Кэтрин Грейс Кац

Дочери Ялты. Черчилли, Рузвельты и Гарриманы: история любви и войны

Catherine Grace Katz

The Daughters Of Yalta: The Churchills, Roosevelts, and Harrimans: A Story of Love and War

© 2020 by Catherine Grace Katz

© Г. И. Агафонов, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Моей семье

Ялтинская конференция: список ключевых делегатов

В списке представлены только лица, играющие заметную роль в настоящей книге. Они составляли малую часть из сотен присутствовавших на Ялтинской конференции. Некоторые из них совмещали по нескольку должностей. В таких случаях мною указаны лишь относящиеся к делу или наиболее узнаваемые в сюжетном контексте роли.

Делегация США

Франклин Д. Рузвельт, президент США

Анна Рузвельт-Бёттигер, дочь и личный секретарь Франклина Рузвельта

У. Аверелл Гарриман, посол в СССР

Кэтлин (Кэти) Гарриман, дочь Аверелла Гарримана

Фредерик Андерсон, генерал-майор, заместитель командующего ВВС США в Европе

Джеймс Бирнс, директор Управления военной мобилизации

Чарльз Болен, помощник госсекретаря, личный переводчик Франклина Рузвельта

Говард Брюэнн, капитан-лейтенант, врач при президенте США, кардиолог

Гарри Гопкинс, специальный советник президента США

Роберт Гопкинс, сержант, фотограф войск связи, сын Гарри Гопкинса

Эрнест Кинг, адмирал, главнокомандующий и начальник оперативного штаба ВМС

Лоренс Кутер, помощник начальника штаба ВВС по планированию, представитель генерала армии Генри «Хэпа» Арнолда

Уильям Лехи, адмирал флота, начальник штаба главнокомандующего армии и ВМС США (Франклина Рузвельта)

Росс Т. Макинтайр, вице-адмирал, начальник медицинской службы ВМС; лечащий врач Франклина Рузвельта

Джордж Маршалл, генерал армии, начальник штаба армии США

Г. Фримэн Мэтьюз, директор Управления по европейским делам Государственного департамента США

Эдди Пейдж, второй секретарь посольства и консул США в Москве

Эдвард Р. Стеттиниус, государственный секретарь США

Эдвин «Па» Уотсон, генерал-майор (в отставке), военный советник, помощник и секретарь президента Франклина Рузвельта

Эдвард Флинн, экс-председатель Национального комитета демократической партии США; личный друг Франклина Рузвельта

Уайлдер Фут, помощник госсекретаря США

Элджер Хисс, замдиректора Управления по особым политическим делам Государственного департамента США

Стив Эрли, пресс-секретарь Белого дома

Делегация Великобритании

Уинстон Черчилль, премьер-министр

Сара Черчилль (Оливер), дочь и личный секретарь Уинстона Черчилля, офицер подразделения Женского вспомогательного корпуса ВВС Великобритании

Харольд Александер, сэр, фельдмаршал, верховный главнокомандующий союзными войсками на Средиземноморском театре военных действий

Артур Бирс, майор, личный переводчик Уинстона Черчилля

Алан Брук, сэр, фельдмаршал, начальник Имперского генерального штаба

Энтони Иден, министр иностранных дел

Гастингс «Паг» Исмей, сэр, генерал, начальник штаба Уинстона Черчилля, заместитель секретаря военного кабинета

Александр Кадоган, сэр, постоянный заместитель министра иностранных дел

Эндрю Каннингхэм, сэр, адмирал флота, первый морской лорд и начальник штаба ВМФ

Арчибальд Кларк-Керр, сэр, посол Великобритании в СССР

Барон Моран, личный врач Уинстона Черчилля

Чарльз «Питер» Портал, сэр, маршал авиации, начальник штаба и командующий ВВС

Чарльз «Томми» Томпсон, командор ВМФ, адъютант Уинстона Черчилля

Делегация СССР

Иосиф Сталин, маршал Советского Союза, генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза[1]

Алексей Антонов, генерал армии, первый заместитель начальника Генерального штаба

Лаврентий Берия, нарком внутренних дел

Серго Берия, сын Лаврентия Берия

Андрей Вышинский, первый заместитель наркома иностранных дел СССР

Андрей Громыко, посол СССР в США

Фёдор Гусев, посол СССР в Великобритании

Николай Кузнецов, адмирал, нарком ВМФ

Иван Майский, заместитель наркома иностранных дел СССР; бывший чрезвычайный и полномочный посол в Великобритании

Вячеслав Молотов, нарком иностранных дел СССР

Владимир Павлов, личный переводчик Иосифа Сталина

Сергей Худяков, маршал авиации, начальник штаба и заместитель командующего ВВС

Часть первая. «Она находит на них управу, поэтому её и берут»

I. 1 февраля 1945 г.

Зимой 1945 года некогда белоснежный, а ныне изрядно облупившийся с фасада Ливадийский дворец угрюмо пустовал на утёсе над Чёрным морем. От мебели и бесценных произведений искусства не осталось и следа. Раковины и унитазы вырваны из пола, люстры и бра сорваны, в стенах зияют дыры, из дыр выпирает искореженная арматура. Всё – вплоть до медных дверных ручек – растащили нацисты.

Дворец этот некогда служил летней крымской резиденцией царя Николая II и царицы Александры. Они распорядились снести до основания старый Ливадийский дворец, где преставился Александр III, и возвести на его месте новый, 116-комнатный, лучше приспособленный для семейной жизни императора. После промозглого Петербурга царская семья наслаждалась средиземноморским климатом и галечными черноморскими пляжами, а окружавшие белокаменный дворец пальмы и кипарисы вызывали в памяти итальянский неоренессанс. Морские купания, игра в теннис, конные прогулки по каменистым тропам, рукоделье, которым занимались императрица с дочерьми, и которое потом продавали в пользу местного госпиталя… Но простота жизни императорской семьи была весьма относительной. В честь шестнадцатилетия старшей Великой княжны Ольги был дан грандиозный званый вечер в белом бальном зале. Ольга, в ярко-розовом платье, впервые с высокой прической, кружилась в танце, а на её шее сверкало великолепное жемчужное колье, в которое было вправлено тридцать два бриллианта. Царь с семьёй успели побывать в Ливадии лишь четыре раза. Расстрел в подвале Ипатьевского дома в 1918 году положил конец династии Романовых и Российской империи. Большевики вскоре переоборудовали дворец под туберкулёзный санаторий, навели полную стерильность, а заодно убрали или прикрыли всю романовскую символику ровно так же, как снесли они по всей России памятники царствующим особам, воздвигнув на их месте монументы, призванные увековечить революцию. Затем пришла война, вторая за четверть века. В 1942 году, после многомесячной битвы за Севастополь, нацисты завладели Крымом. Под крымскую штаб-квартиру оккупантам, понятное дело, подходил лишь летний царский дворец. А весной 1944 года Крым снова стал советским, но отступающий враг успел напоследок помародерствовать и разграбил Ливадийский дворец подчистую.

Именно в этот разорённый дворец в феврале 1945 года приехала Кэтлин Гарриман, эффектная двадцатисемилетняя дочь американского богача (состояние Гарримана по размеру было четвёртым в Соединённых Штатах). Тысячи рабочих во дворце и прилегающих садах что-то пилили, ковали, чистили, красили и сажали. Для рабочих и пленных румын, привлечённых Советами к разбору оставленных войной завалов, поставили множество шконок, но их всё равно не хватало, и спать трудящимся приходилось посменно{1}.

Кэти и её отец У. Аверелл Гарриман, посол США в Советском Союзе, на днях прибыли из Москвы, где прожили перед этим пятнадцать месяцев. Планировали добираться по воздуху, поскольку и так лишь десять дней оставалось на окончательную подготовку к одной из наиважнейших за всю войну конференций, но погода установилась нелётная. Не дождавшись, они отправились поездом. Трое суток тащился поезд, путь лежал среди разбомбленных сёл и вытоптанных полей, к которым Кэти, впрочем, вполне успела привыкнуть за минувшие месяцы. Каждая станция за окном – в руинах. «Бессмысленное разрушение – это нечто ужасающее», – писала Кэти в Нью-Йорк своей бывшей гувернантке, а теперь подруге Элси Маршалл по прозвищу «Муш». (Дойдёт ли это её наблюдение до Муш, зависело от цензора.) Старшей же сестре Мэри она написала: «Боже мой, ну и работа предстоит этой стране – просто чтобы всё расчистить».

К концу 1944 года британские и американские силы освободили от немецких оккупантов Рим, Париж, Брюссель и Афины, а Красная армия продвигалась на запад через Польшу и Румынию. Несмотря на неожиданно мощное декабрьское контрнаступление боевых соединений вермахта в Бельгии, Франции и Люксембурге, угрожавшее прорывом линии обороны в Арденнском лесу, преимущество союзников на Западном фронте становилось всё более очевидным. На Тихом океане, по оценкам американского генералитета, до окончательной победы оставалось не меньше полутора лет, если не будет в срок завершена работа над созданием некоего секретного оружия, которое в корне всё изменит. Но британский премьер-министр Уинстон Черчилль, президент США Франклин Рузвельт и советский генсек Иосиф Сталин сознавали, что теперь, когда в Европе им удалось добиться решающего перелома, сложные вопросы касательно окончания войны на континенте решить можно лишь при личной встрече.

Подобная встреча созывалась не впервые. В конце ноября 1943 года так называемая «Большая тройка» совещалась в Тегеране по поводу открытия долгожданного второго фронта. Второй фронт открыли через семь месяцев, высадив морской десант в Нормандии. В тот раз, потворствуя Сталину, Рузвельт и Черчилль великодушно согласились на утомительную поездку в Тегеран, расположенный куда ближе к Москве, нежели к Лондону и тем более к Вашингтону. Теперь, по справедливости, Сталину следовало бы нанести ответный визит. Западные лидеры предложили провести конференцию в Средиземноморье, но Сталин заявил, что выезжать за границу ему не позволяет здоровье. Черчилль и особенно Рузвельт нуждались в советском сотрудничестве как гарантии победы на Тихом океане, ещё им нужно было получить от Сталина признание независимости и политического самоопределения только что освобожденных стран, таких как Польша. Кроме того, без Советского Союза они не могли реализовать свои планы по демократическому устройству послевоенного мира, поскольку Красная армия безоговорочно контролировала всю Восточную Европу. И Рузвельт негласно приказал Авереллу Гарриману принять требование Сталина и подтвердить, что они с Черчиллем согласны прибыть с визитом в Советский Союз, прежде чем сам Черчилль успел выдвинуть против этого возражения{2}.

Совместно оценив ряд альтернативных черноморских вариантов от Одессы до Батуми, советские и американские устроители остановили свой выбор на Ялте и Ливадийском дворце; все прочие потенциальные места либо слишком пострадали от военной разрухи, либо были труднодоступны с точки зрения как воздушного, так и морского сообщения. В Чёрном море оставалось слишком много минных заграждений, и отправляться в Ялту на корабле главам государств никак нельзя… Впрочем, части технического персонала все-таки пришлось добираться до Ялты морем. К Новому 1945 году было решено: Рузвельт и Черчилль встретятся на острове Мальта в 60 милях от южной оконечности Италии, а оттуда вместе вылетят в Крым, где Сталин встретит их в бывшем царском летнем дворце.

Хотя Ливадийский дворец служил императорской резиденцией, ему было далеко до 9300 м^2 особняка в долине Гудзона, где выросла Кэти Гарриман. И спален для размещения всех трёх делегаций, численность которых день ото дня, похоже, росла по экспоненте, там было явно недостаточно. Сталин, как радушный хозяин, любезно предложил остановиться в Ливадии президенту Рузвельту. Поскольку парализованный Рузвельт был прикован к инвалидному креслу, Сталин решил избавить его от необходимости ежедневных поездок на заседания. Соответственно, Черчиллю и его свите был отведен Воронцовский дворец, в получасе езды от Ливадии. Для себя Сталин выбрал пристанище поскромнее, а именно превращенный в госдачу Юсуповский дворец в Кореизе, удобно расположенный на полпути между американской и британской резиденциями. Некогда владевший этим особняком князь Феликс Юсупов входил, по слухам, в число убийц Распутина, мистика или шарлатана (в зависимости от точки зрения) и ближайшего советника царицы Александры, сомнительное влияние которого на Романовых приблизило крах династии{3}. Намеревался ли непостижимый Сталин подать этим выбором некий сигнал – припугнуть своих визави или показать им, что ему не чужд чёрный юмор, – или просто исходил из удобства месторасположения, остаётся загадкой. Воронцовский дворец и дача в Кореизе были в куда лучшем состоянии, нежели дворец в Ливадии.

После принятия решения, что встреча трёх лидеров состоится в Ялте, у Советов было всего три недели на приведение разорённых дворцов в подобающий вид. Лаврентий Берия, грозный глава Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) – внушающей ужас советской тайной полиции – и человек, на которого Сталин мог всегда положиться в части исполнения самых неблагодарных задач, лично взялся за руководство приготовлениями. Под его надзором находилось буквально всё – от ремонтно-восстановительных работ и транспортного обеспечения до ликвидации окопавшихся на прилегающей местности «нежелательных элементов», включая 835 предполагаемых «антисоветчиков», выявленных в ходе проведённой органами НКВД проверки благонадёжности 74 000 семей, прописанных в радиусе 20 км от Ялты. Гарриман предполагал приехать в Ялту дней за десять до начала конференции, чтобы лично удостовериться в соответствии подготовленных объектов высоким американским стандартам.

Теоретически Аверелл Гарриман отвечал лишь за общий контроль готовности Ялты к конференции, но на практике всё обстояло несколько иначе. Аверелл никогда не упускал шанса покрасоваться в центре событий. В начале 1941 года США всё ещё сохраняли нейтралитет. Рузвельт жаждал внести вклад в борьбу с нацистами, но делать ему это приходилось без объявления войны. Так родилась программа ленд-лиза: Соединённые Штаты стали поставлять Великобритании и союзникам продовольствие, топливо, корабли и самолёты, оружие и боеприпасы – теоретически с оплатой по завершении войны. В феврале 1941 года Рузвельт откомандировал Гарримана в Лондон в качестве своего посланника по ленд-лизу, и тот отправился туда без колебаний, несмотря на то что Лондон подвергался массированным бомбардировкам. Но после вступления Америки в войну основные боевые действия перенеслись на восток, и Аверелла потянуло туда же. Осенью 1943 года Рузвельт предложил ему пост посла в Москве, и Гарриман тут же перебрался из Лондона в Москву.

И на этот раз всё вышло так же. Через три дня после их с Кэти прибытия в Крым Аверелл вылетел на Мальту на совещание с Черчиллем и Рузвельтом по проработке важнейших позиций к предстоящей конференции. Дочь же свою Аверелл оставил в Ялте руководить последними приготовлениями в Ливадийском дворце к приёму прибывающей через неделю делегации.

На первый взгляд удивительно, но Кэти на эту должность подходила идеально. Она говорила по-русски: сразу после переезда в Москву, где она должна была стать официальной хозяйкой Спасо-хауса, она наняла репетитора. Кэти понимала, что у отца не найдётся свободного времени на занятия языком, и решила учить русский за двоих. Немногочисленные англоговорящие московские репетиторы по русскому языку все оказались заняты, и ей пришлось нанять репетитора с французским, а вдобавок и переводчика с французского на английский. В русском Кэти упражнялась при любой возможности, даже лопотала сама с собой по-русски на уличных прогулках. Местные по временам на неё смотрели, разинув рты, но, как она сама же и объяснила сестре Мэри, они бы так или иначе на неё пялились из-за меховой шубы и шелковых чулок, москвички такую роскошь не могли себе позволить. Русский её был далёк от совершенства, но говорила она на нём достаточно бегло, чтобы выступать в роли личной переводчицы отца в обществе. Теперь же она взяла на себя ещё и оперативные переговоры с русскими охранниками, чиновниками и рабочими в Ливадии. А маленькие ошибки пусть русские ей простят, ведь прощает же она им неверное произношение её фамилии: вместо правильного «мисс Харримэн» они упорно величали её «госпожа Гарриман». «Будто старик поутру горло продирает», – говорила она[2].

Аверелл – и только Аверелл или Аве, а не «отец» или «папа» – далеко не впервые оставлял Кэти своей заместительницей. Во время четырёхлетнего обучения в Беннингтонском колледже в Вермонте Кэти проводила зимние каникулы на горнолыжном курорте Сан-Валли в штате Айдахо. Это был первый в своём роде такой курорт в Соединённых Штатах, и устроил его её отец. Когда американцы подцепили лыжную лихорадку после зимних Олимпийских игр 1932 года в Лейк-Плэсиде, Аверелл понял, что перед ним открываются огромные возможности. Как председатель правления Объединённой тихоокеанской железной дороги, он искал возможности для развития бизнеса на западных направлениях. Людей нужно было чем-то привлечь на запад страны, и роскошный горнолыжный курорт, сравнимый с лучшими альпийскими, был бы самой подходящей приманкой. Разрекламированное «приморское ранчо в горах» сразу же обрело популярность, которая возросла, когда инженеры Аверелла изобрели и построили в этой «Солнечной долине» первый в мире кресельный горнолыжный подъёмник. Сан-Валли быстро стал для Кэти таким же родным домом, как и фамильная резиденция Гарриманов на Манхэттене или их загородное поместье Арден-Хаус в долине Гудзона. Родители её развелись, когда Кэти было десять лет, а семью годами позже её мать Китти умерла от рака. В 1930 году Аверелл вступил во второй брак с Мари Нортон, бывшей супругой Корнелиуса Вандербильта Уитни, и та естественным образом заступила на роль хозяйки Арден-Хауса. Хотя Кэти и ладила с мачехой, а роскошная местность вокруг Арден-Хауса вполне располагала к конным прогулкам и охоте, двум серьёзнейшим увлечениям Кэти, именно усадьба в Сан-Валли являлась тем местом, где Кэти ощущала истинную связь с отцом.

Пока Аверелл ездил по миру, сначала по делам бизнеса, а затем всё больше по государственным делам, Кэти исполняла его обязанности по оперативному управлению курортом: инспектировала горнолыжные спуски, следила за размещением рекламы и принимала именитых гостей, таких как Эрнест Хемингуэй, который вскоре стал называть Сан-Валли домом. От случая к случаю она даже совершала ознакомительные вылазки на расплодившиеся на Западе конкурирующие курорты. Гарриманы склонностью к показному шику не отличались, предпочитая вполне спартанский образ жизни. Кэти училась в школе-интернате Фокскрофт в Вирджинии, где охотились на лис, совершали многодневные конные походы в Лурейские пещеры и требовали, чтобы воспитанницы ночевали на неотапливаемых верандах на свежем воздухе. Обожающая жизнь среди стихий Кэти быстро пристрастилась в Сан-Валли и к лыжам. Пока отец не оборудовал склон подъёмником, она частенько предпринимала пятичасовой пеший подъём в гору – в модном жилете с монограммой поверх кашемирового свитера, с лыжами в чехлах из тюленьей шкуры – ради одного-единственного спуска по нетронутой снежной целине Айдахо. Друзья и родные дали ей прозвище «Пуф» по созвучию с её одышкой, возникавшей при крутом подъёме. Но драгоценные недели в Сан-Валли давали Кэти нечто большее, нежели просто острые спортивные ощущения. Они позволили ей доказать свое право достойно и на равных стоять бок о бок с отцом.

Во многих отношениях помощь отцу в управлении Сан-Валли стала для Кэти идеальной подготовкой к предстоящей ей теперь деятельности. Вот только никому и никакой подготовки не хватило бы, чтобы в полной мере справиться с колоссальным объемом тяжёлой работы, которую предстояло проделать к прибытию в Ливадийский дворец Рузвельта со свитой. По приказу Лаврентия Берия советская сторона лихорадочно восполняла убранство дворцов. Полторы с лишним тысячи товарных вагонов, гружёных стройматериалами, инструментами, мебелью, коврами, электрикой, произведениями искусства, столовой посудой, кухонной утварью и запасами провианта были отправлены в Крым. Казалось, вся движимость из знаменитого московского отеля «Метрополь» была упакована и переправлена в Ялту. Даже на униформах горничных сохранилась вышитая литера «М». Помимо явно необходимых кроватей, столов и стульев нужно было где-то раздобывать ещё и самые банальные предметы обихода – вешалки, зеркальца, пепельницы. Кэти полагала, что часть этих вещей была попросту «реквизирована из разорённых войной домов» по окрестным городкам. Проблемой было и вытравливание из Ливадийского дворца его нынешних обитателей, а именно – насекомых: бывшие царские покои кишели вшами и клопами. Пока сборная команда служащих НКВД, красноармейцев, местных колхозников и румынских военнопленных отдраивала и приводила в порядок интерьеры, на дезинсекцию были брошены лучшие силы медицинского корпуса ВМС США. Они обильно опрыскивали мебель десятипроцентным керосиновым раствором ДДТ[3] и посыпали обивку и матрацы порошком того же адского средства, но никакими дозами ДДТ вытравить насекомых до конца не удавалось. С российскими паразитами Кэти, между прочим, успела познакомиться: по дороге в Крым в спальном вагоне какая-то тварь укусила её в веко, и глаз затёк так, что она после этого ещё пару дней не могла его открыть. Международная дипломатия военного времени, конечно, неблаговидная, но Кэти всё-таки предпочитала смотреть на неё двумя глазами.

Именно благодаря своему стальному характеру Кэти стала для своего отца скрепляющим стержнем мозаичной картины мира. За пятнадцать месяцев в Москве и предшествовавшие им два года работы военкором в Лондоне очаровательная в своей упрямой решимости дочь Аверелла Гарримана успела хорошо запомниться военному и гражданскому руководству всех трёх союзных держав, представленных в Ялте. Так что её присутствие в Ливадийском дворце не стало сюрпризом ни для кого, включая Рузвельта. «Поскольку это её отдел, условились взять Кэтлин с собой, – телеграфировал Аверелл своему президенту 17 января. – Оставлю её в Ялте помогать улаживать детали». Рузвельт не возражал. Некая ирония была в том, что уделом Кэти стала подготовка именно жилищно-бытовых аспектов приёма делегации. Ведь в Лондон в начале войны она прибыла как журналист, а не домохозяйка, – и сама Кэти это многократно подчёркивала. В последнем перед отъездом из Москвы письме сестре Мэри она писала: «Надеюсь только, что там обойдётся без развлечений». Кэти, однако, ждало горькое разочарование. Жизнь в Москве текла подобно водочным рекам в икорных берегах на нескончаемых банкетах. И здесь она сразу сообразила: от неё ждут исполнения роли гостеприимной хозяйки, отдающей распоряжения многочисленной прислуге и развлекающей прибывших в Ялту гостей. Но потом пришло понимание, что её обязанности не сводятся лишь к организации приёмов и домоуправлению. Кэти по сути отвечала в посольстве США за протокольные вопросы. Эта роль часто недооценивается, однако жизненно важна в современной дипломатии. Надзор за соблюдением протокола включает множество всего – от уважения к местным обычаям, церемониям и ритуалам до правильной рассадки гостей за обеденными столами на официальных обедах. Вот Кэти и предстояло предусмотреть и устранить источники потенциальных недоразумений. Даже опечатка в имени какого-нибудь заместителя секретаря на карточке с указанием места за столом могла вызвать раздражение и повлиять на поведение этого делегата. Маленькая оплошность могла повлечь за собой сокрушительную лавину.

При всей важности соблюдения обычаев и протоколов Кэти частенько мило забывала им следовать. Как-то раз Кэти с лучшей подругой Памелой Черчилль, снохой премьер-министра, во время вечерней прогулки по Лондону столкнулись лицом к лицу с царем Греции. Кэти поприветствовала его простым американским «как дела», а Памела, напротив, сделала глубокий реверанс. Кэти вообще была не склонна к реверансам перед вышестоящими. Так, она нажила себе врага в лице Адель Астер, сестры и бывшей партнёрши по танцам американской кинозвезды Фреда Астера. После того, как Адель вышла замуж за лорда Чарльза Кавендиша, Кэти опубликовала в Newsweek саркастическую статью о «вкладе» Адель в поддержку воюющей армии. В качестве военкора Кэти регулярно брала интервью у бессчётного множества фабричных работниц, лётчиц транспортной авиации и медсестёр полевых госпиталей. На их фоне Адель, писавшая под диктовку солдатские письма с фронта родным и близким, конечно, проигрывала. В статье Кэти вскользь заметила, что Адель по-прежнему носит «дурацкие бантики в седеющих волосах» и предала огласке возраст Адель – сорок четыре года, – хотя это Кэти отрицала, свалив вину на редактора. Ничего удивительного, что Адели (между прочим, подруге мачехи Кэти) такой словесный портрет по душе не пришёлся, и при первой же случайной встрече в ресторане в Сохо бывшая звёздочка закатила буйный скандал, обозвав Кэти «последней сукой из сучьего рода» и пригрозила «сломать ей хребет», если ещё раз встретит её в Лондоне. Кэти пришла в восторг, только подлив этим масла в огонь ярости Адели.

Теперь же, как ни хотелось Кэти поднять на смех русского метрдотеля, скрупулезно расставлявшего по местам фарфор и хрусталь, она заставила себя воздержаться от откровенных высказываний. Всё-таки война бушует, и дипломатичность необходима. В этой среде принято неукоснительно соблюдать букву протокола. Неблагодарная работа. Если бы Кэти всё делала правильно, никто бы её трудов не заметил и не оценил; если бы она допустила малейшую ошибку, её отца впоследствии непременно обвинили бы в неспособности обеспечить всё необходимое для успеха американской делегации. Помогать многочисленному окружению Рузвельта приноравливаться к русским обычаям было само по себе делом трудным, а тут оно осложнялось ещё и бытовыми трудностями. Советы сделали, что могли для обеспечения комфорта гостей, тем не менее бригада военно-морских медиков вынуждена была предупредить американский контингент о необходимости снизить уровень ожиданий и пользоваться «благотворной близостью к природе».

Кэти, в сопровождении вездесущих офицеров НКВД, обходила жилые помещения Ливадийского дворца, проверяя, готовы ли комнаты к приёму гостей и заодно практикуясь в разговорном русском. Отведённые Рузвельту апартаменты располагались в бывшем личном кабинете и столовой царя – они-то и вызывали у Кэти наибольшую озабоченность. В будущей спальне президента царил гнетущий сумрак. Стены отделаны красным деревом, огромные картины в тяжёлых золочёных резных рамах по стенам, оранжевые шёлковые абажуры, подушки зелёного плюша раскиданы по полу как в гареме, массивный деревянный каркас кровати…Именно так советские чиновники представляли себе роскошь, достойную американского президента. В погоне за совершенством они никак не могли решить, каким именно бухарским ковром застелить пол в спальне, и заменить ковер приказывали уже после того, как рабочие с превеликим трудом устанавливали в центре комнаты громадную кровать.

Но и Кэти умела быть требовательной и внимательной к мельчайшим деталям. Когда выяснилось, что маляры в ванной комнате её русского не понимают, Кэти стала настойчиво указывать им рукой поочередно на морскую гладь вдали внизу за окном и на стены, подлежащие покраске. Туда-сюда, туда-сюда – в попытке донести, наконец, до их понимания, что стены должны быть цвета морской волны. Сантехник, занимавшийся тут же установкой новых смесителей, поглядывал на неё не то чтобы осуждающе, но явно без восторга. Дело, вероятно, было в том, что Кэти при нём приказывала малярам подбирать колер заново уже в шестой раз кряду.

Самой же Кэти было не до уязвлённых чувств сантехников и маляров. Американская делегация: члены кабинета, чиновники Госдепартамента и высокопоставленные военные – не говоря уже о самом президенте США – вот-вот должны были прибыть в Ливадию. Санузлы, точнее, их катастрофическая нехватка, стали для Кэти истинным кошмаром: на несколько сот гостей пока что имелось всего девять работающих унитазов и четыре ванны, из них одна – в частных апартаментах Рузвельта. Всем остальным придётся либо топтаться в очереди, либо пользоваться уборными, наспех устроенными в саду. Вдобавок к уличным клозетам в стиле XIX века тридцати пяти офицерам придётся умываться и бриться над ведром, а не над нормальной раковиной.

Размещение гостей также требовало стратегического мышления. Отдельных спален на всех, кому по рангу полагались бы роскошные номера в лучших отелях Нью-Йорка или Лондона, в Ливадии не хватало. Имелась одна спальня на шестнадцать полковников, будто в казарме; для младших офицеров были лишь комнаты с нарами вместо кроватей. Спальни на первом этаже, рядом с президентом, Кэти отвела его ближайшему политическому окружению: специальному советнику Гарри Гопкинсу, госсекретарю Эдварду Стеттиниусу, советологу и переводчику Чарльзу «Чипу» Болену, директору Управления военной мобилизации Джеймсу Бирнсу и своему отцу Авереллу. Высшим военным чинам она выделила под размещение второй этаж. Самым высокопоставленным из них был начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл. Ему Кэти и отдала личную спальню государя-императора. Второму по рангу – главнокомандующему ВМС адмиралу Эрнесту Кингу – пришлось довольствоваться будуаром императрицы.

Когда удавалось улучить свободную минутку, Кэти выбиралась на прогулки. После затяжной московской зимы, после трёх суток в поезде так здорово было пройтись терренкурами дворцовых парков, между высоких кипарисов. Пейзаж чем-то напоминал Италию. Конечно, исследование местных терренкуров ни в какое сравнение не шло с привычными Кэти напряжёнными восхождениями, однако и эти прогулочные дорожки худо-бедно шли в гору. Опять же и тёплое солнце было как нельзя кстати. Во время прошлой бесконечной русской зимы она успела пережить ужасный приступ цинги, из-за которого у неё набухли и кровоточили дёсны, да так сильно, что она боялась вовсе лишиться зубов.

Эти прогулки вдохновляли Кэти и наводили на мысли, что ещё можно и нужно сделать к приезду гостей. Вместе с Эдди Пейджем, молодым сотрудником посольства США в Москве, они теперь писали брошюру в помощь американцам для скорейшего знакомства с Крымом. Поскольку большинство американских делегатов на советской земле прежде не бывали, эта брошюра должна была стать полезным дипломатическим инструментом и представить массу информации по географии и истории этого края. Конечно, такая брошюра – не репортажи с переднего края боевых действий, которые Кэти стала писать для Newsweek как раз перед переводом в Москву, но всё же это было лучше, чем вовсе ничего не писать.

В первый раз в Лондон Кэти прибыла, не имея ни профессионального журналистского образования, ни практических навыков работы военным репортером. Всё, чем она могла похвастаться, – общее образование в области международных отношений, полученное в Беннингтонском колледже, и опыт работы помощницей по связям с общественностью в Сан-Валли. Но только журналистика открывала ей дорогу в Лондон – и в мир Аверелла. Лишь после смерти матери Кэти по-настоящему познакомилась с отцом. Вскоре после кончины Китти Аверелл написал обеим дочерям письмо, в котором сообщил, что у него весьма радикальные представления о родительском воспитании. Мать он им заменить не сможет, поскольку просто не способен на проявления душевной теплоты, ласки и прочих внешних знаков любви. Зато он может предложить им взамен нечто иное.

После смерти отца Аверелла, железнодорожного магната Э. Г. Гарримана, всё его нажитое с нуля состояние унаследовала мать Аверелла. «Богатейшая женщина мира», как её тут же окрестили журналисты, посвятила себя филантропии. Независимость глубоко укоренилась в характере женщин семейства Гарриман. Мэри Гарриман-Рамси, сестра Аверелла, ещё студенткой прославилась тем, что приезжала в Барнард-колледж в экипаже, запряжённом четверкой коней, которым правила собственноручно. Она же основала Юниорскую лигу – национальную организацию, продвигающую идеи Джейн Адамс, лидера движения поселенцев и социальных реформаторов. Со временем Мэри Рамси стала ключевой фигурой в рузвельтовской Администрации национального восстановления, призванной проводить «Новый курс» на стабилизацию бизнеса и создание рабочих мест для выхода из Великой депрессии. Имея перед глазами пример таких женщин, Аверелл хотел, чтобы и его дочери были настолько независимы, насколько сами пожелают, – редкостное среди людей его класса чувство. Со временем же, как он надеялся, дочери подключатся к его бизнесу в той мере, в какой сочтут нужным. Если они проявят терпение и открытость, то в скором времени станут ему «ближайшими и лучшими из друзей». В конечном итоге Мэри всё-таки предпочла искать для себя более традиционного счастья в браке и семейной жизни, а вот Кэти с энтузиазмом приняла предложение Аверелла.

Когда Аверелл писал это письмо, он не мог предвидеть, что помимо совместной работы в Сан-Валли им с Кэти предстоит провести бок о бок четыре года за наведением дипломатических мостов в столицах двух европейских стран, охваченных войной. По-хорошему компанию Авереллу в этом деле должна была бы составить его вторая жена Мари, но из-за проблем со зрением она предпочла остаться в Нью-Йорке. Для Аверелла идея привезти дочь в Лондон была отнюдь не революционной, а скорее продолжением семейной традиции. Его отец брал с собою жену, сыновей и дочерей в поездки по миру. Так, в 1899 году семилетний Аверелл вместе со всей семьёй отправился в организованную и профинансированную его отцом исследовательскую «экспедицию Гарримана» на Аляску, где они вместе с выдающимися американскими учеными, художниками, писателями и фотографами объехали всё побережье.{4} В следующие годы они летом путешествовали по Европе на только что появившихся тогда автомобилях. Наконец, в 1905 году, по завершении Русско-японской войны, отец Аверелла взял с собою всю семью в Японию, где изыскивал возможность постройки задуманной им всемирной сети железнодорожного сообщения.

Полученное от Аверелла приглашение привело Кэти в восторг. В детстве Муш, их гувернантка-англичанка, чуть ли не каждое лето возила сестёр Гарриман в путешествия по Британии или Франции. Этот опыт привил Кэти чувство сродства с европейцами и тягу к приключениям. Но поначалу американское правительство отказывалось выдавать Кэти разрешение на выезд в Лондон к отцу на том основании, что она якобы не принадлежит к необходимому в условиях военного времени персоналу. Авереллу пришлось обратиться за помощью к своему другу Гарри Гопкинсу, давнему соратнику и советнику Рузвельта. И Гопкинсу удалось выправить Кэти рабочую визу в Лондон, но не на правах сотрудницы посольства, а в качестве военного корреспондента – вопреки отсутствию у неё опыта такой работы. Неустрашимая Кэти без тени смущения написала Гопкинсу: «Кто-нибудь дверь откроет или масло за столом передаст – и получает заслуженное вежливое “спасибо” в ответ. <…> Но относить банальное “спасибо” к той возможности, которую вы передо мною открыли, просто бессмысленно. <…> Я благодарна чрезмерно и буду испытывать такую благодарность чертовски долго». Она вылетела из Нью-Йорка в Лондон транзитом через Бермуды и Лиссабон на роскошной «летающей лодке» Dixie Clipper[4] и прибыла в британскую столицу 16 мая 1941 года, почти сразу после последнего и страшнейшего массированного германского авианалёта. Пятьсот с лишним бомбардировщиков люфтваффе на протяжении почти семи часов сбрасывали на Лондон смертоносный груз, превратив в груду дымящихся развалин множество домов, в том числе и историческое здание Палаты общин.

В Лондоне Кэти первое время работала в Международной службе новостей[5], а затем корреспондентом еженедельника Newsweek, акционером которого являлся Аверелл, щедро вкладывавший средства во многие британские бизнес-проекты. Она собиралась в командировку на фронт, в Северную Африку, но вместо этого пришлось уйти из Newsweek и уехать с отцом в Москву. «Я в восторге от твоего поступка – и очень тобою горжусь. О планах же на будущее не беспокойся», – письменно заверил её Аве. Однако в Москве вся журналистика свелась к собиранию газетных вырезок и фотокопий статей для ежедневного новостного бюллетеня посольства, и занятие это сама Кэти сравнивала с «вырезанием бумажных кукол»{5}. Теперь же, составляя брошюру о Крыме, Кэти нашла массу информации по истории полуострова от глубокой древности по XIX век включительно. А вот с поиском сведений о событиях последних десятилетий возникли затруднения. Как-то раз она решила нанести послеобеденный визит пожилой даме по имени Мария Чехова, сестре знаменитого драматурга Антона Чехова. Перебравшись из-за туберкулёза в целебную воздухом Ялту вместе с матерью и сестрой в 1898 году, Чехов именно там написал две свои самые известные пьесы – «Три сестры» и «Вишнёвый сад». Сам писатель умер ещё в 1904 году, а его восьмидесятитрёхлетняя сестра так и осталась жить в элегантном белом особнячке с видом на море на склоне по-над Ливадией; каким-то образом ей удалось уберечь эту дачу от разорения нацистами. Визит в гости к мисс Чеховой представлялся Кэти многообещающим: кто лучше неё мог рассказать ей о последних пятидесяти годах российской истории и культуры? Однако, хотя мисс Чехова и оказалась дамой «очаровательной, полной жизни и восторга от знакомства хоть с кем-то из американцев, – писала Кэти Муш, – …чёрт знает сколько времени ушло на то, чтобы хоть что-то вытянуть из неё о дореволюционной истории этой части побережья, поскольку Советы, похоже, очень опасались затрагивать этой тему». Наотрез отказалась Чехова рассказывать что бы то ни было «о том, что происходило на протяжении полутора лет оккупации». Вскоре Кэти стало понятно, что в этом отношении Мария Чехова ничуть не уникальна. На такую же всеобщую сдержанность натолкнулась она и во дворце. «Местные, работавшие в Ливадии повсюду, казалось, вовсе ничего не знали», – жаловалась она своей бывшей гувернантке.

Перед поездкой в Москву в октябре 1943 года знающие люди предупреждали Кэти, что будничная жизнь в России ни на что не похожа. «Я думала, переезд сюда – начало работы на прессу и всё такое – станет последним в моей жизни ужасом, – писала Кэти сестре из Лондона перед самым отъездом. – Теперь же понимаю, что лондонское крошево – это просто курам на смех». Она ожидала найти Москву городом ветхих деревянных домов и грубых, неулыбчивых людей, но ошиблась. Во многом Москва оказалась такой же, как любой современный западный город. По широким бульварам грохотали полученные по ленд-лизу американские грузовики, а трамваи были так набиты пассажирами, что напомнили Кэти поезда с болельщиками, возвращающимися в Нью-Йорк из Нью-Хейвена после игры Гарвард-Йель. Но при всей их суетливой спешке москвичи, как казалось Кэти, пребывали в вечном движении в никуда. Прохожие, кроме разве что престарелых, дружно обгоняли спортивную Кэти, торопясь побыстрее пристроиться в очереди за продуктами или напитками – и всего лишь ради того, чтобы простоять в этих очередях по многу часов. Кэти бы, может, и порасспросила их о причинах столь парадоксального поведения, но общаться с местным населением ей было запрещено. Разрешено же ей было вращаться лишь в кругу американских дипломатов и журналистов, у многих из которых, кстати, были русские подруги «из конченых проституток»{6}. Зачастую ей и поговорить по-дружески, кроме как с отцом, было не с кем. В кипящем многомиллионном городе она оказалась, по сути, в изоляции.

К 1945 году американский народ по-прежнему мало что знал о своём восточном союзнике. Дипломатические отношения между Россией и США в 1917 году, с приходом к власти большевиков, были разорваны, а восстановлены лишь в 1933 году, когда президент Рузвельт счёл возможным всё-таки признать СССР. Всё это время деловой или научный обмен между двумя странами был крайне ограничен; впрочем, и до революции 1917 года, Россия мало интересовала американцев. Русский для изучения в качестве иностранного языка выбирали единицы. До переработки одним профессором Чикагского университета франко-русской грамматики в англо-русскую в начале XX века в Америке не было ни одного учебника русского языка. И ко времени приезда Кэти в Москву по-прежнему имелся лишь один внушающий доверие англо-русский разговорник для начинающих: «Упрощенный русский. Методика» Бондаря. Впрочем, Кэти поначалу даже и не знала о его существовании и уже в Москве одолжила экземпляр Бондаря у кого-то из коллег по дипломатическому корпусу.

