаю до сих пор.

— Как это?

— Да так! Всё, что дальше было, уже из разряда самой что ни на есть чертовщины. Думал, что сил описать это у меня хватит, а не хватило, потому и оставил всё на полуслове. Самая что ни на есть дьявольщина, а уж верить, или нет, не знаю.

Он снова замолчал, и я подумал — наверное, и не станет уже ничего говорить.

— Всё, в общем, и просто, и сложно, — наконец продолжил он. — Я побежал тогда на крик, а Валет — гад, и не подумал. Он снаружи остался. Я вбежал тогда в усадьбу, сыростью тянет, падалью даже, будто в грязный рот к чудищу попал. Темно, фонариком свечу бегло — по стенам роспись какая-то, вся осыпанная, сюжеты тоже такие, знаешь ли, что-то вроде судного дня, или мне показалось только. Крик тогда снова повторился. Я побежал, ноги сами понесли куда-то вниз, увидел ступеньки, которые оказались крутой винтовой лестницей. Кубарем покатился, упал, значит. Встаю — весь в паутине, в гнилости какой-то. Смотрю — с потолка ржавые цепи свисают, болтаются, кресло стоит пыточное с обручами для зажатия ног, древесина вся потрескалась. Иглы, щипцы, чёрте что на полках, всё в пылище.

— Это ты в святая святых того садиста-барина попал?

— Вроде того. Но по всему этому видно, что уж сотню с лишним лет никто не прикасался! Ни следов, ничего нет — только мои! Фонарём по стене провожу — а там тень этого барина, и Ромкина тень! Тот его будто распинает на дыбе, а я только вижу силуэты! Тут уж я чуть не закричал, но сдержался… а теперь вот думаю, если бы хоть звук проронил, провалился бы во времени, и оказался бы уже по ту строну, там, у этого барина вместе с Ромой в застенках, и навечно! В общем, выбросил фонарик на пол, тот звякнул и погас, и убежал я! Как только впотьмах ориентировался, но шишку набил знатную! А когда выбежал из этой проклятой усадьбы, Валета и след простыл! Он сразу, почуяв неладное, ноги сделал, гад такой!

— И что потом?

— Домой кое-как. Пешком из тех дебрей выбирался, и кое-как на попутках — никто меня, такого зачуханного и оборванного, подвозить не хотел. Один только сердобольный на грузовике смилостивился. А вот потом и начались все мои настоящие беды-несчастья. Сам себе их накликал! Пришли за мной из милиции. И стал постепенно раскручиваться наш клубочек. Оказалось, что на то заброшенное кладбище, где мы бесцеремонно могилы ради перстней да золотых зубов громили, как адские кроты рылись, люди всё ж приходили! Да заявления потом написали, что мол, разберитесь власти — то ли вандалы, то ли, не дай бог, некрофилы какие орудовали. В общем, довольно быстро ниточка ко мне дотянулась.

— А почему к тебе, а не к тому же Валету?

— И до него добрались, только он и правда, парень-то оказался в таких делах стреляный. И друзья у него нашлись — юристы-подюристы всякие, авторитеты какие-то из мира чёрного криминального копа подключились. В общем, помощничков, чтоб его вытянуть и отмазать, много нашлось. И таких, чтобы ни к ним, ни к нему следов не было, а я, выходит, стал во всей этой истории вообще крайним. Вот так, братец, всех собак на меня и повесили, в том числе сбыт и реализацию, и оттрубил я потом в благословенной Мордовии шестерик за себя, и за того парня, как говорится.

«И получил на зоне прозвище Копарь», — хотел добавить я, но не стал.

— Да, Копарём и прозвали за то, — он ответил вслух на мою мысль. — А от народа нашего ничего же не скроешь. Все тут на Жужляе знают, за что я отсидел. Для местных я — осквернитель могил, свят-свят-свят, изыди, нечистая сила!

— Мда. Я уже до этого всего своим умом дошёл.

— А вот Трындычиха — бабка умная, меня никогда не сторонилась. А так, слово за слово, народ знает, что я с Трындычихой знаюсь, стало быть, колдун, ведь ворон ворону никогда глаз не выклюнет, — грустно посмеялся он. — А Ромку так и не нашли. Я с зоны вернулся, прежде всего захотел узнать — нет ли чего нового про него? А ничего, как числился пропавшим без вести, так и… И Валета этого больше не встречал. А коли встретить — так что же, мне новый срок, уже пожизненный, а ему…

Я посмотрел на Шиндяя и понял, что он — такой умный, глубокий и, казалось бы, уравновешенный человек, вполне способен на убийство. И не дай бог этому Валету очутиться хотя бы близко от Жужляя…

Мы молчали, нас обдувал свежий ветерок. Совсем стемнело, потянуло холодком:

— Дальше ты всё знаешь, — продолжил он. — Я сел, жена умерла, не выдержала всего этого. Сыну вскоре исполнилось восемнадцать лет. Вроде бы взрослый, да сам понимаешь, самый такой возраст дурной, когда одному оставаться — сплошные соблазны. А он остался без присмотра. Кого-то искушения не ломают, а его… В общем, когда вернулся через шесть лет, а квартира наша — уже по сути притон. Всё растащено, обои ободраны, непонятные обдолбыши валяются. Сын тут же, глаза стеклянные, меня не узнаёт… Это я во всём виноват. Я это всё запустил, вот этими вот руками!

— Да брось!

— Нечего тут бросать! Это всё расплата мне за содеянное. Сына пытался спасти, вытащить, к докторам водил, к этим, наркологам, к бабкам знающим тоже, не получилось ничего! Так всё и оставил, сюда перебрался! А шлейф зла за мной тянется, тянется, никак не могу его перерубить! Знаю, что один способ от него избавиться — добрыми делами. И самое моё главное, доброе дело я должен сделать здесь. И тогда прошлое отцепится от меня, дав шанс начать новую и чистую страницу, — он посмотрел на меня. — И ты, Миша, мне в этом поможешь.

— И рад бы, но как? Ведь я уезжаю.

— Как спина-то?

Я расправил плечи. Никакой боли не почувствовал:

— Тогда танцуй! Я тебе говорю, вставай давай, и пляши! Чего сидишь, серьёзно! Танцуй, Миша, танцуй, как медведь! — и я, сам не зная почему, подчинился его настойчивой просьбе. Как завороженный! И, будто хозяин лесных дебрей, стал раскачиваться, хлопать в ладоши, приседать. — Давай-давай, вот так, Миша, вот так! Танцуй, московский медведь! Становись нашим, тамбовским! Корневым, мордовским, цнинским! Давай! Эх, как тебе рядом не хватает такой же танцующей медведицы! Но это ничего! Это только подожди!

Он управлял мною словами, словно куклой, и я подчинялся голосу! Остановился, запыхавшись. Поднял глаза к небу.

Надо мной горели звёзды, и со стороны леса тянуло сосновой свежестью. Мне снова было хорошо.

Так хорошо, как никогда в жизни.

Глава тринадцатая

Солнечный зайчик

После баньки и таких «убойных» ладок-правок и вечернего разговора с Шиндяем я уснул, не видя снов. Остался я, конечно же, в доме пасечника — мест хватило всем.

Спал так хорошо, что совсем не видел снов, а когда встал, чтобы попить воды, радовался, что боль в спине окончательно отпустила. Всё-таки Шиндяй — настоящий колдун, и в том, как поставить человека на ноги старинными проверенными методами, знал толк.

Зачерпнув белой эмалированной кружкой из оцинкованного ведра, я пил, струйки холодной колодезной воды текли вниз по подбородку, охлаждая грудь. Подходил к окну и всматривался в темноту. И думал, как всё-таки жаль будет утром покидать эти прекрасные места! Словно недогулял, недомечтался я здесь, чего-то мне всё-таки не хватило. А чего — понимал, и не понимал всё же до конца. Может, Шиндяй и прав: что-то важное я ещё так и не сделал здесь…

А когда лёг и проснулся опять, уже высоко светило солнце! Обрывками вспомнилось — а ведь часов, наверное, в пять или шесть утра меня толкали, пытались добудиться, но я только промычал невнятно в ответ. Да, точно, это был Шурик, и я сказал ему, пусть едет без меня. Зачем же? И как я только мог так ответить?

Потянувшись с хрустом в спине и вновь не ощутив никакого дискомфорта, прошёлся босиком на цыпочках по холодному полу — он был тёмно-красным, и в свете утренних лучей светился, словно пасхальная скорлупка. Особенно приятно было ступить на разноцветный, сшитый из лоскутков узкий и длинный половичок.

Босиком я, почёсываясь и зевая, вышел во двор.

Шиндяй и Ну-ну возились возле ульев и о чём-то неспешно, обстоятельно разговаривали.

— А, проснулся, московский! Шурик-то тебя так и не добудился! Горазд же ты кемарить, ну-ну, не хуже меня в молодости! — заливался пасечник.

— Выходит, это не сон, и меня будили?

— Да ещё как! Шурик чуть свет уехал, ему же на базу в райцентр за продуктами надо, а потом по посёлкам развозить, и везде в нужный час, и не минутой позже быть! Попробуй только задержись, его же бабки, такого малахольного, бадиками забьют за опоздание! А тебя наша чудо-банька он как!

— Да всё нормально, всё идёт, как по нотам! — усмехнулся Шиндяй, посмотрев хитро на меня. — Ты позавтракай теперь хорошенько, плотненько так, и давай — тебе выбираться из наших лесов только пешкодрапом. Впрочем, как ты и собирался вчера. Тот же марш-бросок, только по-новому, и с новыми силами! Максима встретишь — не садись, он уж больно у нас на глаз остёр!

— Да уж, больно, — согласился. — Но ты кудесник, блин!

— Где наша не пропадала!

После завтрака я собрал вещи. Подумал — может, зайти по-прежнему, так сказать, адресу, и забрать свой надувной матрас? Нет уж, пусть там и остаётся, хотя и жалко. В тот дом меня теперь не заманишь ничем — так я думал со всей уверенностью и твёрдостью. Накинул на плечи рюкзак — и показался он вполне лёгким. Попрощался — и, странное дело, Шиндяй был уклончив, скуп на слова. Как будто бы прощался как-то не по-настоящему. Не насовсем, что ли…

И вот я снова загребал кроссовками песок по главной улице Жужляйского кордона.

— Что, снова уходишь? — меня встречали люди, но уже не как вчера — больше посмеивались. — Попытка номер два? Что ж, милый, Бог троицу любит!

«Сговорились все, что ли? — думал я. — Какая ещё троица? Что может заставить меня вернуться?»

Кажется, такую ситуацию называют «день сурка». Вот и у меня он наступил — потому что вчерашний день не во всех деталях, конечно, но вновь повторялся! Я словно по-новому проходил ранее проигранный уровень в видеоигре, теперь только стараясь не совершать прежних ошибок.

Примерно на том же месте, что и вчера, меня нагнал Максим на тракторе, и, сверкая зубом, предложил подвести.

«Что это за дурь такая творится на этом заколдованном кордоне?» — подумал я, а сам старался даже не поднимать глаза, и скрестил пальцы, ведь что-то подобное должно было уберечь меня от дурного глаза.

— Ну, как знаешь! — Максим уговаривать не стал, и, как мне показалось, странно оглянулся, будто оценивал — один ли он на дороге, не едет ли кто сзади? Захлопнув дверцу, он, как и всегда, резко рванул.