Но языковой барьер был лишь одним из препятствий на пути к пониманию Советского Союза. Кэти быстро уяснила, что советские граждане, с которыми ей доводилось контактировать в Москве или кататься на лыжах на Ленинских горах, «дружелюбны и откровенны»{7}, а вот на официальном уровне познакомиться с кем-либо поближе и выяснить их личное мнение практически невозможно, так как все озвучивают лишь позицию высшего советского руководства. Кэти была далеко не единственной, кому довелось столкнуться с таким затруднением. За несколько недель до Ялтинской конференции Госдепартамент запросил у американского посольства биографические данные советских деятелей, с которыми предстоит работать. Джордж Кеннан, поверенный в делах Аверелла в посольстве и один из немногих экспертов-советологов на дипломатической службе, ответил, что эту просьбу невозможно выполнить. Советы никогда не предают огласке никакую информацию персонального свойства о своей бюрократии, и посторонние могут почерпнуть мало-мальски конкретные сведения о советских чиновниках разве что из некрологов, когда «они более не представляют пользы для зарубежного мира». Ни дружба, ни проявления взаимного интереса, ни акты доброй воли в этой среде не практикуются. Из разъяснения Кеннана следовало, что если советский бюрократ и «делает доброе или обязывающее к чему-либо дело, то лишь потому, что этого требуют интересы его правительства», что «личные взгляды советского чиновника практически или вовсе никак не влияют на его поведение. <…> Взгляды советского чиновника вырабатывает для него государство». Соответственно, во всём, что касается формирования политики, «личные отношения – кроме, разве что, личных отношений со Сталиным – никак не влияют на подобного рода решения»{8}. Сколько бы ни тщились понять Советский Союз хоть Кэти, хоть тот же Кеннан, область непонимания оставалась столь же необъятной как территория самого СССР.

Когда Кэти была подростком, её мать Китти опасалась, что без должного присмотра со стороны гувернантки, из дочери вырастет «спортсменка» и не более того{9}. (Не лишенное самоиронии опасение, учитывая, что сама Китти была отменной наездницей и метким стрелком.) И в Лондоне, и в Москве жизнь Кэти определенно выходила за рамки верховой езды, стрельбы и лыж. Мачеха всё больше беспокоилась о перспективах Кэти остаться в старых девах, хотя в Лондоне у Кэти недостатка в пылких ухажёрах не было, и календарь свиданий бывал расписан на неделю-другую вперед{10}. В Москве же с достойными женихами было явно туговато. Большинство женщин её социального круга и возраста, включая старшую сестру-погодку Мэри, давно вышли замуж и обзавелись детьми. Но сама Кэти считала, что у неё на это ещё будет уйма времени когда-нибудь в будущем.

Аверелл некогда прочил себе Кэти в ближайшие друзья, но отношения между ними в суровых условиях военного времени из отцовско-дочерних переродились скорее в товарищеские, нежели в дружеские, – как между партнёрами по бизнесу или коллегами по работе. И, хотя жизнь в России была неприятной во всех отношениях, Кэти была твердо намерена оставаться рядом с отцом вплоть до окончания войны. Один из самых настырных её поклонников, командующий ВВС союзников в Средиземноморье генерал Айра Икер даже написал ей пророчески: «Вы застрянете в СССР на долгое время, если и дальше будете при своём папе вернейшим адъютантом»{11}.

Теперь у «вернейшего адъютанта» оставалось всего семьдесят два часа до прибытия в Ливадию американской делегации, а всё вокруг было по-прежнему не готово к приёму гостей, и это тревожило. Икры было столько, что хватило бы на целый город, а вот уборных и для одной большой семьи маловато; простынями, доставленными из роскошнейшего отеля, были застелены жесткие и кишащие клопами матрацы.

Но это же Россия – страна крайностей и противоречий, где видимость часто не имеет ни малейшего отношения к реальности. Где витрины магазинов Москвы искушают прохожих заманчивыми выкладками, а внутри пусто и купить просто нечего. Где излишества, которых ни один американец в военное время не то что позволить, а даже представить себе не может, в резиденции посольства есть – шампанское на завтрак, букеты ирисов и георгинов на тумбочке у Кэти, – а стёкол в окнах, выходящих на южную и восточную стороны, нет вот уже два с лишним года – с тех пор, как их выбило взрывной волной при бомбардировке в дни битвы за Москву{12}. Вот и здесь, на черноморском осколке империи, три могущественнейших в мире человека соберутся в царском дворце, который выбран за эту самую роскошную меблировку и лакировку, иначе подлежал бы порицанию и осуждению.

II. 2 февраля 1945 г.

Сара Черчилль, стоя на палубе линкора «Орион», любовалась на крейсеры, стоящие в бухтах Великой гавани под древними стенами Валлетты, столицы Мальты. Корабли казались вырубленными из известняковой породы этого скального острова-крепости, а стены города уходили вверх по спирали, и на каждом витке здания складывались в подобие трёхмерной мозаики. Впервые Сара посетила Мальту полтора года назад вместе с отцом и была потрясена цветовой гаммой острова. До этого она, как аналитик данных воздушной разведки Женского вспомогательного корпуса (WAAF[6]) ВВС Великобритании, два года изучала результаты аэрофотосъёмки Мальты и Средиземноморья, и поэтому знала их не хуже Лондона. Вот только те снимки были чёрно-белыми, а в реальности все дома, церкви и государственные здания так и светились ярко-розовым заревом в лучах утреннего солнца.

Было всего лишь начало десятого, а возбуждённые толпы уже собрались по обе стороны узкой гавани, чтобы поглазеть на корабли, – люди взбирались даже на крыши домов, невесть как уцелевших после трёх с лишним тысяч вражеских авианалетов. К середине 1942 года Мальта осталась единственной твердыней союзников между Италией и Северной Африкой. Острову этому, площадью в одну пятую часть Лондона, больше всех досталось от вражеских бомбардировок. Британский король Георг VI наградил «остров-крепость Мальту – её народ и защитников» Георгиевским крестом, а президент Рузвельт преподнёс мальтийцам почётный свиток. Теперь на очереди была награда иного рода – шанс воочию, пусть и издали, увидеть личную встречу двух великих лидеров, за которых стойко сражались и многое претерпели мальтийцы. Момент близился. Долгожданное судно должно было вот-вот войти под парами в акваторию порта.

Обычно при виде толпы Сара испытывала смутную тревогу, – что было даже забавно, если учесть, что до войны она была актрисой. Но сегодня зрители её волновали менее всего. Рядом мерил шагами палубу отец, попыхивая длинной сигарой и оставляя за собой белые облачка дыма. Британская делегация вот уже полчаса стояла на рейде в ожидании американского корабля. Получасовое опоздание было простительно при трансатлантическом вояже, но многомесячные перипетии с организацией этой встречи истощили терпение Черчилля. В глубине бухты, за леерами крейсера «Сириус» из той же британской эскадры томились в ожидании начальники британского и американского генштабов, а также Аверелл Гарриман, Гарри Гопкинс, госсекретарь США Эдвард Стеттиниус и его британский коллега Энтони Иден (который встал не с той ноги, поскольку его утренний сон слишком рано и грубо прервал военный оркестр, репетировавший на палубе «Знамя, усыпанное звёздами»).

Бесспорно, утро можно было провести за более полезными делами, нежели тягучее ожидание прибытия корабля, и хорошо ещё, что погода выдалась тёплой. Дома в Англии выпало семь дюймов снега, а здесь средиземноморский климат столь мягок и приятен, что Сара спокойно оставила шинель в каюте. Её точеная фигурка в ладно скроенной униформе WAAF контрастировала с грузной фигурой её отца, представшего, сообразно случаю, в экипировке офицера Королевской яхтенной эскадры.

Хотя в то утро на палубе было много людей в разных униформах, Саре трудно было бы затеряться в море синего и хаки ещё и из-за рыжих волос, аккуратными волнами спадающих из-под кепи. Когда-то у неё была настоящая рыжая грива того же неподражаемого оттенка, что и у Уинстона Черчилля, – хотя тот теперь практически полностью облысел. Когда осенью 1941 года Сара прибыла в пункт записи добровольцев в WAAF, женщину, проводившую с нею собеседование, более всего беспокоил не вопрос о годности Сары к воинской службе, а необходимость объяснить Саре, что той придётся расстаться со своей роскошнейшей рыжей шевелюрой. Но Сару, как тут же и выяснилось, это ничуть не заботило. Ей хотелось как можно скорее вступить в войну. Однако же вербовщица всё равно взяла с Сары слово, что та аккуратно пострижется в самом модном лондонском салоне, дабы не отдавать подобную красоту в грубые руки армейских парикмахеров. В кадровый реестр Сару занесли под именем «офицер подразделения Оливер», но ко времени вступления в ряды WAAF её неудачный брак с Виком Оливером не был расторгнут лишь формально. Да и вне зависимости от того, что значилось в бумагах у кадровиков, все до единого знали офицера Оливер исключительно под девичьей фамилией. Сара Миллисент Гермиона Черчилль – таково было полное имя тридцатилетней дочери премьер-министра. Она служила на авиабазе в Медемнехеме, к западу от Лондона. Теперь, когда отец и дочь стояли рядом на палубе, их удивительное сходство особенно бросалось в глаза. Конечно, высокую и стройную фигуру, овал лица с узким подбородком и точеный носик Сара унаследовала от матери, но глаза и улыбка – отцовские. Так они и стояли – отец и дочь – под февральским солнцем у бортового ограждения «Сириуса» бок о бок в ожидании прибытия президента США.

Путешествие протяжённостью в 4883 миль{13} из Вашингтона на Мальту подходило к концу. Встречу британской и американской делегаций для обсуждения дальнейшей военно-политической стратегии планировалось начать после полудня и завершить до наступления темноты, а наутро высокопоставленные участники и их сопровождающие должны вылететь с Мальты и проделать оставшиеся 1375 миль до Крыма воздушным коридором через островную Грецию, Кипр и Турцию. После приземления им оставалось проделать последние восемьдесят миль в автомобильном кортеже по суше к месту встречи с гостеприимным хозяином-устроителем конференции Иосифом Сталиным.

Саре дали увольнительную, чтобы она могла сопровождать отца в этой поездке. Второй раз она присутствовала на крупной международной конференции вместе с Уинстоном. В начале ноября 1943 года командир Сары вызвал её к себе и уведомил, что оформляет ей увольнительную по запросу премьер-министра, для некоей важной поездки без уточнения деталей. Звучало это интригующе, как завязка какого-нибудь авантюрного романа Дж. А. Генти[7] или Г. Райдера Хаггарда, и Сара «воспарила душой», а вскоре и физически, вылетев в Тегеран на первую в истории очную встречу Черчилля, Рузвельта и Сталина{14}. Тегеранская конференция стала триумфальной вершиной сотрудничества союзников, западные лидеры приняли решение массированно десантировать свои войска в Нормандии и открытием Второго фронта упростить Советам задачу нанесения мощного контрудара по нацистам на Восточном фронте. Дух доброй воли, казалось, витал над триумвиратом мировых лидеров, и Сара испытывала воодушевление. «Что бы за этим ни последовало, – писала она матери, – нельзя было не почувствовать зарождения искреннего и страстного стремления к дружбе»{15}.

Теперь союзные войска медленно, но верно теснили нацистов на восток, к Германии. Волна побед союзников в Европе, одержанных тем летом, как раз и побудила тройку лидеров созвать ещё одну конференцию, чтобы согласовать планы по окончательному, как они надеялись, завершению войны. Конференция, по предложению Черчилля, получила кодовое название «Аргонавт»: Ясон и его спутники из древнегреческого мифа плыли за золотым руном как раз на северное побережье Чёрного моря. В начале января Сара узнала, что в числе «аргонавтов» предстоит быть и ей. Впрочем, её и на этот раз просто вызвали к командиру и поставили перед фактом, приказав собираться в путь. Она снова потребовалась отцу для участия в «сверхсекретной» поездке. Попросив надёжную подругу заместить её на разведывательной станции ВВС в Медменхэме, Сара распустила слух, что заболела, чтобы никто не заподозрил истинной причины её отсутствия на службе, а сама 29 января под покровом ночи прибыла на авиабазу Нортхолт, откуда они с отцом вскоре и отбыли на Мальту.

Победа в Европе была уже не за горами, что должно было бы вселять оптимизм, но предстоящая конференция вызывала у Сары большое беспокойство. Началось с погоды. Из Нортхолта они вылетали из-под надвигающейся снежной бури{16}. Даже на борт пришлось бежать бегом, чтобы успеть взлететь, прежде чем ветер по-настоящему разыграется, но в полёте тут же возникли новые проблемы. С терморегулированием обогрева салона дело обстояло хуже некуда. В разреженной раскалённой атмосфере Сара с попутчиками чувствовали себя как «шипящие томаты на медленном огне без воздуха», а отец выглядел точь-в-точь как «розово-красный от жара младенец, готовый вот-вот разреветься». И страдал он не только из-за раскалённого, как сковородка, салона, – у него самого температура поднялась до 39 °C. Уинстон ухитрялся серьёзно простужаться чуть ли ни при каждом выезде на зарубежные конференции, и всякий раз он волевым усилием принуждал свой организм к скорейшей поправке; однако на обратном пути из Тегерана он на две недели слёг в Тунисе с пневмонией, и с тех пор его твердокаменное здоровье явно пошатнулось. Вот и теперь премьер-министр сказал дочери среди ночи на полпути к Мальте, что абсолютно уверен, что «встрял во что-то»{17}.

Снежная буря, гнавшая их на восток, и дурное предчувствие отца вызвали у Сары некое суеверное чувство, сродни актёрскому мандражу перед премьерным спектаклем, и чувство это только усиливалось с приближением начала конференции. Она всё чаще задумывалась о том, что такое судьба. По прибытии на Мальту она задала сопровождавшему их лорду Морану, личному врачу отца, странный вопрос: «Возможно ли предсказать будущее человека по линиям на ладони?» Такая постановка вопроса лорда Морана, человека естественнонаучных взглядов, просто-таки вывела из себя. «Однозначно нет! – заверил он её. – Отчётливые узоры на ладонях каждого – всецело результат анатомии и генетики». – «Значит, по-вашему, ничего такого нет?» – переспросила Сара с ноткой разочарования в голосе. Но лорд Моран просто перевёл разговор на другую тему{18}.

К счастью, отоспавшись несколько ночей, Уинстон полностью выздоровел, вернулся в привычно жизнерадостное расположение духа и даже пропел, идя на ужин, сочиненный на ходу рифмованный куплет, дабы заверить Сару, что с ним всё в порядке: «Температура упала, живот не тревожит нимало, все прочие функции в норме; я снова в прекрасной форме!»{19}.

Но ко времени сбора британского контингента на палубе для встречи Рузвельта от благодушия не осталось и следа. В восемь утра поступило жуткое известие: ночью у итальянского островка Лампедуза разбился самолёт с экспертами британского МИДа, следовавшими на конференцию. По предварительным данным, из девятнадцати пассажиров и членов экипажа выжили семеро, однако об именах и состоянии выживших ничего не сообщалось. Британская делегация была в шоке{20}.

Уинстона, вышагивавшего взад-вперед по палубе, реально трясло. Ведь он изначально высказывал серьёзнейшие опасения относительно выбора черноморского региона как места проведения планируемой конференции, и чем ближе становилась дата её открытия, тем крепче он убеждался, что опасения его были оправданными. Аверелл Гарриман сообщил, что советская сторона передала неверную информацию о длине взлетно-посадочной полосы аэродрома, куда следующим утром предстояло прибыть делегациям союзников. Её, вопреки обещаниям, так и не удлинили, и ни американские Douglas C-54, ни британские Aver York’и на неё приземлиться не смогут. Вместо этого им предлагается посадка на другом аэродроме, но и там взлетно-посадочная полоса на две тысячи футов короче нормативных требований. И автомобильная поездка от аэродрома до Ялты обещает быть нелёгкой. Офицер ВВС, загодя прибывший в Ялту во главе британских квартирьеров, живо описал экстремальный шестичасовой маршрут по заметённым снегом горным дорогам. Мало того, что от аэродрома до места размещения шесть часов езды, так ещё и «Франкония», океанский лайнер на службе ВМС с центром защищенной связи на борту, продравшийся в Крым через минные поля, вынужден был ошвартоваться в Севастопольской бухте, в трёх часах езды к западу от Ялты. Один британский майор из того передового отряда сообщал, что конференцию предстоит проводить с использованием трёх пунктов сосредоточения, «разнесённых по разным уголкам территории, по площади сопоставимой с Уэльсом, и связанных плохими горными дорогами, покрытыми снегом, льдом и слякотью».{21}

Премьер-министр также испытывал и опасения другого рода, касающиеся его отношений с Франклином Рузвельтом. За последние четыре года между Черчиллем и Рузвельтом успела сложиться искренняя дружба. Даже выбор Мальты в качестве места встречи был ещё и трогательным напоминанием об их товариществе. В начале войны Италия и Германия на пару контролировали всё Средиземноморье и Северную Африку, за исключением этого островного форпоста. С Мальты британцы атаковали итальянские военные суда и караваны вражеских транспортов, лишая генерала Эрвина Роммеля и вермахт возможности установить полное господство над Северной Африкой. Но к маю 1942 года Мальту едва не сломили. Методично пуская ко дну один за другим конвои с поставками из Британии, враг поставил мальтийское население на грань голодной смерти. На острове не было материалов для ремонта изрядно потрепанных в постоянных воздушных боях самолётов, и союзная авиация фактически утратила способность противостоять врагу. В какой-то момент в составе британских ВВС на Мальте осталось всего пять годных к боевым вылетам истребителей{22}. Авианосец с партией новых Supermarine Spitfire, на смену выбывшим из строя, до острова так и не добрался, получив повреждения, и остров был обречен. Черчилль в отчаянии телеграфировал Рузвельту о сложившейся ситуации. Президент откликнулся незамедлительно, отправив в Средиземное море американский авианосец, гружёный британскими истребителями Spitfire, – причём не единожды, а дважды, – и тем самым спас Мальту от тотального уничтожения, а британские силы от капитуляции перед полностью снаряженной и всем обеспеченной немецкой армией в Северной Африке{23}.

В последние месяцы, однако, Рузвельт явно стал более осторожно относиться к выказываемым Черчиллем опасениям относительно перспектив трёхсторонней конференции. Черчилль был этим остро уязвлен и весь январь настойчиво вытягивал из Рузвельта согласие предварительно встретиться на Мальте, чтобы выработать в общих чертах единую позицию по вопросам, которые будут обсуждаться в Ялте{24}. Особенно тревожили Черчилля гарантии независимости Польши. Американцы, по его мнению, недооценивали все тонкости этой деликатной проблемы, в то время как Советы постоянно держали их в уме, не озвучивая. Сталин, конечно, был беспощадным и коварным автократом, но Черчиллю хотелось верить, что он окажется человеком слова. «Будь у меня возможность еженедельно встречаться со Сталиным за обедом, никаких проблем не было бы вовсе», – заявил он однажды{25}. В октябре 1944 года Черчилль и Сталин встретились в Москве. Тогда два государственных мужа достигли тайного соглашения, по которому Советы после освобождения Балкан не будут вмешиваться в дела Греции, где традиционно сильно британское влияние, а Великобритания взамен обязуется держаться подальше от Румынии и Болгарии. Сталин пока что данное тогда обещание выполнял. Черчилль, однако, всё так же насторожённо относился и к людям в сталинском окружении, и к историческим силам, веками формировавшим Россию. Как и в эпоху государей-императоров, Кремлю нужно было доминировать в Восточной Европе. Глубоко укоренившаяся в национальном сознании озабоченность защитой западных рубежей России от врагов, угрожающих вторгнуться и хлынуть вглубь страны по бескрайним равнинам, накрепко засела и в умах советских вождей. Гитлеровское нападение на СССР в 1941 году – операция «Барбаросса» – стало последней и самой наглядной материализацией страха перед подобным вторжением и одновременно примером его обоснованности, поскольку вполне могла бы увенчаться успехом. Преследуя свои национальные интересы, Советы готовы были эксплуатировать малейшие разногласия между двумя западными партнёрами. Польша для России исторически была предметом вожделения. Но именно статус гаранта суверенитета Польши вынудил Великобританию объявить войну гитлеровской Германии. А потому именно по польскому вопросу британцам и американцам следовало заранее прийти к твердому соглашению.

Рузвельта же, напротив, более всего заботило, как бы его приватная встреча с Черчиллем на Мальте не вызвала у мнительного Сталина подозрений, что западные союзники якобы что-то замышляют у него за спиной. Вот Рузвельт и отклонял просьбы Черчилля об этой встрече одну за другой на том основании, что неотложные дела в Вашингтоне никак не позволяют прибыть на Мальту ранее крайнего срока перед вылетом в Ялту. Кроме того, Рузвельт предпочитал «неформальные» обсуждения всех вопросов с партнёрами по переговорам, а потому и не видел нужды в подготовке и согласовании повестки{26}.

Рузвельт планировал уделить всей встрече в Ялте не более пяти-шести дней. Однако близящийся конец войны требовал решения глубоких идеологических вопросов устройства послевоенной Европы, и Черчилль полагал, что этого времени никак не хватит. Наконец, не выдержав, он съязвил: «Даже у Всевышнего на это ушло семь дней»{27}. Черчилля неотступно преследовали угрызения совести из-за того, что он сам назвал «безрассудством победителей» в Первой мировой войне{28}. Тогда они почему-то уверовали, что обеспечили мир на поколения вперёд, и не удосужились выстроить институты достаточно крепкие, чтобы служить гарантией сохранения мира. В результате старые раны воспалились и прорвались гнойниками новых бедствий – мировым финансовым кризисом, крахом Лиги Наций, национальным унижением Германии и, в конечном итоге, новой и ещё более кровопролитной войной. На этот раз, писал Черчилль Рузвельту, союзникам нужно действовать осмотрительнее; иначе «конец у этой войны может оказаться ещё более разочаровывающим, чем у предыдущей»{29}. Сотрудничество между союзниками в этом плане имело решающее значение. Как сказал Черчилль министру иностранных дел Энтони Идену за несколько дней до отъезда на конференцию: «Единственной надеждой для мира является согласие между великими державами. <…> Если они рассорятся, наши дети обречены»{30}.

Взглянуть на британского премьера хоть издали собрались несметные толпы мальтийцев и защитников острова. Для них он был – политический гигант, но для стоящей рядом с ним женщины Уинстон Черчилль был просто папой. Однако Сара всегда знала, что есть в её папе нечто особенное. Он был осиян тем самым ореолом величия, что заставляет гостей за обедом, мигом сбегав за ручкой и бумагой, записывать каждое изречённое им слово. Но при всей своей напористой риторике и силе характера папа оставался заботливо-любящим отцом, позволявшим детям кататься на себе верхом и сочинившим песенку «Бедный мопс Уаг» в утешение дочерям, когда их любимый пёсик тяжело заболел. После школы Сара больше всего любила проводить время с отцом в саду их имения Чартвелл, где они занимались совершенно необычным делом – кирпичной кладкой. Ручной труд каменщика именно в силу его полной отстраненности от политики лучше всего помогал Уинстону расслабиться. Он собственноручно возвел сотни ярдов кирпичных стен по периметру садов Чартвелла. Хотя у отца был и профессиональный каменщик по вызову, он предпочитал брать в «напарницы» Сару. У них выработалась совершенная система: Сара подавала отцу кирпичи и по мере надобности замешивала раствор, а Уинстон выполнял собственно кладку, но при этом доверял Саре следить за тем, чтобы верхний ряд кирпичей на стене шёл прямо и ровно. Так каменщик с подручной проводили множество приятных совместных часов в тихом восхищении созерцательно-слаженными движениями друг друга.{31}

И теперь, двадцать лет спустя, она снова была при отце в роли верной подручной. Перед этим у них бывали долгие периоды разлуки – во время театральных гастролей Сары. Учитывая возраст и классовую принадлежность Уинстона, даже удивительно было, что он совершенно не возражал против её сценических выступлений, – но ведь и его собственная мать, богатая американская дебютантка Дженни Джером, была женщиной необычной по меркам своего времени: писала пьесы для театров лондонского Вест-Энда, имела, по слухам, множество любовников и, достоверно, татуировку в виде змеи на запястье. По сравнению с ней Сара попирала условности ещё достаточно робко. Напряжение же в отношениях между дочерью и отцом возникло лишь однажды, когда она сбежала в Нью-Йорк, чтобы выйти замуж за Вика Оливера, актёра много старше её, а Уинстон решения дочери не одобрил и всячески пытался отговорить её от этого мезальянса{32}.

Но война снова свела вместе и сблизила Сару и Уинстона. Ещё в начале конфликта Уинстон с супругой Клементиной решили, что кто-то из членов семьи должен всегда находиться при нём в качестве адъютанта, защитника, помощника и конфидента во всех поездках. Не все Черчилли годились на эту роль. Клементина страдала аэрофобией{33}. Старшая дочь Диана была замужем, имела троих детей и терпеть не могла политику. Второй ребенок и единственный сын Рэндольф служил майором, блестящим умом был в отца и даже иногда сопровождал Уинстона в поездках, однако любил выпить, и, выпив, становился дерзок и нагл, что никак не способствовало исполнению им деликатной роли помощника Уинстона в напряжённых переговорах с высокими ставками. Мэри, младшая из всех, в 1942 году летала с родителями в Квебек на встречу Уинстона с Рузвельтом. Мэри была умницей, имела звание офицера Вспомогательной территориальной службы, но – слишком юна, на восемь лет моложе Сары, и потому неопытна. Таким образом, именно Сара и оказалась идеальным выбором. И возраст подходящий, и ум острый, и отточенное понимание актуальных военно-политических проблем налицо благодаря службе на станции разведки ВВС в Медемнхеме.

Но немалую роль в выборе сыграла и глубокая взаимная привязанность отца и дочери. Сара с детства ощущала себя «одиночкой»{34}. Будучи девочкой нервной и робкой, подругами в своём социальном кругу она, по сути, так и не обзавелась. И в подростковом возрасте большую часть дебютного сезона Сара провела, прячась в ванной комнате и играя в карты со своей кузиной Юнити Митфорд, лишь бы не вступать в разговоры со сверстниками{35}. С раннего детства она испытывала робость и неловкость перед отцом. Прежде чем обратиться к нему, Сара тщательно «приводила в порядок» свои мысли. Если же нужно было сообщить отцу нечто по-настоящему важное, она предпочитала делать это в письменной форме. Но, хотя Сара знала, что уступает отцу и в красноречии, и в сообразительности, она всё-таки полагала, что понимает его, а он её тем более, даже без слов. В семье все, кроме отца, дразнили её за застенчивость, но он им мигом подрезал злые языки, говоря: «Сара скрытна, как устрица, и своих тайн нам не выболтает»{36}.

В тихие часы при отце, занятом кладкой кирпичей, Сара изучала его, как натуралист изучает редкий вид. Она сделала наблюдение, что «доверенной аудитории он позволяет наблюдать, как кружатся и обволакивают проблему его мысли». И Саре отчаянно хотелось стать частью этой «доверенной аудитории», войти «в лигу тех, кто способен если не помочь, то хотя бы понять, куда он пытается выйти со своей идеей». Вот она и решила «потренироваться мыслить – не о тех же вещах, что и он, а таким же образом, как мыслит он, и начать применять такое мышление к определенным практическим проблемам». Даже не проговаривая этого вслух, она хотела дать ему понять, что шагает с ним «молча в ногу». Теперь никто, кроме разве что её матери, не знал происходящего в голове Уинстона Черчилля лучше Сары{37}.

По этой причине Сара и оказалась теперь на Мальте, где, стоя на палубе, наблюдала за нетерпеливо вышагивающим туда-сюда отцом. Никому в британской делегации, кроме разве что его протеже Энтони Идена, не мог поведать Уинстон всю глубину своей озабоченности всевозможными подводными камнями предстоящей конференции и, что ещё тревожнее, разочарования в своем главном американском союзнике. Но даже у Идена имелись собственная повестка и политические цели на будущее. А Уинстону нужно было иметь рядом кого-то, с кем можно поделиться гнетущим грузом, кто горит желанием ему помочь, кто способен умерить мощь словесного потока, изливаемого им за закрытыми дверями, и в то же время правильно истолковать его чувства, остающиеся не проговоренными. Дома это была Клементина, давно и тщательно отшлифовавшая до блеска способность канализировать неуёмную энергию мужа, направляя его страстные порывы в конструктивное русло. У Сары, в отличие от матери, не было за плечами сорокалетнего опыта управления Уинстоном Черчиллем, однако и она успела достаточно поднатореть в этом деле. Как в Чартвелле она помогала отцу класть кирпичи ровно с помощью отвеса и направляющих, так и здесь она могла направлять и корректировать курс его речей, когда зашкаливающие эмоции угрожали сбить его верной дороги.

В 9:35 на горизонте, наконец, показался президентский крейсер ВМС США «Куинси». Самым малым ходом шёл он в гавань, обходя сети противолодочных заграждений. Эскадра из шести «Спитфайров» сновала по небу, и группы встречающих на берегу ожили, приветствуя крейсер сначала летящим прогоном национального гимна США, а затем туром «Боже, храни короля». С помощью буксира военно-морскую махину водоизмещением 13 000 тонн стали дюйм за дюймом подводить к причалу. Два судна оказались в узкой губе борт о борт и на столь близком расстоянии, что Сара могла рассмотреть лица всех присутствующих на палубе «Куинси». Команда медленно подползающего американского корабля стояла навытяжку, и Сара вынуждена была признать, что заокеанские моряки, воины и лётчики смотрелись «существами высшего порядка». Премьер-министр перестал мерить шагами палубу и также встал навытяжку на верхней площадке у одного из трапов. Он, правда, обещал Рузвельту встретить его «на пристани по прибытии», но теперь решил, что вполне сойдёт и так.

Когда «Куинси» поравнялся с «Орионом», толпа вдруг разом умолкла. На мостике прибывшего океанского крейсера у самых перил в гордой позе, хотя и в инвалидном кресле, восседал сам президент Соединённых Штатов. Они с премьер-министром молча обменялись вежливыми приветствиями. Черчилль отдал честь, неторопливо козырнув. Рузвельт тут же отсалютовал в ответ, после чего оба дружно свели и крепко стиснули перед собой ладони. Всего лишь миг – и напряжение последних месяцев развеялось вкупе с накопившимся обоюдным недовольством, и пара старых друзей почувствовала прежнее душевное единение. Даже Саре, всю жизнь проведшей в окружении высокопоставленных особ и государственных деятелей, эта сцена запомнилась как «до дрожи пронзительное зрелище»{38}. По ту сторону гавани, на борту «Сириуса», стояли и наблюдали за исторической встречей министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден и высокопоставленные американские делегаты Гарриман, Гопкинс и Стеттиниус. В этот момент, как позже признался Иден, мир, «казалось, замер, запечатлевая веху в истории»{39}.

Наконец, «Куинси» ошвартовался и спустил трап. Первыми на борт поднялись Гарриман, Стеттиниус, Гопкинс и генерал Маршалл, дабы поздравить своего президента с благополучным прибытием. Вскоре после этого прозвучало официальное объявление о прибытии американской делегации и был «свистнут наверх» премьер-министр Великобритании. Следом за отцом взошла по трапу на борт «Куинси» и Сара. На палубе её проводили к четырем выставленным на предвесеннем солнышке плетеным креслам, центральные из которых уже заняли её отец и президент. Пара смотрелась нелепо. Черчилль – при полном параде, в форме и фуражке Королевской яхтенной эскадры, и Рузвельт – в будничном тёмном в полоску костюме и твидовой кепке, будто он ещё даже и не решил, куда именно собирается – в город по делам или на пикник в свой любимый коттедж на холме в родном Гайд-Парке на Гудзоне{40}.

Рузвельт, как и Черчилль, прибыл на Мальту отнюдь не в гордом одиночестве. После паралича он обычно путешествовал с кем-то из сыновей, которые помогали ему вставать с кресла, перебираться из него в машину или в постель и садиться обратно. В Тегеран его сопровождали сын Эллиот и зять Джон Бёттигер, но на этот раз они остались дома. Ещё в начале января Рузвельт неожиданно телеграфировал Черчиллю: «Если вы берете на “Аргонавт” кого-то из своей семьи, то и я подумываю о включении в свою партию дочери Анны». Рузвельт никогда прежде не брал с собою в официальные зарубежные поездки единственную дочь, старшую из пяти его детей, и это решение было и неожиданным, и приятным. «Ну и замечательно, – ответил Черчилль. – А со мною едет Сара»{41}.

Уинстон и Клементина познакомились с «первой дочерью» Америки во время своего первого визита в Вашингтон в 1943 году. Сара виделась с мужем Анны, Джоном Бёттигером, в Тегеране, а о самой Анне немало сведений почерпнула из газет. У тридцативосьмилетней дочери президента было трое детей – подрастающие дочь и сын от первого мужа, биржевого маклера по имени Кёртис Долл, и пятилетний сын от Джона. Анна с Джоном жили в Сиэтле и издавали там газету Seattle Post-Intelligencer. В 1943-м Бёттигер поступил на воинскую службу в чине капитана Отдела по делам гражданского населения и отбыл в Северную Африку, а Анна в начале 1944 года перебралась из Сиэтла в Белый дом – и там, после долгих лет, проведённых в относительном забвении на дальнем Западе, теперь становилась всё более заметной фигурой. Когда её мать, Элеонора Рузвельт, уезжала из столицы, Анне приходилось выступать в роли исполняющей обязанности первой леди.

Теперь Анна сидела напротив Сары рядом с собственным отцом. Двух дочерей формально представили друг другу. Анна была высокой блондинкой с длинными и от природы прямыми, но завитыми перманентной волной волосами, сейчас немного растрепанными от морского бриза. Одета она была под стать отцу в простой цивильный костюм, на голове – шляпка. Сару сразу же поразило небывалое сходство Анны с её матерью Элеонорой. «Хотя, – ехидно отмечала Сара в письме к собственной матери, – выглядела [Анна] несказанно лучше». Следом в голову ей пришла ещё одна занятная мысль. Сара предположила, что незнакомцы, вероятно, считают, что и она сама, и её старшая сестра Диана внешне похожи на Клементину, вот только сравнение не в пользу дочерей, они с сестрой «не столь миловидны!» Ну если отрешиться от внешности, то Анна оказалась вполне приятной и дружелюбной особой. Поначалу она Саре даже «решительно понравилась». Затем она, однако, заметила у Анны, кроме непосредственности, «нешуточную нервозность из-за самого факта её участия в этой поездке»{42}.

Усаживаясь, Сара обратила внимание на президента США, которого разместили по левую руку от неё. Теперь, когда огорчения Уинстона по поводу Рузвельта были позади, Сара была искренне рада снова видеть его. При первом знакомстве в Тегеране она нашла его милым и даже очаровательным. Он был настолько полон жизни, что, казалось, готов был вскочить с кресла, забыв о том, что парализован.{43} Но теперь, взглянув на него, Сара опешила. Вся жизненная сила словно куда-то ушла, и даже лицо Рузвельта будто сдулось и опало. Он будто «состарился на миллионы лет» за четырнадцать месяцев, прошедших со времени их последнего свидания, и речь его, некогда искрометная и остроумная, сделалась блуждающей и путаной.

Что-то определённо изменилось. Взять хотя бы состав постоянной группы друзей и советников президента. Из утренних наблюдений на борту и разговоров с прибывшими накануне американцами явствовало, что Гарри Гопкинс, бывший неотъемлемой частью этой группы, более не располагает прежним статусом и влиянием на президента. Оказывается, Гопкинс тяжело и долго болел и лечился в клинике Майо в Миннесоте от рака желудка, которым мучался к тому времени уже долгих шесть лет. Гопкинс, собрав всю волю в кулак, выбрался-таки на эту конференцию, но тут выяснилось, что между ним и президентом за время его вынужденного мучительного отсутствия успела вырасти стена отчуждения. Место Гопкинса в роли главного «компаньона» Рузвельта занял новый, назначенный пару месяцев назад госсекретарь Эдвард Стеттиниус. Может, конечно, Сара в чем-то и заблуждалась, но при первой встрече она охарактеризовала Стеттиниуса как «дуболома». Но хуже всего было то, что Джон Гилберт Уайнант, посол США в Великобритании, был за тысячи миль отсюда. Все прочие американские, британские и советские послы были в составе делегаций (за исключением лорда Галифакса, посланника Черчилля в США, всенепременно остававшегося в Вашингтоне и в ходе предыдущих конференций военного времени), а Уайнанта Рузвельт оставил в Лондоне. А Саре отчаянно хотелось, чтобы Гил, как звали Уайнанта близкие, был рядом. И это отнюдь не просто эгоистичное желание. Сара знала, что в лице Уайнанта её отец всегда располагает сильным союзником и настоящим другом в стане американцев. Итак, при Уайнанте в Лондоне и Гопкинсе, отодвинутом на вторые роли, внутренний круг президента Рузвельта в Ялте будет явно менее про-британским.

Так что первая радость Сары от обоюдно тёплого обмена приветствиями между отцом и Рузвельтом быстро прошла и сменилась передавшейся ей исподволь глубокой озабоченностью Уинстона текущим состоянием британо-американских отношений. Что случилось с Рузвельтом после Тегерана, за то время, пока они не виделись? «Только ли здоровье ухудшилось? – гадала она. – Или же он от нас малость отдалился?»{44}

III. 2 февраля 1945 г.

Сара от природы обладала хорошо развитой эмпатией, актёрская карьера развила и усилила эту способность, поэтому ей хватило считанных мгновений на палубе «Куинси» в обществе Рузвельтов, чтобы прочитать в душе Анны то, что та тщетно пыталась утаить. Нервы у Анны были явно на взводе, но не из-за грядущей трёхсторонней конференции на высшем уровне, и не из-за увиденной впервые воочию военной разрухи. Анна тревожилась не за себя, а за отца. Интуиция Сару не подвела: Франклин Рузвельт был смертельно болен. Врачи диагностировали застойную сердечную недостаточность, и только Анну поставили в известность, насколько безнадёжно состояние её отца.

Вскоре после того как Анна с четырёхлетним сыном переехала обратно в Белый дом, она стала замечать у отца развитие тревожных симптомов: неотвязный кашель, пепельно-бледная кожа, изможденный вид, из-за которого он выглядел много старше своих шестидесяти двух лет. Понятно, что двенадцать лет в Белом доме, включая два года войны, не прошли бесследно, но со здоровьем у отца явно были проблемы намного серьёзнее, нежели просто хроническая усталость. Признаки этого, правда, улавливались лишь при самом пристальном наблюдении. Дрожь в руках была заметна, лишь когда он закуривал. Или как-то раз, ставя подпись под письмом, он откровенно неловко потянул бланк на себя и оставил на нём неразборчивые каракули поперёк страницы. Иногда во тьме кинозала Белого дома, где президентская семья смотрела послеобеденный фильм, отсвета с экрана оказывалось достаточно, чтобы Анна успела разглядеть, что отец сидит с отвисшей челюстью, будто ему физических сил не хватает закрыть рот.

Элеонора, мать Анны, относила усугубляющееся переутомление Франклина на счёт треволнений из-за их непутевого среднего сына Эллиота. Тот недавно объявил о разводе со второй женой Рут ради третьей женитьбы на какой-то киноактрисе. Но наблюдения Анны, подкреплённые свидетельством президентской секретарши Грейс Тулли (босс вот уже несколько месяцев эпизодически не то засыпает, не то выключается ненадолго при подписании бумаг), побудили Анну перейти к действенным мерам. Она пригласила для консультации лечащего врача отца, вице-адмирала Росса Макинтайра, по специализации отоларинголога. Он пытался убедить Анну, что президент страдает обычными, хотя и затянувшимися осложнениями после ранее перенесённого гриппа и острого синусита, но не преуспел. Анна настояла на полном и всестороннем медицинском обследовании Рузвельта.

В конце марта 1944 года Говард Брюэнн, молодой в ту пору кардиолог Военно-морского госпиталя в Бетесде, поведал Анне, что её худшие опасения подтвердились: президент задыхается даже от незначительных физических усилий, в лёгких скопилась жидкость; артериальное давление 186/108 указывает на гипертонический криз{45}. Кардиология тогда была наукой относительно молодой (профессиональная ассоциация кардиологов была создана в США всего лишь в 1934 году), но для Брюэнна результаты обследования были ясны: у президента острая застойная сердечная недостаточность, а это не лечится. Брюэнн, конечно, мог попытаться продлить пациенту жизнь, прописав наперстянку для временной прочистки лёгких от жидкости и порекомендовав поменьше работать, побольше спать и соблюдать строгую диету с целью снижения веса и нагрузки на сердце. Но всё это было лишь отсрочкой. Макинтайру лечение застойной сердечной недостаточности было вовсе не по зубам, и он нехотя уступил пост лечащего врача президента тридцативосьмилетнему Брюэнну, но лишь на условии строжайшего неразглашения диагноза: никто в семействе Рузвельтов, включая прежде всего самого Франклина Делано, не должен был знать о том, что с ним. Последнее, как выяснилось, далось Брюэнну на удивление легко. Президент оказался на редкость покладистым и нелюбопытным пациентом и даже ни разу не поинтересовался, что именно не так с его здоровьем.

Но Анну так просто провести не получилось. По какой такой причине её отцу вдруг назначили новые лекарства, посадили на строгую диету{46}, прямо как её малыша, да ещё и запретили работать больше четырех часов в сутки? Под натиском вопросов новый доктор Брюэнн быстро сломался и, в нарушение данного Макинтайру слова, поведал Анне правду о диагнозе Франклина Д. Рузвельта в той мере, в какой это было нужно для обеспечения должного ухода за пациентом и соблюдения предписанного режима{47}. Анна прочла, что нашла об острой сердечной недостаточности, и стала следовать предписаниям Брюэнна беспрекословно. При этом о диагнозе отца она никому, кроме мужа, – даже матери – ни словом не обмолвилась{48}.

Хотя Рузвельт у Брюэнна о своём здоровье детально не справлялся, сам он не мог не почувствовать, что с ним что-то всерьёз неладно, тем более видя, как Анна о нём печётся. Само её присутствие в числе сопровождающих его на конференцию в Ялту служило свидетельством резкого изменения ситуации по сравнению со временами Тегерана. Тогда Анна буквально умоляла отца взять её с собой, но натолкнулась на прямой и ничем логически не обоснованный отказ, он предпочёл её брата Эллиота и мужа Джона. Тогда Анна была уязвлена отказом. Да, её брат и супруг могли послужить Рузвельту физическим подспорьем, но ведь эту функцию с таким же успехом мог выполнить и начальник его тайной охраны Майк Рейли. Между прочим, Эллиот, вместе с братом Франклином-младшим, в августе 1941 года уже сопровождал отца на конференцию, где Рузвельт и Черчилль подписали Атлантическую хартию, а затем в январе 1943 года на Касабланкскую конференцию, где союзники обязались воевать вплоть до полной и безоговорочной капитуляции Германии. Теперь Анна считала, что, по справедливости, настал её черёд выступить ближайшей сподвижницей отца. В то время Анна отчаянно тосковала по мужу. В письмах Джона из Италии все явственнее сквозили тревога и депрессия, и ей очень нужно было с ним увидеться и попытаться вдохнуть в него хоть какую-то уверенность. Как она сама говорила Рузвельту, если проблема лишь в отсутствии на ней униформы, так она готова поступить на службу хоть в тот же Красный Крест. Отец, однако, наотрез отказывался идти ей в этом навстречу: слишком силён был в нём старый моряцкий предрассудок: женщина на военном корабле – дурное предзнаменование. (И это при том, что статус верховного главнокомандующего позволял Рузвельту одним росчерком пера сделать для дочери исключение. Или же можно было отправить её в Европу по воздуху, а не морем.) Эта старая дурная примета, между прочим, ничуть не беспокоила Уинстона Черчилля, спокойно взявшего с собою Сару в Тегеран. Но никакие аргументы Анны на отца не действовали. В редкостном для неё приступе отчаяния и обиды Анна в письме мужу обозвала отца «вонючкой по отношению к членам семьи женского пола»{49}. А из её письма матери видно, что Анну просто трясло от негодования из-за отцовской несправедливости: «Папа, похоже, считает само собой разумеющимся, что самки должны довольствоваться ролью “хранительниц огня в домашнем очаге”, а все их усилия сверх этого могут сводиться лишь к развлечению и принятию помощи от самцов-покровителей, снисходящих к ним из своего мужского мира разве что в силу крайней нужды, когда нужно мгновенно ублажить и утихомирить какую-нибудь не в меру разошедшуюся особь женского пола»{50}.

На просьбу взять её в Ялту отец ответил Анне просто: «Ну, посмотрим, как получится», – вселив в неё тем самым предчувствие очередного разочарования{51}. Но затем в начале января он её вдруг приятно удивил. Поскольку Уинстон снова берет с собою Сару, а посол Гарриман – свою дочь Кэтлин, сообщил он, Анна также может присоединиться к делегации, если пожелает. Когда Рузвельт уведомил супругу о своём решении взять в поездку дочь, пришла очередь Элеоноры обидеться на мужа. Мать так сочувствовала Анне, когда ту не взяли в Тегеран, а теперь дочь знала, что Элеонора всем сердцем наделась, что Франклин пригласит её в помощницы на эту новую конференцию. Но нет, он неожиданно решил отставить Элеонору и взять вместо неё Анну, сказав, что «так проще», поскольку Черчилль и Гарриман будут в Ялте с дочерьми, а не с жёнами. Если же он явится с Элеонорой, те, другие, подумают, что им тоже надо переигрывать, и это создаст ненужные затруднения. Элеонора сделала вид, что объяснение ею понято и принято{52}.

Конечно, выбор Анны в качестве адъютанта действительно упрощал логистику, но исчерпывающим объяснением, почему Рузвельт предпочёл дочь супруге, такой довод служить не мог. Элеонора то ли действительно не видела, то ли отказывалась признавать, что после сорока лет в браке с нею здоровье её мужа пришло в полную негодность. При всех её благих намерениях она не только не способствовала лечению или хотя бы облегчению мучительных страданий Франклина, но, напротив, усугубляла его болезнь, продолжая тянуть из него жизненные соки. Анну, к примеру, восхищала неуёмная жизненная энергия матери и то, как она всю душу вкладывает в благие дела, например, защиту прав женщин и помощь обездоленным. Однако по природе мать её никогда не отличалась ни добротой, ни сердечностью, ни заботливостью. У Анны сохранились отчётливые детские воспоминания, как она иногда заглядывала к матери в кабинет, когда та была за работой. Заслышав её шаги, Элеонора, не поднимая головы от бумаг, произносила ледяным тоном: «Чего тебе надо, дорогая», – и это был не вопрос{53}. Элеонора также лишена была чувства такта и зачастую встревала с замечаниями по поводу политических решений Франклина совершенно не ко времени или не к месту. При этом мнения её имели свойство сильно тяготеть к крайностям. Отец же, хотя и ценил её точку зрения – и даже, по его словам, дорожил ею, – но признавал, что супруга зачастую не понимает, насколько плотно расписано его время. Он вынужден буквально разрываться между массой разнонаправленных и трудносовместимых между собою дел, особенно в военное время, когда минуты отдыха выпадают крайне редко. И в эти драгоценные из-за их мимолетности перерывы Рузвельт не любил расспросов близких. На одном званом ужине Элеонора начала было выспрашивать супруга о причинах, побудивших его принять одно из недавних решений. Президенту же после изматывающего дня хотелось одного – расслабиться на дружеской вечеринке, и пытливые вопросы Элеоноры ему пришлись явно не по душе. Заметив, что отец вот-вот взорвётся, Анна поспешила вмешаться и стала простодушно оттаскивать от него Элеонору со словами: «Мать, ты что, не видишь, что у папы из-за тебя несварение?»{54}

И в публичной, и в частной жизни Рузвельт постоянно пребывал в окружении людей, жаждущих его благосклонности и внимания. Анна считала, что страсть к многолюдному окружению у отца развилась из-за того, что в детстве у него не было соседей-сверстников, товарищей для игр, – лишь кузен, который был на несколько лет старше, изредка снисходил до него; вот отцу с тех пор и хотелось всегда чувствовать себя «одним из ватаги». А вот теперь жизненной энергии у Рузвельта серьёзно поубавилось, хотя он и не хотел это признавать. Широкий, конечно, был бы жест – привезти с собою в Ялту Элеонору; но можно ли его винить за то, что он его не сделал, дабы изнурительное путешествие прошло поспокойнее?

Анна знала, насколько больно ранило Элеонору решение отца. Отчасти Анна винила в этом и себя и даже считала, что чуть ли не предаёт мать своим согласием на поездку, – причём не в первый раз предаёт. Но, если бы отец взял с собою Элеонору, самой ей пришлось бы остаться дома. Вот Анна и помалкивала, попутно убеждая себя, что в её присутствии всё пойдёт «проще», а заодно старалась гнать от себя подальше чувство вины.

Была и ещё одна, более тонкая причина, по которой Рузвельт предпочел взять с собою именно Анну. Сама она, вероятно, не приняла бы и не оценила по достоинству такое обоснование, если бы вдруг позволила себе задуматься над ним хоть на миг. Наедине с Анной отец имел возможность полностью расслабляться, поскольку чувствовал, что дочь, как особа женского пола, совершенно точно «зуба против него не точит и ножа за спиной не держит»{55}. В отличие от её братьев, не упускавших возможности использовать время, проводимое в обществе отца, для знакомства и наведения мостов с людьми полезными для их карьерного продвижения, в отношении Анны у Рузвельта была заведомая уверенность: она с ним вовсе не по «склонности <…> к поиску множества полезных знакомств на будущее». Весь смысл своего существования Анна видела в служении семье, особенно мужчинам, и делала всё, что могла для их спокойствия и довольства.

Сколько бы трудов ни прилагали Анна и доктор Брюэнн для продления жизни Рузвельта, дни его были сочтены. Таким образом, поездка в Ялту практически наверняка была для Анны первым и последним шансом почувствовать себя по-настоящему нужной отцу и сделаться частью его мира, который так долго оставался для неё закрытым. Вот она и приняла с готовностью его объяснение причин, побудивших выбрать именно её в свои сопровождающие, и предпочла интерпретировать их как подтверждение того, что стала наконец-то ценной и значимой в его жизни.

Анна всю жизнь мечтала стать самым желанным для отца спутником и соратником. Самыми сокровенными воспоминаниями её детства были их долгие верховые прогулки по лесам и долам в окрестностях их дома в Гайд-Парке. В пути Франклин показывал дочери деревья и разных птиц, рассказывал в деталях о том, как возделывать землю в гармонии с природой и без ущерба для естественной среды обитания человека. Анна же мечтала о том, как когда-нибудь они вместе с отцом будут управлять семейным имением в Гайд-Парке{56}.

Франклин Д. Рузвельт по-настоящему любил живую природу, но и политику он любил никак не меньше, а главное – горячее. Бессчётные часы проводил он в своём кабинете за массивной деревянной дверью, вместе с коллегами-политиками строя стратегические планы, и лишь сигарный дым просачивался в холл из-под этой глухой двери. Отчаянно жаждавшей его внимания Анне оставалось лишь строчить отцу записки с просьбами любезно заглянуть к ней в спальню и пожелать спокойной ночи. Как-то раз она попыталась сделать эту перспективу более заманчивой для отца, пообещав устроить весёлый розыгрыш братика. «Достопочтенный Ф. Д. Рузвельт, – написала она. – Не будете ли вы так любезны соблаговолить зайти пожелать мне спокойной ночи? <…> Сама я сейчас собираюсь наверх подложить кое-что Джеймсу в постель, и вы там, возможно, услышите ужасные кирки [sic], когда войдете»{57}. В другой раз Анна решила тихо прокрасться вечером в кабинет, где совещались Рузвельт со товарищи, и спрятаться там, затаившись. И, казалось, её план сработал, но тут она с непривычки поперхнулась густо висевшим в воздухе сигарным дымом и, выдав себя с головой, вынуждена была позорно ретироваться со слезящимися глазами, кашляя, чихая и краснея со стыда. Атмосфера в отцовском кабинете и впрямь оказалась не подходящей для девичьего здоровья{58}.

В один прекрасный день отец вдруг сам пригласил Анну в свою библиотеку помочь ему разобрать кое-какие книги. Анну даже затрясло от нервного возбуждения: наконец-то она допущена в его святая святых. Однако затрясло её, видимо, слишком сильно, поскольку первая же переданная ей отцом стопка книжных томов с грохотом рассыпалась по полу. Позор вышел такой, что Анна готова была сквозь землю провалиться, но вместо этого в ужасе и слезах бежала прочь от казавшегося ей неизбежным отцовского гнева{59}.

Когда отец заболел полиомиелитом, Анна мысленно попрощалась с мечтой о светлом будущем. Дело было в 1921 году, ей исполнилось пятнадцать лет, и Рузвельты тогда жили в своем летнем доме на острове Кампобелло в Нью-Брансуике, Канада. Утро того дня выдалось безмятежно-прекрасным и сулило отличный отдых под парусом и морские ванны. К обеду, однако, Франклин начал жаловаться на озноб и усиливающиеся боли в пояснице, а ещё через два дня у него отнялись ноги. Ему было всего 39 лет, но ходить без посторонней помощи Рузвельту было более не суждено. Ушли в прошлое верховые прогулки по лесам, а с ними и мечта Анны составить со временем пару отцу в качестве хранителей дивной природы Гайд-Парка. Анну вскоре отправили на учебу в частную школу Чапин на Манхэттене, и в девичьем возрасте она виделась с отцом лишь в присутствии посторонних – вездесущей бабушки, врачей с медсестрами и политиков-сподвижников Рузвельта, получивших теперь неограниченный доступ в дом. Всё, что ей оставалось, – это смотреть, как отец мучается с костылями и стальными скобами-фиксаторами. Ежедневно он клялся себе, что сегодня на прогулке преодолеет, наконец, дистанцию в тысячу шагов от крыльца до ворот. И ежедневно, из последних сил двигая попеременно костылями и безжизненными ногами и обливаясь потом, не справлялся с этой задачей. А Анна в беспомощном отчаянии наблюдала сверху, как мужчина, некогда катавший её на плечах, бывший непоколебимым и безупречным героем в центре её мира, сражается и падает, сражается и падает – и так изо дня в день{60}.

Диагностированная затем у Рузвельта застойная сердечная недостаточность – при всем ужасе этого заболевания, – для Анны, однако, стала своеобразным подарком, от которого она была не в силах отказаться. Она быстро поняла, что ей нужно взять на себя значительно бо́льшую роль в жизни отца, если она хочет, чтобы он дожил до победы в этой войне. Она ни разу не обсуждала с ним свою роль в Белом доме, просто брала на себя исполнение всё новых и новых обязанностей{61}. Военные, правительственные и гражданские чиновники безостановочно и настоятельно требовали аудиенции у президента. Учитывая выдвинутое доктором Брюэнном требование, чтобы Франклин работал не более четырёх часов в день, её отец физически не мог принять всех лично; к тому же личное взаимодействие с чиновниками – занятие крайне утомительное. И Анна сама решала, кому реально нужно повидаться с президентом, а кого можно спровадить к кому-то ещё{62}. Иногда она принимала посетителей, а затем сообщала отцу резюме обсуждённых вопросов{63}. Ещё она пыталась снизить нагрузку на него такими способами, о которых тот даже не подозревал. После его отхода ко сну, например, Анна тайком быстро разбирала входящую корреспонденцию и изымала бумаги и запросы, с которыми, по её мнению, вполне могли разобраться другие, чтобы не обременять отца текучкой{64}.

Узнай о проделках Анны общественность, шум бы однозначно поднялся нешуточный. А так всё ограничивалось критикой в её адрес со стороны отдельных недовольных тем, что дочь президента прочно обосновалась в Белом доме. Одна дама, к примеру, написала Анне язвительно-укоряющее письмо: дескать, она «жирует за счёт налогоплательщиков». Дурен уже сам факт проживания Анны в Белом доме за казённый счёт, отмечала эта дама, – так ведь не постыдилась ещё и денежный оклад себе положить. Автор также намекала, что Анна рискует скоро уподобиться собственной матери, чье участие в работе администрации мужа вышло за рамки всякого приличия. Женщина эта явно не относилась к числу поклонниц Рузвельта, однако признала сквозь зубы, что «он-то хотя бы был избран». А вот Элеонору, развивала она свою мысль, никто не избирал, и она «всего лишь назойливое частное лицо, нагло встревающее» в политические дела{65}.

Если отвлечься от злобного тона нападок на супругу и дочь Рузвельта, автор письма подняла вполне законный вопрос. Анна однозначно была не в праве изымать бумаги из входящей почты отца, но ей отчаянно хотелось делать всё мыслимое и немыслимое, чтобы помочь ему. Если бы она только могла удержать его от поездки в Ялту, она бы, возможно, так и сделала. Путешествие заняло бы недели, сама конференция обещала выдаться изнурительной, – и всё это вполне могло его добить.

Долгое путешествие в Ялту началось под покровом ночи. 22 января в 22:00 Рузвельт и его делегация тайно выехали из Вашингтона. Газеты по всей стране предсказывали, что Большая тройка вот-вот съедется на ещё одну конференцию, но, по соображениям безопасности, никто ни в США, ни в Великобритании, ни в СССР не разглашал ни даты, ни места её проведения. У президента было тайное железнодорожное депо в подвале Бюро гравировки и печати, массивного непрезентабельного здания из известняка и бетона на юго-западном отрезке 14-й улицы, в одном квартале к югу от Национальной аллеи. Там Рузвельт погрузился в личный бронированный вагон «Фердинанд Магеллан»: так ему удалось избежать и любопытных глаз на вокзале Юнион-Стейшн, и проблем с подъёмом по ступеням вокзала в кресле-каталке. Из Вашингтона президент и его помощники, включая дочь, проследовали в Ньюпорт-Ньюс, где их под парами дожидался крейсер «Куинси», за предшествовавшие недели тайно переделанный на местных верфях в подобие океанского лайнера, достойного перевозить президента великой страны, хотя при реконструкции судна секретность до конца соблюсти не удалось. В ноябре на имя Рузвельта поступило письмо от отставного американского солдата: в Мидлберге, Коннектикут, этот солдат слышал, как пара посетителей ресторана вслух обсуждает, что на «Куинси» в каюте-люкс пришлось поднимать унитаз на девять дюймов выше над полом, чтобы на него в предстоящем плавании могло как-то пристраиваться известно какое лицо{66}. Подавлять расползавшиеся слухи становилось всё труднее. Когда президент Рузвельт отпраздновал свой день рождения 21 января, за девять дней до его общеизвестной фактической даты – 30 января, всем стало ясно, что нечто явно готовится{67}. Но, успешно ускользнув от местных нацистских шпионов и папарацци, президентская свита успешно добралась до Ньюпорт-Ньюс и отправилась в одиннадцатидневное плавание за 4883 миль на Мальту, где их обещал встретить Черчилль.

Среди тех немногих в Вашингтоне, кто знал о готовящейся поездке Рузвельта на новую трёхстороннюю конференцию, выбор им Анны на роль ближайшей помощницы был воспринят с немалым удивлением. Министр труда Фрэнсис Перкинс полагала, что в плане физической помощи ему следовало бы взять с собою кого-то из сыновей. Но в составе делегации был давний военный советник, секретарь по кадровым назначениям и личный друг Франклина генерал Эдвин «Па» Уотсон, он умел помочь президенту удержать равновесие в положении стоя. Уотсон вполне мог послужить физической опорой Рузвельта, но только Анна способна была оказать отцу поддержку другого рода. Сам Уотсон как раз и объяснил это Перкинс прямо перед отправлением: «Анна способна проделывать со своим отцом – да и с другими людьми – такие вещи, на которые [его] мальчики неспособны. <…> Они с ним не управятся. <…> Она одна может сказать ему: “Тебе нельзя встречаться с людьми. Нельзя – и всё! И переговоры с ними вести нельзя. Это тебя изматывает, и назавтра ты будешь ни на что не годен”. – А ещё она умеет грамотно обращаться с другими людьми. Исподволь, не вселяя тревоги, она находит на них управу, поэтому её и берут»{68}.

Вскоре после отбытия президента из Вашингтона Джон Бёттигер отправил жене радиограмму: «НЕНАВИЖУ, когда ты в отъезде, – писал он Анне, – но при этом трепещу от мысли, что у тебя есть шанс реально оказаться внутри воистину исторической встречи»{69}. Ощущение сопричастности истории, естественно, ни на минуту не покидало и саму Анну. Въехав обратно в Белый дом, она перестала вести личный дневник для сохранения конфиденциальности{70}. Но на время этой конференции она решила сделать исключение и возобновила записи, чтобы по возвращении поделиться своими переживаниями с Джоном.

Но прежде чем вписывать новые страницы в историю человечества, Рузвельту нужно было как-то пережить трансатлантическое путешествие. Многое могло пойти не так по пути в Ялту. Все одиннадцать дней плавания президент находился под пристальным наблюдением сопровождающих его на борту «Куинси». А ведь среди последних были не только преданные личные друзья Рузвельта наподобие Уотсона, но и кое-кто из лиц с собственными политическими амбициями, идущими вразрез с генеральным курсом президента. И в первые же дни после отплытия со стороны некоторых сопровождающих зазвучали вопросы о состоянии здоровья Рузвельта. Джимми Бирнс, бывший сенатор от штата Южная Каролина и член Верховного суда, а ныне глава федерального Управления военной мобилизации, в этом качестве включённый в состав официальной делегации, приватно сообщил Анне, что её отец выглядит много хуже обычного, и, по его мнению, у Рузвельта нечто куда более серьёзное, нежели его хронический синусит. Анна решительно возразила: именно обострением синусита всё и объясняется. Если нос заложен, приходится держать рот открытым, чтобы было чем дышать. Бирнса этот её довод явно не убедил{71}.

Раз Бирнс заподозрил неладное, значит, и другие скоро начнут задаваться подобными вопросами. Если состояние отца будет и дальше ухудшаться, на синусит это никак не спишешь, так что Анне теперь жизненно важно было встать живым щитом на пути излишне любопытствующих. Никто не должен знать, насколько он плох, – ни Бирнс, ни прочие американские делегаты, не говоря уже о Черчилле и Сталине. Успешный союз Рузвельта, Черчилля и Сталина строился на прочных личных отношениях трёх государственных мужей, и нельзя было допустить, чтобы что-то поколебало этот фундамент, когда победа так близка.

К счастью, по пути на Мальту у Рузвельта оказалась масса времени для отдыха. Поскольку судно следовало в режиме радиомолчания, президент не обязан был отвечать на входящие сообщения, за исключением экстренных молний, ответы на которые шли через сложную систему курьерской доставки. За вычетом недолгого времени на прочтение подготовленных Госдепартаментом информационных материалов к конференции, он был волен расслабляться на палубе под солнцем, дремать или перебирать любимую коллекцию почтовых марок у себя в каюте{72}. В Ялте действие предписанного Брюэнном правила четырёх рабочих часов в сутки вынужденно приостанавливалось до конца конференции: не мог же Рузвельт уклоняться от участия в многочасовых пленарных заседаниях или официальных обедах, которые из-за обилия речей будут неминуемо затягиваться до глубокой ночи. Самое большее, что могла сделать Анна, – это попытаться устроить отцу как можно более полный и глубокий отдых в предрассветные и утренние часы. Но вся американская делегация размещалась в одном здании, и она не сможет воспрепятствовать госсекретарю Стеттиниусу, Гарри Гопкинсу или другим американским делегатам заглянуть к президенту на пару слов. Иного рода нежданную проблему поставил перед нею Черчилль, всю дорогу бомбардировавший «Куинси» телеграммами на имя Рузвельта. Причём лишь в некоторых из них речь шла о важных военно-политических вопросах, а по большей части британский премьер сетовал на трудности поездки в Ялту и неудобства размещения там{73}.

Если этот деятель столь изматывающе назойлив по телеграфу, то при личном общении он отцу все нервы вымотает, опасалась Анна. Черчилль же продолжал настаивать на том, чтобы ему запланировали частные аудиенции с Рузвельтом, но Анна этого допустить не могла. Ведь если позволить Черчиллю посильнее надавить на отца, тот, неровен час, не выдержит и скоропостижно скончается от нервного истощения или инсульта. Союз союзом, а у Рузвельта были теперь опасения и поважнее, нежели риск обидеть Черчилля. Остаток своей жизненной энергии он должен был направить на главное – защиту приоритетных интересов Америки в Ялте. И преуспеть в этом он мог лишь через сотрудничество – и не только с Британией, мощь которой за годы войны заметно пошла на убыль, но и с Советами.

Прежде всего, Рузвельт был преисполнен решимости сохранить жизни американцев, в частности, на Тихом океане. Его генералы прогнозировали, что стратегия поэтапного захвата слабо защищенных островков, оптимально подходящих для размещения авиабаз в тихоокеанской акватории, позволит подготовить решающее наступление на главные острова Японского архипелага. И, хотя эта стратегия реализовывалась успешно, дело двигалось слишком медленно, поскольку даже после недавних побед на Марианских островах и Филиппинах стратеги не видели возможности для начала полномасштабного вторжения в Японию ранее, чем через год. Более того, после высадки боевые действия на Японских островах могли затянуться и превратиться в жестокую позиционную войну на истощение. В конечной победе союзников сомнений не было, но, если обещанное, но пока что ни разу не испытанное чудо-оружие так и не появится, за полтора-два года кровавой мясорубки ценой победы может стать жизнь миллиона американцев. Если же Рузвельту удастся втянуть Советы в войну с Японией и тем приблизить её завершение, он спасет эти жизни.

Вторая задача Рузвельта носила стратегический и отчасти личный характер. Мощь Советского Союза под руководством Сталина росла по экспоненте, и теперь к этой стране никак нельзя было относиться по старинке – как к некой далекой и загадочной европейской периферии. Теперь необходимо было сделать Советы частью единого мироустройства. Для этого, по замыслу Рузвельта, нужно было обеспечить их гарантированное участие в глобальном братстве, объединённом приверженностью миру. Вудро Вильсон, которого Рузвельт почитал за героя, предпринял попытку сформировать такое братство – Лигу Наций. Как помощник морского министра, Рузвельт в 1919 году участвовал в работе Парижской мирной конференции и видел воочию закулисные политические манёвры, сделавшие эту лигу нежизнеспособной. Сейчас Рузвельт собирался преуспеть в том, что не удалось Вильсону. И участие Советского Союза в миротворческой организации, которая объединит все нации, было, по мнению Рузвельта, критически важным. На Черчилля-то он и так мог положиться как на давнего друга и партнёра, а вот Сталина нужно будет в Ялте всячески уговаривать и соблазнять. Но он твёрдо верил, что и Сталин не устоит перед его, Рузвельта, личной силой убеждения.

Что до Уинстона Черчилля, то он, в целом, был Анне симпатичен. Познакомились они в мае 1943 года, когда Черчилль посетил Вашингтон; она как раз тогда приезжала в столицу, чтобы проводить мужа на войну. Анна нашла британского премьера блестящим, ярким и безусловно умным собеседником, хотя и не без замашек комика-эксцентрика: он вдыхал нюхательный табак такими дозами и чихал так громко, что «потрясал дом до основания»{74}. Но одно дело наслаждаться обществом Черчилля, по достоинству оценивая его вклад в военное партнёрство, и совсем другое – принимать как данность его старомодные и насквозь империалистические взгляды на мир. Как писала Анне Элеонора всего через месяц после атаки на Перл-Харбор и вступления Америки в войну: «Мне мистер Черчилль нравится, – он и мил, и эмоционален, и очень человечен, – но я не хочу, чтобы именно он подписывал мир, а тем более следил за его соблюдением»{75}.

IV. 2 февраля 1945 г.

Аверелл Гарриман проделал две тысячи миль из Москвы до Мальты, чтобы лично ввести Рузвельта в курс дел, касающихся советско-польских отношений, запросов Москвы по части репараций и цены вступления Сталина в войну с Японией. Пробыв послом в СССР почти полтора года, он понимал внутреннюю механику советского режима лучше других американцев. Однако же на официальный совместный ланч американского президента и британского премьера в каюте-люкс Рузвельта на борту «Куинси» Гарримана не пригласили, что явно означало, что застолье будет не рабочим, а дружественно-протокольным. Об этом свидетельствовал и состав участников: Анна, Сара, Эд Стеттиниус, Энтони Иден, Джимми Бирнс и адмирал флота Уильям Лехи, начальник рузвельтовского генштаба{76}.

Мало того что Гарриману изо дня в день приходилось выслушивать в свой адрес упрёки за его согласие на проведение предстоящей конференции в месте столь отдалённом и негостеприимном, – так теперь его раздражение усугублялось ещё и серьёзным вывихом лодыжки, полученным на скалистых уступах Мальты. Но после неформально переданного Рузвельтом согласия провести встречу на Чёрном море от Гарримана более ничего не зависело. Как он сам сказал Саре Черчилль: «Так ведь либо там, либо в одном из двух мест ещё хуже». С точки зрения человека, привыкшего к роскошной жизни, конференция была изначально овеяна зловещей аурой{77}.

Красавец, с успехом выдерживавший сравнение с кинозвездами-завсегдатаями его горнолыжного курорта, наследник одного из крупнейших в Америке состояний, нажитых собственными трудами, Гарриман в жизни не пасовал ни перед какими препятствиями – ни в бизнесе, ни в спорте, ни на пути к реальным горным вершинам. Он добивался всего, чего хотел, благодаря упорству, изобретательности, талантливым кадрам и солидным инвестициям. И практически всем коммерческим начинаниям – от Объединённой железной дороги и международных судоходных линий до горнодобывающих компаний и от журнала Newsweek до банка Brown Brothers Harriman – сопутствовал громкий успех. К активному отдыху Аверелл Гарриман привык подходить столь же целеустремлённо и энергично. Вырос он в особняке на самой вершине горы над долиной Гудзона. Фуникулёр доставлял снизу к дому на горе всё необходимое для жизни на широкую ногу – от пищи до легковых автомобилей. В парке под окнами дома обитали в просторных вольерах три бурых медведя, привезённых его отцом из экспедиции на Аляску, а по соседству с нижней станцией фуникулёра располагалась конюшня с десятками пони для игры в поло{78}. Предпочитая продолжительным раундам гольфа скорость и агрессию поло, Аверелл Гарриман стал одним из лучших в стране игроков и обладателем Кубка Америки 1928 года. Он играл в составе национальной сборной США, победившей в финале считавшихся фаворитами аргентинцев. Совершенно естественно, что со временем такой человек, как Гарриман, переключился на государственную службу. В Лондоне всё та же неиссякаемая энергия и деловая смекалка помогали ему надзирать за тем, чтобы выделенные Британской империи $30 млрд{79} американской помощи расходовались по уму и наилучшим образом.

К сожалению, как показали последние месяцы, работа с советским правительством не имела ничего общего ни с привычными ему деловыми отношениями, ни даже с его рисковыми инвестициями в Советскую Россию по окончании Первой мировой войны. В американском посольстве в Москве при Гарримане ходила поговорка: «торгуя с русскими, за каждую лошадь платишь дважды»{80}. Последние полгода Гарриман пытался убедить Рузвельта в необходимости изменить подход к переговорам с Советами, но президент его доводам упорно не внимал. И демонстративный недопуск Гарримана на официальный ланч на Мальте в полной мере показывал, что мнения своего Рузвельт не изменил и менять не собирается.

И после ланча Рузвельт не снизошел до аудиенции с Гарриманом. Вместо того, чтобы обсудить со своими советниками или членами британской делегации дальнейшие планы, ради чего Черчилль, собственно, и назначил свидание на Мальте, Рузвельт с дочерью отбыли в полуторачасовое турне по острову в сопровождении губернатора Мальты и его семьи. Анна пригласила присоединиться к ним Сару Черчилль. Объезд острова стал жестом уважения к местным жителям, но отнял драгоценное время. Американской и британской делегациям той же ночью предстояло вылететь в Крым, а они до сих пор так и не провели обстоятельного обсуждения повестки предстоящей Ялтинской конференции. Пока Рузвельт катался по Мальте, Черчилль вернулся на борт «Ориона» и предался послеобеденному сну. Так что, как бы Гарриман ни пытался оказать влияние на ход событий, пока всё шло к тому, что в Ялте он будет довольствоваться только обществом дочери Кэти.

Гарриман далеко не впервые за годы войны замечал за Рузвельтом склонность увиливать от прямых решений серьёзных проблем. В начале конфликта, считал Гарриман, президент явно недооценивал масштаб исходящей от нацистов угрозы, в частности, тот факт, что их ВМС – кригсмарине – по мнению Гарримана, имели подавляющее преимущество на море, и немцы вполне могли сломить сопротивление Великобритании. Ленд-лиз, конечно, был замыслом блестящим, но одних поставок для победы недостаточно. Американцы могли отправлять через Атлантику сколько угодно конвоев с припасами, но, если немецкие подводные лодки будут их систематически торпедировать, британцы так и останутся ни с чем. Если же народ окажется на грани голодной смерти, правительству придется капитулировать перед Гитлером. Весной 1941 года Рузвельт считал, что американское общественное мнение против объявления войны Германии, а Гарримана более всего расстраивало, что президент «не желает возглавить общественное мнение или продавить этот вопрос силой»{81}. Посол опасался, что президент и теперь недооценивает степень угрозы интересам Америки и союзников, не понимает истинную силу и амбиции советского руководства.

Удобно забыть, что на протяжении первых полутора лет войны у Советского Союза был договор с нацистами. Аверелл Гарриман едва успел приступить к исполнению обязанностей посланника Рузвельта по ленд-лизу в Лондоне, как нацисты в июне 1941 года вторглись на территорию СССР, нарушив пакт Молотова – Риббентропа о ненападении и принудив тем самым советское руководство к союзу с Великобританией. Хотя у американской публики отношение к коммунистам и нацистам было в равной степени враждебное, этот новообразовавшийся союз сулил неоспоримые преимущества. Имея Красную Армию, сражающуюся вместе с британцами, американцы могли себе позволить вовсе не вступать в войну. Рузвельт распространил ленд-лиз на СССР, ассигновав на это миллиард долларов. Аверелл горячо поддержал это решение, считая союз с Советами весьма позитивным поворотом в развитии событий. Он занял позицию сугубо практическую, проигнорировав советские убеждения насчёт устройства общества, промышленности и экономики. Главное, они против Гитлера. «Говоря без обиняков, чего бы это ни стоило – отвести войну от наших берегов, – цена эта будет достаточно низкой, чтобы её заплатить», – объяснял Гарриман{82}. (Хотя и личный интерес его, вероятно, в этом мнении укреплял: на июль 1941 года он по-прежнему имел собственность на $560 000 в рублях, вырученных в 1928 году от расторжения контракта на добычу марганца{83}.)

А вот Кэтлин, которой в ту пору было всего двадцать три года, практически сразу стала выступать против союза со Сталиным, пытаясь отговорить отца от столь рискованного шага, поскольку, по её мнению, цена в конечном итоге будет слишком высокой. Будучи репортером в Лондоне, Кэти быстро усвоила взгляды, принципиально отличающиеся от отцовских. Сначала в Международной службе новостей ей поначалу поручали освещать истории вроде «Задорное девичье пение помогает лондонцам забыть о горестях» или «Женщины стирают и развешивают бельё как ни в чём не бывало»{84}. Но постепенно её босс стал подпускать Кэтлин и к таким военным сюжетам, которыми более опытным репортерам было некогда или неинтересно заниматься. Например, это были пресс-конференции лидеров европейских правительств, таких стран, как Чехословакия, Югославия и Польша, бежавших на Запад от нацистов. Всего-то три года прошло с тех пор, как Кэти написала в Беннингтонском колледже дипломную работу о возможных последствиях вызывающе враждебного поведения нацистской Германии в отношении Чехословакии, – и вот, пожалуйста, трагические результаты налицо. Однако на этих пресс-конференциях самую острую озабоченность у недавних глав восточноевропейских стран вызывала отнюдь не продолжающаяся нацистская агрессия, а вступление Британии в альянс с Советским Союзом. Не нравилось этим изгнанникам внезапное и спешное обращение Великобритании и США в союзников Сталина.

И Кэтлин, и её отец трудились не покладая рук. В своих апартаментах в лондонском отеле «Дорчестер» отец с дочерью порою ночами напролёт обсуждали судьбы мира. Иногда доходило и до жарких, но здравых споров. «Войдя в круги свободных правительств в изгнании, – писала Кэти сестре, – я стала питать к Сталину совсем иные чувства (нежели Аверелл). Они ему не верят, боятся его и полагают, что он человек ушлый и американцев с британцами всяко перехитрит»{85}. Особенную озабоченность выказывали польские лидеры, заявлявшие, что Сталин ни перед чем не остановится, он использует любую возможность для захвата Польши и установления там советской власти. И Кэти им верила безоговорочно. А вот Аверелл, увы, лишь в августе 1944 года осознал, что его дочь была права, и нужно было бы прислушаться к её доводам.

В октябре 1943 года Рузвельт назначил Гарримана послом в СССР{86}. Несмотря на постоянные предупреждения поляков, что Сталину нельзя доверять, Гарриман был убежден: цели Советов совпадают с целями Запада. Естественно, они хотят обезопасить свои западные границы, где русские бодались с Польшей со времен императрицы Екатерины II и откуда подвергались нашествиям от наполеоновского в 1812 году до гитлеровского в 1941 году. Но Гарриман не считал Сталина способным зайти так далеко, чтобы насадить в странах вроде Польши марионеточные коммунистические правительства, а тем более аннексировать их территории{87}. Он полагал, что Соединённым Штатам следует быть готовыми занять твердую позицию на случай, если Советы вдруг решатся заступить за черту, во избежание риска «отложенных на будущее неприятностей» в американо-советских отношениях{88}. Однако, подобно большинству западных людей, включая Черчилля и Рузвельта, он полагался на крепкие личные отношения с советским руководством. Ведь Гарриман как-никак был бизнесменом, а бизнесменам нравится иметь дело с людьми, на которых можно положиться в силу личных симпатий. Так почему бы этот принцип не распространить и на советских политиков наравне с американскими промышленниками и финансистами?

Почти год упорствовал Гарриман в этом заблуждении, пока не стала очевидной жесточайшая реальность. Всё то, что Кэти невольно подслушала из разговоров польских лидеров в изгнании в Лондоне, в августе 1944 года всплыло на поверхность во всей неприглядности.

Всю войну поляки поддерживали сеть сопротивления, особенно активно работавшую в оккупированной Варшаве, где они навязали нацистам настоящую партизанскую битву, хотя силы были явно не равны. Летом 1944 года ненадолго даже показалось, что чаша весов качнулась в их пользу. Немецкие оккупационные войска явно ослабели, а Красная армия стремительно приближалась. Поляки понимали, что без советской помощи им нацистов с территории Польши полностью не вымести, но они отдавали себе отчёт и в том, что Советский Союз с готовностью поглотит Польшу, как только Красная армия зайдёт на её территорию, а американцы с британцами отвлечены на собственные битвы в Западной Европе и Средиземноморье. Вот если бы польскому сопротивлению удалось завладеть Варшавой до вступления в столицу красноармейцев, тогда они могли бы апеллировать к западным союзникам с позиции силы и заявлять об обоснованных притязаниях Польши на независимое место в послевоенном мире, а не на удел никчемного народишки, который можно отдать Советам сразу же по избавлении от нацистского ига. Варшавское восстание началось 1 августа, и поначалу всё шло по плану и выглядело многообещающе. Силы польского сопротивления захватили центр Варшавы, однако вскоре столкнулись с нехваткой продовольствия и боеприпасов. Расчёт повстанцев был на скорое вступление в город Красной армии, которая и восполнит дефицит. Однако советские войска внезапно приостановили своё продвижение к Варшаве, оставшись на правом берегу Вислы, на ближних подступах к старому городу. Оставшиеся без патронов поляки быстро превратились для нацистов в дичь для отстрела. Доблестное восстание в итоге обернулось массовой бойней: было истреблено свыше 200 000 варшавян, причём преимущественно из гражданского населения, и город был разрушен практически до основания.

Когда Гарриману донесли, что Красная армия наблюдает с берегов Вислы за истреблением нацистами польского сопротивления по ту сторону реки, он был в шоке. Он не понимал, зачем Советам понадобилось позволить нацистам снова взять под свой контроль Варшаву. Гарриман стал добиваться от Кремля хотя бы разрешения на использование американскими и британскими самолётами советских аэродромов для снабжения польского сопротивления по воздуху{89}. Сталин категорически отказал. Никакие доводы на советского вождя не действовали. Тут только Гарриман и начал понимать, как жестоко просчитался Запад. Там в корне неверно понимали человека, которому дали вводящее в заблуждение шутливое прозвище «дядюшка Джо». Черчилль взбрыкнул и приказал своим ВВС сбрасывать с воздуха всё, что только можно, в помощь польским повстанцам. Донельзя встревоженный Гарриман, в свою очередь, пытался достучаться до Рузвельта, занятого предвыборной кампанией, и донести до него, что американцам следует взять предельно жёсткий курс в отношении Сталина, прежде чем Советы успеют бесконтрольно распространиться по всей Восточной Европе. Но у Рузвельта и Госдепартамента были другие приоритеты. Их больше тревожило, как бы подобное вмешательство не поставило под угрозу будущее американо-советское сотрудничество как в военной области, так и в плане выполнения советского обязательства вступить в международную миротворческую организацию. Представители трёх союзных государств должны были собраться 21 августа в Думбартон-Оксе в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы обсудить устройство этой организации, и Рузвельт не мог допустить, чтобы нечто непредвиденное разрушило эти планы. Ну а трагедия Варшавы – это просто ещё один эпизод войны.