Мне предстояло идти, никуда не сворачивая по широкой песчаной дороге, ещё примерно километров семь-восемь, а потом должны начаться повороты, развилки, на которых главное не сбиться. Но я всё равно постоянно сверялся с навигатором, точнее, проверял, ловит ли он связь со спутниками. Пока всё шло хорошо. Было немного пасмурно, солнце не пекло, спина не болела, даже ветер, кажется, был попутный. Как-то всё слишком уж хорошо складывалось…

Я останавливался передохнуть, при этом садился на пень или валежник так, чтобы смотреть назад. Мне казалось, что Жужляй, будто живое существо, провожает меня, молчаливо глядя в спину, и на отдыхе мне хотелось ещё и ещё раз попрощаться с этим удивительным местом. Хотелось поймать себя на каком-то чувстве, но его не было! Не испытывал главного — удовлетворённости, радости от того, что короткая, но так наполненная событиями страница моей жизни близка к завершению. Несуразная она получилась какая-то, эта страница, но что же. Книга настоящей жизни сильно отличается от тех, что пишут люди, где всё складывается логично, последовательно, правильно. Не так, как в моей истории…

Мне не давали покоя мысли… о ней. Неужели я делал всё так нелепо, глупо, неправильно, что Стёпа так плохо ко мне отнеслась? Притом с самого ведь начала! В чём же был мой прокол, или я сам и во всём — один сплошной прокол? А бабка Трындычиха — зачем же она тогда ворожила, и притом так уверенно?

Опять эти вопросы крутились, жужжали надо мной, словно злостные лесные комары, и не было способа отвязаться от них.

Чуть потянуло запахом сырости — должно быть, где-то недалеко было лесное озеро, или болото. Многие ведь озёра постепенно затухают, превращаясь из чистых и приятных мест в гнилые и топкие места. Точно также и люди. А мне… мне нужно было собрать все свои надоедливые мысли в какой-нибудь невидимый, но довольно прочный мешок, завязать потуже, да и утопить его в глубокой трясине. А затем — просто уходить себе дальше, забывая Стёпу, забывая себя.

Мысленно уже будто и выбросил этот накопившийся мешок моих внутренних противоречий, когда услышал рядом шорох. Может — зверь какой? И понял, что очень долго сидел, погрузившись в себя и закрыв глаза.

Я вскочил: пригнув голову, из зарослей молодых сосенок ко мне вышла Стёпа. Как всегда, в привычном камуфляже, в кепке и капюшоне на голове.

— Ты что тут делаешь? — в один голос сказали мы друг другу, и от этого совпадения я — сам не знаю, почему, рассмеялся.

Смотрел на неё — и смеялся.

Да, глупо, но не мог себя остановить! Но я сумел и её заразить — чёрт возьми, Стёпа тоже смеялась! Впервые за столько времени между нами пробежала какая-то новая, светлая искра, будто небольшой солнечный зайчик на мгновение спустился с небес, из мира ангелов, и нерешительно пробежал, замерев между нами. Я ощущал присутствие этого крохотного посланника света, и боялся спугнуть. Поэтому спросил как можно мягче:

— Ты, наверное, на практике? Всё ходишь, кварталы осматриваешь?

Она приложила тонкий, тёплый, украшенный маленьким гранёным колечком с тёмной бусинкой пальчик к моим губам:

— Тише! — и указала в сторону высокого леса. — Слышал, там! Там кто-то есть! Активность какая-то нехорошая!

— А что?

— А то, что ничего там происходить сейчас не должно и не может! И быть там никого — тоже!

— Но там кто-то есть.

— Меня Сан Саныч каждое утро обо всём предупреждает. И если какие работы, тем более, если валка леса, я должна была бы об этом знать!

— А, может, и не должна!

— Тихо ты! И Сан Саныч с утра странный был какой-то, ещё подумала, что такое с ним? И чего это он так настаивал, чтобы я выходной от практики сегодня взяла, дома осталась. Я бы, может, и не пошла, если бы он так уж не просил меня отдохнуть.

— Ага, нельзя ж тебя того, против шерсти.

— Так, ты помолчи! А точнее, иди себе, куда шёл! В свою Москву давай топай, а то в народе уже смеются, мол, никак не уйдёшь! Торчишь тут у нас, как муха, к мёду прилипшая.

Я не обращал внимания на колкости:

— А ты что же, туда сунешься?

— Не твоё дело! Топай давай!

— Я за тобой!

— И не вздумай даже!

Стёпа, словно дикая кошка, стала идти украдкой в сторону, откуда доносился шум. Это было не так далеко — может быть, всего шагов двести-триста. Спорить не стал, но когда её обтянутая камуфляжем фигурка смешалась с красками леса, осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, пошёл следом. Иногда видел её — Стёпа на меня не оборачивалась, настолько была увлечена.

Вскоре показался проблеск света, открылась небольшая полянка, вернее, это место правильнее, наверное, называть лесной делянкой — довольно большой участок занимали свежие пеньки, лежали сложенные пирамидами сосновые брёвна, повсюду валялись свежесрубленные зелёные пушистые ветки, душисто пахло смолой.

На полянке стоял синий трактор — до боли знакомый… Я притаился за стволом самой большой сосны, и слышал голоса. Надеялся, что и Стёпа последует моему примеру, но она стремительно бросилась на поляну. За эти секунды успел заметить, что трактор «Белорус» стоит уже с прицепом, который доверху нагружен сосновым кругляком. А неподалёку, сразу и не увидишь, стояла тоже до боли знакомая мне белая ржавая «Волга»!.. Двое сподручных главаря по кличке Штуцер курили в стороне, а тот о чём-то шумно и эмоционально разговаривал с Максимом.

Тракторист стоят, засунув руки в карманы, и кивал.

«Так, с Витком они, значит, не сговорились, само собой, а вот с Максимом быстро общий язык нашли!» — смекнул я.

Похоже, что «товарищ» с блестящим железным зубом оказался ещё и с душком, и согласился помочь уркам в их планах. Впрочем, о том, что лес в нашей стране активно воруют, в том числе и при помощи сотрудников учреждений, призванных охранять его, никогда не было новостью.

— Ух ты, а это что ещё за босявка нарисовалась? — послышался голос Штуцера.

«Ладно, Стёпа, раз ты полезла на амбразуру, тогда что же, отвлекай их!» — мысли бились в моей голове, словно птицы.

— Какая я тебе, сявка-босявка, думай, с кем что говоришь, урод! — выпалила Стёпа. Вела она себя смело, вызывающе. Надо же быть такой бесстрашной и глупой!

— Стёпа, а ты чего здесь? — больше других удивился Максим, он достал руки из карманов и попытался её то ли приобнять, то ли схватить, но девушка отстранилась. — Ты чего это? Всё тут, как надо, иди себе, иди! Вечером заеду, и всё тебе втолкую!

— Не надо мне твоих втолкований! Лес решил спустить, вот этим! — и она смерила пришлых презрительным взглядом. — Что ты мне объяснишь, гадина! А я-то думала! Я на тебя чуть не молилась! А ты оказался! Что это за рожи, ты где этих отморозков нарыл?

— Эй, ты, урла, следи за трассой! — сказал один из «шестерок» Штуцера.

— Так я жду, Максим! — она даже не удостоила его взгляда.

Максим стоял в замешательстве. И только теперь я понял, куда зашла ситуация! По спине пробежал холодок. Четверо мужиков, притом трое из них готовы маму родную зарезать, лишь бы на зону опять не угодить, и ещё один — кандидат на отправку в места не столь отдалённые… Трактористу нужно было принять решение, притом радикальное, чтобы или уговорить, или как-то заставить потом молчать Стёпу. Как в таких случаях поступают? Если вспомнить детективы, то убивают, а потом думают, как это удачно выдать за несчастный случай… Молчать-то Стёпа не станет, слишком уж принципиальная девочка, и Максим, как никто иной, это знал.

Хорошо, что меня и моих шагов никто не заметил, все отвлеклись на Стёпу. Я медленно, перебежками подобрался к трактору. Сделав то, что задумал, мне осталось решиться на отчаянный шаг. На обдумывание у меня было меньше мгновения, и трусливая мысль — тихо отступить и уйти, даже не пришла в голову.

Нужно было сделать ставку на резкость, неожиданность появления, так я выиграл бы хоть несколько таких нужных секунд.

И я вышел из-за трактора и, схватив жёстко Стёпу за руку, сказал:

— Так, мы уходим! — и потащил её в сторону, перехватив цепко за локоть. И мысленно просил — «Только доверься мне! Не сопротивляйся!»

И у меня получилось — может быть, потому, что я был так твёрд и решителен… наверное, впервые в жизни. А с такой девушкой, как Стёпа, можно и нужно было вести себя только решительно.

Моё внезапное появление помогло — сначала все замерли в ступоре. Штуцер хотел закурить, но держал зажжённую спичку, не поднося к папиросе. Двое его помощничков отступили к машине, словно испугались моего появления. Максим тоже не двинулся. Даже раскрасневшаяся Стёпа открыла в удивлении рот, но подчинилась мне.

— Бежим, давай же! Бежим к Сан Санычу! — произнёс я, как заклинание. Имя главного лесничего прозвучало для неё, словно призыв бежать к самому Богу.

И она рванула так, что я отстал на первых порах, а мой рюкзак за спиной прыгал и метался, как мешок с парашютом. Нельзя было оборачиваться — любое промедление могло стоить жизни! Меня обожгла мысль, что у этих прожжённых рецидивистов наверняка есть оружие, и вот-вот выстрел догонит в спину меня, или Стёпу.

Нет, только бежать! Бежать, что есть сил, и не оборачиваться! Хотя так тянуло хотя бы на миг оглянуться и понять, что происходит? Стёпа бежала, словно зверь, стремительно взбираясь на взгорок и выбрасывая песок из-под армейских берцев. Мы оказались на круче, и именно здесь нас так легко было достать выстрелом! Только бы успеть миновать этот опасный участок!

Мне почему-то вспомнилось, как мы бежали с ней к домику пасечника, и казалось, что было это так давно, в какой-то совсем другой, далёкой жизни!

Выстрела не последовало, но теперь вырвавшаяся вперёд Стёпа схватила меня за руку, рывком развернула направо. Сильно — даже в плече хрустнуло:

— Знаю, как срезать! Пройдём болотом, там есть тропа! — на ходу выкрикнула она. — Даже если и… утонут там, гады!

Мы бежали. По глазам били ветки, я несколько раз чуть не упал. Усыпанный опавшими иголкам лесной ковёр сменился тягучей чавкающей хлябью, мы перепрыгивали через затянутые зелёным мхом кочки. И тут на ходу провалился, ушёл по колни в зелёную жижу, и Стёпа, тяжело дыша, обернулась на меня.

Я тянул руку. Неужели она не поможет, оставит и продолжит бежать к Сан Санычу? Девушка выдохнула, напряглась, и, схватив первую попавшуюся рогатую палку, протянула и вытащила меня, сама испачкавшись в болотной жиже:

— Давай, чего разлёгся, не отставай! — сказала она, и осмотрелась. — Хотя, вроде бы погони нет. По болоту немного тише надо, а ты несёшься, как бегемот!

— Я как ты!

— Я-то не бегемот! А вот ты!

— Ничего. Болото — дом для бегемота. Так, кажется?

— Хватит болтать!

Мы теперь с осторожностью, щупая впереди себя палкой, прошли топь, и Стёпа всё время вела меня за руку. Даже было как-то неловко — вроде бы это я спасал её от погони, а теперь получалось, меня вели, как мальчика… Но об этом некогда было думать, и, когда пошла твёрдая земля, мы снова бежали, и набравшаяся жижа хлюпала в обуви. Мы хорошо срезали путь, и вскоре выбежали к первым домам Жужляя.

Тут нам уже ничто не угрожало, и мы, тяжело дыша, засеменили из последних сил трусцой.

— Давай, соберись, осталось совсем немного! — теперь я опять брал инициативу и снова сжимал её мокрую, всю в тине ладонь. Так мы, словно два мордовских духа — некие болотные «ава» и «атя», миновали центр посёлка, и люди таращили глаза, выкрикивали нам что-то удивлённо, но мы не обращали внимания. Так и ворвались, будто чумные, в контору лесхоза, оставляя за собой грязные следы.

Сан Саныч по обыкновению сидел с транспортиром за столом, в уме что-то прикидывая над картой:

— Там, там лес воруют! — воскликнул я, задыхаясь.

— Да, и Максим наш заодно! — выпалила Стёпа, опёршись руками о колени. — Нужно спешить, уедут ведь, если не уехали!

— Это вряд ли, не уедут, — победно добавил я, выдохнув. И, вывернув карман, положил на стол ключи от трактора. Они звякнули, а брелок в виде розового сердечка, словно щупальца, обхватили тонкие водоросли.

— Как? — Стёпа посмотрела на меня с удивлением.

И не только!

Она посмотрела на меня по-новому, со смешанными чувствами. И одно из них — я знал точно, было восхищение!

А вот Сан Саныч, взяв кончиками пальцев грязный брелок и посмотрев на свет, как переливается розовая водичка и вспенивается серебряная стружка, был спокойным, даже отстранённым. Он вообще, кажется, не собирался ничего делать, и больше удивился нашему появлению и внешнему виду, чем сообщению. Был таким же спокойным, как чучело глухаря в кабинете:

— Зря вы так бежали, в болоте ещё ныряли, утонуть ведь могли! Ну что вы, как дети малые, выпороть вас, что ли? — и он осмотрел нас поверх очков. — Да и ввязались в эту историю зачем, кто просил? Она не про вас, малыши.

— Как это? — выкрикнули мы в один голос.

— То, что некие мутные особы собираются совершить деяние криминального характера на территории вверенного нам в охрану гослесфонда, — отчеканил он спокойно. — Нас предупредили заранее. Это во-первых…

«Шиндяй! — понял я. — Ну конечно, конечно! Он не смог всё-таки такое пустить на самотёк!»

— А, во-вторых, — продолжил главный лесничий, вновь взяв транспортир и продолжая что-то высчитывать по карте. — Наш доблестный Максим — не сразу, конечно, но дал согласие участвовать во всей этой весьма опасной и непредсказуемой операции. Ведь чтобы поймать и наказать воров, нужен сам факт кражи. А вы, дорогие мои, не вовремя, ох уж совсем не вовремя в это вмешались.

У меня всё опустилось внутри. Теперь я не хотел смотреть на Стёпу. С каждым словом Сан Саныча из героя я опять превращался в человека, рядом с которым всегда и всё идёт не так.

— Выходит, опять всё испортил? И…

Сан Саныч вновь положил транспортир, взял и повертел в ладони брелок:

— Надо же, Максим — и такая вот, гляньте-ка, сентиментальность… Он должен был ехать, а эти типы сопровождать его в сторону трассы, а там их готовились принять, так сказать, наши доблестные стражи правопорядка. Ну, а теперь, что же…

Я опустил глаза.

— А теперь их, наверное, уже приняли, наручники на руки, и того, — сказал лесничий, улыбнувшись. — Эх, молодой человек, дорогой наш москвич, вы ведь, наверное, гуманитарий?

— Вообще — филолог по образованию. Даже со степенью…

— Вот как замечательно! Я где-то так и предполагал. Чему удивляться, городской вы человек. И потому взятки гладки, — он помолчал. — А знать надо, ну, или хотя бы догадываться, что наш боевой трактор можно завести и без ключей, — он встал и позвенел брелоком прямо перед моим носом. — С помощью самой простой отвёртки перемкнуть два контакта у стартера. И всё, вперёд!

И он посмотрел на меня по-другому, миролюбиво:

— Ладно, ключи Максиму, так и быть, сам отдам, когда вернётся. Надеюсь, его там недолго будут мучить-опрашивать, всё вроде бы договорено…. Так вы, молодой человек, совсем уж решили покинуть наши лесные дебри?

— Да я, собственно, уходил, вся эта история по дороге, случайно… как сказать, — я посмотрел на девушку. — Случайно приключилась. Стёпу вот встретил, услышали, ну и… Да я, собственно, уже и ухожу.

— Что, в таком виде? Тогда доброй дороги, раз решили, шлёпайте! — и он, посмеявшись, протянул мне руку и пожал, хотя она была грязной. — Что ж, признаюсь, немного в вас сомневался, но теперь напоследок скажу: а парень оказался не промах! — он подмигнул Стёпе. — Не испугался, вон чего даже провернул! Можно сказать, Степаниду нашу спас из лап таких личностей, которые способны… впрочем… Надумаете оставить Москву, мало ли, всякое в жизни бывает, перебирайтесь к нам, милости просим! — и он посмотрел на большую карту на стене. — Да, захолустье, но посмотрите какое! Какая там самая маленькая страна в мире, Люксембург? У нас тут пять, а то и шесть таких Люксембургов вмещается, и за всем надо следить. Так что надумаете, работой обеспечу — даю слово, без всякого испытательного срока возьму в лесничество. Зарплата не ахти, но ведь есть и такая штука, как призвание. Может, это ваше как раз? А такие люди нам очень нужны. Подумайте, может быть, вы родились для того, чтобы служить лесу? Я вот в своё время это понял, и теперь не жалею. Но я-то уже не молодой, смена нужна, а где её взять? Вот и воспитаю из такого солдата генерала. Солдат-то, видно, хороший.

— Спасибо, конечно, подумаю, — я так и не понял, насколько серьёзно говорил Сан Саныч. Скорее всего, вполне, я и не замечал, чтобы он вообще шутил, да ещё по таким вопросам.

Попрощавшись, я ушёл, даже не глядя на Стёпу. Спустился по ступеням, осмотрел себя. Да, в таком виде ехать не совсем… пойти, что ли, к Ну-ну или Шиндяю, попросить ещё раз выстирать вещи? Или чёрт с ним — так и пойду, обсохну как-нибудь по дороге… Мне теперь вообще всё-всё равно!

Я посмотрел на небо, и меня затрясло. Вдруг прорвало так, что я не мог остановиться.

— Постой, ты куда? — услышал сзади. И стоял, не оборачиваясь. Не было сил обернуться — не было…

Потому что я — как неловко в этом признаваться, плакал. Никуда не годится — мужчина не должен позволять такую слабость. Мужчина вообще много чего не должен. Но меня рвало на части, и остановиться уже не мог. Только не оборачиваться, только не…

Ладонь легла на плечо. Мягко, словно опустилась райская птичка. Я слегка повернул лицо:

— Чего ты, не надо! — и на её глазах тоже поблёскивали маленькие, словно капельки росы, хрусталики. И глаза её — зелёные, большие, смотрели щемяще, ласково:

— Ну куда ты теперь пойдёшь-то, зачем? — сказала она. — Ведь твой этот, отпуск, ещё не кончился? Да ты к тому же забыл кровать свою, как она называется-то, в саду. И постирать тебя надо, тебя с поезда такого высадят!

— У меня есть ещё три дня.

— Три дня, вот видишь! Миша! — кажется, она впервые так обратилась ко мне. — Миша, не уходи, прошу тебя!

Никого и ничего не было в эту минуту вокруг нас, рядом с нами, хотя я заметил, что Сан Саныч подошёл к окну и с улыбкой смотрел.

Нет, кое-кто ещё всё-таки был! Солнечный зайчик! Он вновь выпрыгнул и замер между нами. Между мной и Стёпой. И горел, горел, не собираясь потухать. Он теперь ничего не боялся.

Что же, гори, разгорайся, превращаясь в огромный, дышащий теплом шар! В бесконечно огромное солнце!

А мы — мы смотрели друг на друга, и грелись в этих нескончаемых сильных лучах.

…В ту ночь я остался в своей — господи, опять можно сказать, что в своей половине домика! Я разделся до плавок, Стёпа осталась в одном камуфляжном купальнике, и мы устроили, как она назвала, большие постирушки в саду. Не сводил глаз с её красивого, аккуратного тела, тонких плеч, смотрел, как ладони опускаются в железный таз с густой белой пеной. Не раз предлагал чем-то помочь, а она отшучивалась. Потом мы поужинали, и тётка Надя выдала мне какую-то одежду из гардероба покойного мужа. Сначала отказывался, но понимал, не голым же ходить по двору? Кстати, бабушка Стёпы сначала удивилась моему появлению, а когда внучка ей всё рассказала, ударила в ладоши и обрадовалась.

Я понял, что в глубине души она хотела, вернее, молилась даже, чтобы всё разрешилось, сложилось вот так, по-доброму, хорошо. Светло, чисто, с примирением. Она сама будто расцвела и помолодела. И, когда мы ужинали, я решился на непростой, но такой нужный разговор. Более подходящей минуты трудно представить:

— Я должен вам кое-что рассказать… о Шиндяе, — на этих словах Стёпа чуть поперхнулась, но ничего не сказала, а лишь потупила взор на скатерть. Тётка Надя вся залилась краской. — Позавчера так получилось, что после всего… в общем, я переночевал у Шиндяя, а его, как вы, может, знаете, не было. Он так переживал за парня, этого отшельника, повёз его в больницу, не спал там у койки. В общем, только это всё строго между нами должно остаться, хорошо? Я нашёл у Витька тетрадь, что-то вроде дневника, а точнее, его тяжёлой исповеди самому себе. Да, он отсидел срок, в том числе за осквернение могил…

Тётка Надя качала головой, казалось, она вот-вот расплачется:

— Я так понял, этот факт всем в посёлке известен, — продолжал я. — Только Шиндяй если в чём и виноват, то уже сполна расплатился. Пострадал сам, и все его поступки, как это сказать, прилетели и больно ударили по его родным. Он быстро всё потерял. Только во всём, в чём участвовал… как это объяснить… Витёк делал ради семьи, чтобы поправить дела. Да его, в общем-то, втянули нехорошие люди, без принципов и морали, а он мучился всё время, локти кусал. Один из этих людей пропал, а другой так потом вообще сумел выкрутиться, повесив всех собак на Витька. И теперь Шиндяй хочет — я это точно знаю, хочет исправить прошлое, закрасив эту тёмную стену красками… красками хороших дел.

Я обрадовался, что такое сравнение неожиданно пришло.

— Почему его тянет в наш сад? — спросила тётка Надя. — Ведь опять что-то хочет копать, какая-то чертовщина, колдовство! А я не хочу, чтобы он поднял из земли тёмные силы! Тут, я ведь тут живу, и помирать собираюсь тоже тут! Я верю, Богу молюсь, и не хочу всего этого! А когда вы позавчера… мне страшный сон снился, что из земли бесы выскакивают и бегают по саду, оттого и проснулась. Выбежали мы с внучкой — а тут вы такие, батюшки-свет…

— Не могу всего объяснить, толком не знаю, но скажу одно — Шиндяй всё это делает не для себя, а хочет добра… вам. Просто… просто не отворачивайтесь сейчас от него. И… если такое возможно… доверьтесь ему, дайте шанс. Ничего же не потеряете. Скорее, приобретёте.