Как писала Кэти сестре, «очень паршивое время выдалось» для их отца. К середине августа тревога за Польшу стала сказываться на нём самым пагубным образом. Высокий и атлетичный Аверелл исхудал до состояния скелета (70 кг) и заполучил множественные язвы желудка{90}. Кэти не на шутку испугалась за здоровье отца, но тот продолжил продавливать своё дело, споря ночи напролёт по телефону с людьми из окружения Сталина – иногда до 6:30 утра. Перед ежевечерним разговором с Кремлём нужно было успокоиться и привести мысли в порядок. Единственное, что помогало, – игра в безик[8]. Кэти вынуждена была сидеть с ним и разыгрывать сдачу за сдачей. Обычно Аверелл её ловко обставлял. За первые семь месяцев 1944 года у Кэти накопился суммарный проигрыш в 100 000 очков. И вдруг в августе она начала столь же стабильно выигрывать. Теперь она праздновала победу так часто, что практически отыгралась, однако и сама понимала, что дело тут не в везении и не во внезапно открывшихся у неё талантах игрока. Просто Аверелл витал мыслями где-то очень далеко от карточного стола{91}.

Посол отчаянно нуждался в помощи. Не мог же он воевать с Советами за Польшу в одиночку! Не выдержав, Гарриман воззвал к Гарри Гопкинсу, требуя донести до президента всю тяжесть ситуации, в которой оказалась не только Польша, но и сами Соединённые Штаты: «Похоже, выкристаллизовывается политика принуждения нас и британцев к принятию всех советских правил, подкрепляемая силой и престижем Красной армии. <…> В целом, [их] позиция, похоже, сводится к тому, что наша обязанность – помогать России и принимать её правила, потому что это она выиграла за нас войну. Я убеждён, что нам эту тенденцию не переломить, если только мы ощутимо не изменим нашу политику по отношению к советскому правительству. <…> Они ошибочно трактуют нашу щедрость в их адрес как признак слабости. <…> Если мы не разберёмся с текущей политикой, имеются все указания на то, что Советский Союз станет мировым тираном»{92}.

Гарриман испрашивал разрешения прибыть в Вашингтон, чтобы ввести в курс дела лично Рузвельта. Ему отказали. Нацисты, между тем, продолжали свирепствовать в Варшаве. В сентябре Сталин, наконец, дал добро на оказание помощи полякам, но было уже поздно. Четверть населения города была истреблена{93}.

В корне изменив представление Гарримана о Советах, история подавления Варшавского восстания ещё и вбила клин в отношения между послом и президентом. Хотя оба они и были патриархами элитных нью-йоркских семей, Гарриман и Рузвельт далеко не всегда и не во всём сходились во взглядах. На самом деле соперничество Гарриманов и Рузвельтов началось задолго до выхода Франклина и Аверелла на политическую авансцену. В начале 1900-х годов между отцом Аверелла и кузеном Франклина, Тедди Рузвельтом[9], разгорелась яростная борьба за политическое влияние в штате Нью-Йорк, побудившая Тедди Рузвельта инициировать антимонопольное расследование в отношении железнодорожных холдингов Э. Г. Гарримана{94}. И хотя Аверелл Гарриман вошел в состав проводившей «Новый курс» рузвельтовской администрации из чувства гражданского долга, унаследованного им от свободомыслящего отца, сам он поначалу не особо верил ни в искренность, ни в успех этой прогрессивной программы. Будучи в прошлом республиканцем, Аверелл сменил лагерь и присягнул на верность демократам отчасти из прагматизма, отчасти под нажимом сестры. Мэри Гарриман-Рамси была основательницей Юниорской лиги, а Рузвельт назначил Мэри на пост председателя Консультативного совета по защите прав потребителей. Над примкнувшим к «Новому курсу» перебежчиком газеты в ту пору издевались как могли, окрестив Гарримана одним из «когорты ручных миллионеров»{95} администрации, но у Аверелла как раз тогда и завязалась невероятно крепкая и искренняя дружба с Гарри Гопкинсом, выходцем со Среднего Запада, сумевшим пробиться из бедных социальных работников в ближайшие советники Рузвельта. Именно Гопкинс в конце 1940 года и убедил Рузвельта назначить Гарримана своим посланником по ленд-лизу в Лондоне.

Но главная проблема в отношениях между Гарриманом и Рузвельтом лежала глубже и касалась рычагов власти. Аверелл Гарриман был на порядок богаче Франклина и мог себе позволить и покупку влияния, и определённую политическую самостоятельность. В отличие от остальных приближённых Рузвельта, чье положение и престиж всецело зависели от президента, ему не нужно было ни протискиваться «поближе к телу», ни полагаться на бюджетное финансирование. Он даже заработной платы в качестве посланника по ленд-лизу не получал, а в Москве и вовсе оплачивал большую часть расходов посольства на приемы советских гостей из своего кармана. У Рузвельта, по сути, не было управы на Гарримана; повлиять на него он мог, лишь допуская или не допуская строптивого посла к собственной персоне. Перед встречей с Черчиллем в 1941 году и подписанием Атлантической хартии Гарриману пришлось чуть ли не умолять Рузвельта включить его в состав американской делегации, прежде чем президент снизошёл до удовлетворения этой его просьбы{96}. В точности так же Рузвельт отказывался поначалу поручать Гарриману представлять интересы США на Московской конференции 1942 года, вынудив Аверелла действовать через Черчилля. Черчилль тогда направил Рузвельту официальный запрос о том, чтобы на его предстоящей встрече со Сталиным присутствовал и спецпредставитель президента США в Лондоне. Лишь после этого Рузвельт нехотя уступил.

Явленного миру конфликта между ними не было никогда, однако взаимоотношения между Рузвельтом и Гарриманом к октябрю 1944 года – на фоне уже лежащей в руинах Варшавы – успели достигнуть низшей точки, прежде чем Гарриману, наконец, было дозволено вернуться в Вашингтон и лично ввести Рузвельта в курс происходящего в Восточной Европе. Но почти сразу Гарриман обнаружил, что тратит силы втуне. Поговорить с президентом с глазу на глаз не было никакой возможности. Гарриман имел немалый опыт общения с Рузвельтом в присутствии его вездесущей свиты, но на этот раз выяснилось, что у этой свиты новый распорядитель – Анна, не отходящая от отца-президента ни на шаг. Претензий к самой Анне у Гарримана не было, просто её присутствие вызывало осложнения. Гарриман приехал за пять тысяч миль поставить президента в известность об отчаянной ситуации в Варшаве и доложить ему о последних событиях на Тихом океане, но при первой встрече с ним не знал, как быть, поскольку был не в курсе, имеет ли Анна необходимые допуски, и можно ли при ней раскрывать секретные сведения{97}. Затем, при другой встрече, в кабинет зашел сын Анны Джонни со своим охотничьим лабрадором. Президент отвлёкся на болтовню с внуком, а Гарриману пришлось терпеливо дожидаться, когда Джонни уйдет в сад, прежде чем продолжить рассказ о текущей военно-политической ситуации.

Когда же Гарриману, наконец, удалось подробно описать Рузвельту тревожные события, реакция последнего его горько разочаровала. «Президент последовательно проявляет очень мало интереса к проблемам Восточной Европы, за исключением разве что их влияния на настроения в Америке, – зафиксировал Гарриман в собственном служебном отчёте, особо отметив, что Рузвельт не имеет «никакого представления о решимости русских улаживать вопросы, относящиеся, по их мнению, к числу жизненно важных, <…> исключительно на своих собственных условиях», в частности, в Польше{98}. Десятью месяцами ранее, когда на Тегеранской конференции был поднят вопрос об этой истерзанной войной стране, Рузвельт грубо пошутил: «Плевать я хотел на эту Польшу. <…> Разбудите меня, когда начнем говорить о Германии», – и сделал вид, что заснул{99}. Ещё откровеннее высказал он своё отношение к восточноевропейским делам в разговоре с Гарриманом в мае 1944 года, сообщив, что ему «безразлично, будут ли коммунизированы граничащие с Россией страны», поскольку на общественном мнении в США это мало сказывается{100}.

Но, вероятно, ещё тревожнее был тот факт, что Рузвельт продолжал ошибочно считать, что Сталина можно прогнуть под волю американцев силой личного убеждения, как поначалу наивно полагал и сам Гарриман. Рузвельт как-то раз заявил Черчиллю: «Грубо, но откровенно говоря, <…> по-моему, лично я справляюсь со Сталиным лучше, чем ваше Министерство иностранных дел или мой Государственный департамент. Сталин на дух не переносит всех ваших высокопоставленных людей. Ему больше нравится иметь дело напрямую со мною, и я надеюсь, что он так и продолжит делать»{101}. После множества провальных переговоров во время Варшавского восстания Гарриман с горечью осознал, что искренность и дружелюбие у Сталина напускные, и доверять ему нельзя. Гарриман, однако, поостерегся высказывать столь резкое мнение, дабы не усугублять разлад с Рузвельтом, но проследил, чтобы то же самое донёс до президента Гил Уайнант, посол США в Великобритании. Уайнант горой стоял за интересы обосновавшегося в Лондоне польского правительства в изгнании. Результатом, само собой, стало демонстративное вычеркивание Уайнанта из списка американских делегатов предстоящей конференции, а Гарриман остался в самом центре политической иг ры. Его амбиции, следует отметить, к тому времени вышли далеко за рамки простого исполнения функций посла администрации Рузвельта. Однако в Москву в конце ноября 1944 года он вернулся в самом мрачном расположении духа. «Не верю, что мне удалось убедить президента вести бдительную и твердую линию по всем без исключения политическим аспектам в различных странах Восточной Европы при возникновении там проблем», – заключил он в своём меморандуме{102}.

И к тому времени, когда Аверелл, оставив Кэти в Ялте, отбыл на Мальту, его мрачные предвидения ничуть не развеялись. Хотя послевоенные границы и государственное устройство Польши являлись одной из важных тем предстоящих переговоров, Гарриман, как и Черчилль, всерьёз опасался, что время упущено, и предпринимать что-либо слишком поздно. Американцы сквозь пальцы взирали на польские события во второй половине 1944 года, а теперь Красная армия контролировала польскую территорию вплоть до Одера то есть практически до самой границы с Германией. Какие бы аргументы теперь ни приводили на конференции западные союзники, похоже было, что «дело практически сделано», о чем Гарриман и предупредил нового госсекретаря Эдварда Стеттиниуса. И даже знаменитым обаянием Рузвельта сделанного не исправишь, заключил он{103}.

Лишь в 16:30, по возвращении Рузвельтов из поездки по острову, услуги Гарримана, наконец, оказались востребованы – вот только не президентом. Сам Рузвельт сразу же по возвращении на борт «Куинси» направился прямиком на совещание со своим Объединенным комитетом начальников штабов. Помощь же Гарримана понадобилась Анне. Рузвельт выдал дочери семнадцать долларов на сувениры для персонала Белого дома, чтобы она оперативно запаслась ими в Валетте, поскольку в Ялте, надо полагать, сувенирами не разживешься. И всё бы ничего, если бы не две проблемы. Во-первых, семнадцати долларов на такую закупку явно недостаточно. А во-вторых, все лавки в городе закрываются не позднее 17:00. Обычно стоически всё переносивший посол в данной ситуации Анну искренне пожалел. Рузвельту его советы без надобности. Заняться больше всё равно нечем. Так почему бы и не помочь даме?

Аверелл Гарриман был не только одним из богатейших и влиятельнейших в мире людей, но и экспертом во множестве областей бизнеса и государственного управления. Так вышло, что он знал нечто весьма конкретное и насчёт подарков, которыми можно разжиться на острове: славящиеся на весь мир мальтийские кружева в данной ситуации были самым подходящим решением. Поскольку сам Аверелл привычки разгуливать в поездках по магазинам не имел, он уже успел попросить супругу местного администратора подобрать для него коллекцию самых лучших мальтийских кружев. Теперь же он решил щедро предоставить эту коллекцию в распоряжение Анны и предложил ей самой выбрать лучшие в качестве сувениров. Они могли отправиться в гости к той женщине посмотреть и отобрать подарки прямо сейчас. Анна с радостью согласилась, и посол с президентской дочерью отправились покупать кружевные изделия{104}.

V. 2–3 февраля 1945 г.

Менее чем за час до полуночи Сара и Анна с отцами прибыли на мальтийскую авиабазу Королевских ВВС Лука, чтобы вылететь в Крым. Правительственные авто вереницей спускались с гор к аэродрому и выплевывали на лётное поле членов британской и американской делегаций, после чего те по дорожке, выхваченной из тьмы единственным прожектором-нарушителем светомаскировки, шли к поджидающим их York и C-54 Skymaster{105}. «Русским сказали, чтобы они готовились встречать всего-то тридцать пять персон, – написала Сара матери днем ранее. – А мы им выкатываем полный боекомплект в 535 душ!»{106} Часть делегатов, правда, базировалась в России или прибыла туда морем, но большинство теперь собралось на аэродроме. Тысячи мест багажа и ящиков с припасами спешно грузили на борт самолётов: личные чемоданы и саквояжи маркировали белыми бирками, ручную кладь бурыми, а кейсы с секретными документами броскими ярко-жёлтыми с чёрным кантом{107}. Рузвельт и его свита взглядами провожали свою поклажу, шумно буксируемую к выделенному им самолёту. Рядом с президентом стоял сорокачетырёхлетний госсекретарь Эдвард Стеттиниус в привычной фетровой шляпе поверх ранних седин, резко контрастирующих с густыми чёрными бровями. Президент мрачно пошутил, обращаясь к Стеттиниусу: «Как бы русские не сочли наше прибытие за небольшое вторжение»{108}.

О том, как выглядит вторжение, Сара Черчилль знала не понаслышке. Всю осень 1942 года она у себя на военной авиабазе в Медменхэме участвовала в планировании операции «Факел» по массированному вторжению союзников в Северную Африку. Как младший офицер разведки Женского вспомогательного корпуса британских ВВС, Сара с сослуживицами-аналитиками круглосуточно изучала сделанные пилотами самолётов-разведчиков аэрофотоснимки немецких и итальянских судоверфей и путей сообщения, мест дислокации и перемещений воинских частей и объектов тылового обеспечения и прочей жизненно важной информации для стратегического планирования морских десантов, наземных операций и бомбовых ударов союзников. Обучение этому делу давалось с трудом: ведь нужно было на фотографиях, сделанных с многокилометровой высоты, научиться отличать, к примеру, плеши в травяном покрове, оставшиеся в результате передвижения войск, от выеденных стадами травоядных. А ещё они учились определять типы судов по отбрасываемым ими теням, накладывать множественные фотослои для получения трёхмерной картины, применять сложные правила сдвига, вычислять логарифмы и т. д. и т. п.{109}

Для Сары операция «Факел» стала одной из триумфальных вершин по части военного опыта, – но отнюдь не из-за самого вторжения. В том ноябре Сара отправилась на выходных в увольнительную в Чекерс, загородную резиденцию британских премьер-министров к северу от Лондона. Прибыв туда на армейском мотоцикле, она сразу же поднялась к отцу, как раз одевавшемуся к обеду. Тщательно причесывая пару-тройку волосков, чудом сохранившихся на лысине, Уинстон с видом заговорщика обернулся к Саре и сообщил:

– А ведь прямо сейчас – вот в этот самый момент – через Гибралтарский пролив под покровом ночи тихо прокрадываются, скользя по глади вод, пятьсот сорок два судна для высадки десанта в Северной Африке.

Сара крайне редко бывала осведомлена о деталях каких-либо военных операций лучше отца, но в данном случае как раз имело место исключение из этого правила.

– Двести сорок три, – поправила она его, не сдержавшись.

– Откуда знаешь?! – встревоженно выпалил он.

Сара целых три месяца просидела над аэрофотоснимками побережья. Она досконально изучила все места, где предстояло бросить якорь каждому кораблю, и доподлинно знала численный состав флота, готовящегося к высадке войск на контролируемых французами берегах Марокко и Алжира.

Впечатлённый отец потребовал объяснений: почему она ему раньше не рассказывала, чем именно занимается на работе?

– Ну, есть же такое понятие, как безопасность, – парировала Сара.

Вместо ожидаемого «взрыва гнева» из-за столь явной наглости Уинстон лишь поцокал языком. Ближе к ночи он попотчевал этой историей собравшихся гостей, а позже не преминул пересказать её и Элеоноре Рузвельт, как раз находившейся в Англии для встречи с работницами британской военной промышленности, а та, придя восторг, в свою очередь, поведала эту байку американским журналистам.

Через несколько дней Сару вызвали в Военно-воздушное министерство и предъявили обвинения в разглашении сверхсекретных сведений о деталях крупной военно-десантной операции союзников. «Кто выболтал всё госпоже Рузвельт?» – допытывались чиновники. – «Мой отец», – честно ответила Сара. Начальство даже растерялось: смех сквозь слёзы, да и только, но, в любом случае, дело выходило за рамки компетенции Военно-воздушного министерства{110}.

Этим вечером, однако, им было не до шуток. Уинстон и Сара временно попрощались с мидовскими делегатами, все расселись по своим самолётам, а между тем ни сам Черчилль, ни его министр иностранных дел по-прежнему не располагали конкретной информацией о судьбе коллег и друзей с упавшего в Средиземное море York’а{111}. Эта трагедия вызывала тревожное беспокойство за предстоящий им самим перелёт. Их маршрут, объективно говоря, был куда более опасным, нежели довольно надёжно контролируемый воздушный коридор от Британских островов до Мальты. Фюзеляжи транспортных самолётов негерметичны и системами нагнетания давления не оснащены, и лететь делегациям до самого Крыма предстояло на относительно малых высотах – не выше 2500 м. Столь низкий потолок делал их уязвимыми для нацистских зенитных батарей на островах Эгейского моря. Далее по маршруту они рисковали попасть под огонь турецких сил противовоздушной обороны. Формально всё ещё нейтральная Турция намеренно вести огонь по самолётам союзников не стала бы, однако обстреляла-таки по ошибке британский борт с командой технических работников, выдвинувшейся с Мальты в Крым перед конференцией; в результате тот самолёт чудом добрался до места назначения с изрешеченной осколками хвостовой частью. Самолётам с Рузвельтом и Черчиллем были приданы в эскорт каждому по шесть истребителей Lockheed P-38 Lightning, а вот доброй дюжине остальных транспортников оставалось полагаться лишь на то, что лететь им предстоит под покровом ночи. Обязательным требованием было строгое соблюдение временно́го интервала между бортами, начиная со взлёта, минута в минуту. В Крыму пилотов ждали новые сложности. На следующий день синоптики прогнозировали в Саках густой туман, и оставалось лишь надеяться, что забитые под завязку VIP-пассажирами борта успеют приземлиться раньше, чем он сделается непроглядным. Советские аэродромы не были оборудованы техническими средствами, позволяющими пилотам выполнять посадку «вслепую» по приборам, когда видимость близка к нулю{112}.

Несмотря на опасности, Анна Рузвельт испытывала некое облегчение от того, что они с отцом наконец погрузились на борт готовой к вылету «Священной коровы», как успели прозвать первый в истории США специально оборудованный президентский Douglas C-54. Ей нравилось чувствовать себя при отце верной Пятницей, хотя на этот раз робинзонада выдавалась крайне нелёгкой. Восемь часов перед этим прошли для неё будто в горячечном бреду. Отец, похоже, полагал, что Анна умеет читать его мысли. После тура по Мальте и чудом предотвращенного Гарриманом конфуза с сувенирами, Рузвельт отдал дочери распоряжение организовать званый обед. При этом он ни словом не обмолвился, кого именно и в каком количестве на этот обед приглашать, а, поскольку сам отец тут же удалился на совещание с военными, Анне пришлось сначала строить «осмысленные догадки» на этот счёт, а затем «неистово носиться» по каютам, раздавая приглашения{113}. При этом она тревожилась ещё и за здоровье отца, которому после изнурительно долгого пути только званого обеда ещё и не хватало. Анна надеялась выкроить для Рузвельта хотя бы небольшой перерыв на отдых после совещания, но тут в его каюту у неё за спиной прошмыгнули Стеттиниус и Иден и завели пустопорожний предобеденный разговор, а следом, откуда ни возьмись, явился и вовсе незваный и нежданный гость – сын Черчилля Рэндольф. Уинстон сына на конференцию с собою не взял, но Рэндольф внезапно появился на Мальте – транзитом из Югославии, где базировалась его часть, в Италию, где ему протезировали зубы, и, как назло, пересёкся тут по времени с отцом.{114} Все знали, что Рэндольф «раздражает своего отца», и Анна попыталась его как-нибудь убрать с дороги. Она пригласила Рэндольфа и Сару к себе в каюту на аперитив и стала придумывать максимально дипломатичный способ спровадить Черчилля-младшего до начала обеда. В итоге же ничего дипломатичнее, чем официально пригласить Сару на предстоящий обед, а Рэндольфа нет, ей в голову так и не пришло{115}. («У нас тут побывал с визитом Рэндольф, – тайно сообщила Клементине Сара, памятуя о том, насколько это известие может огорчить Уинстона. – Подробнее расскажу тебе об этом в другом письме»{116}.) Рэндольф сообразил, что его не хотят видеть, и, к счастью, сцену закатывать не стал, а вежливо откланялся под предлогом «срочной встречи» с кем-то на «Сириусе».

Обед состоялся, прошёл без эксцессов, но едва лишь Анна решила, что у неё, наконец, выдались свободные минуты, чтобы собраться перед выездом на аэродром, в каюту ворвался взбудораженный Гарри Гопкинс и попросил налить ему чего-нибудь покрепче: он только что разругался с Энтони Иденом. Анна, ворча, открыла только что упакованный чемодан, чтобы предложить ему глоток виски из припасённой в дорогу бутылки. Затем, стоило ей чуть отвернуться, как Гопкинс тут же исчез из каюты вместе с бутылкой. Анна расстроилась страшно – и вовсе не из-за виски, а из-за того, что вместе с бутылкой министр похитил и особую коробку, с которой её муж не расставался, пока служил на Средиземном море. Эта коробка была как бы частицей дорогого Анне человека, а Гопкинс взял, да и забрал её без малейших раздумий{117}.

За полчаса до полуночи взревели моторы первых по графику вылета самолётов. Грохот поднялся оглушительный. Взлетали с интервалом в десять минут и уходили в ночь, на восток, оставляя за собой хвосты синих всполохов, – и так на протяжении четырех часов, пока на лётном поле не остались два последних транспортника и выделенные для их сопровождения дальние истребители. В 3:30 утра вылетела «Священная корова», а ещё через десять минут за нею последовал и Skymaster премьер-министра{118}.

Головной боли личному врачу президента Говарду Брюэнну и главному телохранителю Майку Рейли добавил лично Рузвельт, наотрез отказавшийся пристёгиваться ремнями безопасности к своему спальному месту. Всерьёз опасаясь, как бы президент не скатился с полки и не усугубил паралич травмами в случае внезапного резкого торможения на разбеге или при последующей болтанке в воздухе, доктор Брюэнн подкрался к Рузвельту и пристроился бок о бок с ним на самом краешке койки. Молодому врачу казалось, что ему удалось примоститься незамеченным. Однако, как позже выяснилось, Франклин был всю дорогу в курсе, что под боком у него лежит незваный гость. По прибытии в Крым Рузвельт, ехидно подмигнув, сказал своему врачу: «Повезло ещё, что я вас сразу признал, когда вы ко мне прилезли»{119}.

В 8:30 утра по местному времени сквозь низкий потолок густых туч начали пробиваться и совершенным кордебалетом садиться на взлётно-посадочную полосу аэродрома в Саках самолёты союзников. На летном поле всё было тщательно подготовлено к их прибытию. Советская сторона выстроила вдоль полосы палатки с прохладительными напитками и закусками; блистательный военный духовой оркестр готов был грянуть бравурный марш. Полученные по ленд-лизу чёрные бронированные «Паккарды» и похожие на катафалки лимузины ЗиС отечественного производства выстроились в длинный ряд: на этих машинах делегатам предстояло отбыть в Ялту сразу после церемонии торжественной встречи.

Всё это, начиная с кинематографичного захода самолётов на посадку и заканчивая будто из воздуха сотканным Советами посреди голой степи яствами, создавало у прибывших делегатов иллюзию, что они приземлились прямо на съёмочную площадку. Но стоило им спуститься с трапа, как сказочная страна Оз на цветной плёнке Technicolor потускнела и превратилась в блёклую степь родного Канзаса бедняжки Дороти. Прощайте, розовые известняковые стены и лазурные воды Мальты. От бетонных плит взлётно-посадочной полосы до самого тускло-серого от низких туч горизонта простиралась унылая заснеженная равнина. Двадцатидвухлетний штатный фотограф американской делегации Роберт Гопкинс из корпуса связи Армии США (сын Гарри Гопкинса) привёз с собой всего несколько рулонов драгоценной цветной фотоплёнки, а потому решил не транжирить её в Саках: три оттенка красного (реющие над аэродромом государственные флаги трёх союзников) на сером фоне больше одной пленки не заслуживали{120}.

Гарриман, Стеттиниус, Гопкинс, Иден и генерал Джордж Маршалл были в числе первых, прибывших на “Альбатрос”, как обозначался в секретных американских радиограммах аэродром в Саках с его безумно опасной взлетно-посадочной полосой: два ряда простых бетонных плит с кое-как заделанными воронками от вражеских бомб и снарядов, да ещё и покрытых наледью. Мало того, она была ещё и коротковата для тяжелых транспортных бортов. По меткому выражению Стеттиниуса, приземляться туда было всё равно, что с разбега выскакивать «на осклизлый кафельный пол»{121}. Лишь каким-то чудом все прибывшие сели без происшествий.

Генерала Маршалла прибыл встречать исполняющий ообязанности главы Генштаба Красной армии генерал Алексей Антонов. Не успел Маршалл сойти с борта самолёта, как Антонов пригласил его под навесы отведать роскошный завтрак. Войдя в павильон с ломящимися от изысканных яств столами, скромный пенсильванец с радостью поднял бокал, приняв его содержимое за фруктовый сок. Едва пригубив, трезвенник Маршалл понял, что жестоко ошибся: бокал оказался до краёв наполнен крымским коньяком. Сохраняя привычную невозмутимость, Маршалл поставил бокал на стол, сделал поворот кругом и скомандовал своим людям: «По машинам! Нам пора»{122}. И военные незамедлительно выехали в Ялту, прихватив с собою Гопкинса, который за время перелёта успел серьёзно разболеться, а Стеттиниус, Иден и Гарриман остались на промозглом холоде дожидаться прибытия президента и премьер-министра. Из всех троих, между прочим, один лишь Гарриман оказался готов к резкой перемене погоды и оделся по сезону – на нем была кожаная куртка на меху. Остальные грелись горячим и сладким русским чаем, шерстяные пальто не спасали от ветра и стужи{123}.

В 12:10 в Саках приземлилась «Священная корова» и остановилась чуть в стороне от взлётно-посадочной полосы. Пока Рузвельт готовился к высадке, Анна поспешила сойти с борта и успела стать свидетельницей того, как из-за туч вынырнул Skymaster Черчилля. Пока самолёт премьер-министра заруливал на стоянку, поприветствовать его собралась целая толпа встречающих. Вскоре дверь фюзеляжа распахнулась, и в проёме появился Черчилль в военном плаще, офицерской фуражке и с восьмидюймовой сигарой в углу лукаво улыбающегося рта. Коротко отсалютовав собравшимся, глава британской делегации осторожно спустился по трапу, а мгновениями позже за отцом проследовала и Сара, отыскавшая глазами Анну и тут же присоединившаяся к ней. На Саре была униформа, ничуть не помятая после долгого ночного перелёта, а вот Анна, похоже, прониклась русским духом и успела сменить твидовое пальто на меха. Советский нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, терпеливо дождавшись высоких гостей, теперь тепло приветствовал премьер-министра. Похожий на мопса Молотов был одет во всё чёрное – от двубортного пальто до шапки-ушанки с поднятыми ушами, – что только подчеркивало меткость характеристики «не голова, а пушечное ядро», данной ему Черчиллем. Впрочем, Молотов едва ли оценил эту шутку, хотя сам выбрал себе в большевистской молодости столь же говорящий псевдоним[10]. На самом деле премьер-министр прекрасно понимал, что под забавным головным убором Молотова кроется безжалостный и расчётливый ум, свидетельство чему – его пронзительный взгляд и леденящая «улыбка сибирской зимы»{124}. После обмена рукопожатиями Молотов через переводчика – желчно-брюзгливого Владимира Павлова – сообщил Черчиллю, что Сталин в Крым ещё не прибыл, и пока что от лица генерального секретаря поручено выступать ему, наркому иностранных дел{125}.

Черчилль и Молотов стояли рядом, дожидаясь появления Рузвельта с борта «Священной коровы». Раньше Рузвельта выносили под руки по трапу, но к этому визиту инженеры-конструкторы успели оборудовать самолёт президента подъёмником для инвалидного кресла, и президента аккуратно опустили на землю из-под брюха фюзеляжа прямо к поджидающему его открытому американскому джипу – одному из тысяч поставленных в СССР по ленд-лизу стараниями Гарримана. Советская сторона грамотно и предусмотрительно переоборудовала салон этой машины таким образом, чтобы голова восседающего там Рузвельта находилась вровень по высоте с головами пеших сопровождающих{126}. И теперь все – от Черчилля и Молотова до рядовых красноармейцев, – затаив дыхание, наблюдали за тем, как Майк Рейли перекантовывает президента Рузвельта из кресла-коляски в джип. То был один из редчайших моментов, когда Рузвельту, чей образ в глазах публики должен быть безупречен, пришлось явить всему миру свою немощь. Черчилль не мог совладать с нахлынувшим вдруг острым сочувствием. Иллюзия силы – насколько же преходяща, думалось ему, и в сентиментальном сознании Черчилля вырисовался образ Рузвельта как «трагической фигуры»{127}. К тому же Рузвельту на подготовленное в джипе сиденье постелили казахский ковёр, на котором он выглядел как престарелый магараджа на смотре войск. Черчилль и Молотов чинно шествовали по обе стороны джипа{128}. (Врач Черчилля лорд Моран, впрочем, оставил более жёсткое описание этой сцены, сравнив президента со вконец одряхлевшей королевой Викторией, восседающей в фаэтоне, а премьер-министра – с прислужником, следующим за её экипажем{129}.)

Пока Рузвельт, Черчилль и Молотов принимали парад советских солдат (винтовки с примкнутыми штыками строго вровень в положении «на плечо», сапоги разбрызгивают маслянистые лужи), Сара и Анна, стоя бок о бок, проникались творящимся вокруг них действом. Вот военный оркестр заиграл советский гимн. Вслушавшись в мелодию, Анна нашла её до странности меланхоличной{130}, но грусть была здесь уместна. Как отметила Сара, они стояли посреди «необъятной и ничем не заполненной в своей пустоте заснеженной шири»{131}. Все строения были снесены войной до основания.

Анна вытащила фотоаппарат, чтобы запечатлеть эту картину опустошения, – она взяла его с собой, чтобы сделать пару снимков на память и для мужа. Тут она, кстати, обратила внимание, что съемку ведет не она одна, а ещё и целая группа официальных советских фотографов и кинодокументалистов, обосновавшихся рядом{132}. Затем в рамке видоискателя промелькнул её отец, и это её серьёзно обеспокоило. На родине между Рузвельтом и прессой действовало джентльменское соглашение, по которому газетам запрещалось публиковать фото её отца в инвалидном кресле, и многие американцы до сих пор не знали, что у президента Рузвельта давно отнялись ноги. Где гарантии, что советские фотографы будут столь же любезны и услужливы?

Но не одна лишь инвалидность отца тревожила её. Черчилля военный смотр, похоже, даже умилил, у Молотова, кажется, вызвал плохо скрытое раздражение из-за того, что приходится выстаивать на очередном параде в столь скверную погоду. По контрасту с этими двумя отец Анны имел вид наполовину отсутствующий и смотрелся в рамке так, будто его туда вклеили, вырезав из какого-то иного окружения{133}. Анна понимала, что слишком долгий день на Мальте и последующий краткий и тревожный сон на борту самолёта не способствовали бодрости президента, но всё равно контраст между премьер-министром и отцом был слишком разительным. Будучи на семь лет моложе Черчилля, Рузвельт на его фоне смотрелся стариком: ввалившиеся щеки, глубокие складки вокруг рта, иссохшая кожа. В обычном своем плаще для морских прогулок от Brooks Brothers он выглядел не как заправский яхтсмен, а как утопающий… К тому же плащ стал ему явно велик, и это подчеркивало крайнюю степень его усталости. И то, что Бирнс подметил ещё по пути на Мальту, теперь было явлено всем: отец подолгу сидел с отвисшей челюстью и устремленным в никуда взглядом. Фотообъектив бывает беспощаден к больным. Но Анна ничего не могла с этим поделать. А советские фотографы знай себе щёлкали и щёлкали затворами камер{134}.

Вереница «Паккардов» и ЗиСов выползла змеей в крымскую степь и двинулась к Ялте. Трясло на разбитых зимой и войной ухабистых грязных дорогах ужасно, и это при том, что скорость была от силы 20 миль в час. Такими темпами они будут тащиться остающиеся до Ялты 80 миль столько же времени, сколько ушло на перелет с Мальты.

Крымский полуостров, находясь на пересечении множества морских путей, издревле был яблоком раздора и предметом вожделения империй. С античных времен господство над Крымом поочередно устанавливали тавры, греки, персы, венецианцы, генуэзцы, затем там три века просуществовало татарское Крымское ханство – вассал исламской Османской империи, пока в 1783 году русские при Екатерине II не присоединили Крым к Российской империи. Каждый из колонизаторов оставил свой след, и культура Крыма – это причудливое переплетение средиземноморских, мавританских и русских корней, греческая топонимика здесь перемежается тюркской. Не менее разнообразна и природа полуострова. Южный берег с его курортами, пышной зеленью и субтропическим климатом походил на французский Лазурный берег, но сходство со Средиземноморьем быстро исчезало по мере удаления от Чёрного моря. К северу от перевалов обрывистые пики Крымских гор переходили в плавные спуски к голым степным равнинам. Летом крымская степь походила на цветущую прерию с густыми травами, а вот зимой циклически сменяющие друг друга морозы и оттепели превращали её в блёклую пустошь, окутанную густым туманом. И степь эта простиралась на сто с лишним миль до естественной границы Крыма с материковой Херсонской областью Украины, образованной солёными лиманами залива Сиваш – «Гнилого моря», прозванного так за зловоние испарений этого затхлого мелководья. Из-за обилия микроводорослей воды Сиваша окрашены в невероятный красно-бурый цвет, будто это не вода, а кровь, пролитая в течение двух веков сражений за полуостров бессчётными тысячами бойцов. Крым был одним из драгоценнейших достояний Российской империи, а затем Советского Союза, но всегда стоял немного особняком от матушки России. Перекопский перешеек, полоска суши шириной всего в четыре мили между Сивашем и Каркинитским заливом Чёрного моря, – вот и всё, что связывало Крым с материком.

После «целой вечности», как показалось Саре, выматывающей езды Уинстон недовольно спросил:

– И сколько мы уже тащимся-то?

– Около часа, – ответила она, глянув на часы.

– Боже мой, – резко выдохнул он, – ещё пять часов!

Сара знала, что не Аверелл Гарриман выбрал местом проведения конференции Ялту, но тряская езда по бескрайней голой степи так выматывала, что хотелось найти виноватого и сорвать на нем злость. «В самом деле! – подумала Сара. – Аверелл [sic], должно быть, рехнулся». Как он согласился обречь больного Рузвельта на такую поездку? Их машина еле ползла по промозглой туманной степи, и тут ехавший с Черчиллями лорд Моран вдруг заявил, что призрачный пейзаж за окнами живо напоминает ему заснеженные болота северной Англии. Сравнение было вполне уместным. Сара, вероятно, припомнив «Грозовой перевал» Эмили Бронте, тут же нацарапала в письме матери, за которым наперекор тряске коротала дорогу, что местность здесь «уныла, как безнадежно отчаявшаяся душа!»{135}

А ведь на этой опустошённой земле некогда были колхозы. Хотя ни Сара, ни Анна, едучи на юг, об этом не знали ровным счётом ничего, Крым, сейчас разорённый нацистами, до этого с трудом смирялся с Советской властью. Пепелища колхозов, организованных Сталиным в 1928 году в ответ на нехватку зерна, были не руинами былого сельскохозяйственного процветания, а мрачными памятниками лютому голоду. С 1928 по 1940 годы советская коллективизация унесла жизни тысяч крестьян. Нигде, однако, не было в тот период зафиксировано столь же массовой гибели людей, как на территории Украины, где в начале 1930-х годов был устроен Голодомор – советский геноцид этнических украинцев[11] {136}. А нацисты, изрядно проредив население Симферополя, создали для Советов подходящие условия для устранения другого предположительно враждебно настроенного по отношению к их государству этнического меньшинства. Советским властям хотелось беспрепятственного доступа к Босфору и Дарданеллам, а отвоевать его у Турции мешали крымские татары, связанные с турками религиозными и этническими узами. Вот Сталин и поручил безжалостному главе НКВД Лаврентию Берии, тому самому, который теперь отвечал за подготовку к Ялтинской конференции, их как-нибудь устранить. Во исполнение этого указания Берия огульно обвинил всех крымских татар в сотрудничестве с нацистами и в мае 1944 года всего за трое суток принудительно депортировал вагонами для скота в Узбекистан около 200 000 татар, многие из которых так и умерли в изгнании{137}.

Теперь их хозяйства стояли заброшенными. Практически все строения лежали в руинах, вполне гармонируя с обугленными останками железнодорожной и бронетехники и прочими атрибутами военного апокалипсиса{138}. В общем, всё выглядело так, будто до Крыма через полмира добрался воскресший из мёртвых генерал Шерман, чтобы на бис исполнить свой знаменитый марш к морю[12]. Из людей медленно катящимся на юг гостям попадались на глаза исключительно советские военнослужащие, среди которых было немало женщин и совсем юных девушек, которых явно расставили вдоль дороги через равные интервалы метрах в ста друг от друга. Похоже, целую пехотную дивизию сняли с позиций не то для охраны маршрута, не то в качестве почетного караула. Скорее второе, поскольку винтовок практически ни у кого из них при себе не было. Поражало в этом войске не только обилие безоружных женщин, но и пестрота лиц. Там будто специально собрали представителей чуть ли не всех этносов многонационального Советского Союза – русских, украинцев, белорусов, грузин, армян, азербайджанцев, узбеков, казахов, чеченцев[13] и многих-многих других. Каждый солдат в длинной зимней шинели должен был, по идее, являть собою безликий единообразной зубец в шестерне государственной машины. Но что-то у Советов явно не складывалось, поскольку каждое лицо выдавало неповторимую индивидуальность{139}.

Лишь на самом подъезде кортежа к Симферополю стали заметны первые признаки чего-то отдаленно напоминающего будничную человеческую жизнь, хотя в них было больше от чёрно-белой кинохроники, нежели от яркой и цветной жизни во плоти. Симферополь некогда был процветающим городом, но к 1945 году его и городом-то назвать язык не поворачивался. Немногие уцелевшие дома стояли без электричества и отопления, а обитатели выглядели пришельцами из старины глубокой, а не гражданами современности. Выцветшая одежда. «Не серая, не бежевая, – а просто бурая ветошь какая-то», – поделилась Анна своим мнением с отцом и агентом спецслужб Майком Рейли. Юбки на крымчанках висели бесформенными мешками, а дети давно выросли из своей одежды, штанишки и юбки были слишком коротки, чтобы скрыть посиневшие от холода щиколотки. Поначалу Анну поразило, что горожане имеют на удивление здоровый вид, но, вглядевшись попристальнее, осознала, что и дети, и, в особенности, их матери, выглядят много старше своих лет. Кожа женщин была изборождена глубокими морщинами, а спины у них у всех были неисправимо скрючены из-за того, что им приходилось день за днём таскать на горбу непомерные ноши{140}.