— Когда он появился, — не сразу ответила тётка Надя. — Он стал ко мне хаживать. Я женщина одинокая, и ему поначалу поверила. Я давно овдовела, а каково это — одной, да с хозяйством, да ещё и с коровой! С ног же сбиваюсь! Без мужика… А потом мне сразу бабы на хвосте принесли — ты чего, мол, с кем решила спутаться, позорище! Да он такой, да он сидел, и знаешь за что! Он этот, «чёрный копатель», и не ты ему нужна, а в саду твоём какие-то сокровища зарыты! Вот он их найдёт, и тю-тю! А к тебе потом приедут, начнут разбираться, и саму тебя вместо него под монастырь подведут! Пойдёшь по женскому, говорили, по этапу, и всё по его милости!

— Какая чушь! — не выдержал я.

— Да и я это понимала. И с ним поговорила, просила его, а он упёрся, что надо искать! Тогда и поняла, что не я нужна ему, а дьявол им руководит, направляет. Анчихрист! Вот я его тогда грубо и отвадила. Да, жалела потом, но что ж, а он ведь — ни в какую! По ночам стал ходить в сад, рыться там! Значит, сокровища эти ему и нужны, а я — так…

— Тут всё не так, глубже, — осторожно сказал я. — Давайте просто попробуем дать ему шанс, по-человечески. К тому же с ним приехал археолог. Настоящий, никакой не чёрный, белей некуда, учёный человек.

Мне не ответили, но я расценил молчание, как согласие.

Вечером мы сидели со Стёпой в саду плечом к плечу, молчали. Я не хотел говорить, а слушать её. И она начала рассказ о себе. О том, что отец её — человек своенравный, не только дал ей имя в честь Степаниды — прабабки-колдуньи, но и воспитывал, словно мальчишку:

— Он ведь хотел сына, а родилась я такая, — говорила она. — Вот и воспитал, мне самой за себя иногда неловко становится. Грублю часто, такой характер, ничего поделать не могу. Меня вообще с детства не интересовали никакие девчачьи игры, росла таким вот сорванцом.

— Девочка-зажигалочка — вот ты кто!

— Ну, может быть, — засмеялась Стёпа. — А потом папа умер, и знаешь, я всегда хотела найти себе друга, человека, спутника жизни, похожего на него. Чтобы он был таким же честным, сильным, справедливым, как папа. Уверенным и во всём правильным, и потому неуживчивым, неудобным, ведь это же хорошо. Никогда не любила податливых людей, особенно тех, кто всегда и во всём стремится поддакнуть тому, что выше, независимее. Но скоро вообще разуверилась в людях, и в мужчинах — особенно. Только один из всех как-то подходил под мой идеал — наш Максим. Да он ведь мне родня. Ну что же, ведь не самая же близкая! Я со всеми перессорилась, готова была за него замуж пойти! Это он только всё время отшучивался… такого второго и не мечтала найти, до сегодняшнего дня…

Когда совсем стемнело, к дому подъехал трактор. Ударила дверца, и кто-то зашагал к нам уверенно, бил по земле тяжёлыми сапогами:

— А, вот вы где, значит, беглецы! Так это ты мои ключи свистнул?

— Конечно, — ответил я. — Они в конторе у Сан Саныча.

— Да был я уж там, забрал, — Максим вновь обнажил железный зуб, неуверенно посмотрел на Стёпу. — Малая, послушай, ты всё не так поняла! И откуда вас — таких-этаких, только надуло сегодня! Некстати прям!

— Да ладно тебе оправдываться, — Стёпа скучно махнула рукой. Мне показалось, что ей даже не понравилось, что он приехал и нарушил наш разговор. — Мы тоже у Сан Саныча были, он всё объяснил. Вижу, операция прошла успешно?

— Ну, раз так, — Максим вытер ладони о штанины, остались тёмные масляные разводы. — А мне до райцентра пришлось ехать, с полицией там разбираться, допрос не допрос, куча бумаг, аж вспотел с непривычки, мозги взбухли! И ещё теперь говорят это, на суды ехать. Неохота, а что поделать? Отрывать от работы будут, но раз такие штуки-дрюки у нас творятся…

— А ты молодец, Макс, я уж в тебе засомневалась, — она подняла глаза.

— И как ты могла, как могла про меня подумать такое! — сказал он с иронией. — А ты парень, тоже не промах, — он похлопал меня по плечу. — А я думал так, размазня столичная! Я от тебя такой прыти не ждал! Они же кинулись за вами, конечно, а то вы думали! И кто, думаете, этих шакалов остановил? — и он, залившись в улыбке, ткнул себя в грудь, оставив на рубахе маслянистый след. — Объяснил им, что никто вам не поверит, вообще наплёл, что вы несовершеннолетние. Да вы и похожи! Они же думали, что и Сан Саныч, и вообще все в деле, потому и клюнули, да и спешить надо было, не до вас вообще. Так вот оно как вышло с вами, с малышами.

— Сам ты малыш! — вставил Стёпа. — Мальчик-с-пальчик на тракторе!

— Ну так, всё по-свойски и разрешилось, — он зевнул. — Устал-то как, приеду к себе, и прям сразу завалюсь, только вот у тётки Нади молочка на дорожку попрошу, — он внимательно посмотрел на нас. — А за вас, ребятки, рад! И за тебя, московский, и за мою сестру! Я ж всё мечтал, Степанида, когда же ты от меня наконец отсохнешь! И не лезь драться, не надо!

— Вот ещё! — усмехнулась она.

— Я даже к Трындычихе хотел идти, чтоб она на тебя отворот от меня поставила!

— На меня её магия не действует, на мне защита от прабабки стоит.

Я невольно улыбнулся и потупил взор.

— Да ты же заноза! Как приехала сюда на практику, мне Валька из-за тебя каждый день скандалы знаешь какие выкручивает! — усмехнулся Максим. — Видеть меня не хочет! Ты меня, можно сказать, личной жизни лишила! Теперь-то хорошо — про вас, голубков, быстро слух пойдёт по народу, вот и мне, как гора с плеч!

— Ох уж эти слухи-мухи! — съязвила Стёпа. — Не о чем их тут распускать!

— Не о чем? — удивился он. И я тоже посмотрел на неё. Но решил спросил у тракториста:

— А ты, брат, на фига меня сглазил? Еле вон спину вылечил, мне твою порчу Шиндяй топором из спины выбивал!

— Чего? — Максим даже икнул.

— Да того, не делай только вид, что не понимаешь.

— Э нет, ребятушки, вы меня в свои дурацкие колдовские штуки-дрюки не втягивайте, на них не подписывался, — он подошёл к бочке, посмотрел на отображение, тронул его. — Сглазил я его, ишь ты! Поговори мне ещё! Сглаживать не умею, зато умею глаза гасить! Как фонарики, бум и бум! — и он поднёс большой кулак к моему носу. — Давно такой умный стал? И запомни, братец, или шурин, или свояк — кем ты там мне приходиться будешь, не зарывайся! И помни, у Максима — чистый глаз! Да просто — глаз-алмаз!

Когда он, взяв молока у тётки Нади, уехал, мы ещё долго разговаривали со Стёпой. Я сказал, что она мне очень понравилась, когда была не в привычном воинственном камуфляже, а в лёгком летнем платье:

— Нет, ну такая же колючая, а с виду то — ничего!

— Я тебе дам — ничего! — мы ещё поговорили, и она ушла спать. Хотелось поцеловать её, но не стал, лишь пожал ладонь. И почувствовал такую лёгкость, усталость, что понял — я и сам вот-вот усну.

Матрас был почти спущен, накачивать его не было ни сил, ни желания, и я пошёл в дом. И когда лёг с поскрипыванием на кровать и почти провалился в сон, в маленькое окошко постучали:

— Ты тут, наш московский собрат? — Шиндяй говорил шёпотом, будто шпион, пробравшийся на вражескую территорию.

— Давай, заходи, чего ты там! — ответил я.

И Шиндяй зашёл, рассказал, чем они занимались сегодня с Ну-ну на пасеке. Говорил так, будто и не было моего ухода, прощаний. Рассказал и про Борисыча, как тот сумел на гороховую мастырку поймать крупного леща на яме:

— Теперь решать надо, как коптить! А я тут совсем забегался, у меня там иван-чай, наверное, сопрел уже в вёдрах! Ничего, сейчас в ночь печь разожгу и буду потихоньку сушить, получится вообще такой — не отличишь от обычного чёрного.

— Борисыч, говоришь, хорошо поймал? — спросил я, позёвывая.

— Ещё бы, я Ведь-аву умилостивил, дары поднёс, как полагается, чтобы она ему хороший клёв ниспослала! Чтоб наш дорогой археолог подольше задержался. В общем, — и он нагнулся ко мне, коснувшись бородой щеки. — В общем так, Миша мой дорогой, на тебя вся моя надежда! — лунница выбиралась из клетчатой рубахи и чуть блеснула на его груди. — Для тебя партийное задание высшей ответственности — уговори, объясни, как хочешь!

— Уже, — перебил я, потянувшись. — Уже, Витёк, всё втолковал.

— Да тише ты! Ещё услышат, подумают, что мы того, только ради этого. Они знаешь, бабы эти, какие мнительные!

— И не говори, — я засмеялся и перешёл на шёпот. — Ты же сам говоришь, утро вечера мудренее! Вот и суши свой чудесный чай, и выспись! И побрейся, а то зарос, как Бармалей! Вроде вместе в бане парились, а какой-то ты весь непромытый! — я удивился сам, что говорил так, но Шиндяй слушал и ловил каждое слово, будто ценные указания. — Завтра приходи к соседке. И всё доходчиво ей объясни, зачем, почему копать, что ты хочешь вообще найти, зачем. Я тебе буду, наверное, нужен, помогу.

— Нет, не нужен. Совсем. Лучше вообще на это время смойся куда-нибудь, погуляй вон со своей возлюбленной.

— Давай без ярких эпитетов.

— Ладно. Погуляй со своей Стёпой.

Я улыбнулся — а мне всё-таки понравилось, как он сказал, хорошо так звучала эта фраза со стороны.

Шиндяй ушёл, и я думал, как мы сможем провести со Стёпой три выпавших нам дня.

Три дня.

Три самых лучших дня на Жужляйском кордоне.

Глава четырнадцатая

Танцующие медведи

Я очнулся от лёгкого движения ладонью. Рука коснулась век, потом слегка погладила щёку. Так нежно меня никто не будил с детства! Открыл глаза — ещё не светало, и увидел тёмный силуэт склонившейся Стёпы. Распущенные чёрные волосы легли мне на грудь:

— Вставай, соня! — улыбнулась она. — Или ты не хочешь пойти сегодня со мной на практику? Тогда я одна.

Всё, что мне хотелось — притянуть её к себе, и поцеловать. Но не стал, и ответил, привстав:

— Ты что, конечно хочу!

— Тогда иди умывайся! Пять минут на сборы!

— Прям как в армии.

— А ты разве служил?

— Не пришлось — учился в аспирантуре. Я вообще — кандидат филологических наук, если ты не знала. Кандидатов в армию не берут. Правда, ни дня не работал по специальности.

— Это мы ещё посмотрим, какой ты кандидат! Так и быть, сегодня я покажу тебе мой лес! Вот где настоящая будет наука, живая, точная.