После Симферополя, перед началом подъёма в горы, американская часть кортежа ненадолго остановилась на обочине перекусить сэндвичами, прихваченными с «Куинси». Британцы же предпочли, наоборот, поднажать. Гарриман их заверил, что там дальше в каких-то сорока пяти минутах езды есть дом отдыха, вот они туда и устремились, – особенно Сара, испытывавшая определенный физиологический дискомфорт, причины которого способна была понять разве что вторая представительница женского пола в составе обеих делегаций. «Дом отдыха, – в радостном предвкушении настрочила Сара в письме матери, – он же порою бывает нужнее всего по иным причинам, нежели собственно отдых». Однако обещанные сорок пять минут прошли, а заветный дом отдыха всё не появлялся. Голод вполне утолялся заветренными сэндвичами с ветчиной под местный бренди, но в дороге они были уже почти четыре часа безостановочной езды, а зов природы становился громче и неотложнее с каждой минутой. В какой-то момент Сара в отчаянии даже принялась высматривать подходящую кущу деревьев впереди у обочины: «Просканировала горизонт: впереди – машины, позади – фотографы! Очевидно, ничего мне тут не светит!» – сообщила она Клементине. И вдруг, когда её «надежда почти умерла», они внезапно затормозили и остановились. Благодать-то какая – дом отдыха!{141}

Сара и Уинстон рассчитывали остановиться там на несколько минут исключительно ради удобств, но у советских хозяев явно были иные планы. Прямо от туалета гостей сопроводили в небольшую комнату, где хитростью заманивший их в этот дом отдыха Молотов стоял подле стола, «стонущего под тяжестью блюд и вин»{142}. Как и показные пиршественные излишества под навесами в Саках, здешнее нарочитое изобилие контрастировало с нищенским существованием на грани выживания, которое члены делегации наблюдали из окна автомобиля. Наилюбезнейшие хозяева – Молотов, его заместитель Андрей Вышинский и посол СССР в Великобритании Фёдор Гусев – пригласили гостей к столу. Стол был накрыт строго на семь персон – трёх советских политиков, премьера, президента и их дочерей, – чтобы они имели возможность насладиться роскошным обедом в приватной обстановке. Советская сторона предусмотрела все мелочи, даже пандус с ковровой дорожкой перед входной дверью соорудили специально для удобства Рузвельта.

Через пару минут к дому отдыха прибыл президентский лимузин, но Рузвельту было не до обеда. Предстояло вытерпеть ещё несколько часов езды, к тому же по горным серпантинам. По всему выходило, что засветло они до Ялты не доберутся. Президент был совершенно вымотан, желая, чтобы дорожные мучения закончились как можно скорее, а потому настаивал на немедленной отправке дальше в путь. Чудовищные разрушения, представшие взору Рузвельта за окнами «Паккарда», привели его в самое сумрачное расположение духа. Ещё по дороге он, обернувшись к Анне, сообщил, что хочет теперь «вырвать у немцев око за око как никогда ранее»{143}.

Анне, однако, отчаянно нужно было ненадолго выйти из машины. Столкнувшись с той же проблемой, что и Сара, она вынуждена была «выклянчивать» у отца «дозволение сделать остановку» хотя бы на минутку и вовсе не ради обеда. Отказать он ей не смог. Вот только теперь, поскольку именно она вышла из президентской машины, ей же самой и предстояло «выстлать путь к г-ну Молотову и передать отказ» от имени президента.

Внутри дома отдыха Анна «ужаснулась» при виде деликатесов на столе: «водка, вина, икра, рыба, хлеб, масло… и одному небу известно, что за этим последует» на горячее{144}. Рузвельт ни сытную русскую кухню, ни заморские деликатесы не жаловал; на ту же Тегеранскую конференцию, к примеру, он прибыл со своими поварами, чтобы питаться так, как он предпочитает. Гарриман и на этот раз договорился с Молотовым, что Рузвельт прибудет в Ялту с собственным запасом провизии и привычной бригадой филиппинских поваров-кулинаров, только вот на этот раз дело было не просто в разнице во вкусах. Доктор Брюэнн посадил президента на строжайшую диету из-за зашкаливающего артериального давления. А тяжёлая, соленая пища на этом столе и обилие спиртного были Рузвельту прямо противопоказаны. К тому же Анна знала, что минувшей ночью отец перенес очередной гипертонический криз, и малейшее отклонение от строгой диеты может стоить ему жизни. Даже если бы он из вежливости выразил желание остаться на обед, ему просто нельзя было бы притрагиваться ни к икре, ни к рыбным и мясным закускам{145}.

Вот Анне и пришлось несколько минут сновать туда-сюда между отцом в лимузине и Молотовым в доме в попытках преподнести отказ как можно вежливее. Англо-русского разговорника у неё не имелось, и ей пришлось призвать на подмогу советского переводчика Павлова. В конце концов, за эти несколько крайне неловких минут Анне удалось убедить Молотова и избежать международного скандала. Засим она впрыгнула обратно в машину, и американская делегация продолжила путь в Ялту, а Черчилль и Сара остались обедать в компании советского наркома иностранных дел и двух его сотрудников. «Вот ведь стреляный воробей, – грубовато отозвалась Анна о Черчилле в своём дневнике, – принял их приглашение, глазом не моргнув [sic], – а мне пришлось их там оставить всё это уплетать без меня!»{146}

Но Анна в то же время упустила возможность стать свидетельницей неловкого положения, в которое отъезд Рузвельта поставил британскую делегацию. Черчилль, как и Рузвельт, успел подкрепиться ланчем на подъезде к Симферополю, и ему в точности так же не терпелось продолжить путь, чтобы перевалить через горы засветло, но, если бы оба западных лидера отбыли, не отдав должного советскому гостеприимству, это могло быть расценено Молотовым со товарищи как глубокое личное оскорбление. И Сара с Уинстоном, всячески скрывая отсутствие аппетита, принялись за трапезу. Лишь после этого выражение глубокого разочарования стало мало-помалу сходить с лиц Молотова, Вышинского и Гусева{147}.

Угощение же оказалось отменным, и Черчилли быстро пожалели, что в дороге плотно закусили сэндвичами с ветчиной. Но вот американцам они их поспешного отъезда так скоро не забудут, – взяли, да и укатили дальше на юго-запад, и задние габариты их «Паккарда» быстро затерялись на фоне клонящегося к закату солнца, как в дешёвом американском вестерне{148}.

Не забудут им этого и Советы, раз уж на то пошло. Некогда британцы и американцы действовали слаженно, выверяя и синхронизируя каждое движение своего казавшегося монолитным союза; слова и дела каждой из сторон идеально дополняли друг друга. Но в последнее время явно наметился раскол в этом единстве, и только что явленное миру обеденное недоразумение служило тому свидетельством. И Советы в ближайшие дни не преминут с радостью воспользоваться наметившимся расколом между союзниками.

VI. 3 февраля 1945 г.

В шесть часов вечера колёса автомобилей американской делегации наконец захрустели по гравию подъездного пути к Ливадийскому дворцу, где у парадного входа их приветствовала заждавшаяся Кэтлин{149}. Лимузин Рузвельта плавно затормозил и остановился перед ступенями дворца, сохранявшего – особенно в ночи – царственно-величественный вид, несмотря на копоть и грязь, от которой так и не удалось отдраить фасад. В отблесках света, лившегося из окон, Кэти ощущала себя хозяйкой огромного за́мка, готовящейся к приёму знатных гостей. Никто её, правда, на это не уполномочивал, но никто и не одёргивал. Конечно, официально она была тут никем, но сам по себе статус дочери человека, прибывающего в следующем после президентского лимузине, делал её самой высокопоставленной на текущий момент американкой в бывшем царском дворце.

Появившегося из машины Рузвельта Кэти воочию видела впервые. С двумя другими великими лидерами союзников она имела честь познакомиться раньше. Сталину её впервые представили на балете в московском Большом театре в октябре 1944 года, а Черчиллей она давно почитала за старых добрых друзей. Кэти даже королеве была представлена на пресс-конференции, состоявшейся через две недели по её прибытии в Лондон в 1941 году, а вот Рузвельта раньше не видела ни разу. Какая-то ирония судьбы, подумалось Кэти, что её первая личная встреча с американским президентом случилась на российской земле. Тем временем вокруг президента засуетился метрдотель столичного «Метрополя», раскланиваясь и угодливо вставляя чуть ли не через слово «ваше превосходительство», будто ему и впрямь доставляет наивысшее наслаждение обхаживать президента США{150}.

Делегаты продолжали выбираться из прибывающих экипажей, и Кэти провожала их в гулкий вестибюль. Топились камины – к вящей радости промёрзших гостей. Справа от вестибюля располагался белый бальный зал, где предстояло проводить пленарные заседания, слева – покои Рузвельта, под которые отвели бывший царский кабинет и столовые, чтобы избавить высокого гостя в инвалидном кресле от необходимости подниматься по лестнице к царской опочивальне. Хотя и сам государь император, согласно преданию, в своей спальне особо не ночевал, а предпочитал укладываться спать каждую ночь в какой-нибудь новой комнате, дабы перехитрить потенциальных злоумышленников.

В ожидании прибытия припозднившихся машин Кэти начала писать обстоятельное письмо своей лучшей подруге Памеле Черчилль с пересказом всех новостей и сплетен о последних событиях. В основном, конечно, Кэти переписывалась с сестрой Мэри, но порою ей хотелось написать именно Пэм. Невестка премьер-министра всегда правильно понимала и оценивала политические проблемы и деятелей, о которых Кэти повествовала в своих письмах из России. Вот и теперь Кэти была уверена, что Пэм лично и близко знакома практически со всеми ключевыми лицами в составе британской и американской делегаций. Пэм и Кэти – обе они принадлежали к элите общества и регулярно получали приглашения на званые обеды и вечера, где бывали лидеры военного времени, и в Лондоне, и в Чартвелле. Сара также принадлежала к элите, но она большую часть своего времени проводила на авиабазе в Медменхэме. Пэм же, физически в Ялте отсутствовавшая, всею душою была там, с ними. Позже, по завершении конференции, Кэти без проблем выберет, с кем из британских делегатов переправить это письмо Памеле в Лондон{151}.

Кэти писала Пэм, что, помимо президента, ей не терпелось познакомиться и с его дочерью Анной, только что проследовавшей за отцом во дворец. Анна с мужем Джоном один раз даже гостили у них в Сан-Валли, вот только сама Кэти к тому времени уже жила в Лондоне, так что и с Анной до сего дня шанса лично познакомиться не имела. Возможно, впрочем, это даже и к лучшему, поскольку Бёттигеры в Сан-Валли могли произвести на Кэти не самое благоприятное впечатление. Дело в том, что Джон Бёттигер, отправившись вместе с Эрнестом Хемингуэем на охоту, ухитрился отстрелить лапу одной из собак Аверелла{152}. Гарриман, кстати, виделся с Анной во время своей последней поездки в Вашингтон и заверил Кэти, что президентская дочь «выглядит “как персик”, цитируя дословно, – сообщала Кэти подруге Пэм. – Как познакомимся, так тебе тут сразу и отпишусь»{153}.

И теперь, как только поток прибывающих гостей иссяк, Кэти первым делом подошла к Анне. Не изменяя себе, Кэти с привычной беззаботной фамильярностью приветствовала её словами: «Добро пожаловать в Ливадию, мать троих детей!» Чуть поодаль метрдотель продолжал суетиться вокруг президента. Наблюдая за этой занятной сценой, Кэти и Анна заговорщически переглянулись и поцокали языками. Этот мэтр, сообщила Кэти президентской дочери, «сервировал и разбирал» обеденный стол «по три или четыре раза в день, <…> экспериментальным путём подбирая наиболее эффектные сочетания хрусталя и фарфора». И ещё во дворце без конца развешивали и перевешивали картины на стенах в различных сочетаниях, дабы создать должную атмосферу для американских гостей, и Кэти «думала, что они никогда уже не угомонятся и не примут окончательного решения!»{154}

До прибытия Рузвельтов Кэти ощущала себя в Ливадии единственной госпожой, но с приездом Анны ситуация изменилась. Едва скинув пальто, Анна тут же выдала множество инструкций. Не видя причин отказывать Рузвельту в привычном джине с мартини на аперитив (хотя доктор и запретил), она отправила одного из агентов секретной службы на поиски джина и поинтересовалась у Кэти, где тут раздобыть лёд. Кэти ответила, что «полагается же тут где-то быть морозильнику, но бог весть, где они его прячут». Затем Анна достала блокнот с ручкой и принялась составлять поименный список участников предстоящего званого ужина. Не зная ничего ни о Ливадии, ни о советских рабочих, ни о колоссальных усилиях, приложенных ими ради достойного приема гостей, Анна, однако же, мгновенно избавила Кэти от обязанностей старшей по рангу дочери, взяв их на себя{155}.

Пока Анна занималась напитками, гостям раздали скрупулёзно продуманный Кэти план их размещения в Ливадийском дворце. Рузвельт, не подозревая о плачевном состоянии, в котором днями ранее застали дворец Гарриманы, явно остался вполне доволен своими покоями. Один лишь Роберт Гопкинс, сын советника и фотограф делегации, которого не было в первоначальном списке, и поэтому отправленный на чердак, в казарму для рядового состава, посмел высказать неудовольствие. «Туповат, однако», – подумалось Кэти{156}. Тем временем к Анне и Кэти присоединился Аверелл и сообщил, что единственное, чем сам он остался не вполне доволен, – это размещением Анны (причем таким извиняющимся тоном, будто лично занимался расквартированием). Ей отвели комнату на первом этаже рядом с апартаментами отца, хотя честнее было назвать её «каморкой». «Если хотите, – предложил Гарриман, можете подселиться к Кэти, у неё номер просторный». Просторный – это хорошо, но расположен он далековато от Рузвельта. Так что, предпочтя жизненному пространству приватность и близость к отцу, Анна выбрала каморку. Но ванной комнатой им с Кэти так или иначе предстояло пользоваться одной на двоих. Однако комната Анны оказалась не просто тесной, но воистину спартанской: из мебели – лишь шаткая железная койка с куцым матрацем «на фут короче пружин». Но – отдельная, а ни один полковник из их делегации отдельной комнатой похвастаться не мог.

Пока делегаты заселялись, Анна «послала кого-то разыскивать» избранных и званых на приватный ужин с президентом в бывшей бильярдной. Отбор у неё успешно прошли лишь Кэти с Авереллом, госсекретарь Эдвард Стеттиниус, а также ближайшие друзья её отца – надежнейший Па Уотсон и начальник рузвельтовского штаба адмирал Лехи, первый в истории ВМС США офицер, дослужившийся до пяти звезд, – и такой состав обещал придать ужину характер уютного семейного застолья. Зван был бы и Гарри Гопкинс, если бы не был по-прежнему болен и прикован к постели. Ужин приготовили самый изысканный: коктейли, белое вино, красное вино, шампанское, икра, рыба, картофель, мясное ассорти, дичь, два вида десертов и ликёр на сладкое. Всякий раз, когда кто-либо из гостей какое-нибудь блюдо пропускал, вид у метрдотеля становился такой, будто это он сам только что пропустил смертельный удар. Рузвельт ограничился лишь блюдами, приготовленными его личными поварами, и на протяжении всего ужина сохранял бодрость духа, но был вымотан настолько, что ни минуты лишней за столом задерживаться не стал, а сразу же после трапезы отправился спать{157}.

После ужина все разошлись по своим номерам, а вот у Аверелла Гарримана только тут, по сути, и началась настоящая работа. Он даже багаж не стал распаковывать, а сразу же после ужина уехал в Кореиз, чтобы окончательно согласовать программу на следующий день…

В бывшую резиденцию убийцы Распутина он прибыл почти в полночь, в сопровождении Чипа Болена, самого лучшего из трёх имевшихся в штате госдепартамента эксперта-советолога. Но в делегацию сорокалетнего Болена включили не из-за его знаний и опыта, а по той причине, что он лучше двух других годился на роль личного переводчика Рузвельта. Два американца терпеливо дождались завершения процедуры проверки документов на трёх кряду контрольно-пропускных пунктах на въезде в советскую резиденцию, один из которых помимо стражи охранялся ещё и собаками.

В десять минут первого Гарримана и Болена, наконец, впустили. Их уже дожидался Молотов со своим собственным переводчиком Владимиром Павловым{158}. К полуночным встречам с Молотовым Гарриману было не привыкать. В октябре 1943 года, когда Гарриман приехал в Москву, советский нарком иностранных дел сразу озадачил нового посла США весьма своеобразным приветственным словом. Советское руководство, сказал Молотов, отдаёт себе отчёт, что Гарриман «человек крайне жёсткий и несговорчивый». На возражение Гарримана, что он прибыл как друг, Молотов ответил, что он вообще-то хотел сделать ему комплимент{159}. И с тех пор отношения между ними складывались в духе настороженного взаимного уважения{160}.

После краткого обмена любезностями и принесения заверений в том, что президент Рузвельт доволен приёмом и размещением американской делегации, Гарриман перешел к делу. Рузвельту хотелось бы, сообщил посол наркому, начать конференцию с обсуждения военно-стратегических вопросов. Армии союзников ведут стремительное наступление и скоро окажутся на ближних подступах к Берлину на всех фронтах, а потому военному командованию всех трёх союзных держав непременно нужно скоорденировать действия, чтобы не причинить друг другу непреднамеренного урона.

Молотов возразил, что Сталин желает в первую очередь обсудить проблему Германии.

Две этих темы связаны, по сути, неразрывно, указал Гарриман и предложил, в качестве компромисса, обсудить сначала военную координацию в Германии, а следом вопросы политического характера, касающиеся этой страны. Молотов согласился.

Уладив разногласия по поводу повестки, Гарриман передал от имени и по поручению Рузвельта приглашение Сталину и Молотову отужинать с президентом и американской делегацией в Ливадийском дворце на следующий вечер по завершении первого пленарного совещания. Британское руководство, само собой, также будет приглашено. Молотов был уверен, что Сталин «с радостью примет приглашение», но официально сможет подтвердить это только поутру.

Теперь Гарриману оставалось передать Молотову третье и последнее пожелание Рузвельта. Согласовать повестку и озвучить приглашение на ужин особого труда не составило, поскольку и то, и другое было в интересах всех трёх делегаций; а вот последний запрос был иного рода. Рузвельт ведь даже отказал Черчиллю в разговоре с глазу на глаз на Мальте из боязни, как бы Сталин не заподозрил тайного сговора у себя за спиной. Но ведь подобные опасения имеют и обратную сторону. Черчилль пришёл бы в ярость, узнай он, о чем от имени Рузвельта попросил Сталина американский посол. Не соблаговолит ли господин Сталин прибыть в Ливадийский дворец за час до начала первого пленарного заседания для приватной встречи с мистером Рузвельтом? Беседа будет носить «чисто личный характер», но Рузвельт был бы крайне признателен.

Молотов ответил, что ему «известны мысли маршала Сталина», и он уверен, что тот рад будет частной личной встрече с Рузвельтом, поскольку это ровно то, чего хотелось бы и самому Иосифу Виссарионовичу. Таким образом, договорённость о том, что Сталин появится у президента в 16:00, была достигнута на удивление быстро и легко{161}.

Из Кореиза Гарриман выехал дальше по неосвещённой дороге над морем в направлении Воронцовского дворца, где ему была назначена вторая за эту ночь важная встреча. Премьер-министр передал ему в Ливадию через своего личного секретаря устный запрос британцев относительно планируемой повестки. Принявший британского гонца Болен ответил, что детали пока что находятся в стадии проработки, а потому он сообщит о них утром по телефону, заодно с уточнением организационных моментов. Но Гарриман решил не держать премьер-министра в неведении до утра, а лично доставить ему самую общую информацию о том, что планируется обсудить на первом пленарном заседании, хотя это было скорее предлогом, чтобы под покровом глухой ночи лично повидаться со старым другом.

Американцы уже вовсю угощались ужином, когда британцы, наконец, добрались до Воронцовского дворца. Обед с Молотовым, Вышинским и Гусевым задержал их на целых полтора часа, так что в путь через горы они пустились уже в сумерках. Кортеж двигался неспешно, свет фар через равные интервалы времени выхватывал из темноты фигуры солдат, расставленных вдоль дороги, а премьер-министр развлекал дочь чтением по памяти байроновского «Дон-Жуана». Хотя к Воронцовскому дворцу Черчилли подъезжали уже в кромешной темноте, света из окон хватало, чтобы разглядеть его контуры и даже стоящих на его страже величественных белокаменных львов. Воронцовский дворец – абсолютная эклектика: будто мечеть поглотила швейцарское шале, а само оно перед этим – парадный зал баронского замка в Шотландии. Интерьеры также поражали воображение. В отличие от разграбленной немцами Ливадии, здесь в целом сохранилась оригинальная мебель, а по стенам обеденного зала висели вполне узнаваемые портреты. Граф Семён Воронцов, служивший в XVIII веке российским послом в Британии, выдал дочь Екатерину замуж за Джорджа Герберта, 11-го графа Пембрука, и среди этих портретов премьер-министр странным образом почувствовал себя как дома.

Приготовления советской стороны к приему американской делегации в Ливадии контролировала Кэтлин Гарриман, а Черчилль отрядил в квартирьеры своего военного советника Пага Исмея. Всеми практическими аспектами размещения ведала помощница Пага, Джоанна Брайт. Самой ей во время конференции жить в Воронцовском дворце по статусу не полагалось, но тем вечером Джоанна задержалась там допоздна, расселяя высокопоставленных делегатов. Черчиллю предоставленные ему апартаменты не понравились. «А Сару куда? – допытывался он. – Я же говорил, что она должна быть рядом со мной». Он пёкся о безопасности дочери и хотел, чтобы она ночевала у него под боком в соседней спальне. Мисс Брайт объяснила, что единственное место в премьерском номере, где можно было бы поставить кровать для Сары, – холл перед входом в спальню самого Черчилля. Его дочери пришлось бы спать, по сути, на виду у британских морских пехотинцев и русских солдат из караула. Поэтому мисс Брайт сочла благоразумным поселить Сару в отдельном номере дальше по коридору. Тут Черчилль пришёл в такое раздражение, что его помощник по военно-морским делам командор Чарльз «Томми» Томпсон приказал мисс Брайт уйти, а сам отправился за Сарой, чтобы лично проконтролировать надлежащее расквартирование, дабы премьер-министр окончательно не вышел из себя{162}.

Так что, несмотря на поздний час, американский посол в Воронцовском дворце застал Черчилля вполне себе бодрствующим. В лондонские годы Гарриман частенько засиживался на Даунинг-стрит до поздней ночи за картёжными играми и обсуждением судеб мира. Черчилль лично объяснил Гарриману, что ему, как премьер-министру, не подобает садиться за карточный стол с членами своего кабинета и вообще с британскими подданными, а вот с Гарриманом, посланником Рузвельта по особым поручениям, они могут составить партию. Впрочем, Гарриман считал, что Черчилль лукавит, и его общество ценит по другой причине: «…я прям и откровенен по любому предмету, – и даже если он [со мною] не согласен, ему нравится муссировать различные идеи»{163}. Увы, как успел понять Гарриман за время службы послом в Москве, того же самого никак нельзя было сказать о Рузвельте.

Описываемым же вечером Гарриман застал премьер-министра за тайным совещанием с Сарой, Энтони Иденом и лордом Мораном. Недавнее нервное раздражение у Черчилля уступило теперь место куда более мрачному чувству. Британцы, наконец, получили исчерпывающий доклад, что именно приключилось с их транспортным самолётом на Средиземном море{164}. Из-за непогоды штурман допустил навигационную ошибку, а радист потерял связь с Мальтой. Затем погода ещё ухудшилась, и экипаж окончательно заблудился. Прокружив несколько часов в поисках острова, они почти полностью выжгли горючее. Наконец, увидев вдали внизу заветную полоску суши, они решили, что это Мальта, попытались связаться с аэродромом, но в эфире слышался лишь треск статических разрядов. Эта полоска суши, как позже выяснилось, оказалась не Мальтой, а Лампедузой, скалистым итальянским островом за сто с лишним миль от Мальты. Пилот высмотрел спокойную бухточку и предпринял отчаянную попытку посадки на воду. И что примечательно, приводнение прошло бы успешно, но в темноте не было никакой возможности разглядеть на мелководье остов затонувшего корабля, прямо под поверхностью моря. В результате, едва приводнившись и заскользив по воде, самолёт врезался в массивную гору затонувшей стали и распорол об неё брюхо фюзеляжа. Салон был затоплен водой почти мгновенно, и все пассажиры и члены экипажа, кроме четверых, не выплыли. В числе канувших на дно морское оказались и все три эксперта министерства иностранных дел, а только они знали все детали секретных материалов, подготовленных к конференции{165}.

Скорбь по погибшим у Черчилля быстро сменилась давно копившимся и теперь вдруг нахлынувшим на него отчаянием из-за совершенно бездарно и бессмысленно проведенного дня на Мальте. Теперь он был абсолютно убежден, что босс Гарримана жестоко недооценивает как степень сложности стоящих на кону вопросов, так и затраты времени на то, чтобы хоть о чем-то договориться с Советами по этим вопросам. Сама идея за пять-шесть дней уладить такие дела, как раздел Германии, суммы и порядок выплаты репараций, структура задуманной Рузвельтом международной организации по поддержанию мира, советское подключение к военным действиям на Тихом океане и гарантии проведения свободных выборов в странах Восточной Европы выглядела верхом благоглупости. Но из всех проблем, выносимых на обсуждение, ничто не расстраивало Черчилля сильнее благодушного безразличия американцев к будущему Польши и тому, какого рода независимость будет предоставлена польскому народу. «Мы не можем согласиться, чтобы Польша стала всего лишь государством-марионеткой при России, где несогласных со Сталиным попросту истребляют, – кипятился он. – Американцам же польский вопрос глубоко безразличен. На Мальте, стоило мне лишь упомянуть в разговоре с ними о независимости Польши, как они меня тут же отшили: “Да понятно же, что это на кону не стоит”»{166}. Если это и правда, то лишь потому, что время уже упущено. И как Черчиллю по возвращении в Лондон смотреть в глаза польским лидерам в изгнании, если западные союзники не сумеют обеспечить Польше гарантий независимости? Как им объяснять, что нет и не будет больше у них суверенного государства? Но самое худшее, и Черчилль прекрасно это сознавал, заключается в утере Британией сильных позиций на мировой арене. Именно потому он теперь не способен принудить Советы вести себя правильно без полной поддержки со стороны Рузвельта{167}.

Вернувшись в Ливадийский дворец после отрезвляющего визита к премьер-министру, явно утратившему привычную бодрость духа, Гарриман призадумался. Нужно было бы ему в такой ситуации подыскать себе конфидента более в себе уверенного, но при этом надежного и понимающего проблемы, вызывающие у Гарримана глубочайшую озабоченность.

В дни Варшавского восстания Аверелл ежевечерне приглашал Кэти сразиться с ним в безик. Разговоры с дочерью по душам под бездумное перекидывание картами тогда помогали ему вернуть душевное равновесие. Но сейчас нельзя было снова сесть за карты, – да и вряд ли даже безик помог бы в нынешней ситуации. В первом же разговоре с Кэти после Мальты Гарриман попытался передать ей свое беспокойство. Рузвельт, сказал он ей, «всецело настроен на самое лучшее» и предвкушает, что эта конференция пройдет в духе триумфальной встречи победителей-единомышленников. Черчилль же, напротив, «всецело настроен на самое худшее»{168}. Судьба Польши лежит у него на душе тяжелым грузом, как и у самого Аверелла; а тут ещё и гибель в авиакатастрофе блестящих молодых людей из МИДа… Потеря для британской делегации, между прочим, тяжелейшая и невосполнимая. Премьер-министр и его спутники лишились не только ценных сотрудников, но ещё и близких друзей. В числе жертв были сержант Г. Дж. Бэттли, любимый телохранитель Энтони Идена, Патриция Салливан, секретарь замминистра иностранных дел сэра Александра Кадогана, дипломат Питер Локсли, у которого супруга накануне родила мёртвого ребенка, адъютант Алана Брука полковник Барни Чарлсворт. Барни Чарлсворту сэр Брук сказал перед вылетом с британской авиабазы в Нортхолте «Увидимся на Мальте», – и теперь всё не мог успокоиться: как сглазил{169}. Зловещим выдалось начало ялтинской недели.

Невеселые мысли одолевали Аверелла на исходе того нескончаемого дня длиною в тридцать шесть часов, прежде чем ему всё-таки удалось забыться тяжелым сном.

Для Аверелла тем человеком, которому можно излить душу, была его дочь, но и Кэти, в свою очередь, также нуждалась в ком-то, кому можно исповедаться. У Кэти это была Памела Черчилль, «одна из мудрейших девушек, каких только доводилось встречать»{170}. В воюющем Лондоне они на пару совершали отважные вылазки в поисках музыки и танцев. Обе за обеденным столом у премьер-министра присутствовали при обсуждении переломных моментов войны. Обе успели завести и потерять множество друзей, особенно из числа лётчиков, базировавшихся на аэродромах под Лондоном, для которых каждый боевой вылет мог стать последним{171}. В последнее время Кэти в своих письмах делилась с Пэм как занимательными сплетнями и остроумными наблюдениями о российском житье-бытье, так и трудностями, с которыми им с Авереллом довелось столкнуться в Советском Союзе после прощания с Лондоном. Всякий раз по возвращении Аверелла с конференций союзников или после ночных перепалок с Молотовым в Кремле Кэти описывала Памеле всё, что её встревожило в рассказах отца. Если кто и был способен её понять, так это Пэм, знавшая о тревогах подобного рода не понаслышке, а от собственного свёкра и его приближённых. Хотя письмо Кэти из Ялты, начатое пятью днями ранее, и было остро приправлено шутками по поводу далёких от идеала бытовых условий в Ливадийском дворце (там даже канализации не было), за этой стилистической легкостью скрывалось понимание истинных масштабов трагедии и военной разрухи, захлестнувших Россию: «Пока что все тут только скрещивают пальцы в надежде на лучшее»{172}.

Была и ещё одна причина, по которой Кэти писала Памеле: с приближением ялтинских переговоров всё явственнее становилось понимание: все силы там будут брошены на решение вопросов послевоенного мироустройства. В то же время Кэти знала, что воссоединение её отца с Черчиллями в Ялте принудило его к переосмыслению будущего, особенно в личном плане. Если победа союзников при Эль-Аламейне[14] в Египте в 1942 году ознаменовала, по выражению Черчилля, «конец начала»{173} войны, то зима 1945 года была началом конца нацистского режима и войны, как таковой. Приближалась долгожданная развязка, и Авереллу по окончании войны предстоял трудный выбор, который повлияет не только на него самого и на Кэти, но и на Памелу тоже.

В 1941 году очень соблазнительно было очертя голову нырять в пучину ночного Лондона. При свете дня все эти мешки с песком, руины и форменный камуфляж навевали тоску, зато по ночам Лондон манил потусторонним светом неземного романтического волшебства. Зачарованная Кэтлин чувствовала себя там героиней «Фантазии» Уолта Диснея, перенесённой в реалии военного времени. Голые белые стены тускло отсвечивали в ближнем свете фар едва различимых в ночи чёрных такси, которые так и продолжали сновать по городу назло немцам, развозя безрассудную молодежь по подпольным клубам и роскошным отелям, таким как «Дорчестер», «Ритц» и «Савой», где каждую ночь играли величайшие джазовые оркестры той эпохи{174}. Именно в «Дорчестере», предположительно самом безопасном лондонском здании, как раз и обосновались по-королевски богатые американские гости, такие, как Аверелл Гарриман. Кого-кого, а уж их нормированное потребление не касалось. При этом американцы пользовались бешеной популярностью. Как-то раз Кэти мимоходом познакомилась на Флит-стрит с молодым солдатиком. «Подождите минутку, я слетаю к своим, скажу только, что встретился с настоящей американкой», – сказал он ей{175}. Как писал Аверелл своей жене Мари: «Если бы не её спартанское воспитание (хотя это и не моя заслуга), она бы выросла избалованной до невыносимости»{176}. Британцы испытывали просто-таки безмерную благодарность к американцам, прибывшим постоять за них, в то время как США официально сохраняли нейтралитет, – а в особенности к таким американцам, которые, подобно Кэти, приехали в Британию сугубо добровольно и от чистого сердца. Рузвельт тогда, кстати, сообщил Авереллу, что Кэти – одна из всего лишь двух американок, которым ему пришлось той весной выписывать особое разрешение на жительство в Великобритании. Второй была жена посла Уайнанта, но она, в отличие от Кэти, надолго в Лондоне не задержалась{177}.

Джазовые оркестры, богатые отели, восторженный приём и щекочущее нервы ощущение опасности придавали жизни остроту. Но для Гарриманов важнее всего в Лондоне была дружба с семьёй Черчиллей. Уинстон сразу же по их прибытии ввёл Аверелла в свой ближний круг и стал неизменно приглашать на заседания своего Военного кабинета – беспрецедентный для иностранца уровень доступа, – а по выходным – в гости в свою загородную резиденцию Чекерс, где собирались его вернейшие сподвижники. И Кэти, оказавшись в Лондоне в мае 1941 года, сразу получила приглашение в Чекерс на ближайший уикенд. «Это шок – лично встретиться с кем-то, кого привыкла видеть на множестве карикатур», – писала она Мэри после знакомства с премьер-министром. Он оказался «далеко не столь жирным», зато куда более впечатляющим: «Я ожидала [встретить] могучего и весьма грозного мужа, – а он, скорее, напротив – очень даже изящен – с чудесной улыбкой, да и беседовать с ним легко»{178}. Кэти быстро уловила, что Черчилль относится к каждому из своих сограждан как к личности. Как-то раз Кэти познакомилась с израненным лётчиком-истребителем, прослужившим в ВВС двадцать месяцев. На его боевом счету было одиннадцать сбитых вражеских самолётов, а самого его сбивали четырежды. Он был одним из двух последних пилотов, оставшихся в строю из первоначального состава своей эскадрильи. В свои всего-то двадцать восемь лет он был абсолютно уверен в том, что дни его сочтены, но при этом относился к скорой и неизбежной смерти с поразительным смирением. «Он мне показал одну вещь, которую всегда имеет при себе, чтобы было чем приободриться, когда ему становится совсем нестерпимо, – поведала Кэти сестре. – Это слова Черчилля касательно британских военных лётчиков: “Никогда ещё за всю мировую историю не бывало подобного, чтобы столь многие были столь многим обязаны столь немногим”»{179}.

Тёплые чувства, испытываемые Кэти к премьер-министру, быстро распространились и на всю его семью. Кэти восхищалась и тихой, грациозной Клементиной, описывая сестре супругу премьера в следующих выражениях: «…милейшая леди – всю жизнь отдала своему мужу – и заднее сиденье занимает с великим изяществом. Каждый в семье, кроме неё, взирает на Черчилля как на Бога, и, когда хоть кто-то обращает на неё толику внимания, для неё это неимоверная радость. <…> Только не подумай, что она мышка наподобие миссис Уайнант, – делилась Кэти дальнейшими наблюдениями. – Отнюдь. Она себе на уме»{180}. Кэти подружилась со всеми тремя дочерьми Черчилля, но особенно с Сарой и Мэри, они были близки по возрасту. Кэти считала Сару «ужасно милой девушкой», а вот о её муже Вике была невысокого мнения. Обнаружив, что Сара на удивление хорошая актриса, Кэти поведала своей сестре, что Сара, по её мнению, несчастлива в браке, и «выходы на сцену [для Сары] – единственный способ не сойти с ума»{181}. В письмах же Муш, своей старой подруге и бывшей гувернантке, Кэти теперь заказывала одежду, косметику и прочие мелочи, так необходимые каждой женщине, не для себя одной, а просила вложить в посылку лишние флакончики лака для ногтей, чулки, крем и аксессуары для дочерей Черчилля. Мачеха Мари также как-то раз выслала Кэти с её новыми подругами «целый чемодан всякой всячины»{182}. Но всё-таки лучшей из всех Черчиллей подругой Кэти была Памела, жизнерадостная невестка Уинстона и Клементины, жена Рэндольфа.

Она была на пару лет моложе, но Гарриман сразу же представил ей Кэти, справедливо полагая, что две остроумные молодые дамы непременно подружатся. И действительно, в скором времени в письмах Кэти сестре появились щедрые похвалы Памеле, новая подруга была «милейшая умница из умниц»{183}. Памела, похоже, водила знакомство со всеми мало-мальски важными лицами. Но Кэти испытывала к ней, помимо восхищения, какую-то щемящую жалость: за игривой беззаботностью Памелы крылись серьёзные личные проблемы. Ни для кого не было секретом, что Рэндольф ей изменяет, что у него громадные карточные долги. Сам он теперь служил в армии, а изыскивать средства на расплату с кредиторами приходилось Пэм. А ведь она недавно родила сына, Уинстона-младшего, и новорождённый требовал ухода и заботы…

Чем дольше Гарриманы жили в Лондоне, тем сильнее ощущали себя дрейфующими между двух берегов Атлантики, причём американский берег всё более от них отдалялся. В августе 1941 года Кэти получила письмо от Мэри. Сестра писала, что их нью-йоркские друзья полагают, что Соединённые Штаты вступят в войну только ради спасения британцев. «Вероятно, ты уже наслышана о мнении Аверелла на этот счёт, – это же один из его любимых коньков, – ответила Кэти. – Когда же они, наконец, поймут, что речь идёт об их собственных шкурах – а вовсе не о шкурах британцев, – что им себя, а не англичан нужно спасать?!»{184} То есть «они» и «им» у неё к этому времени относилось к американцам, – а себя и отца Кэти к тому времени, судя по всему, к таковым уже не причисляла.

Дружба между Гарриманами и Черчиллями за лето и осень 1941 года углубилась до такой степени, что свой двадцать четвертый день рождения Кэти праздновала в Чекерсе. Правда, Клементина, перепутав дату, официально созвала гостей в Чекерс на 6 декабря, накануне дня рождения Кэти, но именинница с Авереллом задержались там и на воскресенье 7 декабря, и отметили её фактически наступивший день рождения по-семейному, в обществе Черчиллей и посла Уайнанта, также приглашённого на уикенд. И тут грянуло известие о нападении японцев на Перл-Харбор. На глазах у именинницы премьер-министр в халате с принтом-драконом «пустился танцевать джигу», а её отец стоял у камина с выражением смешанного чувства скорби и облегчения на лице. Британия же не могла противостоять нацистам в одиночку до скончания века, а Красная армия на том этапе была на грани поражения под Москвой. Аверелл давно считал вступление Америки в войну неизбежным. Хотя ближайшая перспектива была довольно мрачной, зато это давало надежду на поражение стран Оси – Германии, Италии и Японии – в конечном итоге{185}. Понятно, что нападение на Гавайи само по себе чудовищно, но Гарриманы отдавали себе отчёт: не случись его, Соединённые Штаты не вступили бы в войну, а без вооружённого вмешательства Штатов смерть и разрушения в мировых масштабах оказались бы ещё чудовищнее. «Я вот всё думаю, – поделилась Кэти с Муш своим пониманием тяжести ситуации, – было ли в моей жизни другое событие, сделавшее меня счастливее?»{186}

Можно заключить, что крепкой дружбой Черчиллей и Гарриманов как раз и сковали подобные экстраординарные совместные переживания. Однако эта дружба существенно осложняла исполнение Авереллом роли посредника между Даунинг-стрит и Белым домом. Хотя официально он и представлял в Лондоне американские интересы, порою Авереллу тяжко было руководствоваться профессиональными приоритетами. Например, летом 1941 года Черчилль попросил Гарримана в качестве его личного представителя съездить на Ближний Восток и оценить потребности в поставках. Кэти не помнит, чтобы её отец когда-либо был «в большем восторге от чего бы то ни было»{187}. Формально оценка потребностей в поставках и так входила в круг обязанностей Гарримана как спецпредставителя по ленд-лизу, но в той поездке ему предстояло представлять интересы Черчилля, а не Рузвельта. Сопровождать Гарримана было поручено Рэндольфу Черчиллю, служившему в штабе Британской армии в Каире. «На меня Гарриман произвёл колоссальное впечатление, и я теперь понимаю, откуда у тебя к нему такое уважение, – писал потом Рэндольф отцу. – Он определённо стал моим любимым американцем». В том же письме Рэндольф высказал довольно дерзкое наблюдение: «Он явно считает, что состоит на службе скорее у тебя, нежели у Р. Надеюсь, ты и дальше будешь удерживать его на своей стороне, поскольку он, по-моему, самый объективный и искушённый из всех, кто тебя окружает»{188}. И хотя сам Гарриман никогда открыто на верность Черчиллю в ущерб Рузвельту не присягал, судьбы их семей отныне были теснейшим образом переплетены и связаны всяческого рода узами – профессиональными, социальными и даже романтическими.