Мы скоро вышли в холодных утренних потёмках. Было свежо, хорошо, всё вокруг будто тоже умылось, готовясь встречать новый день. Шли по главной улице, и жители Жужляйского кордона ещё спали в уютных, укрытых лёгкой дымкой домиках. Стёпа шагала быстрым, спортивным шагом, но когда посёлок оказался позади, и нас по обе стороны дороги окружили деревья, она умерила шаг, будто боялась разбудить лес нашим внезапным появлением. Кажется, она что-то прошептала, здороваясь с мудрым, старым духом лесного уголка. Кто знает, может быть и Стёпа, как Шиндяй, верила в существование этой неизведанной зелёной силы? Да что там говорить — я сам уже твёрдо верил.

— Ты сказала — мой лес, — прошептал я, но в звенящей тишине мои слова прозвучали отчётливо, и будто заходили между стволами гулом: «Мой лес! Мой лес!»

— Да, мой. И я взяла тебя с собой, чтобы объяснить его, рассказать, о чём молчат деревья. Научиться слышать их тайный голос. Никогда бы не подумала, что вообще стану говорить подобное кому-то постороннему, — она обернулся и посмотрела на меня. — Но вчера я поверила, что ты — не посторонний.

«Если бы только знала, как я дорожу этой верой!» — подумал я.

— Деревья не любят спешки, поэтому веди себя в лесу тихо и спокойно, как будто находишься в гостях у леса. И тогда тебя примут, как самого дорогого гостя. И многое, многое расскажут.

— Хорошо, во всём буду тогда брать пример с тебя!

— Вот и славно. Деревья всё чувствуют и понимают, просто не могут реагировать мгновенно. У них есть примерно такие же органы чувств, как и у нас.

— Ты серьёзно?

— Всё, что говорю — только серьёзно, а шуточки пусть останутся для мира, который скоро лопнет от смехахочков, — она всё же не могла не язвить. И продолжила, уже миролюбиво. — Знаю, ты не примешь этого сразу, человеческое понимание мира вообще ограничено, очень узкое. То, что я тебе попробую объяснить, знает каждый лесник. Ничто сразу не даётся. Я сама долго, с самого детства училась понимать деревья.

— Вот и пришло время тебе тоже стать учителем.

Она улыбнулась:

— Может быть. Постой, давай подойдём вон к той ели. Смотри! — мы свернули и подошли к дереву, склонившему к дороге тяжёлые мохнатые лапы. — Ель — редкое дерево для наших лесов, у нас в основном растут сосны. Если увидишь ель, можешь быть уверен, что её когда-то посадил мой прадедушка, фронтовик. Он ведь много о себе оставил здесь добрых следов, и наш сад — его, ты же слышал. Но вот посмотри, какие тут раны! — и она провела осторожно по шершавому стволу, отсохшая тонкая кора посыпалась вниз. Я заметил — какая-то живность когда-то ковыряла плоть древесины. Но эти места были залиты маленькими тёмно-янтарными каплями, похожими на засохший клей. И в этих капельках застыли, словно мумии, остромордые жучки.

— Это дерево страдало от вредителей, — объясняла Стёпа. — Но когда его начали кусать эти мелкие гадины, дерево, словно и мы, почувствовало боль. Вернее, не совсем так, как мы — наши нервные окончания устроены так, что дают сигнал о боли за доли секунды, дерево реагирует медленнее, но зато как точно! И начинает выделять вот эту смолу, она называется живица, чтобы избавиться от тех, кто эту боль причиняет. Также деревья умеют затягивать раны, нанесённые стихией, или, что гораздо чаще, грубой человеческой рукой. Ударь дерево топором — и ему станет больно. Поверь, очень больно!

— А мне кажется, что эта ель сейчас даже чувствует твою ласку, медленное поглаживание.

— Да, и отзывается. Оно видит нас, чувствует наше настроение, с какими мыслями, намерениями — добрыми, или злыми, мы подошли. Дерево вступает в контакт с человеком, и чаще всего хочет помочь, только общается в другой плоскости. Нужно научиться этому общению. В этом нет ничего сложного, просто открой сердце, — и она продолжила гладить ствол, будто шерсть дружелюбного животного.

— Эта ель спасла себя. Но ведь деревья, как и люди, болеют? — спросил я.

— Да, пойдём, я покажу тебе!

Мы шли дальше — и также тихо, стараясь даже не шуршать в траве. Попадались заросли папоротника, и в утренней дымке они казались сказочными, колдовскими. На широких листьях блестела роса. А чуть дальше у подножия сосен начинался малинник, усыпанный зелёными ягодами. Сорвал несколько, поднёс к губам Стёпы:

— Смотри, какая! Ещё и не поспела, а уже аромат! У садовой такого не бывает!

— Нет, не буду, ты что! — удивился её реакции. — Кстати, малинники — тоже тревожный знак для лесника. То, что их много, может свидетельствовать о болезни деревьев — корневой губке!

— Не знал.

— В лесу ничего не бывает просто так, и каждое явление о чём-то говорит человеку. Самый плохой знак — это грибы опята осенью. Они бывают только в погибающем, поражённом лесу. Так что нужно только научиться читать лес, как книгу, как учебник даже. Лес — это система, и не просто система, а огромная цивилизация живых существ. Лес может заболеть, а от болезней даже погибнуть. Лишиться сотен деревьев, но выжить. Умеет он и воскресать, и это — особое чудо. Деревья могут погибать быстро, но и очень медленно, порой даже сотню лет! Вот посмотри!

Мы подошли к сломанной сосне, она напоминала высокий столб:

— Деревьям нужны листья, а соснам — хвоя, чтобы дышать, как нам, иначе они погибнут, — объясняла Стёпа. — Но видишь, это дерево всё равно ещё живо. Как думаешь, почему?

— Понятия не имею!

— Вот и для меня это долго оставалось загадкой, а такие случаи нередки. Такие погибающие деревья переплетаются корнями с другими, и получают от соседей помощь. Так что деревья не только борются за место под солнцем, но и помогают друг другу, как могут. А сама система корней у них работает по такому же принципу, как интернет!

— Ничего себе!

— Да! Все деревья, если можно так сказать, информационно связаны, они общаются. И если начинается, например, засуха с одной стороны леса, деревья предупреждают об этом импульсами других, стоящих даже в десятках километрах глубже, и те перестраиваются, экономят влагу.

— Корни, получаются, работают в единой сети? Но выходит, что деревья умеют думать, то есть, принимать решения, пользоваться какой-то своей логикой? Но у них же… нет мозга!

— Мозг — не единственное изобретение природы, и наличие сознания определяется не только тем, если ли он. Для людей, животных, птиц, рыб природа и правда предусмотрела этот мощный и сложный компьютер в голове. Если у них отрубить, ну или отгрызть голову, будет моментальная гибель. Дерево же, как и другие растения, повреждая и даже теряя целую часть себя, притом значительную, не гибнет.

— Главное — чтобы корень сохранялся. Корень, выходит, как мозг?

— Да, без корней дерево пропадёт. Но ведь и про людей иносказательно так тоже говорят, и не зря. Но и корни — единая, и при этом состоящая из множества самостоятельных частичек система. Они почти что как пчелиный рой.

— Да хватит…

— У каждого корешка, ответвления бывают свои функции, и корни растут, развиваются по сложной системе. Одно ответвление без связи с другими ничего не может, как и одна пчела пропадёт без роя. И у каждого разветвления есть какая-то своя задача, цель.

— Это сложно понять.

— А ты постарайся!

— Но раз лес такой умный, единый, значит, не надо ему мешать! А зачем тогда нужны вы, работники леса? Только мешаете, заставляете лес подчиняться человеческой логике, задачам?

— Мы-то как раз очень даже нужны! — Стёпа сняла рюкзак — и я обратил внимание, он был довольно туго набит. Достала из бокового кармашка блокнот с карандашом, и какой-то хитроумный измерительный инструмент. Подошла к глубоко врытому прямоугольному столбу с написанным краской номерком — я знал, он означает номер лесного квартала:

— Что ты пишешь?

— А вот видишь те сосны?

Я посмотрел в сторону, куда показывала Стёпа. Там стояли высокие деревья, а рядом — поменьше. Они будто страдали.

— Здесь пришло время провести санитарную рубку леса, — объяснила она. — В определённый момент деревья начинают вредить другим, правильно говоря, угнетают нижний ярус леса, и молодая поросль чахнет, не получая достаточно света. В таких местах и проводят санитарные рубки. Зрелые деревья идут на пилораму, а молодые начинают быстрее расти на освобождённом и светлом участке. А что будет без человека?

— Получается, ты об этом и говорила, что у деревьев есть и помощь, и борьба при этом?

— Да, как во всём живом мире.

— Как и у людей, — согласился я. — Бывает, возвысится кто-то, займёт собой всё и вся, а другие недополучают, голодают, умирают.

— Я об этом тоже думала. Когда созревают кризисные ситуации, возникают войны и революции. Они уже подобны сплошной рубке леса. Как говорится, до основанья, а затем…

— Ничего себе!

— Вот я и записываю, что на этом участке нужна санитарная рубка. Сан Саныч об этом и без меня знает, но я же на практике! Работаю, как настоящий мастер леса, только пока вот так, понарошку. Значит, здесь надо навести порядок и не довести ситуацию до того, что потребуется уже сплошная рубка. Впрочем…

Она подошла к двум соснам. Одна была сильной, а другая чахла в её тени:

— У деревьев тоже бывает что-то, похожее на судьбу. Одни рождаются под счастливой звездой, а есть и неудачники. Их, кстати, намного-намного больше. Но только и среди тех, кому от рождения не повезло, встречаются самые настоящие борцы! И они из неудачников переходят… да вот смотри! — и она указала на самую высокую сосну. — Это дерево само сбросило все лишние сучья, только для того, чтобы быстрее других устремляться вверх, к солнцу! Чтобы обогнать других, эта сосна жертвовала всем, чем только могла! Другие же просто сдались уже в самом начале, и стали пропадать.

Мы шли дальше, и Стёпа сказала, что скоро будет «плохое место». Дальше сосны стояли вразнобой, и росли, наклонившись в разные стороны:

— Знаешь, как такое явление называют? — спросила она. — «Пьяный лес!»

— Точнее и не скажешь!

— А это уже пример того, как разрушительна бесконечная конкуренция!

Затем мы вышли на дорогу с глубокой колеёй, Стёпа объяснила, что это — старая лесовозная дорога, которой давно не пользуются. Мы шли по колее друг за другом, и я смотрел на её спину, рюкзак, тонкие плечи. Так и хотелось положить ладонь, подождать, когда она обернётся, и сказать что-то другое — теперь уж совсем не о лесе. Понимал, что должен это сделать. Но когда? Не сейчас?

Я снова посмотрел на её рюкзак, и спросил о нём, предложил понести за неё, но она фыркнула:

— Вот ещё! Мне не тяжело, и я вообще — спортсменка! Там продукты, — обернувшись на миг, ответила она. — Не один ты у нас тут о бабушках заботишься, юный тимуровец. Мы скоро придём на Пчеляевский кордон, я навещаю там последнюю жительницу.

— В такой глуши — тут, и ещё кто-то живёт?

— Да. Ты вообще знаешь, что такое лесной кордон?

— Ну, так посёлки называют.