Вскоре по прибытии Кэтлин в Лондон Авереллу потребовалось уехать из столицы по делам. В отличие от лондонцев, Кэти к ночным бомбежкам привыкнуть не успела, и Авереллу было боязно оставлять дочь одну. А поскольку отлучался он из города частенько, то подумал, не лучше ли Кэти, если, конечно, она сама захочет, пригласить к ним в апартаменты подругу. Памела жила на самом верхнем этаже отеля «Дорчестер», самом дешёвом ввиду опасности – но только там она могла позволить себе снять номер{189}. Если же Памела переедет в люкс Гарриманов, она тем самым и себя избавит от лишнего риска, и за Кэти присмотрит во время налётов. Аверелл также предложил снять загородный дом в Суррее, куда подруги могли бы выбираться на уикенды. Памела к тому же могла там оставлять на всю неделю с няней грудного сына Уинстона – и ради его безопасности, и ради собственного спокойствия. Кэти сочла отцовский жест весьма милым. Под присмотром таких людей, как Памела, она чувствовала себя «чем-то вроде коровы элитной породы»{190}.

Но очень скоро до Кэти дошло, что она несколько заблуждалась как насчёт отца с его кажущимся бескорыстием, так и насчёт личных качеств своей лучшей лондонской подруги. Аверелл познакомился с Памелой на обеде в Чекерсе через две недели после прибытия в Англию{191}. Не будучи красавицей в классическом понимании, круглолицая рыжеволосая Памела источала жизнерадостность и чувственность. Рэндольф Черчилль сделал ей предложение на первом же свидании, и через три недели, в октябре 1939 года, они сыграли свадьбу. Через год у них родился сын. Любая молодая британка, вероятно, с радостью бы отдала всё за то, чтобы оказаться на месте Памелы, но сама она мыслила шире и мечтала о бо́льшем, нежели участь всего лишь жены одного из Черчиллей и матери наследника династии. Подобно своей двоюродной прабабке Джейн Дигби, прославившейся небывалой по меркам викторианской эпохи вереницей мужей и любовников – от английских аристократов до короля Баварии и от греческой военной знати до сирийского шейха, – Памела видела себя неотразимой куртизанкой. У неё был потрясающий дар внушать каждому своему собеседнику (в особенности мужского пола) ощущение, что он – единственный, неповторимый и самый очаровательный человек среди присутствующих. И Аверелл Гарриман не стал исключением.

Хотя Авереллу было сорок девять лет, а Памеле всего двадцать один год, обоюдное влечение между ними возникло моментально. Лёгкий и подвижный атлетичный брюнет Аверелл был не просто мужчиной с потрясающей внешностью, но ещё и богатейшим американцем в Лондоне. Напоказ себя он не выставлял, в разговорах был сдержан и тактичен, но сама эта сдержанность делала его ещё более привлекательным. Настроен он при этом был на серьёзный лад и своей лучезарной улыбкой одаривал собеседников столь редко, что те, кто её удостоился, сразу поддавались его чарам и ощущали себя принятыми в круг избранных. Кроме того, ему неизъяснимым образом сопутствовал успех в любых начинаниях – от миллионных сделок до партий игры в крокет{192}. Проще говоря, «мужчины красивее» Памела в жизни не встречала{193}.

Вскоре после знакомства Аверелл и Памела оказались вместе на ужине в «Дорчестере», где чествовали леди Кавендиш, она же Адель Астер, которую Кэти чуть позже оскорбит своим фельетоном в Newsweek. После роскошной трапезы настроение у гостей резко пошло на спад из-за разразившейся вдруг немецкой бомбардировки невиданной доселе мощи. Блиц-блиц-блиц – и весь Лондон объят пламенем. Началось светопреставление, нечто вроде адской версии нью-йоркской иллюминации, с маркиз театров на пересечении 42-й и Бродвея заливающей ночное небо всполохами такой яркости, что на улице при этом искусственном освещении можно хоть читать. С девяти часов вечера и до рассвета бомбы градом сыпались на центр Лондона – от собора Св. Павла до Вестминстерского дворца и Национальной галереи. На Оксфорд-стрит сгорел дотла шикарный ресторан Palm Court при универмаге Selfridges. Чтобы не подставляться прямо под бомбы у себя в номере на верхнем этаже отеля, Памела укрылась в люксе Гарримана, расположенном на третьем этаже. Подобно множеству пар, брошенных в объятия друг друга бешеной атмосферой массированной ночной бомбардировки, ту ночь они так и провели вместе. На следующий же день Аверелл отправил из Лондона в Нью-Йорк жене Мари письмо с обстоятельным описанием пережитого бомбового авиаудара по городу. «Само собой, – писал он там с напускным безразличием, – поспать удалось лишь урывками»{194}.

Ко времени прибытия в Лондон Кэти, то есть месяцем позже, роман между Авереллом и Памелой был уже состоявшимся фактом и ни для кого не секретом. Канадско-британский газетный магнат лорд Бивербрук, друг Черчилля и в ту пору министр снабжения в его кабинете, прознав об этом завоевании Памелы, решил использовать его в своих интересах, чтобы из столь ценного прямого источника уяснить отношение американского правительства к войне. Он погасил карточные долги Рэндольфа, а Памела в обмен на эту щедрую любезность обязалась передавать британскому министру содержание своих бесед с послом Гарриманом. Знали о связи между ними и Сара, и Диана Черчилль, и муж Дианы Дункан Сэндис[15] {195}. Лишь их непутевый брат Рэндольф был явно не в курсе адюльтера. После возвращения в свою часть из командировки на Ближний Восток, куда он сопровождал Гарримана, он писал жене: «Нашел его абсолютно очаровательным. <…> О тебе он говорил исключительно в восторженных тонах, – и даже боюсь, не заполучил ли я в его лице серьёзного соперника!»{196}

Неясно, впрочем, известно ли было Уинстону или Клементине о том, насколько далеко зашла дружба их снохи с Гарриманом. Лишь единожды премьер-министр обмолвился полунамеком о том, что имеются у него кое-какие подозрения на этот счёт.

– Знаешь ли, тут много всякого говорят об Аверелле относительно тебя, – сказал он Памеле.

– Так ведь большинству заняться больше нечем, кроме как сплетни распускать, – парировала она.

– Что верно, то верно, – согласился он и закрыл тему{197}.

При множестве перешёптываний о связи между Авереллом и Памелой, ясно было, что рано или поздно слухи об их романе дойдут и до Кэти. Сама она подруге так и не сказала, откуда прознала о её любовной связи с отцом, а просто однажды, оставшись с Памелой наедине, резко на подругу наехала, как теперь говорят: «Знаешь, – без обиняков заявила ей Кэти, – прекрати-ка держать меня за круглую дуру!» – Памела в ответ попыталась изобразить святую невинность и полное недоумение, но Кэти подобными хитростями было не провести{198}. Впрочем, оценив ситуацию, она решила никому даже вида не подавать, а на происходящее взирать с прагматичной и расчётливой отрешенностью, – этому Кэти, бесспорно, научилась у отца. Итак, её отец изменяет жене, но ведь Мари для Кэти всего лишь мачеха, и отношения между ними пусть и дружеские, но не близкородственные. Да и у самой Мари, по слухам, были в жизни и другие мужчины – литературный агент Марк Ханна{199} и джазмен Эдди Дачин{200}, как минимум. Если бы Кэти пошла на принцип и предала это дело огласке, она причинила бы ущерб отцовской репутации. Да и собственным интересам тоже, если уж на то пошло. Когда Кэти перебралась в Лондон, поначалу было не ясно, позволит ли американское правительство ей там остаться. Соединённые Штаты всё ещё сохраняли нейтралитет, и было бы разумно свести американское представительство в Лондоне к минимуму во избежание лишних жертв. Конечно, она имела статус военного корреспондента, но, если ситуация в Лондоне усугубится, её вполне могут отозвать на родину. Друзья Кэти между тем полагали, что она отправилась в Лондон «в поисках приключений», и ей там скоро наскучит{201}. Но как сообщила Кэти в письме Муш, у неё не было «ни малейшего намерения» возвращаться{202}. Кэти была преисполнена решимости оставаться в Лондоне при отце, пока Аверелл там работает. А чтобы её не спровадили обратно в Нью-Йорк или Сан-Валли, ей нужно было стать для отца незаменимой. Покрывать его роман – вполне годный способ этого достичь. Вот она и сказала Памеле: «Мне нужно было решить: либо я возвращаюсь домой, либо остаюсь здесь защищать отца, и я сочла, что важнее оставаться здесь для его защиты»{203}. И Кэти приняла отношения своего отца с Памелой как данность, подавила всякий моральный дискомфорт и угрызения совести и двинулась дальше.

Весной 1942 года Гарриманы переехали из «Дорчестера» в квартиру по соседству с посольством на площади Гросвенор. Памела поселилась там с ними. Какое-то время всё всех устраивало в таком раскладе, пока летом в отпуск в Лондон не вернулся Рэндольф. Троица постаралась оперативно замести следы. Ради сохранения мира в семье на квартиру к Гарриманам временно перебралась Сара Черчилль, уступившая на время отпуска брата собственную лондонскую квартиру Рэндольфу с Памелой{204}.

Но, как выяснилось, слухи об особых отношениях между Памелой и Авереллом к тому времени успели, наконец, доползти и до Северной Африки, и Рэндольф был очень зол и на супругу, и на Аверелла, которому доверился как другу{205}. На публике Рэндольф с Памелой, правда, ещё пытались некоторое время поддерживать видимость семейного счастья, дабы не позорить премьер-министра, но фактически их браку пришёл конец. Дотерпев до конца недолгого отпуска, Рэндольф вернулся на действительную службу, что позволило отложить вопрос о разводе на будущее. А ещё через несколько месяцев Аверелл был отозван в Вашингтон, где получил от Рузвельта новое назначение послом в Москву. Испытывая, как обычно, неловкость от столкновения противоречивых чувств, Аверелл отправил Кэти из Вашингтона письмо с просьбой поставить от его имени Памелу перед фактом прекращения их отношений. «Помоги Пэм оправиться, – бедное дитя, – писал он Кэти. – Она в трудном положении. Скажи ей, что я уверен, что ей лучше последовать за своими собственными инстинктами». Также он просил Кэти сжечь или спрятать подальше и под замо́к само это письмо{206}. В октябре 1943 года Гарриманы отправились в Москву, но прежде Аверелл отписал Памеле своё лондонское имущество – «Форд» и новую квартиру на площади Гросвенор{207}. Он также благоразумно назначил ей щедрое бессрочное содержание в размере трёх тысяч фунтов стерлингов в год{208}. И Кэти была в курсе всего этого – если и не в деталях, то, как минимум, в общих чертах{209}.

Тем временем Памела в своей, похоже, неутолимой жажде интимного внимания продолжила победное шествие по цепочке богатых и могущественных любовников, с некоторыми из них успела начать встречаться ещё даже до отъезда Аверелла. У неё был особый аппетит на американцев, которые теперь прибывали в Лондон толпами, хотя и британцами она, ради разнообразия и сбалансированности рациона, не гнушалась. В список её любовных побед вошли: Джок Уитни, муж бывшей жены Джеймса Рузвельта Бетси Кушинг и самый богатый американец в Лондоне после отъезда Аверелла; шурин Уитни и основатель CBS Билл Пейли; ведущий всё той же CBS Эдвард Р. Марроу; заместитель командующего ВВС США в Европе генерал-майор Фредерик Андерсон; а с британской стороны – сам начальник штаба Королевских ВВС маршал авиации сэр Чарльз «Питер» Портал, просто потерявший от неё голову.

Удивительно, но вопреки всему Памела и Кэти продолжали как ни в чем не бывало дружить и поддерживать регулярную переписку между Лондоном и Москвой; сохранились сотни страниц их корреспонденции. Иногда и Аверелл добавлял что-нибудь от себя в постскриптумах к письмам Кэти, хотя эпизодически Аверелл и Памела писали друг другу и напрямую.{210} Невзирая на тучу вившихся вокруг и на всё ради неё готовых любовников, какой-то частью души Памела оставалась преданной Авереллу. Да и стоически державшийся в Москве посол никак не мог её забыть.

Даже теперь, через без малого полтора года после расставания, воспоминания о Памеле не угасли, хотя Аверелл был очень угнетен тяжёлыми мыслями о намерениях Сталина в Восточной Европе и наивности Рузвельта в отношении советского диктатора. Однако новая встреча с Сарой и Уинстоном означала для Аверелла не только наплыв тёплых воспоминаний о Памеле, но и пребывание в обществе, как минимум, двух других её любовников, а именно – Фреда Андерсона и Питера Портала, отправленных в Ялту в числе представителей высшего военного командования.

Кэти прекрасно сознавала, что чувства отца к её лучшей подруге отнюдь не остыли. Сама она в письмах Памеле об их романе не упоминала ни открыто, ни даже намеками, но в конце первой части своего письма из Ялты решилась рассказать о состоявшемся перед самым отъездом в Крым очередном долгом ночном разговоре по душам с отцом. Именно в вечерние часы Аверелл давал волю подавляемым в остальное время личным чувствам. «Однажды вечером Аве и я просидели много-много часов за разговорами о тебе и о нём – и о Мари, – написала Кэти Памеле. – Он, можно сказать, размышлял вслух, – и нет нужды говорить, что зашел в никуда [sic]. Он просто не может себя заставить принять какое-либо решение, пока идет война, а жизнь столь неустроенна»{211}. Значит, этот роман её отца оказался далеко не мимолетной интрижкой военного времени, как могло показаться, и был далёк от завершения.

VII. 3 февраля 1945 г.

Пока Аверелл Гарриман разъезжал по полуночным неофициальным встречам, Анна Рузвельт, стуча каблучками по отполированному до блеска паркету, проследовала по длинному коридору Ливадийского дворца. Пока отец спит, она решила проведать его давнего друга и советника Гарри Гопкинса.

Анна всегда Гопкинса недолюбливала, но теперь он её просто раздражал сверх всякой меры. После ужина Анну разыскал Эдвард Стеттиниус, который перед этим взял на себя смелость потревожить расхворавшегося советника президента по особо важным делам, дабы согласовать с ним приготовления к следующему дню. Ведь никто кроме Гопкинса не разбирался в деталях политики президента столь же досконально – ни госсекретарь, ни даже сам президент. В ходе совещания двух этих государственных мужей Стеттиниус заприметил в комнате Гопкинса трофейную бутылку шотландского виски и без лишнего шума изъял её, чтобы вернуть законной владелице, что теперь как раз и проделал. Правда, получила её Анна обратно полупустой{212}.

Однако помимо скотча, госсекретарь принес Анне ещё и тревожное известие: Гопкинс, похоже, и не думает идти на поправку. Он лично нашёл Гарри совершенно разбитым. Даже виски не помог. А ведь если к утру Гопкинс не выздоровеет, то и участвовать в запланированных на завтрашний день сессиях конференции будет не в состоянии{213}. Это была серьёзная проблема. Рузвельт взял с собой в Ялту лишь трёх экспертов из Государственного департамента, чтобы те помогали ему в вопросах устройства международной миротворческой организации. Ими были Г. Фриман Мэтьюз из Управления по европейским делам, специальный помощник Стеттиниуса Уайлдер Фут и восходящая, но мало кому доселе известная звезда по имени Элджер Хисс. Причём Хисса включили в состав делегации в последний момент вместо Джимми Данна, помощника госсекретаря по европейским и дальневосточным делам, которого Рузвельт брать с собою в Ялту вдруг отказался наотрез. Он вообще-то никогда особо не жаловал Госдеп, считая его самым консервативным учреждением из всех имеющихся в Вашингтоне, но Данн почему-то вызвал у президента гнев особой лютости, вместо обычного брюзжания в адрес заполонивших Госдеп «старых дев», «толкачей печенек» и «педиков», как называл их Гопкинс{214}. Данн, один из ведущих экспертов по европейской и японской внешней политике, глубоко скептически относился к намерениям Кремля. «Не возьму Джимми Данна, – безоговорочно отрезал Рузвельт в ответ на настойчивую просьбу Стеттиниуса. – Он всё скомкает»{215}.

Стеттиниус получил назначение на пост госсекретаря всего два месяца тому назад и остро нуждался в помощи. Хисс же, молодой человек с чисто американским обаянием, смотрелся помесью Фрэнка Синатры с красавцем-профессором в галстуке-бабочке. По окончании Гарвардской школы права он успел поработать секретарем члена Верховного суда Оливера Уэнделла Холмса-младшего и юрисконсультом зятя президента Вудро Вильсона. Стеттиниус полагал, что Хисс существенно усилит состав делегации. Но никто из международников и близко не имел такого влияния на президента, как Гопкинс, и даже совместными усилиями им была не по плечу задача вправить Рузвельту мозги и вернуть его на стезю конструктивного спора с Советами. Слепая вера президента в безграничную силу своей личной харизмы как главного инструмента внешней политики к этому времени не знала границ и грозила завести его очень далеко по пути ложных надежд. Вот Анна и решила, превозмогая последствия двухсуточного недосыпания, проведать Гопкинса, которого считала кем-то вроде «примадонны», чтобы оценить его физическое состояние лично{216}.

Даже в тусклом вечернем сумраке Ливадийского дворца одного взгляда на Гарри Гопкинса было достаточно, чтобы понять, что Стеттиниус ничуть не преувеличивал. Многочасовой ночной перелет и столь же долгая и выматывающая поездка по плохим дорогам никому даром не прошли, но никто и близко не выглядел столь разбитым, как Гопкинс. С тех самых пор как специальному советнику президента вырезали в 1939 году три четверти желудка, обнаружив раковую опухоль, он страдал серьёзным несварением. А неспособность организма нормально переваривать и усваивать пищу, в свою очередь, приводила к частым приступам, особенно после обильных трапез с возлияниями. К тому же Гопкинс без передышки ездил по поручениям Рузвельта ещё с 21 января. Сначала он вылетел в Лондон с предварительным визитом к Черчиллю, а оттуда отправился в Париж и Рим для встреч с лидером свободной Франции Шарлем де Голлем и папой Пием XII. Лишь после всех этих мытарств Гопкинс присоединился к своим коллегам на Мальте. И по пути в Крым у него началось особо жестокое обострение его хронического недуга. В Саках он был в столь плачевном состоянии, что Стеттиниус запретил ему дожидаться президента и советской церемонии встречи прибывших делегаций и сразу отправил его в Ливадию отдельным автомобилем{217}.

Кто-то из журналистов и раньше отмечал, что Гопкинс выглядит как «недокормленный конь на исходе тяжёлого трудового дня»{218}, но теперь он абсолютно соответствовал русской идиоме «кожа да кости». Впрочем, худоба была присуща Гопкинсу всегда, ещё в Гриннелл-колледже одноклассники дали ему кличку «Тощий»{219}. Но в последнее время от него реально остался чуть ли не один скелет. Щёки впали, кожа обвисла, а жидкие каштановые волосы совсем истончились, поредели и оголили темя. Гопкинс исхудал настолько, что глазные яблоки казались пугающе огромными на иссохшей до состояния практически голого черепа голове, а тело его просто утонуло в полосатой пижаме{220}. Сам факт того, что он до сих пор жив, озадачивал его врачей. После операции они отводили Гопкинсу считанные недели, но тот за счёт регулярных переливаний плазмы крови, посещений клиники Майо и железной воли к жизни сумел протянуть ещё целых пять лет. Да и на заезженную клячу, готовую вот-вот отбросить копыта, он теперь походил, вероятно, лишь потому, что все эти годы беспокойный ум Гопкинса гнал и гнал его вперёд в сумасшедшем темпе. Всю войну он прослужил ногами Рузвельта, мотаясь в Лондон, Москву, Париж, Рим. Пока война не завершилась, ему было просто не до смерти из-за массы безотлагательных дел. Но за два дня до последнего январского выезда из Вашингтона Гопкинс честно взглянул в глаза реальности и признал, что предстоящей командировки в Европу он может и не пережить. Он написал письмо двенадцатилетней дочери Диане, в котором говорил, что, если с ним что-нибудь случится, её опекуном будет Элеонора Рузвельт, которая проследит, чтобы Диана «получила хорошее образование и <…> немного денег»{221}. К письму прилагалась также и копия завещания в пользу дочери, хотя имущества у Гарри Гопкинса было на удивление мало.

Анна, добравшись по гулкому коридору до комнаты Гопкинса, застала его там не только больным, но ещё и «бурно кипятящимся»{222}. За сорок восемь часов постельного режима он успел всячески осмыслить и переосмыслить случившееся за последние пару недель и остался решительно недоволен как развитием событий, так и необратимостью их последствий. В Лондоне он несколько дней пытался развеять сомнения Черчилля в том, что англо-американские отношения по-прежнему крепки. Но, похоже, все усилия Гопкинса оказались напрасны. Президент самим фактом своего отказа придать их встрече с Черчиллем на Мальте официальный статус и решением ограничиться там обменом светскими любезностями за один день обесценил искренние и благонамеренные заверения Гопкинса, а заодно и подорвал его многолетнюю репутацию советника, словам которого можно верить безоговорочно. А ведь раньше любой визит Гопкинса служил сигналом искреннего намерения Рузвельта пойти на то, с чем приехал его поверенный по вопросам внешней политики. Он ведь именно Гопкинса послал в Лондон на встречу с Черчиллем сразу после нападения на Перл-Харбор. И в ту пору слово Гопкинса расценивалось как произнесенное самим президентом. А теперь, после Мальты, чего стоит его, Гопкинса, слово?{223}

А ведь до этого Рузвельт с Гопкинсом составляли неделимый тандем на протяжении почти полутора десятилетий. Сошлись они как пара противоположностей: Рузвельт был из знатного нью-йоркского рода, а Гопкинс – никем из Айовы. Многие в Вашингтоне потому и относились к Гопкинсу с крайней подозрительностью, что он каким-то образом ухитрился очаровать президента не хуже, чем Распутин императрицу Александру. Однако же при всей их непохожести двух этих людей объединяло разделяемое обоими ви́дение Америки после выхода из Великой депрессии. Завязались эти их отношения в далеком 1931 году, когда Рузвельт был губернатором Нью-Йорка, а Гопкинс – исполнительным директором Временной администрации чрезвычайной помощи[16]. Но близко два этих человека сдружились в 1937 году, после смерти от рака груди Барбары, второй жены Гопкинса. Безвременная её кончина оставила Гопкинса с пятилетней Дианой и с обязательствами по отношению к трём сыновьям (двадцати трёх, шестнадцати и двенадцати лет) от первого брака, закончившегося разводом. Вскоре Гопкинс последовал за Рузвельтом в Вашингтон, где после успешной работы на ключевых административных должностях в рамках «Нового курса», получил в 1939 году от Рузвельта назначение на пост министра торговли. В 1940 году Гопкинс, подав в отставку с поста министра торговли, принял приглашение Рузвельта переехать в Белый дом вместе с малолетней Дианой и занять должность его специального советника, и там, будучи избавлен от забот о дочери многочисленными няньками, практически всецело посвятил себя неотлучному служению президенту. Двух этих мужей можно было практически каждую ночь застать в личном кабинете Рузвельта за обсуждением судеб страны и мира.

Трения между ними начались в 1942 году, после знакомства Гопкинса с Луизой Мэйси, гламурной дамой редактором Harper’s Bazaar, случившегося на домашней вечеринке у Мари и Аверелла Гарриманов. Любовь с первого взгляда привела к скоропалительной свадьбе, скромно сыгранной прямо в Белом доме, где, по настоянию Рузвельта, и остались жить молодожены. Вот только во вновь обретённом семейном счастье у Гопкинса стало находиться куда меньше времени на дружеские посиделки с боссом, и Рузвельт, почувствовав себя обойденным привычным безраздельным вниманием со стороны Гарри, затаил обиду на старого друга. И в дружбе Гопкинса с Элеонорой Рузвельт также стала чувствоваться натянутость. Элеонора даже особо и не скрывала своего высокомерно-презрительного отношения к Луизе, которую считала вульгарной материалисткой. Короче, хозяева Белого дома всячески давали понять новоиспечённой миссис Гопкинс, что ей там не рады.

К декабрю 1943 года двум семьям стало под общей крышей настолько неуютно, что Гопкинсы съехали из Белого дома в собственный – на N-стрит в столичном районе Джорджтаун{224}. И на протяжении всего следующего года Гопкинс, формально продолжая оставаться специальным советником президента, всё более дистанцировался от него. Отчасти это было ещё и следствием злого рока. По острому контрасту с полным радости началом предыдущего года – 1944 год принес с собою смерть и разрушение. Стивен Младший – сын Гопкинса от первого брака погиб на Тихом океане, а у самого Гопкинса тем временем здоровье просто развалилось, и всё первое полугодие он только им и вынужден был заниматься: сначала он лечился в военно-морском госпитале, затем принимал солнечные ванны в Майами, затем лёг в клинику Майо на очередную операцию, а после неё отправился на реабилитацию на сернистые источники лечебного курорта Уайт-Сульфур-Спрингс в Западной Виргинии{225}.

Непреднамеренным, но неизбежным последствием тех шести месяцев вдали от Белого дома стало исчезновение скрепляющего дружбу чувства общности переживаний. Прежде Гопкинс был непременным свидетелем всех важнейших событий эпохи президентства Рузвельта, а в этом году он пропустил и празднование победы союзников в Риме, и молитву Рузвельта накануне вторжения в Нормандию. Намерения вредить их дружбе у Рузвельта не было, просто ко времени возвращения Гопкинса в строй места в ближайшем окружении президента заняли другие люди – адмирал Лехи, директор Управления военной мобилизации Джимми Бирнс и министр финансов Генри Моргентау. Также Рузвельт начал всерьёз обращать внимание на восток, уверовав в то, что американскому процветанию в послевоенном мире более поспособствуют дружеские отношения с Советским Союзом, идущим к вершинам господства на европейской арене, нежели с Британской империей, стремительно катящейся к закату своего влияния в мире. Гопкинс, однако, был настроен скептически и, в отличие от Рузвельта, не питал иллюзорных надежд на тёплые и дружественные отношения с Советами после войны. Также он продолжал с огромным личным уважением относиться к Черчиллю. Хотя Великобритания более и не являлась могущественной сверхдержавой, англо-американский альянс сам по себе сохранял колоссальную ценность.

По пути на Мальту Рузвельт в разговорах с Анной отпускал на счёт Гопкинса весьма нелестные замечания. В частности, он резко критиковал его за вольности в интервью о предстоящей, по слухам, конференции лидеров трёх союзников{226}. Гопкинс, обещавший, что в прессу ничего не попадет, заявил в Риме, если верить газетам, что «и сам некогда был твердым сторонником правила “вот победим в войне, тогда и разберемся”, <…> но теперь убеждён, что проблемы последующего сохранения мира не терпят отлагательства и должны решаться ещё до завершения войны»{227}. Не понравилось Рузвельту и то, что Гопкинс дословно передал ему брюзгливую реплику Черчилля по поводу выбора места конференции: «Даже десять лет потратив на поиски, мы бы во всём мире худшего места, чем Ялта, не нашли»{228}.

Так что это и к лучшему, что в тот первый вечер здоровье не позволило Гопкинсу присоединиться к устроенному Рузвельтом в Ливадийском дворце ужину. Тем более что советник был явно не в духе – и теперь обрушил на Анну поток жалоб и претензий, адресованных её отцу. «Рузвельт должен утром первым делом увидеться с Черчиллем!» – настаивал он. Да, у Рузвельта могли быть причины уклониться от обмена мнениями с премьер-министром на Мальте, но Рузвельт и Черчилль должны выработать некоторые «предварительные договорённости», прежде чем кто-либо из них встретится со Сталиным. Это «категорический императив»! В противном случае и британцы, и американцы сами себе и друг другу уготовят крупные неприятности{229}.

Гопкинс по-прежнему пользовался в Вашингтоне непререкаемым авторитетом, к его голосу прислушивались, но на Анну он повлиять не мог. Врождённой самоуверенностью она, конечно, похвастаться не могла, но сумела выработать умение стоять на своём. В детстве Анне часто доводилось оказываться в самом центре борьбы за власть между матерью и бабушкой Сарой Делано Рузвельт. Материнство давалось Элеоноре нелегко, и Сара часто критиковала её за то, как она растит своих детей. Бывало, бабушка прямо заявляла Джеймсу, брату Анны: «Твоя мать тебя родила – и всё, а в остальном я тебе больше мать, чем она»{230}. Позже, когда Элеонора активно занялась политикой, Сара принялась провоцировать в её детях ревность. Так Анна и взрослела под регулярные напоминания бабушки, что мать её совсем забросила и предпочитает проводить время с какими-то политиками, а не с нею. Но лишь к шестнадцати годам Анна осознала по-настоящему, что ей нужно самой стоять за себя, иначе она так и останется навсегда бабушкиным «футбольным мячом»{231}. Обретённая тогда Анной уверенность в себе теперь пришлась как нельзя кстати. Будучи скорее раздражена, нежели задета за живое гневной тирадой Гопкинса, она выдвинула ему ровно тот же контраргумент, который её отец весь прошлый месяц предъявлял Черчиллю.

– А вам не кажется, – спросила она Гопкинса, – что подобная встреча вызовет волну недоверия к нам со стороны наших русских братьев?

Гопкинс от этого её довода буквально отмахнулся.

– В таком случае, – подсказала она, – почему бы вам не встретиться с Эдом Стеттиниусом и его британским коллегой Энтони Иденом? Вы бы, как опытные дипломаты, обсудили и согласовали втроём общую стратегию, а затем доложили о ней Рузвельту и Черчиллю. Уверена, что этого будет достаточно.

От этого её предложения Гопкинс отказался в самой категорической форме. Кулуарного обсуждения между министрами иностранных дел будет недостаточно. Нужно сделать так, чтобы хотя бы просто встретились и поговорили именно главы двух государств.

Анна даже самой себе не хотела признаться, почему она столь ревностно помогает отцу избежать утренней встречи с премьер-министром. Ведь Гопкинс, по-собачьи преданный делу, попросту не примет элементарнейшего довода, что общение с Черчиллем слишком изматывает{232}.

Однако отказ Анны сообщать отцу о настояниях Гопкинса был продиктован ещё одним практическим соображением. Круг претендентов на роль преемника Гопкинса в роли ближайшего конфидента президента отнюдь не ограничивался деятелями типа Лехи, Бирнса и Моргентау. Тёмной лошадкой в гонке за этим заветным призом была сама Анна. Как раз в дни переезда Гопкинса из Белого дома в Джорджтаун, а именно 21 декабря 1943 года, Анна с детьми прибыли из Сиэтла в семейное гнездо Рузвельтов в Гайд-Парке на четырёхнедельные рождественские каникулы. И все четыре недели Анна обволакивала отца вниманием и заботой, и мало-помалу начала заполнять пустоту, образовавшуюся в его жизни с уходом Гопкинса. Рузвельт был в восторге: рядом с ним снова появился человек, который хочет просто сидеть при нём, беседовать с ним и следить за тем, чтобы ему было комфортно во всех отношениях. В итоге он предложил Анне продлить её отпуск. Месяц минул, а Анна осталась, а затем переехала в Белый дом вместе с возвращающимся к делам президентом и заняла там спальню Линкольна – те самые апартаменты, где долгие годы хозяйничал Гопкинс. Ирония судьбы: когда Анне было пятнадцать лет и её отца разбил паралич, в их манхэттенский дом перебрался главный в ту пору политический стратег отца Луис Хоу[17]. Тогда Франклин с Элеонорой отдали ему спальню Анны, а саму её выпроводили в тесную спаленку на задворках четвёртого этажа, ранее предназначавшуюся для прислуги. Хоу почти десять лет как умер, но Анна наконец-таки ему отомстила сполна, пусть и посмертно. Слишком уж часто коллеги отца по политике вытесняли Анну с её законного места. К марту стало окончательно ясно, что в Сиэтл она не вернется{233}.

На протяжении всего 1944 года влияние Анны на отца и в Белом доме неуклонно росло, в то время как фигура Гопкинса всё больше оттеснялась на обочину. После его возвращения с послеоперационной реабилитации отношения между Анной и Гопкинсом были крайне натянутыми. Анна, по мнению Гопкинса, излишне опекала и оберегала отца{234}. Гопкинс же, как быстро заприметила Анна, вызывал у Рузвельта раздражение регулярными нарушениями данных обещаний, а кроме того, если верить её безжалостному вердикту, сам себе нажил неприятности, поскольку недостаточно следил за собственным здоровьем{235}. Также она подозревала Гопкинса в нелояльности отцу: слишком уж близкая и искренняя дружба связала Гопкинса с Черчиллем за время войны в результате его регулярных визитов в Лондон. Также Анна имела основания полагать, что Гарри Гопкинс всерьёз рассматривал вариант «дезертирства» из штаба Рузвельта, чтобы самому баллотироваться в президенты в 1940 году{236}. При подготовке американской делегации к отбытию в Ялту достоянием широкой публики, а не только узкого круга приближенных Франклина Д. Рузвельта, стала масса наглядных свидетельств стремительного возвышения Анны за счёт Гопкинса. Буквально накануне инаугурации Рузвельта на четвертый срок[18] скандальный журналист и радиокомментатор Дрю Пирсон, любивший и умевший занять публику полосканием грязного белья вашингтонской элиты, писал в своей тиражируемой по всей стране колонке «Вашингтонская карусель», что «ближайшим к президенту лицом на пороге его четвертого срока является уже не Гарри Гопкинс, <…> а его привлекательная, жизнерадостная дочь Анна Бёттигер. <…> На поверку она оказалась не только хозяйкой дома, но и ближайшей поверенной, другом и советником своего отца. Анна прибрала к рукам и контроль над личными аудиенциями отца, и просмотр конфиденциальных отчётов о важных политических делах. Теперь даже в ходе бесед в своём официальном кабинете президент частенько связывается по внутреннему телефону с проживающей в его резиденции дочерью, <…> справляясь, как обстоят дела с решением того или иного вопроса»{237}. Иными словами, если раньше у Рузвельта всё шло через Гопкинса, то теперь самому Гопкинсу, почти десять лет пользовавшемуся правом неограниченного доступа к телу президента, приходилось пробиваться через Анну.

Лишившись вслед за остатками здоровья ещё и политического веса, Гопкинс решил, что с него хватит, – и принялся теперь вымещать досаду на Анне, вменяя ей в вину то, что в его отсутствие она не вразумила отца и не отговорила его от безрассудных сделок с союзниками. Но Анна оказалась подставной мишенью и приняла на себя всё раздражение Гопкинса в адрес её отца ровно по той же схеме, по которой Рузвельт выставлял дочь с её политической неопытностью в качестве щита при обсуждении трудных, но жизненно важных проблем, от которых предпочитал держаться подальше. Гопкинс же полагал, что решать такие проблемы – долг чести и прямая обязанность Рузвельта как президента США.

Не будь он так болен (и, возможно, слегка подшофе), Гопкинс, быть может, и сдержался бы, но он бросил Анне в лицо с холодным сарказмом:

– Рузвельт же сам напросился на эту работу… Так вот пусть теперь, нравится она ему или нет, изволит её исполнять.

Если Гопкинс надеялся этим аргументом убедить Анну в своей правоте, то жестоко ошибся, ибо сама постановка вопроса о служебном соответствии Рузвельта занимаемой должности была, вероятно, наихудшим из всех возможных подходов. Анна сочла его замечания «глубоко оскорбительными».

– Все, что я могу вам пообещать, – ответила она, – обсудить это утром с отцом.

И, пожелав Гопкинсу спокойной ночи, Анна удалилась с мыслями «пусть проспится, может, полегчает несчастному».

Вернувшись в свой уединённый номер-шкаф, Анна принялась обдумывать разговор с Гопкинсом. И Стеттиниус, и кардиолог Рузвельта Говард Брюэнн предупреждали её, что Гопкинс неизлечимо и тяжело болен. В этом она теперь и сама убедилась. Вопрос в том, ограничиваются ли его болезни телесными недугами. «Опредёленно могу сказать, что его ум не показался мне трезвым, а рассудок здравым, – зафиксировала она в своем дневнике. – Или, возможно, я просто до сих пор недооценивала, насколько про-британский человек этот Гарри»{238}.

* * *

Наконец, в окнах Ливадийского дворца погасли последние огни, и все американцы погрузились в столь долгожданный и нужный им крепкий сон. Но одна телеграмма так и осталась лежать непрочитанной. Поступила она от Гила Уайнанта, посла США в Лондоне. За две тысячи миль от них человек, не допущенный на конференцию, делал всё возможное, чтобы хотя бы дистанционно постоять за народ, который так же, как и его самого, пренебрежительно смели с доски. Хотя будущее Польши как суверенной нации было одним из первейших вопросов, стоявших перед союзниками в Ялте, ни единого польского представителя на конференцию не позвали. Уайнант по-прежнему сочувствовал законному польскому правительству в изгнании, с представителями которого успел в Лондоне за последние четыре года сработаться. Ещё в 9:30 того утра он отправил в Ялту срочную телеграмму за подписью польского премьер-министра Томаша Арцишевского:

«Г-н Президент, – писал Арцишевский. – В настоящее время судьба многих народов находится в Ваших руках и в руках премьер-министра Черчилля. Весь мир ожидает, что эти важные дискуссии <…> заложат фундаментальные основы будущего мира[19], мира, который принесет народам свободу совести и слова и гарантирует им свободу от страха и нужды. Я верю, что эти свободы будут дарованы и нашему народу, который бился и бьется без устали за их претворение в жизнь на стороне великих демократий – американской и британской»{239}.

Поляки отважно сражались против нацистов с самого начала вражеского вторжения в сентябре 1939 года, но не одни нацисты хотели лишить Польшу права на существование в качестве независимого государства. По мере продвижения Красной армии к Берлину, по имевшимся у Арцишевского надёжным разведданным, члены польского подполья, пытавшиеся противостоять советскому порабощению, подвергались массовым арестам и депортациям. Давно порванный нацистами в клочья пакт Молотова – Риббентропа, казалось, продолжал благополучно действовать и поныне в альтернативной реальности Польши, где заклятые враги продолжали быть заодно в части подавления народного сопротивления. Если американцы и британцы не сумеют теперь гарантировать Польше суверенитет, само объявление Великобританией войны нацистской Германии лишится изначального смысла, а жертвы польских солдат, самоотверженно сражавшихся против нацистов, окажутся принесёнными впустую.

У поляков было много причин для гордости: их лётчики сражались в рядах Королевских ВВС и, как знать, устояла бы без их помощи Великобритания под натиском нацистов с воздуха; польские солдаты героически шли в атаку на немецкие редуты в победной битве при Монте-Кассино; польские математики внесли неоценимый вклад во взлом нацистского шифра; бойцы подпольного сопротивления оставались в Польше и не падали духом даже перед лицом практически неизбежной казни. И вот теперь будущее Польши как независимой страны висело на волоске, а польские лидеры ничего с этим не могли поделать. Им оставалось только умолять, чтобы о них не забывали.

Часть вторая. «Будто конференция – не особо значимое, а рядовое событие»

VIII. 4 февраля 1945 г.

Воронцовский дворец эксцентричной аристократке Саре сразу пришелся по вкусу, но лишь наутро она смогла в полной мере оценить всю острую пикантность сборной солянки архитектурных стилей этого своеобразного шедевра. Как будто взяли два не имеющих между собою ничего общего строения – шотландский помещичий замок и соборную мечеть Джами-масджид из Дели – и, погрузив их на грузовики, устроили между ними лобовое столкновение на высокой скорости. С тыльной, в исламском стиле, стороны, с обширной веранды, открывался впечатляющий вид на каменные ступени обрамлённой кустарником парадной лестницы, ведущей вниз, к набережной над морем.