— Не совсем. Кордон — это, прежде всего, объект лесного хозяйства, пост охраны леса, проще говоря. Его жители как раз этим и занимаются, а для их службы и нужны все строения. Так что жители кордонов — это лесники, лесообъезчики, мастера ухода за лесом, помощники лесничих, пожарные сторожа и, конечно, их семьи. Раньше кордонов было много, в советские времена. Но и тогда люди в лесу жили бедно, и зарплаты у них были даже ниже, чем в сельском хозяйстве. И тогда, и сейчас вся лесная сфера держалась только на энтузиазме, на том, что есть люди, для которых работа в лесу — призвание. Но многое делалось раньше, опять же, создавались кордоны, — она остановилась и поправила лямки рюкзака. — А потом страна рухнула, деньги на лесную сферу выделять перестали, стали кордоны что делать?

— Что?

— Ликвидировать. Вот так произошло и с тем, куда идём, пропал с карт Пчеляевский. Был да сплыл. Людям негде стало работать, все разъехались кто куда. Кроме бабушки Лены, по-народному её зовут Салманиха.

— Интересные тут всё-таки прозвища, запоминающиеся. Что же она не уехала — патриотка такая?

— Ну, можно сказать, хотя история сложная. Знаешь, почему у нас так к вашему этому отшельнику повышенный интерес был?

— Не знаю. Может, потому что знали, что он есть, а толком не видели, вот так интерес подогревался. Думали, монах, настоящий, святой.

— Вот в этом как раз и дело! В начале прошлого века здесь, в лесах, как раз и жил настоящий святой. Звали его все Щелкунок — раб Божий. Была у него землянка, где он дни и ночи напролёт молился. Но и ходил он много по окрестностям, с людьми разговаривал. Точнее, предупреждал, и его появление всегда что-то, да значило. Говорил он только иносказательно, поучал, обнажал пороки, но шуточно, не обидно. Но главное — умел предсказывать будущее, в основном — пожары. А что может быть страшнее для леса? Пройдёт, как бы невзначай, мимо, скажет, что со Старковских болот что-то гарью потянуло. А ничего ещё нет! День, другой — и как раз с той стороны, куда указывал Щелкунок — раб Божий, пожар к людскому поселению и идёт! И мог предсказать кому конкретно, что дом загорится.

— Да, жаль он до наших времён не дотянул, старика Пиндю бы предупредил, чтоб не курил в такую сушь. А эта, как её…

— Салманиха.

— Да, она-то тут причём?

— Она одна не уехала, потому что следит за могилой этого святого. Я эту могилку тебе покажу, да мы почти что уж и пришли.

Старая лесовозная дорога вывела нас к открытому участку. Скоро по обе стороны начались постройки — рубленые дома, почерневшие, обросшие молодым лесом. Но в целом даже и не заброшенные — покоси, выруби, наведи порядок, да и живи себе! Это было что-то вроде посёлка-призрака, будто люди не так давно собрались отсюда, и ушли… И тишина такая — гнетущая, лишь стрекочут насекомые в нагретом лесном безветрии.

Мы прошли мимо скрипучего колодезного журавля — такие видел только на фотографиях дореволюционной жизни, и дошли почти до конца пустынной улицы. И только один домик отличался от других — хотя он тоже порос крапивой, но узкая тропинка к покосившемуся забору с калиткой всё же вела.

— Ну вот, мы и пришли, — с облегчением выдохнула Стёпа, и сняла рюкзак.

Салманиха сидела у открытого окна, морщинистое личико выглядывало из лёгких бирюзовых занавесок. Была она в сером платочке и тёплой, не по погоде кофте. Я подумал: наверное, она вот так, целыми днями сидит тут одна, и смотрит, смотрит на пустую улицу. То тихо бегают по рыхлому, давно не знавшему автомобильный след песку воробьи да галки, то к осени поднимется ветер, и понесёт пыль. Потом завьюжит. А бабушка закроет поплотнее окошко к тому времени, и сидит, смотрит, как мороз рисует узоры на стекле. Всё время одна. Без связи с миром, без новостей, даже без электричества, вообще без всего. С ума можно сойти…

Нашему приходу Салманиха обрадовалась, будто только нас всё время и ждала. Стёпа разложила на круглом столе продукты, стала хозяйничать, и как-то вскользь, промежду прочим представила меня:

— А, знакомьтесь, это Миша, он к нам из Москвы.

— Никак, жених? — улыбнулась бабушка щербатым ртом и подслеповато рассматривала меня. Показалось, она вот-вот ущипнёт меня, чтобы проверить — реальный ли я?

— Да уж, жених! — махнула рукой Стёпа, и я не знал, как расценивать её слова. — Сегодня жених, а завтра — пых-пых, и в свою Москву. Ищи-свищи его потом там!

Я невольно покраснел, но ничего не сказал. Да и что говорить, по сути она была права. Уеду — это неизбежно, но и не пропаду ведь?..

Вскоре мы пили чай. Спросил у Салманихи про отшельника, и она, сгорбившись и с трудом поднявшись из-за стола, подвела меня за руку к углу с иконами. Они неярко освещались огоньком лампадки:

— А вот посмотри, сынок! — и она перекрестилась.

Рядом с образами Христа, Богородицы и святых висел не то портрет, не то икона, написанная масляными красками. На ней был изображён старик в лаптях, с посохом. В руке он держал плетёную корзинку, полную шишек:

— Давным-давно, в те времена ещё, когда жив-здравствовал Щелкунок — раб Божий, это ещё при царе, заехал в наши глухие края один прославленный художник, — рассказывала бабушка, а я смотрел на изображение. — И сошлись случайно его пути-дорожки лесные с нашим святым. Тот ему о будущем и рассказал. Вернее, он как ему сказал — «Идём, идём, куда идти — не знаем, а ты знай, куда идти!» И указал ему сначала так в сторону, а потом — на небо! Тот сразу, само собой, ничего не понял, но вот эту красоту он написал! Говорят, точно передал, как наш батюшка святой выглядел, это люди сказывали мне! А как написал, так тот художник враз и переменился! Ходил, по рассказам стариков наших, сам не свой много-много дней, а потом сказал, что понял слова святого. И оставил он свой дом, свои художества все, славу, и отправился дальше отсюда по Цне, туда, где Николо-Чернеевский мужской монастырь стоит. И стал он там послушником, росписью церковной занимался, — она помолчала, и снова перекрестилась. — Но так, не так, по рассказам только и знаю. Вообще народ вспоминал, что отшельник при встрече обычно нёс всякую околесицу, которая потом оказывалась глубоким поучением, сразу не разберёшь только, где там истина сокрыта. Многое Щелкунок — раб Божий, умел. Например, подойдёт, постоит так, к дереву ладонь приложив, а потом рассказывает, что было в этом месте сто, а то и двести лет назад. Словно это дерево ему в точности всё и рассказало! Часто он и сам с тобой разговаривал, а когда спрашивали, с кем это он говорит, отвечал — «Так здесь никого, кроме Бога, и нет!»

— А почему он с корзиной в руке изображён? — спросил я.

— Так он всегда с ней и ходил. И никто понять не мог, чем он только жив, ведь собирал не грибы там, ягоды, а шишки одни.

— Неужели их ел?

— Не знаю. Только вот называл он её корзиной, полной подарков для хороших людей. И, бывало, кого встретит, бабу какую если, вручит шишечку, скажет мол, жди, а та и родит наконец, хотя долго не могла. Ино и больше всяких случаев было, я раньше помнила, а теперь голова-то совсем трухлявая стала, как пень.

— А когда он умер?

— Да при царе и помер, что ж. Мне все эти истории, говорю, старики рассказали, когда я ещё девчонкой была. Да и не я первая хранительница могилки его, были и другие, притом такие, и построже меня в словах, в молитве и посте. Я-то куда — так, грешница одним словом. Только по всему теперь выходит, что и последняя буду, хранительница-то. Одна тут осталась, а помру — и никто следа к холмику не найдёт. А могилка Щелкунка — раба Божия, тоже благодатна, на ней не раз чудеса творились, исцелялись люди, решения нужные для себя тоже находили.

— А что церковь, может, она позаботится?

— Да какая, сынок, церковь? Щелкунок — это ж наш святой, народный. И жив только в памяти таких, как я, старух, да сколько нас осталось-то? Вот, может, ты — молодой человек, запомнишь местечко, где могилка, и потом уж как сохранишь.

Мы ещё долго разговаривали, а потом попрощались с бабушкой. Стёпа повела меня по узкой тропе. У могилки святого бил родник, росли разлапистые кусты с мощными жирными листьями, кружили, звенели, но почему-то не кусали комары. Никогда не испытывал такой тихой, спокойной радости, как в этом прохладном лесном местечке. Хотелось побыть здесь как можно дольше. А ещё меня поразило то, что вместо креста над холмиком росли переплетённые берёза и сосна:

— Вот такое вот Дерево любви! — сказала Стёпа. — Сколько я по лесам пешком протопала, а такое вот явление, чтобы свились деревья, не видела…

Я незаметно достал телефон, включил карты — спутники не сразу, но определили моё местоположение, и я оставил метку с точными координатами. Кто знает, может быть, когда-нибудь и для чего-нибудь мне вновь нужно будет попасть сюда… Да и бабушка Салманиха на меня смотрела с какой-то странной надеждой…

— Ладно, пошли, у нас ещё много дел в лесу! — оборвала мои мысли Стёпа. А я даже и не успел подумать, что на этом месте, у Дерева любви, как она назвала, мне нужно было бы сказать нужные слова! Снова не получилось!

— Расскажешь ещё что-нибудь интересное про деревья? — спросил я, когда последний пустой домик Пчеляевского кордона остался позади.

— А тебе что, мало? Впечатлений, думаю, на целый год!

— Знаешь, Стёпа, а ведь я, честно сказать, и не думал… ну, то есть… что ты так глубоко знаешь всё. Ты мне, только не обижайся, даже в чём-то напомнила Шиндяя.

— Да уж, хорошее сравнение, — усмехнулась она. — Хотя он, конечно, мужик интересный. Я тогда у Ну-ну его слушала, когда он про пчёл говорил…

— А мне показалось, ты скучала, тебе всё это…

— А не надо казаться!

— Стёпа, постой! — я остановил её, положил руки на плечи и посмотрел в глаза. И она положила мне ладони на плечи точно также, и, глядя в упор, сказала:

— Послушай, Миша! Всё, что угодно, но только давай мы с тобой раз и навсегда договоримся, что будем обходиться без этих, как их, сантиментов! Я этого не люблю! Слышишь, не люблю! Просто оставь всё это: объяснения, слова, правильные даже слова, и всё это, что там ещё бывает в книжках, фильмах, мелодрамках сопливых… Вздохи под луной, поцелуйчики под клёном, охи, ахи — это всё не по адресу, хорошо?

— Да я не об этом!

— А о чём? — и мы уже упёрлись лбами, глядя глаза в глаза.

И я поцеловал её в губы.

— А говоришь, не об этом, — она утёрла губы. — А сам! Сам! — и она, схватив мою голову, вцепилась в меня жарким, звериным поцелуем.

— Ты знаешь, мне вчера Шиндяй рассказывал про танцующих медведей, — говорил я потом по дороге. — Такая легенда есть мордовская. Танцуют медведи, на лапы друг другу давят, пыль летит, шум. То ли танцуют, то ли борются. Мне вот кажется, и мы так с тобой, с самого начала, такие, и отношения наши — что-то вроде танца лесных медведей!

— Сам ты медведь! Ми-ми-миша!

— А ты — Степашка!

— Я же предупреждала, не называй меня так!

— Степашка, Степашка, Степашка!

Мы бежали по лесу, прятались за деревьями, дурачились, и мне прилетали тумаки — вполне себе сильные, но я смеялся. Что ж, это тоже было частью громкого танца медведей.