Хотя причудливая архитектура на фоне гор была явно выбрана с целью произвести впечатление на гостей, Сара чутьём улавливала некую недостачу в окружающей среде. «Тут и виды, и долины, всё воистину так, – писала она матери на родину, – но весь пейзаж сродни женщине со всеми признаками красоты, но лишенной очарования – и не способной никого тронуть». И нависающие горы с грозными скалами она находила «гнетущими и зловещими» даже под не по-зимнему тёплым солнцем. «Слишком тут всё громоздкое – так и сминает, – сообщила она Клементине. – Не нравится мне это!!!»{240}

Сара не первой почувствовала нечто враждебное в красотах черноморского побережья. Как писал за полвека до описываемых событий волею судеб оказавшийся в тех местах Антон Чехов в своем рассказе «Дама с собачкой», Ялта давно обросла легендами «о нечистоте местных нравов», «о легких победах, о поездках в горы» и «о скорой, мимолетной связи, о романе с неизвестною женщиной, которой не знаешь по имени и фамилии». Однако все эти завуалированные связи и тайные любовные интриги были лишь миражами, призванными завуалировать и сокрыть неосязаемый дух беспокойства, окутывающий прибрежные сады. «На набережной не было ни души, город со своими кипарисами имел совсем мёртвый вид, – мистически-созерцательно описывал окружающее драматург, – но море ещё шумело и билось о берег», навевая мысли «о вечном сне», о том, что оно «шумело внизу, когда ещё тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет»{241}. Вероятно, источником липко-осязаемого беспокойства, которое теперь вслед за Чеховым охватило и Сару, было само Чёрное море, вернее, пагубные для всего живого сернистые эманации, шедшие с заиленного тёмного дна и наполнявшие собою воздух над усеянной не менее смертоносными минами акваторией.

Пока Сара пребывала в созерцательных раздумьях о природных и рукотворных силах, овевающих тревогой Воронцовский дворец, Кэтлин и Анне в Ливадийском приходилось заниматься делами сугубо практическими, в частности, проходить форменный допрос, устроенный советской вооружённой охраной американским гостям в дворцовом парке. В дни подготовки к конференции отправленный в разведку передовой отряд ВМС США выпустил «Общий информационный бюллетень», адресованный всем отправляющимся в Ялту американским делегатам. Прежде всего, делегатов настоятельно призывали помнить, что «на протяжении всего срока пребывания в Советском Союзе вы являетесь гостями Советского правительства». Потом следовали кое-какие полезные сведения и факты: обменный курс рубля; где найти мусоросжигатель для уничтожения секретных документов; где и когда именно можно купить пива (только в столовой в часы её работы – с 12:00 до 14:00 и с 17:00 до 19:00). Но самыми важными, конечно же, были рекомендации по режиму безопасности и ожидаемого поведения её советских блюстителей. По всему комплексу Ливадийского дворца будут размещены многочисленные вооружённые караулы. Никто тут не обращает внимание ни на чины, ни на срочность дела, – а главное, ни при каких обстоятельствах никому из американцев не следует даже «пытаться смести охрану как бульдозером», услышав требования предъявить свое удостоверение личности, которые по-русски могут звучать следующим образом: «документэ», «пропоск» или «бумаги». Предъявлять их следует незамедлительно, поскольку у охраны на этот счёт «строгие приказы» (какие именно, в памятке не уточнялось). Также американцам строжайше запрещалось предлагать часовым сигареты, сласти или подарки – пусть даже и от чистого сердца – или пытаться их сфотографировать. Любое нарушение этих запретов было чревато «крайне пагубными последствиями», в том числе и для самих бедолаг-часовых, которых ждало «суровое наказание вплоть до высшей меры»{242}.

Кэти не испытывала ни малейшего желания на личном опыте проверять правдивость этих предостережений, сопровождая Анну и доктора Брюэнна (одного из немногих членов делегации, как и они, моложе сорока лет) в ознакомительном пешем туре по прилегающей территории. Теперь, когда до первого пленарного заседания конференции оставались считанные часы, наверху, в Солнечном зале дворца, Рузвельт, наконец, созвал своих советников на обсуждение повестки{243}. Пока президент совещался с Гарриманом, военными, госсекретарем Стеттиниусом и его заместителями Фриманом Мэтьюзом и Элджером Хиссом, Кэти, Анна и Брюэнн были предоставлены сами себе и решили посвятить выпавший им час досуга разминочно-ознакомительной прогулке по парку. Но этому их плану не суждено было сбыться, поскольку через каждые 10 метров их останавливала для проверки документов вооружённая стража. И всякий раз, пока они предъявляли охране зелёные американские удостоверения личности и белые советские пропуска, Кэти терпеливо по-русски объясняла, что они просто вышли прогуляться. Она надеялась показать гостям чёрный галечный пляж внизу, но охрана уведомила её, что это исключено. Один даже снизошел до объяснения запрета тем, что на берег по-прежнему то и дело выносит мины, и там небезопасно, хотя такое объяснение и звучало слабовато; и выход в жилую часть Ялты им также был закрыт без всяких видимых на то причин. Таким образом, американское трио почувствовало себя в мышеловке – пусть и просторной, и под открытым небом, и в живописном месте, – но тем не менее. Ну, да и внутри периметра дворца было на что посмотреть, хотя бы на отдельную лестницу для Распутина в будуар царицы, которую Кэти не преминула показать своим спутникам{244}. Американским делегатам доставляло особое удовольствие поддразнивать адмирала Кинга, которому выпала особая честь быть размещённым в исторической спальне{245}. Впрочем, будучи по складу характера сродни «каймановой черепахе»{246}, адмирал едва ли оценил шутки по достоинству.

Хотя формально две американки были представлены друг другу накануне за ужином, шанс реально познакомиться представился им как раз на этой утренней прогулке по территории. Кэти была благодарна Анне за приезд в Ялту. Было бы неправильно, если бы с американской стороны роль хозяйки играла всего лишь дочь посла, в то время как с британской – дочь премьер-министра. Именно присутствие на конференции Анны как раз и дало Гарриману основания разрешить и ей, Кэти, «приехать и остаться на шоу»{247}. Пока что ни шоу, ни актёры-исполнители поводов для разочарования не давали, и меньше всех – главный герой. Рузвельт за ужином ожил и был неподражаем. Кэти писала сестре, что он был «абсолютно очарователен – и в разговоре являл лёгкость и прекрасное чувство юмора»{248}. Анна явно не уступала отцу в природной общительности. Кэти нашла тридцативосьмилетнюю мать троих детей «превесёлой». Несомненно, было немалым облегчением заполучить в компаньонки такую подругу, тем более говорившую на одном с нею языке и не являвшуюся ни слишком юной и незрелой дочерью какого-нибудь иностранного посла, ни проплаченной спутницей одного из американских репортеров. Анна сразу же очаровала Кэти рассказом о непрошенном визите Рэндольфа Черчилля на Мальту, который Кэти не преминула в письме передать по эстафете Пэм{249}.

Кэти было неведомо, что её новая подруга Анна отнюдь не питает к ней столь же тёплых ответных чувств. За неполные сутки их знакомства у Анны успело сложиться твёрдое мнение об этой исполненной самообладания посольской дочери, устроившей ей экскурсию по дворцовой территории. «Мне Кэтлин нравится, но куда меньше Сары, – написала Анна мужу тем же вечером. – Она просто адски самоуверенна, а как по мне, так ей недостаёт человеческой теплоты»{250}.

Резковатый отзыв для столь короткого знакомства, который, возможно, указывал скорее на неуверенность в себе самой Анны, нежели отражал истинные черты характера Кэти. Ведь, объективно говоря, Анне было чему позавидовать, глядя на то, как красивая, способная и яркая девушка ловко управляется с вооружённой советской охраной. Рузвельты, возможно, и относились к исторически сложившейся американской аристократии, зато именно Гарриманы в XX веке являли миру воплощение безудержной американской смелости – того самого качества, нехватка которого исподволь подтачивала силы вот уже третьего поколения Рузвельтов. Кэти унаследовала от деда и отца независимость, прямоту и способность преуспевать чуть ли ни во всех начинаниях. Вскоре по прибытии в Москву Кэти решила участвовать в первенстве города по горнолыжному слалому. Некогда она занималась горными лыжами и даже входила в число кандидатов в олимпийскую сборную США Зимних Олимпийских игр 1940 года, которые были из-за войны отменены; но после отъезда в Лондон в 1941 году она на лыжи не становилась, а в Москве успела лишь пару раз прокатиться по простенькой трассе на Ленинских горах. Ни собственных лыж, ни экипировки у неё не было. Однако же в позаимствованной у кого-то мужской тельняшке, которая была ей велика на много размеров, и в старых лыжных штанах, скрепленных булавками, она вышла на старт против лучших советских горнолыжниц, многие из которых получили по этому случаю увольнительную из рядов Красной армии, – и заняла третье место{251}.

В сравнении с ней Анна, напротив, с подросткового возраста боролась с неуверенностью в себе, унаследовав это сомнительной полезности качество от матери. Анна чувствовала себя обязанной, к примеру, испросить у Элеоноры разрешение на переезд в Белый дом минувшей весной, – просто чтобы мать не почувствовала себя отверженной{252}. Но что ещё важнее, Анна, по сравнению с Кэти, была тут посторонней. Даже будучи на одиннадцать лет старше Кэти и к тому же дочерью самого президента, Анна всё равно ощущала себя в кругу ялтинских гостей робкой начинающей. Почти все высокопоставленные члены трёх союзных делегаций были знакомы с Кэти по Лондону или Москве и восхищались ею. И поэтому они, естественно, именно Кэти оказывали то внимание, которое предназначалось первой леди конференции, в то время как по протоколу эта честь принадлежала Анне. Это вышло не специально, просто Анна с ходу упустила свой первый и, вероятно, единственный шанс обернуть ситуацию, показав, кто из них двоих тут главный. Она же так долго и терпеливо ждала своего часа, вечно стоя за спинами своих братьев, матери, бабушки и целой вереницы политических советников. И вот, дождавшись, казалось бы, столь чаемого признания со стороны семьи и приближённых отца, а главное, самого Рузвельта, она вдруг оказалось в тени кого-то, чья звезда сияет много ярче.

Слабым утешением Анне стала полезная информация о Кэти, полученная ею из самого неожиданного источника, а именно – от Гарри Гопкинса. Тем утром, прежде чем идти к отцу, она ещё наведалась к его немощному советнику. Анне было неловко из-за того, чем и как закончилось её предыдущее ночное посещение, и она хотела хоть как-то сгладить его последствия. Гопкинс однозначно считал, что она «излишне оберегает Рузвельта» и тем самым препятствует исполнению им своих президентских обязанностей{253}. Вот она и решила разубедить его в том, что вмешивается в дела отца сверх меры своего опыта и компетенции, а заодно «всячески умаслить его».

На её счастье, Гопкинс и сам успел успокоиться и с явной готовностью «мило принял» предложение Анны о разрядке напряжённости в их двусторонних отношениях. В знак признания того, что союзничество много лучше вражды, он, в свою очередь, протянул ей руку дружбы и передал фигуральную «трубку мира» в форме пикантной подробности из личной жизни милой и талантливой мисс Гарриман. «Гарри говорит, что у неё полтора-два года назад был бурный роман не с кем-то, а с нашим Ф.-мл. [т. е. с Франклином Делано Рузвельтом, младшим братом Анны]», – писала Анна мужу Джону{254}. Конечно, Франклин-младший с его густыми светлыми волосами и невероятно широкой улыбкой был самым красивым из четырёх братьев Рузвельтов (и единственным из них с намёком на подобие подбородка). Но он при этом был ещё и женат на богатой наследнице Этель Дюпон. Гарри же сообщил Анне, что у Кэти с Фрэнком случилось мимолетное, но незабываемое любовное приключение, когда её брат был в Лондоне проездом по каким-то военно-морским делам в период пребывания там Гарриманов, скорее всего, в июне 1942 года{255}. Важнее всего в этой истории было то, что она не относилась к разряду досужих сплетен. Гарри доподлинно знал, что роман этот действительно имел место, поскольку «ему лично приходилось то и дело носить письма между ними!»{256} Так что Кэти была далеко не столь правильной и прямодушной, как хотела казаться.

Сама же Кэти, выгуливая подопечных по строго отведённой им садово-парковой зоне, оставалась в неведении относительно истинных чувств, питаемых к ней Анной. Да если бы она даже и уловила не самый высокий градус благорасположения со стороны дочери президента, её это, вероятно, ничуть бы не задело, ещё в Лондоне у неё был случай, когда её коллега-корреспондент Международной службы новостей по имени Инес Робб вдруг вздумала зачем-то люто возненавидеть Кэти всего-то после пары личных встреч. Инес с какой-то стати решила (и сама себя в этом твёрдо убедила), будто Кэти хочет использовать её сюжеты – и принялась настойчиво добиваться её, Кэти, увольнения. Никакие истерики Инес не поколебали тогда душевного равновесия Кэти. «Полагаю, женщины должны быть ревнивы, – написала она сестре, – но какая же это всё-таки тупость!»{257}

IX. 4 февраля 1945 г.

Молотов при встрече Черчилля и Рузвельта на аэродроме в Саках сказал, что Сталин ещё не в Крыму. На самом деле советский генсек к тому времени уже благополучно прибыл из Москвы в Крым на бронепоезде и удобно устроился за тремя кордонами охраны на госдаче в Кореизе. Особняк недавно подвергся основательной реконструкции. Под бдительным присмотром Лаврентия Берии рабочие-строители соорудили под ним бомбоубежище с армированным бетонным перекрытием двухметровой толщины, способным выдержать взрыв в результате прямого попадания пятисоткилограммового (в тротиловом эквиваленте) боеприпаса. И оттуда, из Кореиза, Сталин, по оперативным телефонограммам от Молотова, пристально следил за процессом прибытия, встречи и доставки союзных делегаций к местам их размещения{258}. Кроме того, Сталин откомандировал в Саки инкогнито несколько врачей – оценить со стороны по внешним признакам состояние здоровья Франклина Д. Рузвельта и сообщить ему своё мнение: правда ли, что оно серьёзно ухудшилось? Врачи эти слухи подтвердили{259}.

Во второй половине следующего дня, дав гостям как следует выспаться с дороги и обустроиться, неуловимый Сталин решил, наконец, появиться – и нанес приветственный визит британскому премьер-министру. Сами англичане ожидали Сталина в Воронцовском дворце к трём часам пополудни. Думая, что у неё в запасе достаточно времени, Сара поспешила в свой номер освежиться, но Сталин, решив, похоже, методически выводить заморских гостей из равновесия, прибыл раньше срока, застав британскую делегацию в фойе не в полном сборе. В результате Сара поприветствовать советского вождя при встрече не успела, да и сам Уинстон едва не опоздал это сделать{260}.

По большому счёту визит Сталина к Черчиллю был всего лишь данью вежливости. В ходе посещения Черчилль показал Сталину свой бесценный Картографический зал, откуда централизованно отслеживал динамику наступления войск союзников на всех фронтах. Оригинал Картографического зала он, естественно, показать не мог, поскольку тот остался в защищённом от нацистских бомб секретном бункере Военных помещений Кабинета министров под зданием Казначейства на Уайтхолле. Но штабные умельцы соорудили для Черчилля портативную версию Картографического зала, и премьер-министр брал её с собой во все поездки, чтобы и вдали от Лондона держать руку на пульсе боевых действий и отслеживать успехи союзных армий. Пока Черчилль хвастался своими географическими картами, они со Сталиным заодно «не без удовольствия обсудили» положение дел в Германии, где силы вермахта таяли на глазах, но от всякой конкретики и специфики, а там более от тем политического характера оба осмотрительно воздержались{261}. По прошествии получаса Сталин попрощался и тронулся дальше – на вторую и куда более значимую встречу.

Под видом визита вежливости Гарриман и Молотов договорились устроить в Ливадии приватную встречу Рузвельта со Сталиным, которая началась в 16:00 и прошла совсем в ином духе, нежели ни к чему не обязывавшее рандеву генсека с британским премьером. Сталин, со своей стороны, допустил к участию в этой встрече наркома иностранных дел Вячеслава Молотова и переводчика Владимира Павлова, а вот Рузвельт ограничился переводчиком Чипом Боленом, а от услуг госсекретаря Стеттиниуса или посла Гарримана в очередной раз отказался{262}. Как неоднократно заявлял Черчиллю американский президент, он всецело полагался на крепкие личные отношения и взаимопонимание со Сталиным и не желал, чтобы между ними встревал кто бы то ни было из Государственного департамента. Рузвельту, как и Черчиллю, нужно было обсудить со Сталиным кое-какие вопросы общей военной стратегии, но он предпочел отложить этот разговор до назначенного на 17:00 совещания с участием начальников штабов союзников, а частную аудиенцию с советским лидером посвятить вопросам другого рода. В то время как Черчилль уже вовсю заглядывал вперёд, в послевоенное будущее, страшась «бесовщины», распространяющейся из Советского Союза по всему земному шару, Рузвельт считал, что западные союзники и СССР остаются едиными в их совместной борьбе с общим врагом. И теперь он снова обратился к образу этого врага, чтобы напомнить Сталину о нерушимой связи американского и советского народов. Конечно, сделанное Рузвельтом Анне по дороге в Ялту признание, что он теперь жаждет немецкой крови как никогда ранее, было вызвано впечатлением от опустошенного нацистами Крыма, но в то же время это была репетиция аналогичного заявления Сталину. И теперь президент чуть ли не дословно повторил свою гневную тираду, и добавил: он надеется, что Сталин ещё «поднимет тост за казнь 50 000 офицеров немецкой армии». Это было напоминание советскому лидеру о высказанном им в Тегеране намерении казнить 50 000 офицеров из высшего военного командования нацистской Германии.{263} Черчилль тогда высказался резко против, невзирая на всё зло, причинённое людям германской военщиной. Сталин ему ответил, что это шутка, но Черчилль остался «не уверен, что всё это пустые слова, за которыми не таится серьёзных намерений»{264}.

Рузвельт подчеркнуто определил общего врага и отношение к нему так, чтобы Сталин понял: они с ним заодно, а Черчилль в оппозиции. Мало того, Рузвельт тут же добавил, что имеет заявить «нечто нескромное», но не хочет делать этого в присутствии премьер-министра. Британцы, доверительно сообщил Сталину президент, «народ особенный, и им тоже хочется урвать и съесть свой кусок пирога». Последние два года они только и делали, что пытались убедить американцев в необходимости «возведения Франции на сильные позиции» в качестве «искусственного заграждения» от потенциальной германской агрессии в будущем. При этом, по завершении войны и после отправки американцев на родину, британцы рассчитывали «снова взять Францию под свой политический контроль». Добиться этого, как догадывался Рузвельт, британцы собирались, в частности, путем выделения Франции собственной оккупационной зоны в послевоенной Германии, которую Лондон затем быстро приберет к рукам. Но, поскольку Франция столь мало сделала для победы над нацистами на полях сражений после сокрушительного разгрома её армии в 1940 году, Рузвельт сильно сомневался в том, что французы заслужили собственную зону. «Разве что предоставить им хоть что-нибудь по доброте душевной», – шутливо заключил президент.

Сталин согласился, что вопрос о подконтрольной Франции зоне в послевоенной Германии требует самого тщательного рассмотрения, но в дальнейшие подробности углубляться не стал. Поскольку время близилось к пяти часам, беседа двух лидеров на этой неопределённой ноте и завершилась{265}. Хотя никаких конкретных договорённостей они и не достигли, Рузвельт желаемого добился. А именно, президент подал Сталину чёткий и важный сигнал: американцы на этот раз отнюдь не собираются идти в ногу с британцами и предлагают Советам договариваться между собой за спиной у островитян.

К 17:00 в Ливадийский дворец прибыли на первое пленарное заседание делегации всех трёх стран-участниц конференции. Всего таких трёхсторонних официальных встреч с участием глав союзных держав и их ближайших советников было запланировано восемь – по числу дней конференции. По всему периметру крыши дворца стояли советские автоматчики, а все ведущие в Ливадию дороги были оцеплены и перекрыты для проезда любого транспорта, за исключением лимузинов с делегатами. Сталин появился в сопровождении Молотова и личной охраны в форменных френчах с до блеска надраенными медными пуговицами. Следом прибыли и все три военные делегации, и генералы с адмиралами чинно прошествовали сквозь строй понурых пальм к парадному входу в грандиозный вестибюль, где присоединились к своим партнёрам-политикам, чтобы приступить, наконец, к обсуждению военно-политической обстановки в Европе{266}. Ведь это была первая встреча политического и военного руководства всех трёх союзных держав после Тегерана. С тех пор объединённые американо-британские силы под командованием Дуайта Д. Эйзенхауэра успели разгромить врага в Арденнах на стыке границ Франции, Бельгии и Германии и возобновить быстрое наступление на Берлин с запада, а советские войска – форсировать Вислу, а на днях и Одер – и выйти на оперативный простор на подступах к столице Германии с востока. И, хотя острых разногласий между союзниками хватало, обсуждение их можно было на некоторое время отложить, поскольку касались они по преимуществу послевоенного устройства Европы и дальнейшего развития событий на Тихоокеанском театре военных действий. Сейчас – и с этим были согласны все без исключения, – главным было согласовать единую стратегию действий военного командования всех трёх союзников во избежание хаоса при смыкании наступающих на Берлин с разных направлений армий.

Сару с отцом по приезде в Ливадию встретила у парадной двери Анна. От имени отца, дожидавшегося прибывающих внутри в своем кресле-каталке, Анна поприветствовала Сару, первой выскочившую из машины, а затем крепко пожала руку премьер-министру – в точности так же, как это сделал бы и сам президент. Удостоился её рукопожатия и Энтони Иден, прибывший на втором после Черчиллей авто. Числом британский отряд явно уступал и советскому, и американскому, где главные лица были со всех сторон окружены весьма внушительной охраной. Черчилль же, напротив, прибыл всего лишь с парой телохранителей в штатском, которые тут же затерялись среди массовки{267}. Как только все проследовали внутрь, Анна пригласила Сару занять место рядом с нею и Робертом Гопкинсом в числе фотографов, допущенных к запечатлению исторического форума. Двое британских, шестнадцать американских и тридцать с лишним советских фотографов, устроив толчею за позиции с выигрышными ракурсами, безостановочно сверкали вспышками и портили тем самым друг другу фотографии глав государств{268}. Анне, однако, удалось пару раз улучить момент для годных фото, чтобы было чем поделиться с Джоном{269}. Кэти же тем временем неподалеку обменивалась любезностями с госсекретарем Стеттиниусом.

Сдав верхнюю одежду и завершив позирование для парадных фотографий, делегаты готовы были проследовать в бальный зал, приспособленный под заседания. Уинстон подошел к Саре, которая вопрошающе и с надеждой взглянула на него, и ободрил дочь, крепко пожав ей плечо{270}. А затем высокопоставленные лица и делегаты чинно проследовали в ослепительно белый зал с массивными креслами за необъятным круглым столом, стоящем в центре. Фотографы напоследок ещё успели чуть-чуть пощёлкали затворами, а затем огромные двустворчатые двери закрылись, – и конференция официально началась.

За закрытыми дверями двадцать восемь человек расселись вокруг стола по отведённым им сообразно табели о рангах местам. Чип Болен, переводчик Рузвельта, хотя и был одет в строгий серый костюм и накрахмаленную белую рубашку, приготовился к марафону (в профессиональном понимании). Болена и его английского и русского коллег Артура Бирса и Владимира Павлова вернее было бы называть, как встарь, толмачами, а не переводчиками, – и вот по какой причине. Письменный перевод – точная наука, а устный – скорее изящное искусство. От толмача требуется не только знание языков и владение лексиконом, но и актерское мастерство; ведь работа его не ограничивается дословным переводом. Толмачу надлежит передавать ещё и намерения, и интонации, и смысловые акценты, должным образом подчеркивая значимость главных слов и нивелируя звучание связующе-проходных. Здесь же от устных переводчиков требовалась ещё и интуиция, чтобы верно улавливать, когда их хозяева делают паузу, чтобы собраться с мыслями или подобрать слово поточнее, с тем чтобы предельно чётко разъяснить свою позицию, а когда, напротив, умышленно недоговаривают, темнят и тянут время. Сегодня Болену, однако, предстоял не просто марафон, а что-то наподобие марафонского забега биатлонистов. Дело в том, что Гарри Гопкинс серьёзно осложнил работу переводчика американской делегации, поручив ему выполнение второй и весьма специфической задачи. Гопкинс, в очередной раз каким-то невероятным усилием воли поднявший себя с одра и выбравшийся-таки на первое пленарное заседание, с тревогой памятуя о том, что Рузвельт имеет привычку вовсе не протоколировать даже архиважные переговоры и совещания, приказал своему подчиненному Болену не только переводить с английского на русский слова президента и членов американской делегации, но и в полном объёме стенографировать всё, что говорится, для официального протокола конференции.

Готовясь к параллельному выполнению двух работ, каждая из которых сама по себе требовала совмещения скорости с безошибочностью, Чип занял место по левую руку от Рузвельта и выложил на стол стопку бумаги и письменные принадлежности. Сам того не сознавая, он занял не своё место; переводчику положено было располагаться за спиной президента, где обычно и сидят переводчики. Едва ли сам Болен был в курсе этого, но он оставил без посадочного места Аверелла Гарримана{271}. Пока Болен раскладывал бумаги, посол словно мимоходом левой рукой захватил в углу зала ещё один тяжелый стул, вальяжно заложив правую руку в глубокий карман двубортного костюма и всем своим видом давая понять, что случившееся ему глубоко безразлично, и устроился во втором ряду. Равные ему по статусу британский и советский послы – Арчи Кларк-Керр и Фёдор Гусев – сидели за столом[20]. («Вот ведь горе-то какое для А.», – съязвил затем на досуге в адрес своего соперника Питер Портал в нескончаемом, чуть ли не на тридцати страницах письме с ежедневными продолжениями Памеле Черчилль, которое начал писать сразу по отбытии из Лондона{272}.)

Сталин попросил Рузвельта объявить конференцию открытой – как бы в продолжение тегеранской традиции, где эта честь также выпала на долю американского президента. В своей краткой приветственной речи Рузвельт отметил, что взаимопонимание между руководителями трёх держав неуклонно растёт, «все они хотят скорейшего окончания войны», и поэтому «могут приступить к своим неофициальным беседам» и говорить откровенно, ибо «откровенность в переговорах позволяет быстрее достичь хороших решений»{273}. Дождавшись, когда Рузвельт закончит, Болен начал облекать его речь в русские слова. Ради ясности и прозрачности на конференции решили использовать последовательный, а не синхронный перевод, невзирая на то, что это сопряжено с двойными затратами времени. Преисполненное доброй воли и оптимизма послание Рузвельта задало непринуждённый тон и начавшемуся вслед за ним официальному обсуждению. Первым выступил генерал Антонов с анализом недавних значительных успехов Красной армии на Восточном фронте. В свою очередь начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл подвёл основные итоги боевых действий на Западном фронте и сообщил, что, по его оценке, объединённые англо-американские силы форсируют Рейн в первых числах марта. Сталин остался доволен услышанным, и даже Черчилль нашёл атмосферу «сердечнейшей»{274}, хотя адмирал Каннингхэм, первый морской лорд Великобритании, и был слегка уязвлён дерзостью Маршалла, отчитавшегося также и за успехи британских военных{275}. На протяжении следующих трёх часов переводчики трудились в поте лица, пока главы объединённых штабов и правительств обсуждали технические и стратегические аспекты наступления на Берлин. Зато на следующий день кадровые военные из личного состава трёх делегаций будут готовы к обсуждению в мельчайших деталях скоординированных планов и тактики действий союзных армий{276}.

Сталин практически не вмешивался в дискуссии, лишь изредка задавал краткие уточняющие или наводящие вопросы, подчеркивая советскую военную мощь, например, статистикой превосходства в артиллерии. Лишь под занавес советский генсек взял слово, задав, тем самым, Павлову весьма сложную задачу переложения смысла сказанного на английский. Устные речи Сталина в принципе плохо поддавались переводу. По-русски он говорил с сильным грузинским акцентом, эквивалентным, по наблюдению Артура Бирса, переводчика Черчилля, акценту изъясняющегося по-английски шотландского горца из самой глуши{277}. К тому же Сталин был нетерпелив и часто грубо обрывал своих переводчиков, чтобы продолжить мысль. К счастью, Павлов был стоиком, готовым к подобным унижениям, да и к тому же на этот раз Сталин держал себя в руках, поскольку ему важно было донести до понимания зарубежных гостей смысл важного замечания. Зимнее наступление Красной армии на Восточном фронте, заявил он, не было предусмотрено достигнутыми в Тегеране договорённостями между союзниками. Оно стало скорее «выполнением товарищеского долга» перед ними. А посему он, Сталин, хочет, «чтобы деятели союзных держав учли, что советские деятели не только выполняют свои обязательства, но и готовы выполнить свой моральный долг по мере возможности»{278}.

Черчилль, внешне дружелюбно, но остро-полемически (и явно в надежде, что Бирс верно передаст эту смысловую интонацию) возразил Сталину: «Причиной того, почему союзники в Тегеране не заключили с Советским Союзом соглашения о будущих операциях [зимы 1944/45 г.], была их уверенность в советском народе и его военных»{279}.

Болен, стенографируя, своё личное мнение вынужден был держать при себе, не отражая его в официальном протоколе. Хотя в Ялте он и служил всего лишь переводчиком при Рузвельте, он же реально являлся одним из лучших советологов, таких даже в Государственном департаменте насчитывались единицы. У него был личный опыт службы в американском посольстве в Москве и контакты как с простыми советскими людьми, так и с государственными чиновниками в 1930-е годы, а потому он понимал русский язык и советскую культуру как никто другой в Вашингтоне. И он, в отличие от Рузвельта, никоим образом не тешил себя надеждой на скорое наступление «эры доброго самочувствия» народов мира. Да, воистину так: Красная армия почти три года противостояла чудовищному давлению нацистского вермахта на Восточном фронте, прежде чем британцы и американцы открыли, наконец, Второй фронт, высадившись во Франции. Однако советские жертвы трудно было назвать альтруистическими. Пока это служило решению задач Сталина, он готов был «по мере возможности» выполнять «свой моральный долг перед союзниками», да и то лишь в его собственном понимании этого морального долга, но как только «долг» перестанет отвечать его интересам, он без колебаний пойдет своим путем{280}.

Накануне вечером Болен получил телеграмму от коллеги и друга Джона Кеннана, первого заместителя Аверелла Гарримана, оставшегося на время в Москве исполняющим обязанности посла США. «Я отдаю себе отчёт в том, каковы реалии этой войны, и <…> признаю, что военные усилия России были мастерскими и эффективными и должны быть в некоторой мере вознаграждены и за счёт других народов восточной и центральной Европы. – писал Кеннан в начале телеграммы, но затем указывал: Хотя и было очевидно, что послевоенные реалии формировались, пока война ещё шла, мы были последовательны в своём отказе <…> хотя бы на словах ставить какой-либо предел российской экспансии»{281}. С его точки зрения, всякая попытка о чем-то договориться с Советами касательно территорий, уже оккупированных Красной Армией, была тщетной, и при этом Красная армия продолжала день за днём продвигаться всё дальше в северо-западном направлении. В такой ситуации американцам лучше было бы договориться [с Советами] о разделе Европы на сферы влияния прямо сейчас и сберечь всем время и силы, поскольку на данный момент, по мнению Кеннана, любой торг за территории был бы сродни попытке «запереть ворота конюшни после того, как лошади уже украдены»{282}.

Теоретически Болен был с другом согласен. Советы едва ли пойдут на мало-мальски значимые территориальные уступки западным союзникам, сколько бы их президент ни полагался в своем наивном оптимизме на хорошие личные отношения со Сталиным. Но, настаивал Болен, поскольку Рузвельт – ещё и лидер сильнейшей в мире демократии, он просто обязан попробовать сделать всё, что пока ещё в его силах{283}.

После того, как высокопоставленные делегаты оказались отрезаны от массовки глухими двойными дверьми, в вестибюле воцарилась недобрая тишина. Изредка, стараясь её не нарушить, в зал заходил кто-нибудь из русской прислуги или мелких служащих британского МИДа, чтобы забрать пустую посуду или поднести своим делегатам свежезаваренного чаю. Но это происходило так тихо, словно за дверями не переговоры шли, а лежал больной при смерти{284}.

Пока их отцы решали судьбы мира, Сара и Кэтлин могли расслабиться. Они понадобятся своим отцам не раньше, чем начнут расходиться участники торжественного ужина, который начнется по завершении пленарного заседания, – то есть до позднего вечера Сара и Кэти свободны и предоставлены самим себе. Так как подруги не виделись с осени 1943 года, они принялись изыскивать возможность устроить вечером собственный приватный ужин – «детский праздник», как его окрестила Кэти, – позвав на него за компанию лишь Анну и кое-кого из своих старых лондонских приятелей, не удостоившихся приглашения на официальный ужин, таких как генерал Фред Андерсон, один из «бывших» Памелы{285}. Кто-то из передового отряда квартирьеров успел даже договориться с местными и забронировать под эту вечеринку кинозал на втором этаже.

А Анне приходилось нелегко в роли верного адъютанта отца. Пока две её приятельницы помоложе наслаждались краткой передышкой, Анна была как на иголках: Рузвельту предстояло выступить в роли хозяина на предстоящем официальном ужине, поскольку тот назначен в Ливадии, а его британскому и советскому визави – в роли гостей. Отец же её опять не сподобился составить и передать ей список приглашенных, но на этот раз, поскольку речь шла ещё и о членах советской делегации, Анне нужно было быть особо бдительной, дабы никого не обидеть, никого не обойти. Можно было бы обратиться с просьбой о помощи к Кэти. Та, при всей её молодости, обладала богатым опытом по части советского дипломатического этикета, включая организацию званых ужинов, но Анна решила, что справится самостоятельно. ещё перед началом пленарного заседания Аверелл Гарриман заметил, как Анна мучается над составлением списков приглашенных, и снова предложил ей свою помощь, чтобы у неё вдруг не возникло надобности тревожить отца. В перерыве заседания, пообещал ей посол, он разберется в деталях и выдаст ей готовый поименный список. Но лишь через три с половиной часа обсуждений – то есть почти ко времени начала этого самого ужина, согласно расписанию, – Гарриман наконец-таки появился из-за двойных дверей с обещанным списком в руке. Также он предложил Анне кое-какие советы относительно рассадки приглашенных, а затем оставил её вместе с лейтенантом Ригдоном из свиты Рузвельта трудиться над правильным написанием фамилий и имён гостей на карточках рассадки.

Пока Анна эти карточки заполняла, обе створки дверей распахнулись, и в вестибюль из зала вышли участники конференции, завершившие обсуждение всего, что им полагалось в тот день обсудить. И тут же к Анне внезапно подскочил доктор Брюэнн с экстренным сообщением: ей нужно немедленно подняться наверх, в комнату Джимми Бирнса. Сам Брюэнн оттуда только что чудом спасся, а вот бедолаги Па Уотсон, Стив Эрли, доктор Макинтайр и контр-адмирал Уилсон Браун там по-прежнему в западне. Бирнс «в бешенстве» и отказывается идти на даваемый президентом ужин. Бирнс будто задался целью решительно испортить Анне всю поездку в Ялту, методично превращая её в сущий ад. Сначала на борту «Куинси» он допытывался о состоянии здоровья президента, а теперь вот этот демарш.

«“В бешенстве” – это было ещё мягко сказано! – мысленно оценила Анна состояние Бирнса, зайдя в его номер. – У него разве что молнии из глаз не вылетают!» Бирнс привык, что все пляшут под его дудку. Бывший сенатор от Южной Каролины, некоторое время прослужив помощником члена Верховного суда, возглавил в 1943 году только что учрежденное по инициативе Рузвельта Управление военной мобилизации, независимый государственный орган, призванный, по замыслу президента, координировать работу прочих правительственных учреждений по всем имеющим хоть малейшее отношение к войне направлениям. Эта должность наделила Бирнса в Вашингтоне широчайшими полномочиями. Многие для простоты стали его величать не иначе как «помощник президента». А тут Бирнс, привыкший присутствовать на всех совещаниях высшего уровня, посвящённых войне, вдруг оказался в тот вечер не у дел. Рузвельт полагал, что Сталин охотнее пойдет на откровенное обсуждение военных вопросов, если свести к минимуму число гражданских лиц среди участников с американской стороны. Видимо, поэтому Франклин и решил не приглашать Бирнса, однако вскоре смилостивился и попросил передать, чтобы тот присоединялся к ним в зале с 18:00. Однако Бирнс, как поняла Анна, «протоптавшись на холоде за дверями 45 минут <…> и свиста не дождавшись», сердито покинул фойе, более всего выведенный из себя тем, что Гарри Гопкинс, также будучи лицом гражданским, был к участию в заседании допущен. Не вынеся такого удара по самолюбию, Бирнс теперь категорически отказывался присутствовать на ужине Рузвельта – и даже угрожал вовсе покинуть конференцию{286}.

Хотя номинально Бирнс и прибыл в Ялту в статусе директора Управления военной мобилизации, Рузвельт приглашал туда своего старого друга отнюдь не представлять интересы этой бюрократической структуры, а для придания дополнительного веса американской делегации, – как минимум, внешней. Давний соратник Рузвельта, Бирнс, с его угрюмым взглядом из-под нависших век под прядями седых волос, выглядел как многоопытный государственный муж. Приглашение на конференцию было также и своеобразным утешительным призом для Бирнса, которого президент в 1944 году обошёл вниманием при выборе кандидата в вице-президенты вместо Генри Уоллеса. Счастливый билет тогда достался Гарри Трумэну. Поскольку вклад Бирнса в предстоящие на конференции переговоры был минимальным, Анна сочла его истеричную выходку смехотворной. Она терпеть не могла подобного рода штучек, призванных привлечь внимание её отца, – и к тому же истеричная выходка Бирнса была уже вторым таким эпизодом за уходящий день. На обед Анна организовала для отца маленький стол на пять персон, которые заведомо не будут его раздражать; и тут без приглашения вломился адмирал Лехи и грубо нарушил их тихую трапезу en famille[21], спутав все её планы. Анна быстро потеснилась, освободив дополнительное место за столом, но Лехи дал всем ясно понять, что чувствует себя оскорблённым, ведь его сразу не пригласили. После обеда Анна в отчаянии написала в своем дневнике, что ей «придётся следить за чувствами определенных людей очень внимательно»{287}. Ключевые делегаты конференции взошли к вершинам благодаря амбициозности, таланту и силе характера, и многие из них теперь ревностно и даже маниакально пеклись о поддержании собственной значимости. Таким был Бирнс. Хотя на роль «настоящей примадонны», подумалось Анне, Бирнс мог бы претендовать ничуть не меньше Гарри Гопкинса{288}.

Почти полчаса Анна препиралась с Бирнсом, настаивая, что тот обязан явиться к Рузвельту на ужин. Заслышав шум, на подмогу пришёл Аверелл Гарриман, но Бирнс упорно отказывался капитулировать. В итоге «едва до массовой драки не дошло». По крайней мере, Анну так и подмывало выпалить Бирнсу в лицо: «Да кому какое дело, идёте вы или нет на этот ужин!» Но она вынуждена была сдерживаться, ибо понимала: отцу нужно, чтобы Бирнс на ужине присутствовал.

Наконец, Анна выдвинула последний и самый абсурдный аргумент: отец ненавидит число тринадцать. Если Бирнс не явится, за столом как раз и будет ровно чёртова дюжина. Рузвельту это как «десять приступов», – и всё по вине Бирнса.

Неведомо почему, но этот довод сломил сопротивление Бирнса, и он, смирившись и слегка пошатываясь, побрёл в направлении столовой{289}. Анна же, на время избавленная от своих обязанностей, отправилась в компанию к Саре, Кэти и кое-каким генералам не старше сорока, которых Кэти удалось «подогнать», включая Андерсона и его коллегу по службе в ВВС США генерал-майора Лоренса Кутера – «две дутые звезды», как звала его Кэти{290}. Анна большую часть их «детского праздника» пропустила, но хотя бы к началу кино успела.

По завершении долгого вечера Анна зашла проведать отца и пожелать ему спокойной ночи. Заданный им ужин удался на славу и имел колоссальный успех. Личные его повара приготовили восхитительные блюда из курицы, овощей и макарон и сумели-таки сбалансированно противопоставить их местным икорно-осетровым излишествам. Все, похоже, остались безмерно довольны и приёмом, и угощением{291}. Бирнс, к примеру, так и вовсе «произнес прелестнейший тост!»

Довольная, хотя и немного удивлённая Анна решила не портить настроение отцу и ни словом не обмолвилась о предшествовавших этому эскападах Бирнса, а просто пожелала доброй ночи, как делала это много-много раз, сглаживая всякие воспоминания о неприятностях, которые могут расстроить на сон грядущий. Так Рузвельт и остался в неведении, что приключилось между ближайшими и вернейшими ему людьми у него за спиной, – хотя, как верно отметила Анна в своих записях, при правильной подаче из всей этой истории с Бирнсом можно сделать весьма занимательную сказку, – но только не сейчас, а когда-нибудь позже{292}. Всему свое время.