Мы пришли на Жужляйский кордон только под вечер — мои ноги ныли так, что хотелось их или размять, а лучше — опустить в горячую воду. Кажется, за всю жизнь я не прошагал столько, как за этот денёк. А вот Стёпа — настоящая хозяйка лесов, будто совсем и не испытывала усталости.

Но удивило меня другое — масштаб раскопок в нашем саду! Не сказать, что Шиндяй и Борисыч всё перерыли и тем более изуродовали, нет. Они вырыли аккуратные, похожие на могилы ямы. Борисыч мне объяснил, что это называется шурф — участок выкапывается определённых пропорций в глубину до «материка», то есть до самой глины. Таким образом проверяется весь культурный слой, где могут оставаться какие-либо следы жизнедеятельности человека. Но копали они, как я понял, только там, где указывал Шиндяй. Он был точно уверен, где надо, но почему? Очевидно, что и Борисыч нужен был ему не как копатель, а как специалист, готовый с ходу определить, какую ценность представляют находки.

Рылись они, видимо, целый день, но Шиндяй не выглядел уставшим. Он идеально побрился, и потому выглядел помолодевшим лет на двадцать. Так, мужик чуть за сорок, можно сказать, глядя на него. На мои вопросы Витёк не ответил — отмахнулся только, мол, не мешай.

Вечером мы собрались за ужином у тётки Нади. Борисыч ушёл на рыбалку — и откуда силы только у него брались, а вот Шиндяй нерешительно переступил порог. Хозяйка принесла ему полотенце, сказала идти умыться, и я заметил — какой-то новый огонёк всё-таки промелькнул между ними! Затем за столом он приступил к рассказу, и старался говорить медленно, обстоятельно, боясь ошибиться, как на минном поле.

Впрочем, главную мысль он донёс, и она меня не удивила. В саду они с Борисычем наткнулись на самые настоящие древние сокровища мордвы-мокши:

— Даже и не знаю, что сказать. Раз это на твоей земле, Надя, значит, за это полагается процент. Да там по самым скромным подсчётам может получиться вполне прилично! А на другом рынке, на чёрном, — и он замолчал, не зная, стоит ли продолжать. — За такое добро дадут столько, что будешь жить в самых дорогих хоромах на берегу моря, а внучка твоя станет самой богатой невестой в мире.

И он, развернув платок, разложил драгоценности. Они были тёмные, требовали реставрации, но, если их очистить, красота была бы неописуемая! Особенно мне понравилось ожерелье из гусиных лапок:

— А хотите, девчата, сами эту красоту носите! А что, примерьте! — сказал Шиндяй. — Вам это принадлежит по праву, вы, быть может, вообще наследницы славного мордовского рода, и ваши предки — из высшей знати.

— Да иди ты, Виктор, — отмахнулась тётка Надя. — Скажешь ещё!

Но шумящую подвеску она всё же взяла — с осторожностью покрутила в пальцах, прислушалась к звукам, будто исходили они из другого, навсегда ушедшего, и до сегодняшнего дня потерянного мира. Её лицо стало строгим, озабоченным:

— Ты мне вот что ответь, Виктор, — и она, положив украшение обратно на платок, внимательно посмотрела на него. — Ты того, что хотел, добился?

Шиндяй ответил не сразу:

— Да. Хотел найти всё это, и предложить тебе. Тебе выбирать, Надя, как поступить со всем этим. Только тебе! Я же хотел и хочу только добра.

— А на этом… на этом можно уже наконец… Поставить точку?

— Как? — спросил он, опустив глаза, и, кажется, всё понял.

— Рукой, — ответила тётка Надя.

Что же скажет Шиндяй? Ведь теперь многое, если не сказать всё, зависело от этого. И я знал — если он опять начнёт говорить о том, сколько стоят драгоценности, что нужно продолжить раскопки, сулить безбедную жизнь, то тогда…

— Можно, — ответил он, и, разорвав ворот рубашки, сдёрнул с груди лунницу — первое мордовское украшение, которое он нашёл в саду, и с тех пор потерял покой. Он положил её — чистую, блестящую, обтёртую о его грудь, на платок к другим сокровищам, и, завязав его, молча вышел во двор.

— Посидите пока здесь, — сказал я, и выбежал за ним.

Шиндяй аккуратно спустился в одну из ям, положил посередине свёрток и, взявшись за лопату, стал размашистыми и сильными движениями сбрасывать землю. Какими же крепкими, жилистыми были его руки! Сколько в нём было молодой и здоровой силы, удивлялся я. Теперь он вообще казался мне чуть ли не ровесником.

— А, это ты? Чего встал? Если хочешь, помогай! Нужно всё зарыть! А Борисыч придёт, я ему всё объясню! Да он и так лучше нас всех всё понимает. Занесёт на свою археологическую карту это место, а потом уж пускай не мы, а потомки думают, как с этим всем быть.

— А ты добился того, что хотел? — спросил я, сев на корточки у края ямы.

— В смысле?

— Ты хотел оставить прошлое, сделав доброе дело. Так ты говорил?

Он усмехнулся:

— С этим, брат, как раз полный порядок! Полный свет впереди! — и он указал на горящее окно в доме тётки Нади. — Давай, говорю, помогай, а то совсем стемнеет!

— Да завтра закопаем!

— Нечего, нечего! И так почём зря древних духов разбудили!

— А как ты всё-таки нашёл? — спросил я, тоже взявшись за лопату.

— Я же подбросил тогда угли!

— Ну, да.

— Что ну да! Где они упали, там мы и копали.

— Вот это наука!

— Самая точная! Настоящая купальская наука! Кидай, Миша, сильнее кидай комья, да поровнее! Вон, кажется, твоя Стёпа на тебя в окно смотрит, живот втяни и шевели бойчее мышцами!

И мы работали, я вспотел, а было радостно. Словно и я закапывал моё прошлое, обещая запомнить только хорошее, и идти вперёд.

А когда на миг отвлёкся, замер, открыв рот.

Стемнело, и сад вокруг нас преобразился. Ветвистые яблони напоминали загадочных существ, и духи мордовских легенд, тени предков — хозяев этой лесной земли, молча и неясно поднимались вокруг, пели на непонятном и красивом языке. Я хотел окликнуть Шиндяя, спросить, доступно ли ему всё это? А он смотрел на меня, и подмигнул:

— Вот теперь, так и быть, перед тобой самое настоящее колдовство!

Мириады прозрачных, одетых в белые с красными узорами одежды существ кружились, поднимались к самому небу, стремительно неслись вниз и ныряли в землю, словно в тёмную глубокую воду.

— О чём они поют? — чуть слышно спросил я.

— Они благодарят, — Шиндяй опёрся на лопату, стоял задумчивый. — Они были ли бы рады отдать все свои сокровища, но раз мы не берём их, духи мордвы-мокши счастливы вдвойне. Они любят нас, прощают за всё, и говорят, что всегда будут оставаться рядом, чтобы помогать, — и он низко поклонился. И я — тоже.

А потом всё исчезло, и я посмотрел на небо — туда, где была Большая медведица. Но мне показалось, что на тёмном небосводе вовсе нет привычного звёздного «ковша» — там танцевали два звёздных медведя. Они двигались, то хватаясь за лапы и разбегаясь в стороны, то сливаясь и становясь на миг едины.

— Что это? — спросил я.

— Где?

— На небе, посмотри!

Шиндяй присмотрелся:

— Ничего. Просто красивое звёздное небо.

— Неужели ты ничего не видишь?

Он положил мне руку на плечо:

— Важно лишь то, что видишь ты, — он помолчал. — А ещё важнее то, что поймёшь. И изменишься, навсегда изменишься.

Я посмотрел на свет в горящем окне.

Там замерла Стёпа, облокотив голову на ладонь. Она смотрела на меня, и улыбалась.

Глава пятнадцатая

Воробьиная ночь

Следующий день был выходным для Стёпы — у неё не было практики, и я уговорил Шиндяя дать нам лодку. Это оказалось не так легко — к своему судёнышку он относился очень ревниво, и, как мне показалось, даже разговаривал с лодочкой, обращаясь к ней по женскому имени. Понимая, как мне это важно, он всё же согласился, но велел бережно относиться к ней:

— Утонешь, домой не приходи! — засмеялся он с серьёзным лицом.

И мы с самой ранней зорьки плавали со Стёпой по красивой и необычайно тихой Цне, пытались ловить, как научил Шиндяй, щуку на «дорожку» — я несильно грёб, пустив за собой на толстой леске блесну. Правда, попадались одни водоросли, а мы, очищая матовую, сделанную из ложки самоделку с крючком-тройником, смеялись. Стёпа вновь была в лёгком летнем платье — красивая, волнующая, задумчивая. Она молчала, проводя ладонью по воде. Мимо нас проплывали зелёные лапы кувшинок, оторванные островки травы, все в белом цвете. Стёпа сказала, что это — водяная гречиха.

Нам не нужно было говорить — совсем. И это было самым главным. Я лишь думал, что провидение, мир невидимый существует, и о нём хорошо знала бабка Трындычиха. Ведь она уверяла меня, что всё сложится так, как уготовано, а я ведь не верил! О чём же она говорила тогда? Конечно, о том, что я должен буду беречь Стёпу, и что я теперь — «наш», и потому отвечаю за всё. Что не имею права оступиться. И я не оступлюсь!

Мне так хотелось сохранить, уберечь в сердце этот мимолётный, короткий и робкий миг тишины и нашего единства. Небо, солнце, звёзды, луна, земля, воздух, огонь — и Тот, кто создал все эти стихии, подарил нам этот миг. Подарил для того, чтобы тот оставался навсегда, и сближал, согревал нас в те дни, когда мы окажемся в разлуке.

Так уж устроен наш мир, что разлуки неизбежны. Но если всё идёт правильно, расставание лишь укрепляет тонкую связь между людьми, и заставляет сердца, находящиеся в сотнях километрах друг от друга, биться сильнее… И откуда у меня только рождались такие красивые, аккуратно сложенные, будто кирпичный домик, мысли? Мы плыли, а они приходили и приходили, стучались по душе точно так же, как слабые речные волны.

— Знаешь, много где бывала, и на Дону, и на Волге, и даже на Енисее. Но больше всего люблю нашу реку, красавицу Цну. Цна, — произнесла она. — В этом имени звучит умиротворение, спокойствие, неспешность, — сказала Стёпа. — Она такая тихая и мудрая, и тем дорога. Рек много, а Цна одна на всём свете.

Рядом с лодкой ударила крупная рыба, брызги от мощного взмаха хвоста долетели до нас. Мне показалось, что вот-вот эта рыбина пройдёт чуть дальше, нырнёт в глубину, и схватит нашу блесну, но чуда не произошло.

Мы заплыли далеко, и Стёпа сказала, что пора возвращаться — дальше был речной шлюз. Я загрёб посильнее веслом, чтобы развернуть лодочку, и вдали над кромкой леса ударил гром:

— Дождь идёт прямо на нас. Замочит, не успеем! — сказал я.

— Так это же хорошо! Всегда мечтала вот так поплавать под дождём!

Первые капли застучали по реке. Дождь будто пробовал, нерешительно пока наступал на цыпочках, неспешно нагоняя нас. И с каждым шагом становился всё увереннее. На мне была старая куртка — её мне тоже вручила тётка Надя из гардероба мужа. Сняв её, укрыл плечи Стёпы:

— Как же всё-таки хорошо! — чуть ёжась, прошептала она. Стёпу было не узнать — обычно колкая, заводная, теперь она была такая же тихая, как Цна.

Когда проплывали глубокое место у самого берега, из зарослей с чириканьем поднялась и пролетела растревоженная стайка воробьёв. Вдали, над горизонтом леса небо надвое располосовала кривая молния, и рокот грома был сухим, могучим, властным, словно это мордовский бог ехал в упряжке, запряжённой тяжелоногими лошадьми.

— Будет воробьиная ночь, или, как бабушка ещё называет, рябиновая.

— А почему? Причём тут рябина?

— Нет, дело, наверное, не в дереве, а от слов «рябь», «рябить». Всё же зарябит в такую буйную ночь! Пёстрая она будет, с молниями, ветрами и грозой.

— А почему воробьиная? Хотя понимаю — вон как разлетались-то!

— Да, растревоженные воробьи в такую ночь покидают гнёзда, им, наверное, становится очень страшно. Вот и летают, зовут. И потом ночь их разделяет, они живут уже по одному, не находят друг друга…

Я понял, о чём она думает, но ничего не сказал.

Мы доплыли в тихом дожде, промокли насквозь, футболка облепила меня, но было совсем не холодно. Тёплый, добрый, летний дождь, гроза в июне, радость. И всё лето — впереди. Но я оставлю это лето разгораться, доходить до раскалённого зенита, и медленно угасать… здесь. Я уеду…

Когда мы вернулись, тётка Надя вывешивала бельё. Я удивился — разве так делают в дождь? Она объяснила, что это и не бельё вовсе, а старая пасхальная скатерть:

— Ты что, не знаешь поди? Эх! Обязательно нужно повесить, чтобы молния в дом не ударила!

— А что, разве громоотвода нет?

— Есть-то он есть, милый! Но разве со стихиюшкой такой шутят? Эх, страшища-то какая находит, и находит! Давненько такого не было, не припомню! Самая что ни на есть воробьиная ночка предстоит! Коровка моя вон как, бедная, мычит! Волнуется, родная!

Стемнело, хотя до вечера было ещё далеко. Дождь стучал по крыше — и особенно громко удары капель слышались на чердаке, куда по деревянной лесенке мы поднялись со Стёпой. Я подал ей руку, и мы вошли в темноту большого и душного, словно баня, помещения. Сколько же добра там скопилось, хоть музей забытых народных промыслов открывай! А залезли мы потому, что тётка Надя попросила нас повязать здесь красную нитку — ещё один важный оберег от удара молнии.

Мы выполнили просьбу, но спускаться не спешили. Стояли внутри, распахнув чердачную дверь, и я чуть обнял Стёпу за плечи. Она не сопротивлялась, и напоминала притаившегося мышонка. Чуть наклонила голову, и её мокрые волосы пахли рекой, немножко травами, и пьянили меня.

Так мы вглядывались в тёмное, поминутно озаряемое всполохами небо, и чуть вскрикивали радостно при громких раскатах, словно наблюдали салют в городском парке. Это был живой, стихийный салют в нашу с ней честь. И мы долго-долго были вдвоём там, на тихом скрипучем чердаке, любили друг друга, и только под самое утро уснули на душистом сене, слушая робкие заунывные отзвуки уходящего дождя.

Ветер к рассвету усилился, и гнал, гнал своих коней, оставляя свежесть и бодрящую прохладу.

— Ты уедешь, я тоже уеду. Ты — в Москву, я — в Воронеж, — сквозь дрёму сказала она. — Тебе — работать, а мне — учиться.

— Ну и что, Степашка. Ну и что.

Я думал, она разозлится, но, уткнувшись носиком мне в грудь, прошептала:

— Ладно, так и быть — называй! Тебе одному будет можно… Миша, а ты будешь скучать по мне?

— Уже скучаю.

И вот тут она больно ущипнула меня.

— Ты чего?

— Да так, синячок на память. Чтоб там в Москве не забывался!

И я…

Я уехал. Всё-таки уехал с Жужляйского кордона…

Не ушёл — за мной и Борисычем приехал Шурик, чтобы отвести прямо в Тамбов. Когда подъехал его красный, видавший виды «пирожок», то подумал — как много я нашёл здесь хороших, простых, добрых и настоящих друзей!

Простился с тёткой Надей — тепло, как с родной. Стёпу проводил до лесного квартала, где её ждал Максим на тракторе. У неё снова был привычный день лесной практики. Максим назвал меня шурином, а потом свояком и сплюнул, запутавшись в названиях родни:

— Ну ты это, давай там, того! — не сумев выразить мысль, он запрыгнул в трактор, громко завёл мотор, и ждал.

Мы смотрели со Стёпой в глаза друг другу, долго, молча, а потом простились. Она кивнула, вручила мне на память шишку:

— Помни историю про Щелкунка — раба Божьего. Он тоже раздавал шишки. Вот и тебе, от меня, а считай — от него, на память.

Она запрыгнула, Максим, как всегда, нажал на газ, и трактор дёрнулся, чуть приподняв передние колёса. И уехал, оставляя за собой глубокий след…

Я долго, с тоской провожал их. Трактор скрылся за поворотом, и Стёпа растаяла в мире, где умела понимать язык деревьев. Сердце моё тепло стучало всё сильней и сильней…

Последним пошёл проститься с Шиндяем. Он сидел у себя, только не дома, а на конце огорода, где открывался вид на лесной простор. Я увидел его сутулую спину и воткнутую лопату. Она почему-то напомнила мне верного пса, который молча и с тихой преданностью пристроился рядом с хозяином.

— Собрался? — сказал он, не обернувшись, словно почувствовал меня со спины.

— Да, поеду уже.

— Тебе ведь не сказали?

— О чём?

— Трындычиха ночью умерла. Ну, теперь в народе навсегда будет память, что она была славной колдуньей. Ведь по поверьям колдуны умирают в такую вот воробьиную ночь… Она им путь-дорожку, освобождение открывает… Я вот — Копарь, значит, Копарь по жизни. Подвизался вот могилу ей копать. Дело привычное, с могилами, как говорится, дело имел не раз…

Я присел рядом, и вспомнил слова доброй прозорливой бабушки, что мы с ней никогда уже не свидимся на белом свете. К горлу подступил комок, и я отвернулся.

— Вот так, старик, помяни говорливую бабку, поплачь, — Шиндяй похлопал меня по плечу. — Вот так она, жизнь наша, устроена.

Мы долго молчали, Витёк жевал травинку:

— Ты мне это, адресок-то хоть свой московский черкани тогда, что ли, — сказал он. — Обязательно письмецо пошлю. Обычное, нормальное, которое рукой пишут. Говорят, уже разучились слать такие. Мне некому было, во всём мире некому. А теперь вот — есть!

Я порылся в рюкзаке, нашёл какой-то обрывок, написал:

— Ничего себе, — Шиндяй прочёл, держа дальнозорко бумажку на вытянутых руках. — Так, говоришь, ты Вечканов, значит?

— Ну да. Михаил Вечканов меня зовут. От вечности, наверное, значит, фамилия моя.

— От какой, к чёртовой бабушке, ещё вечности? — он щёлкнул языком, пожевал. — Вечкепс — любить, лелеять значит на языке мордвы-мокши.

И он посмотрел на меня внимательно:

— Притом фамилия твоя такая, наша, были в этих местах когда-то и Вечкановы. Любимый ты мой!..

…А потом я приехал в Москву, и потекли привычные дни. Встретился с коллегами по работе, но Кирюхе, с которым спорил, денег не отдал, показав кукиш.

— Что ж, раз выдержал, спор есть спор! — сказал он.

— А у меня их и нет, — ответил я. — Деньги лежат на столике в моей половине домика. Как зайдёт туда хозяйка тётка Надя, так пусть и возьмёт. Они же её! А тебя я, так и быть, угощу втройне!

— Да уж, давай, а заодно и всё расскажешь! У тебя и историй, наверное, много, хоть книгу пиши!

— Может, и напишу. Кто знает. И назову я её знаешь как?

— Как?

— А вот так. «Шиндяй». Затем точка. И приписка такая: «Колдун тамбовских лесов».

— Ничего так, заманчиво. А почему «Шиндяй»?

— Пойдём-пойдём. Расскажу всё по порядку.

Со Стёпой мы переписывались в интернете каждый день, а вечером общались по видеосвязи. Даже пару-тройку раз умудрились поругаться, с кем не бывает. Она учились в лесохозяйственном институте, естественно, только на «отлично». Мне показалось, что город плохо влиял на неё — она стала совсем уж колючей, нервной. Но это ничего. Разве есть что-то, что ей нельзя простить? Вот вернётся на Жужляйский кордон, дотронется ладонью до шершавого ствола могучей сосны, и всё у неё и в ней придёт в равновесие. В бурное, горячее, конечно, но всё же — в равновесие. И я приеду, буду рядом.

Да, и последнее! Получил письмецо от Шиндяя. Какая же это всё-таки радость, держать настоящее, бумажное письмо, вскрывать его, жадно бежать по строчкам. Мы всё-таки что-то важное утратили после того, как перестали писать друг другу такие письма.

Шиндяй написал знакомым мне по тетради убористым почерком, что ради меня «такого-сякого» он гонял в областной центр, поднял там весь тамбовский архив вверх дном, и собрал всё, что можно, о Вечкановых.

Да. Я обрёл на Тамбовщине не вторую, а первую, настоящую и единственную Родину. Мой прадед, участник Первой мировой войны, не вернулся после неё в родные места, в Тамбовскую губернию, а остался в Москве. Так пылинка моего рода оторвалась от мест, где мой корень. И прошли годы, чтобы родная земля — вот так, случайно, загадочно, сказочно, судьбоносно позвала меня назад. Приняла, обняла, и дала всё, что только может быть дорого человеку.

Ещё Шиндяй написал — и я, конечно же, не удивился, что после моего отъезда он сошёлся с моей соседкой, и теперь они с тёткой Надей живут у неё душа в душу, а свой домик он теперь называет «рыбацким, гостевым».

«Правда, она меня так иногда и называет «анчихристом» и колдуном, ничего с этим не поделаешь, — писал он. — Хотя какой я колдун? Хотя…»

Я смеялся, в десятый раз читая эти строки в шумном вагоне метро. А потом доставал из кармана шишку, подаренную Стёпой, и долго смотрел на неё…

Это всё писал мне человек, так многое рассказавший, научивший меня ценить и любить то, что окружает. Это писал человек, изменивший мои представления о мире.

Это писал сильный, хороший человек, и в конце письма он звал меня как можно скорее «бросать всю эту Москву» и ехать, ехать на Жужляйский кордон.

Что ж, Шиндяй, жди! Жди! В ответном письме пришлю тебе фотографию, где ты собираешь иван-чай! На ней навсегда запечатлено наше с тобой лето!

И я… обязательно приеду!

Content

Сергей Владимирович Доровских
Шиндяй. Колдун тамбовских лесов

Глава первая Сигареты на перекрёстке

Глава вторая По ту сторону великой воды

Глава третья Укравший дождь

Глава четвёртая Когти Степашки

Глава пятая Семена наших детей

Глава шестая Созвездие Пчелы

Глава седьмая Вечерок под чифирок

Глава восьмая Не хухры-мухры

Глава девятая Живой огонь

Глава десятая От ворот поворот

Глава одиннадцатая Копарь — расхититель могил

Глава двенадцатая Ладки-правки

Глава тринадцатая Солнечный зайчик

Глава четырнадцатая Танцующие медведи

Глава пятнадцатая Воробьиная ночь