X. 5 февраля 1945 г.

«Если бы тебе довелось стать зрительницей спектакля, разворачивающегося около 7:30 утра в здешних длиннющих коридорах спальных покоев, – писала Сара матери, – ты бы увидела 3 (трёх) фельдмаршалов в очереди к единственному ведру! И это при том, что ведь не всякий фельдмаршал готов ходить в ведро!»{293} И с ванными комнатами в Воронцовском дворце дело обстояло не лучше, чем в Ливадийском: их было всего 4 на весь британский контингент, и лишь в одной из них имелся смывной унитаз. Излишне говорить, что этот роскошный по здешним меркам санузел находился в покоях премьер-министра Черчилля и был предоставлен ему в эксклюзивное пользование.

Каждое утро начальники штабов, щадя свою честь и достоинство, откомандировывали занимать место в очереди своих адъютантов, причём день ото дня очереди в коридорах выстраивались всё раньше и раньше. Маршал авиации сэр Питер Портал изобрёл хитроумный способ прорываться в санузел без очереди. Родители, правда, дали Порталу при крещении имя Чарльз Фредерик Элджернон, но к нему смолоду приклеилась кличка «Питер», против которой он ничего не имел. Будучи страстным мотоциклистом, Питер в годы Первой мировой войны переквалифицировался из моторизованного курьера в боевого лётчика и вообще слыл тем ещё шутником с весьма своеобразным чувством юмора. Всякий раз, когда ему казалось, что кто-то засиживается в ванной, он начинал шумно скакать за дверью, угрожая допрыгнуть до фрамуги над нею и, установив через неё личность обидчика, воззвать к его совести, громко обратившись по имени. Обычно минуту спустя засевший там фельдмаршал выбегал из укрытия и, как есть, в мокром халате смущенно ретировался в свой номер{294}. Если же этот ловкий приём не срабатывал, то Портал мог попросту снести дверь, благо что защелки изнутри стояли хлипкие{295}.

Кэти в письме Памеле ещё раньше съязвила, не придется ли гостям в Воронцовском дворце из-за отчаянной нехватки ванн поочередно купаться во вполне подходящем по объёму баке для охлаждения шампанского{296}. Теперь же и Сара вынуждена была сообщить Клементине, что «папа очень мило настаивает на том, чтобы мы с ним пользовались одной ванной комнатой на двоих», но, в целом, с «вопросом омовения» тут «полный мрак»{297}. То же самое касалось и ситуации с насекомыми. Уинстон в первое же утро проснулся искусанным клопами с головы до пят{298}.

В Ливадийском дворце, хотя бы ради создания иллюзии порядка, каждого постояльца приписали к одной из девяти действующих ванных комнат, да ещё и временные уличные уборные соорудили; но и там удобств явно не хватало для удовлетворения нужд делегации численностью в полтораста человек, размещённых не только во дворце, но и в пристройках. Умывальники, туалеты и ванны были разнесены по разным комнатам. В результате преисполненные чувства собственного достоинства дипломаты и генералы, из принципа отказывавшиеся пользоваться утками, вынужденно проводили спозаранку в дворцовых коридорах внеплановые совещания в нескончаемых очередях. Но, попав в ванную комнату, делегат быстро обнаруживал, что испытания продолжаются. Понятие приватности, судя по всему, было совершенно чуждо русской обслуге. К превеликому стыду и смущению какого-нибудь генерала, туда по каким-то своим нуждам то и дело заходили горничные и уборщицы, превращая принятие ванны в занятие не для слабонервных{299}.

Похоже, удовлетворение всех без исключения базовых физиологических потребностей человеческого организма было в Ялте сопряжено с риском для жизни. Даже утоление жажды там было сродни русской рулетке. В зале заседаний делегатам предлагали на выбор воду из-под крана или минералку, заверяя, что и та, и другая гарантированно безопасны{300}. Делегаты, однако, относились к этим заверения скептически. Казалось бы, минеральная вода была в такой ситуации здравым выбором, – но, стоило ознакомиться с её химическим составом на этикетке, как тут же выяснилось, что она содержит сульфат магния, являющийся природным слабительным. На фоне острого дефицита уборных это заставляло крепко задуматься. Но, в конечном итоге, делегаты предпочли известный риск, сопряжённый с приемом внутрь минеральной воды со слабительным эффектом, невесть каким бактериям и паразитам, которые могут таиться в водопроводной воде{301}.

Куда бы ни кинули взгляд делегаты, всюду острым клином сходились непримиримые противоположности – показная роскошь и примитивное убожество. Выстоявшим в утренних боях за туалеты и умывальники в награду завтрак в два подноса приносили вышколенные официанты шикарных московских отелей «Метрополь» и «Националь». На первое шло традиционное ассорти русской кухни: холодная мясная нарезка, козий сыр и творожники со сметаной, которая по консистенции ближе к творогу. Вслед за русскими блюдами следовала вторая перемена – то, что русские, вероятно, считали типичным американским завтраком, – овсяные хлопья и манная каша, сдобренные топлёным маслом и густо приправленные чесноком{302}. Были среди делегатов и отважные едоки, которые ели все, что им подавали. Но адмирал Лехи был не из их числа – и принялся объяснять официанту, «не говорившему ни на одном известном языке», с помощью размашистой жестикуляции, чтобы ему подали просто яйцо, тост и кофе, и больше ему ничего не надо. Через четверть часа официант вернулся с икрой, ветчиной, копченой рыбой и водкой на подносе. «Бога ради, – взвыл Лехи, доведённый почти до апоплексического удара, – пришлите мне кого-нибудь англоговорящего!» Не многим лучше был и обед. Из трёх-четырёх блюд два непременно были икрой с русским чёрным хлебом и той или иной разновидностью супа с капустой{303}.

Анна, Кэтлин и Сара обычно завтракали позже, за компанию с отцами, и в более тихой и интимной обстановке. У Черчиллей это был скорее сразу «второй завтрак» («ланч» в британском понимании или «бранч»[22] в американском). В Ялте Уинстон и Сара не ложились раньше третьего часа ночи, поскольку дипломатическая почта с важнейшими сообщениями с Даунинг-стрит доставлялась лишь за полночь. В результате просыпался Уинстон поздно и завтракал не раньше 11:30, а затем ничего не ел до вечернего ужина по завершении пленарного заседания{304}.

Рузвельты и их ближний круг питались куда более упорядоченно в силу предписанной диеты. «Трапезы здесь разительно отличаются от Чекерса», – писала Кэти Памеле. Для сравнения Кэти не даром взяла столь памятные ей поздние обеды в Чекерсе, где жуткие новости с войны перебивали все прочие темы для разговоров, а премьер-министр способен был муссировать эту тему до бесконечности. У Рузвельтов было по-другому: «Президент абсолютно очарователен и лёгок в разговоре на любой предмет – Война почти не поминается, разве что светлые стороны – об обсуждениях на конференции говорится вскользь – а так в основном это политика, друзья, и все перекидываются забавными историями»[23]. За ланчами у Рузвельта собирались его привычные «прилипалы», как их называла Кэти, к которым относились: босс нью-йоркских демократов и политический советник президента Эд Флинн (похоже, поехавший на конференцию «развеяться»), Па Уотсон (искренний и добрый, но также оказавшийся в Ялте просто за компанию с президентом), адмирал Лехи и пресс-секретарь Стив Эрли («весь из себя такой важный и напыщенный» по словам Кэти). «Забавляет наблюдать их игру в придворных», – подытожила Кэти в письме Пэм{305}.

Прибытие Черчилля и Рузвельта с их «придворными» будто воскресило память о статусе Ялты как царской резиденции; русские слуги склоняют головы, встав наизготовку у тронов, чтобы по мановению пальца господ выполнять любые их прихоти. В 1867 году Марк Твен побывал в Ялте с визитом к Александру II в ходе своей кругосветной экскурсии в составе группы американских туристов. Посещение России привело Твена к следующему заключению[24]: «Любезность русского идёт от сердца, это чувствуется и в словах, и в тоне, – поэтому веришь, что она искренна»{306}. Похоже, что семьдесят восемь лет, две мировые войны и революция мало что изменили. Радушие русских было порою настолько ошеломляющим, что впору было с ума сойти от их гостеприимства. За очередной порцией икры (счёт порциям все давно потеряли), Сара Черчилль небрежно оборонила, ни к кому конкретно не обращаясь, что недурно было бы употреблять эту икру под лимончик. На следующий же день будто из ниоткуда (на самом же деле – из оранжереи, куда срочно доставили трофейное лимонное дерево) материализовался к икре лимон{307}. В другой раз Питер Портал залюбовался огромных размеров стеклянным аквариумом в зимнем саду Воронцовского дворца. Рыб в том аквариуме не водилось, одни водоросли, о чем он умилённо и сообщил кому-то из спутников. Вскоре в аквариуме резвился целый косяк золотых рыбок. Значит, кто-то из обслуги всё-таки владел английским и тайком подслушивал разговоры гостей, поскольку едва ли желания Сары и Портала сбылись по случайному стечению обстоятельств. О том, кто и как это делал, им оставалось только догадываться{308}.

Самым же тревожным проявлением советского гостеприимства были назойливые предложения «грелок для постелей». Это могло бы даже показаться продуманной заботой хозяев о здоровье гостей, вот только речь шла не о резиновых грелках или стеклянных бутылях с горячей водой, и не об одеялах с электроподогревом, и даже не о старомодных перфорированных стальных коробках с горячими камнями внутри. Нет, грелками для постелей у них назывались молодые русские женщины, готовые поступить в распоряжение делегатов по первой же просьбе. Анна, узнав об этом, ничуть не удивилась, поскольку была в курсе, в целом, униженного положения женщин в советском обществе. Но тем не менее это продолжало беспокоить её на протяжении всего пребывания в Ялте. Похоже, никто из американских гостей этим хозяйским предложением так и не воспользовался.

Встречи 5 февраля начались очень динамично – едва лишь улеглась неизбежная протокольно-организационная суматоха. Все пленарные заседания были запланированы на вторую половину дня в Ливадийском дворце, ежедневные совещания военных и переговоры министров иностранных дел шли в резиденциях всех трёх союзников в порядке ротации. В полдень британские начальники штабов прибыли в Кореиз для продолжения начатого накануне пленарного обсуждения с американскими и советскими штабистами стратегического плана совместных действий на завершающем этапе войны. Однако дальше коновязи при въезде на охраняемую территорию часовые НКВД их машины не пропустили. Казалось бы, маршал авиации Питер Портал, фельдмаршал сэр Алан Брук, адмирал сэр Эндрю Каннингхэм, фельдмаршал сэр Харольд Александер и генерал Гастингс «Паг» Исмей были самыми узнаваемыми британскими действующими лицами в той войне (после Черчилля, естественно), но в НКВД, похоже, понятия не имели, кто они такие. После «множества телефонных звонков» вопрос был всё-таки улажен, и караульные жестами сигнализировали англичанам, чтобы те заезжали{309}. Американские же генералы тем утром и вовсе попали впросак, прибыв поначалу по ошибке в Воронцовский дворец вместо Юсуповского. В результате этих недоразумений военное совещание началось на полчаса позже запланированного{310}. Но в конце концов военачальники сумели-таки приступить к делу – и провели продуктивное трёхчасовое обсуждение координации действий сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил союзных держав{311}.

Сердечная атмосфера установилась и на начавшейся в 13:30 встрече трёх министров иностранных дел. Этой встречей, где также присутствовали послы и эксперты-международники, началась серия ежедневных обсуждений важнейших вопросов внешней политики. Вскоре после её начала Аверелл Гарриман внезапно прервал размеренный ход обмена мнениями не терпящим отлагательства важнейшим официальным заявлением: им только что получена депеша с известием, что американские войска под командованием генерала Дугласа Макартура нанесли сокрушительное поражение японцам в решающей битве за Манилу. От этого удара врагу было не оправиться, и он однозначно положил конец трёхлетней японской оккупации Филиппин. После этого по доброй русской традиции пришлось всем поднять по кругу триумфальные тосты за победу и обильно обмыть её, прежде чем возвращаться к насущным делам{312}.

При всей кажущейся дружественности атмосферы Гарриману слабо верилось, что дух сотрудничества, вызванный этой победой, сохранится надолго. Советская переговорная стратегия была выстроена по совершенно определённой и до деталей ему знакомой схеме. Поначалу Советы демонстрируют сердечность, обязательность и сговорчивость, особенно по второстепенным для них вопросам. Зато потом они начинают яростно упираться по вопросам, которыми по-настоящему глубоко озабочены, становятся вдруг резкими, грубыми и даже враждебными, и ни на шаг не отступают от сформулированной ими изначально конкретной позиции, всячески подчеркивая при этом проявленную ими чуть ранее гибкость и уступчивость. Однако же под занавес переговорного процесса они неизменно возвращаются к жизнерадостному дружелюбию и провожают гостей праздничным банкетом с тостами за дух сотрудничества и крепость союза великих держав. Советы освоили такую тактику ведения переговоров в совершенстве и гибко приспосабливают её к любым текущим нуждам, что и продемонстрировали с блеском в Тегеране. Наверняка и здесь они к ней снова прибегнут{313}.

Перед отъездом из Воронцовского дворца в Ливадию на послеобеденное пленарное заседание Уинстон и Сара решили прогуляться вниз к террасе и полюбоваться зимним морем в косых лучах клонящегося к закату солнца. Погода в тот день выдалась мягкая, и терраса прогрелась настолько славно, что Сара даже пальто не стала надевать. Она уже даже жалела теперь, что потратила драгоценные одежные талоны на термобелье под униформу{314}. Воздух тут был благостно тёплый по сравнению с промозглой сыростью и вечным туманом на их авиабазе в Медменхэме, одно воспоминание о которой тут же отзывалось ледяным покалыванием в ступнях{315}. На прогулке им встретилось трио представителей высшего британского командования: Алан Брук, Харольд Александер и Питер Портал, только что вернувшееся из Кореиза с совещания начальников штабов, и военачальники решили составить им компанию.

И тут взорам пятерки зрителей, решивших подышать легким морским бризом у самой балюстрады, открылось редкостное зрелище. Под маслянисто-серой поверхностью водной глади разворачивалась массовая бойня. Внизу прямо под ними косяк рыб подвергся беспощадной атаке с двух фронтов: с моря их гнала на мелководье огромная стая дельфинов, а там с воздуха их атаковало несметное полчище чаек. Истинное пиршество для хищников!

Сара наблюдала за бойней с тайной надеждой на то, что рыбы как-нибудь извернутся и ускользнут от расправы. Но чем больше их пожирали, тем плотнее они сбивались в кучу. Заход за заходом дельфины атаковали их как немецкие подлодки транспортный конвой, а сверху пикирующими бомбардировщиками обрушивались чайки. Но всё равно рыбки держались плотным косяком, ибо защищаться могли, лишь держась вместе. Они с готовностью жертвовали многими особями ради сохранения косяка как единого целого.

Бойня казалась нескончаемой, а ненасытная прожорливость дельфинов и чаек просто потрясала. Сара просто не могла оторвать глаз от этого ужасающего и в то же время чарующего зрелища. Затем она смутилась, заметив, что военачальники ничуть не разделяют её ошеломления увиденным{316}. Портал мечтал о прогулке под парусом, благо погода к этому располагала{317}. А сэр Брук, будучи вице-президентом Королевского общества защиты пернатых, застыл в восхищении от проворства чаек и примкнувших к ним уток, гагар и бакланов, дружно и жадно хватающих и заглатывавших добычу{318}.

Тут Сара обратилась к Бруку, выведя сэра-орнитолога из благоговейного созерцания:

– Надо же, какой идиотизм: эти рыбы даже не пытаются рассредоточиться!

– И правильно делают, – отрезал Брук. – Им куда лучше держаться вместе!

Уинстона от этой реплики Брука буквально взорвало, и он с клубом сигарного дыма выпалил в лицо фельдмаршалу, что полностью согласен с Сарой: было бы куда лучше, если бы всякая рыба стояла сама за себя и билась за свою жизнь, чем позволять стае решать, «кто из ближних достоен, а кто не достоен спасения». Брук, съязвил он, держит сторону пернатых, и поэтому позволил своему «обычно здравому суждению» пасть жертвой «тяжких предрассудков».

После этого Сара с Уинстоном отправились обратно к особняку, где их ждала машина, оставив Брука наблюдать за птицами. Однако Сару ещё долго не отпускало увиденное, и она никак не могла успокоиться.

Когда-то давно Сара гадала людям по руке, предсказывая будущее. Теперь же, похоже, ей самой был подан истинный знак свыше. Грядущее идеологическое размежевание, всё более грозно нависающее над судьбой послевоенной Европы, – кому на континенте суждено пойти под влияние Советского Союза, а кому сохранить приверженность самоопределению в его западном понимании, – как в зеркале отразилось в той жуткой картине{319}.

Ровно в 16:00 двадцать три мужа чинно расселись за круглым столом-атоллом посреди штилевой глади паркета большого зала Ливадийского дворца. Берёзовые дрова потрескивали в громадном камине, наполняя относительным теплом холодное каменное и «гостеприимное», как пустующий мавзолей, помещение. Но Гарри Гопкинс всё-таки ещё раз вытащил себя со смертного одра и присоединился к встрече. И на этот раз Гарриман сделал всё от него зависящее, чтобы Гопкинсу за столом переговоров досталось место, сообразное его статусу.

Казавшийся в последние дни пугающе измождённым Франклин Рузвельт сегодня выглядел заметно лучше. Мысли и реакции его были остры и четки, вернулись привычный цвет лица и живая мимика. Рузвельту предстояло провести решающий раунд переговоров, который мог задать тон всему последующему ходу конференции. Накануне обсуждались сугубо военные вопросы. Теперь настал черед важнейших вопросов большой геополитики, и для начала лидерам союзных держав нужно было осторожно прозондировать позиции друг друга{320}. Как и на открывавшем конференцию пленарном заседании, первым взял слово Рузвельт.

Заманчиво было бы, начал он, провести всеобъемлющее обсуждение, затрагивающее все четыре стороны света, но для начала «следовало бы избрать вопросы, относящиеся к Германии» и её будущему, а именно – определиться с «зонами оккупации». Эту тему они со Сталиным накануне уже обсудили в частном порядке. Рузвельт тогда передал советскому вождю карту послевоенной Германии, составленную Европейской консультативной комиссией. На ней Германия была разделена натрое: юго-западная зона отходила под контроль США, северо-западная – Великобритании, а восточная – СССР. Посреди советской зоны жирным кружком был обведен Берлин. Предполагалось, что там будет действовать совместная оккупационная администрация трёх союзников.

Сталин почти сразу же остановил президента: несмотря на предварительные обсуждения, в официальной части советский лидер не собирался придерживаться чьей-либо повестки кроме собственной – и тут же направил разговор в нужное ему русло. Разделить Германию на зоны оккупации мало, настаивал Сталин. После прошлой войны победители посчитали, что достаточно проучили Германию, и поторопились её реабилитировать, допустив непростительную ошибку. На этот раз Германию нужно окончательно разделить, чтобы она никогда больше не восстала на мир с насилием.

Впервые вопрос о разделении поднимался в Тегеране, и тогда Рузвельт согласился, что такой вариант стоит хорошенько изучить, но не пожелал в него углубляться{321}. И теперь, вместо того, чтобы твёрдо заявить, что Германия подлежит разделению на несколько мелких государств, президент стал увиливать от прямого ответа и предпринял отвлекающий манёвр. Он стал говорить о старой доброй Германии, какой она ему запомнилась в путешествиях по Европе в начале века в бытность студентом, когда они с наставником колесили на велосипедах по сельской местности. В те годы Германия была другой, «слова “рейх” ещё не существовало», там была децентрализованная конфедерация вольных земель под местным самоуправлением{322}. Пока Рузвельт предавался воспоминаниям, советские деятели смотрели на него с холодным безразличием, как бы пережидая этот словесный поток. Черчилль тем временем играл сигарой, а Иден сидел, устремив неподвижный взгляд в одному ему видимую точку где-то вдали{323}. Никто, по большому счёту, так и не понял, что это было – демонстрация дипломатической ловкости или старческого маразма Рузвельта[25].

Президент, во всяком случае, должен был понимать, насколько противоречивые чувства испытывает Черчилль к разделу Германии. Ведь не американцам, а британцам предстояло в ближайшем будущем ощутить на себе проблемы послевоенной Европы. В Тегеране Черчилль готов был обсуждать раздел Германии на несколько мелких государств, но тогда этого не случилось, а баланс сил с тех пор серьёзно перераспределился. Теперь главный центр влияния был на Востоке. Европа теперь остро нуждалась в противовесе все возрастающему советскому влиянию. И роль такого противовеса со временем могла взять на себя именно реабилитированная единая Германия. Это своё мнение Черчилль, однако, предпочел оставить при себе. Вместо этого он заявил: «Союзники имеют дело с восьмидесятимиллионным народом, и для решения вопроса о его участи, конечно, требуется более длительное время, чем восемьдесят минут[26]. Комиссии потребуется, наверное, месяц для разработки вопроса в деталях». Не может же он дать согласие на раздел Германии на два, три, четыре, пять или более отдельных государств без всестороннего изучения местной истории, культуры и экономики всей Германии. Именно поэтому им и нужно «учредить комиссию для изучения процедуры разделения». Кроме того, если союзники загодя поставят врагов в известность о своём намерении разделить страну после безоговорочной капитуляции, немцы могут продолжить своё ожесточенное сопротивление намного дольше и после того, как к ним придет понимание неизбежности военного поражения{324}.

Сталин, изначально намеревавшийся, похоже, придерживаться жесткой линии на разделение Германии, теперь вдруг отступил. Всё это, конечно, была обычная тактика советской дипломатии, когда преуменьшалось значимое и на первый план выводилось второстепенное, чтобы замаскировать свои истинные намерения. Конечно, Советский Союз был кровно заинтересован в ослаблении Германии, чтобы обеспечить собственную безопасность на будущее, но были же у СССР и другие соседи, да ещё и поближе к государственным границам, – они-то и интересовали Сталина даже больше, чем Германия. Если он проявит готовность к уступкам и добросовестность в переговорах сейчас, по вопросу, лишь кажущемуся приоритетным для Советов, то Черчиллю с Рузвельтом придется затем отплатить ему уступками в чем-то другом, по-настоящему важном для Сталина, – вот тогда-то он и отыграется. Вот Сталин и заявил, что «вполне понимает соображения Черчилля» и что сейчас действительно трудно составить план разделения Германии. «Это правильно», – сказал Сталин, но он же «и не предлагает, чтобы сейчас был составлен конкретный план. Однако этот вопрос «должен быть решен в принципе и зафиксирован в условиях безоговорочной капитуляции». А пока пусть министры иностранных дел трёх союзных держав, как предложил Черчилль, сформируют комиссию для детального изучения этого вопроса. По результатам работы этой комиссии Сталин готов пойти на включения в итоговые условия безоговорочной капитуляции Германии пункта о её разделении. Рузвельт и Черчилль согласились{325}.

После далеко не идеального начала дискуссии Рузвельт в тот день изыскал возможность снова захватить инициативу и вернуть разговор к исходной теме – зонам оккупации. Как быть с Францией? Рузвельт французов не особо жаловал, а их лидера так просто на дух не переносил. Генерал де Голль раздражал его своей напыщенностью и назойливостью, и это именно президент США настоял на том, чтобы не приглашать его на конференцию союзников. Узнав, что его оставили за бортом, де Голль был взбешен – и даже не пытался это скрыть от Гарри Гопкинса, когда специальный советник президента нанес ему визит по пути на Мальту{326}. Рузвельт не горел желанием выделять Франции собственную зону оккупации, однако и прямо против этого возражать не собирался. Его больше заботил вопрос поважнее: если Франция получит собственную зону оккупации, де Голль наверняка потребует себе места в контрольной комиссии[27] по надзору за выполнением плана оздоровления Германии, – а Рузвельт видеть его там совсем не хотел. Однако французский вопрос имел ещё и другую подоплеку, и отчасти именно поэтому Рузвельт попытался накануне заручиться поддержкой Сталина. Правильная реакция советского лидера могла бы стать хорошим сигналом о его готовности к сотрудничеству по приоритетным для Рузвельта вопросам: речь шла об учреждении всемирной миротворческой организации и вступлении СССР в войну на Тихом океане.

Сталин, однако, и сам был решительно против предоставления Франции какой-либо зоны, о чём теперь прямо и заявил своим западным коллегам. Ничего, кроме антипатии, он к французам не испытывал, считая их слабаками. Мало того, что они не внесли практически никакого вклада в военные действия, так ещё и дали немцам себя разгромить в 1940 году настолько безвольно и стремительно, что Германия благодаря им сберегла боевые ресурсы и, оперативно их перегруппировав, напала в 1941 году на Советский Союз. Сталин этого не забыл и не простил. К тому же его беспокоило следующее: если дать собственную зону Франции, то и её соседи помельче, такие как Бельгия и Голландия, начнут требовать по отдельной зоне и для себя{327}.

Но французский вопрос для Сталина, в отличие от Черчилля, приоритетным не являлся. Лично де Голля британский премьер-министр недолюбливал не меньше, чем Рузвельт, находя его «надменным и флегматичным». Де Голль к тому же давно вышел за рамки приличия и элементарной вежливости по отношению к Черчиллю, потому что ему нужно было доказать простым французам: он «не британская марионетка», хотя именно правительство Великобритании предоставило ему в изгнании убежище и защиту{328}. Но Черчилль был убежден, что крепкая Франция, как старейший и злейший противник Германии, должна играть неотъемлемую роль и в послевоенном управлении новым немецким государством, и в обеспечении перевеса Запада в раскладе сил в послевоенной Европе. И это убеждение только укрепилось после внезапного заявления Рузвельта, что он «сомневается, чтобы США могли держать в Европе большую армию более чем в течение двух лет после окончания войны»{329}.

Черчилль и Сталин тут же заспорили – давать или не давать Франции зону и место в контрольной комиссии союзников в Германии, но в итоге каждый остался при своём мнении, поскольку Черчилль оказался неуступчив, а Сталин не настроен на долгие препирательства по вопросу второстепенной для него значимости. Чтобы сдвинуть разговор с этой мёртвой точки, Гарри Гопкинс передал Рузвельту записку: «Пообещать [французам] зону. Решение вопроса о контрольной комиссии отложить». Рузвельт тут же это предложение озвучил. Черчилль и Сталин согласились, и было решено «поручить трём министрам иностранных дел обсудить вопрос об участии Франции в контрольном механизме»{330}, собравшись для этого позже и отдельно[28].

Пока три лидера дискутировали относительно Франции, заместитель наркома иностранных дел СССР Иван Майский тихо сидел за столом в ожидании своего часа. К присутствию Майского все давно привыкли, он был лично знаком со многими за этим круглом столом и, хотя в отличие от Молотова, от имени Сталина он выступал крайне редко, на первом пленарном заседании также присутствовал. В период с 1932 по 1943 годы Майский был чрезвычайным и полномочным послом СССР в Великобритании. Английским Майский владел почти в совершенстве, и к тому же он успел установить тесные профессиональные и социальные отношения с Черчиллем и Иденом в те годы, когда в Лондоне царил оптимизм по поводу перспектив британско-советского сотрудничества{331}. Так что Майский был в советской делегации, пожалуй, лучшей кандидатурой, чтобы озвучить противоречивый запрос.

Майский для начала не преминул напомнить, что Советский Союз претерпел от немцев больше всех, и нужно что-то сделать для возмещения этого ущерба. Будет не только правильно, заявил он, но и в высшей мере справедливо, и необходимо для обеспечения безопасности в Европе, разоружить Германию путём «изъятия оборудования тяжелой промышленности» с передачей его по большей части Советскому Союзу. Посредством поставок «натурой» промышленного оборудования и других материальных ресурсов, состав которых будет утвержден позже, СССР рассчитывает на «возмещение своих прямых материальных потерь <…> в порядке изъятий и ежегодных поставок [на сумму] не менее 10 миллиардов долларов»{332}.

Сидевший по другую сторону стола Аверелл Гарриман даже растерялся от такой заявки. Посол давно настаивал на том, что западным союзникам просто необходимо избегать малейшего намёка на своё согласие с выдвигаемыми Советами требованиями по части конкретных сумм причитающихся им репараций. Ведь в Кремле изъявление готовности рассматривать этот вопрос непременно сочтут основанием для продолжения торгов в будущем, а тут Майский сходу затребовал просто ошеломляющую сумму, да ещё и сверх той, о которой месяцем ранее говорил Молотов. Нарком иностранных дел тогда попросил Гарримана обеспечить предоставление СССР послевоенного займа со стороны США на сумму $6 млрд сроком на тридцать лет под льготные 2 % годовых на закупку американского же оборудования и стройматериалов со скидкой 20 %. Гарриман тогда списал это бредовое предложение на непонимание Молотовым азов коммерческой практики, но ещё тогда его больше обеспокоили не условия, а сама подача запроса. Молотов объяснил, что Советский Союз считает щедрые послевоенные кредиты залогом успешных взаимоотношений между двумя их странами в будущем{333}.

Ведь колоссальные репарации, которыми была обременена Германия по итогам Первой мировой войны, привели не только к бешеному всплеску инфляции в самой Германии, но и к практически полному краху всей международной экономики, и к разжиганию в немцах реваншистского негодования, в результате чего мир и помчался на всех парах к новой войне. По этому вопросу у Рузвельта с Черчиллем изначально не было никаких разногласий, а потому и в советах Гарримана они не нуждались. Во избежание нового крушения мировой экономики эти двое крайне осторожно подходили к вопросу взыскания репараций. Карательные экономические меры не решат главных проблем. История преподала им урок: в долгосрочной перспективе все только выиграют от возрождения, а не удушения экономики Германии. Безоговорочно признав, что «жертвы России больше, чем жертвы любой другой страны», Черчилль тут же подробно растолковал, почему непомерные требования их с Рузвельтом восточного союзника по части репараций неизбежно приведут полному опустошению Германии и, потенциально, всей европейской экономики:

– Призрак голодающей Германии с её 80 миллионами человек так и стоит у меня перед глазами. Кто будет её кормить? И кто будет за это платить? Не получится ли в конце концов так, что союзникам придется хотя бы частично покрывать репарации из своего кармана? – патетически вопрошал Черчилль{334}.

– Все эти вопросы, конечно, рано или поздно встанут, – признал Сталин.

– Если хочешь ездить на лошади, то её надо кормить сеном и овсом, – напомнил Черчилль.

– Будет немцам корм, – подхватил его метафору Сталин, – но тут нужен глаз да глаз, чтобы лошадь не взбрыкнула и не лягнула, когда отвернешься{335}.

Рузвельт был общепризнанным мастером политических маневров, однако и Черчилль был не лыком шит. За долгие часы, провёденные в обществе британского премьера, Майский успел распознать в нем задатки блестящего актёра. Черчилль не скупился на щедрые комплименты и сентиментальные посулы сохранения вечной дружбы между союзниками по завершении войны и всячески заверял Майского, что Британия «не пожалеет никаких усилий на то, чтобы помочь России как можно быстрее залечить послевоенные раны»{336}. Из поколения в поколения линия Спенсеров в семействе Спенсеров-Черчиллей славилась богатыми творческими и артистическими способностями, и премьер-министр, похоже, также не был обделён этим генетическим наследием. Подобно ведущему актёру-трагику Ковент-Гардена, он способен был в нужный момент пустить совершенно искреннюю слезу или «растрогаться до потери чувств», которые порою «обуревают его как вдохновение обуревает поэта»[29]. Вот только обещания, даваемые Черчиллем в таком состоянии, нередко им же и нарушались, и эту слабость премьер-министр и сам за собою знал. И сколько бы британцы не распинались, что готовы сделать всё, что в их силах, чтобы помочь Советскому Союзу с послевоенным восстановлением, Черчилль тут же дал ясно понять, что приведенные Майским цифры для союзников категорически неприемлемы. Вместо этого он настоял на создании трёхсторонней комиссии по линии министерств иностранных дел, которая займется вопросами репараций. Сталин снова был вынужден нехотя согласиться{337}.

В вестибюле перед бальным залом терпеливо ожидали конца пленарного заседания Кэтлин, Сара и Анна, чтобы сопроводить его участников на ужин. Ровно в 20:00 двери распахнулись, и наружу чинно проследовали мужчины. Судя по их виду, переговоры продвигались успешно и без заминок… Однако Сталин был явно чем-то недоволен. Кэти отметила про себя, что генеральный секретарь из зала «не вышел, а выбежал».{338} За четыре часа переговоров в зал было подано множество чашек чая и графинов воды, вот и вышло так, что даже железному, судя по фамилии, Сталину приспичило справить естественную нужду. Кто-то ему услужливо указал путь в ближайшую уборную, но он тут же вышел оттуда не удовлетворённым: там оказалась только раковина. По соседству был другой туалет, но его успел занять Черчилль. Хорошо ешё, что рядом оказался кто-то из секретарей американского посольства в Москве, прибывших в Ялту вместе с Гарриманом, и, своевременно и чутко уловив проблему, проводил товарища Сталина в конец длинного коридора до свободного туалета{339}.

Внезапно в фойе перед бальным залом поднялась суматоха: сотрудники НКВД из личной охраны Сталина каким-то образом ухитрились упустить своего подопечного из виду – и теперь мысленно прощались с жизнью. Горе потерявшим Иосифа Виссарионовича! «Полный хаос – все бегают кругами и перешёптываются, – весело вспоминала Кэти в письме Памеле. – Мечутся в панике как гуны в фильме братьев Маркс. По-моему, они решили, что его похитили пронырливые американцы, или что-то ещё в таком роде»{340}.

Через несколько минут Сталин благополучно вернулся, и порядок тут же восстановился, а сценка из репертуара театра абсурда завершилась. Советские и британские участники прошествовали к машинам и разъехались из Ливадии по своим «берлогам»{341}, как их называла Сара, в предвкушении ужина.

XI. 5 февраля 1945 г.

По физическим данным и внешности Иосиф Сталин никак не тянул на лидера нации, не говоря уже о том, чтобы именоваться вождём многонационального народа, насчитывающего 170 миллионов. При росте всего в 167 см[30] вживую он смотрелся куда менее внушительно, чем на фотографиях. Фотографы наловчились снимать его снизу вверх, благодаря чему маршал Сталин выглядел крупнее, чем в жизни. Фокус был весьма хитроумный. Но, как отметил Гарри Гопкинс после первой встречи со Сталиным в 1941 году, советский диктатор «обладал отличной реакцией, прямо мечта футбольного тренера»{342}. И одет он был неказисто, в серый маршальский мундир безо всяких позументов, за исключением золотой звезды Героя Советского Союза. Левая рука у Сталина была короче правой вследствие полученной в детстве травмы. После первого знакомства с ним в Москве Кэтлин Гарриман отметила, что у Сталина «лицо было рябое, глаза желтые и зубы ужасные» из-за курения трубки. И диковинные «моржовые усы» его были «подстрижены [только] по бокам для прикрытия этих жуткого вида зубов». Не впечатлило её и поведение Сталина. «Рукопожатие у него оказалось вялое. <…> Иногда он смотрит вам в глаза, иногда нет», – отметила Кэти. По этому случаю она припомнила рассказ Аверелла о том, чему его учил в детстве собственный отец: «Никогда не верь человеку без крепкого рукопожатия и прямого взгляда тебе в глаза»{343}.

При личном общении проще было усматривать в Сталине не безжалостного диктатора и дирижёра Большой чистки, унесшей в 1936–38 годах жизни миллионов людей, а простого грузина и отца семейства. Детей у Сталина было четверо: Яков, единственный сын от первого брака, погибший в 1943 году в плену при так и не выясненных до конца обстоятельствах; Константин, так и не признанный Сталиным внебрачный сын[31]; Василий, полковник ВВС; и, наконец, младшая и единственная дочь Светлана. Светлане было девятнадцать лет, и жила она в Москве с мужем Григорием Морозовым, от которого ждала первого ребёнка. Сталин, в отличие от Черчилля, Рузвельта и Гарримана, свою дочь в политические вопросы не посвящал и брать с собой в Ялту не собирался, хотя и приветствовал изучение Светланой английского языка. Светланин английский пригодился бы её отцу на международной конференции, поскольку собственные познания Сталина в английском ограничивались парой фраз уровня «ловлю на слове», почерпнутых из любимых им американских ковбойских вестернов,{344} – но Сталин крайне редко позволял дочери вступать в контакты с иностранцами. И для внешнего мира в ту пору Светлана оставалась загадкой. Кэти за время своего пребывания в Москве так ни разу с нею и не пересеклась. Кстати, чуть ли не единственным приезжим с Запада, имевшим честь когда-либо лично лицезреть Светлану, был Уинстон Черчилль. Сталин представил свою дочь британскому премьер-министру у себя на даче в ходе визита последнего в Москву в 1942 году. Тем вечером, представляя Светлану гостю, Сталин делал это «с искоркой лукавства в глазах», как бы давая понять Черчиллю: «Вот видите, мы, большевики, тоже люди, – у нас даже семьи и дети имеются». Светлана живо напомнила Черчиллю его собственную дочь Сару: миловидная и рыжеволосая, она «послушно, хотя и не без робости» поцеловала отца, после чего оставалась при Сталине во время его недолгого неофициального разговора с премьер-министром, но на последовавший ужин отец её не пригласил. Во время их краткого разговора, а вернее сказать – монолога Черчилля, – Светлана понимала всё, что ей говорил британский премьер, но из смущения не готова была ему отвечать. Черчилль успел поведать Светлане, что и у него самого такая же рыжеволосая дочь, и она теперь служит в Королевских ВВС{345}. Это, должно быть, произвело на Светлану впечатление, поскольку вскоре после той встречи она послала Саре в подарок брошь[32] {346}.

Мать Светланы – вторая жена Сталина Надежда Аллилуева – умерла, когда её дочери было всего шесть лет от роду, и Светлана росла в полной уверенности, что смерть матери стала результатом аппендицита, точнее, плохо проведенной операции по его удалению. Истина же была куда мрачнее: Надежда застрелилась из маузера. О том, что её мать покончила с собой выстрелом в сердце, Светлана узнала лишь в шестнадцатилетнем возрасте. Со временем она пришла к убеждению, что истинной причиной самоубийства матери явились природное бессердечие и зверская жестокость её отца, дававшие о себе знать не только в политике, но и в его личной жизни, и что это именно он довел мать до депрессии и, в конечном счёте, до решения свести счёты с жизнью. Вскоре и у самой Светланы начались проблемы с отцом. В шестнадцать лет она влюбилась в Алексея Каплера, видного советского кинодраматурга еврейских кровей старше неё почти на двадцать лет. Отец Светланы их романа не одобрил, и с его подачи Каплер десять лет – до самой смерти Сталина – промыкался по сибирским лагерям. Светлана поначалу была безутешна, а затем, поступив в 17 лет в МГУ, вскоре снова взбунтовалась и вышла замуж за Григория Морозова, одноклассника своего старшего брата Василия. Морозов, как и Каплер, был евреем. Отец, опять же, был против этого брака и отказывался даже знакомиться со своим зятем[33] {347}.

Сталин практически не уделял внимания своей дочери, а если и уделял, то лишь для того, чтобы излить своё злобно-презрительное отношение к ней и её возлюбленным. Но при этом он каким-то образом ухитрился убедить Светлану в том, что все беды и злоключения выпадают на её долю исключительно по её же собственной вине. И он заставил её реально поверить в то, что она «плохая дочь». Она чувствовала себя ему «скорее чужой, чем дочерью». Попавшись в расставленные им силки злонамеренной лжи и коварного обмана, Светлана пришла к полному оправданию отца, вынужденного якобы прозябать в «духовном одиночестве» лично из-за неё, и мучиться угрызениями совести за свою неспособность убедить его своей любви и преданности{348}.

Итак, сам Сталин никого из своих детей в Ялту не привез, зато это сделал один из его ближайших сподручных – Лаврентий Берия, нарком внутренних дел, отвечавший как за превращение Ялты в место, худо-бедно пригодное для встречи глав государств, так и за бесчеловечную депортацию 200 000 крымских татар, огульно обвиненных НКВД в пособничестве нацистам. Берия прибыл на конференцию в сопровождении сына Серго, которого уже готовил к продолжению семейного дела.

Сталин, как известно, ранее обосновывал перед Рузвельтом и Черчиллем свой отказ выезжать за пределы СССР медицинскими показаниями, однако реальная причина была в другом: как и его предшественникам-императорам, Сталину была присуща параноидальная озабоченность собственной безопасностью. Он крайне редко и неохотно покидал Москву, а если уж покидал, то непременно раскинув по всему пути следования и в местах остановок колоссальную страховочную сеть из представителей органов госбезопасности. На непобедимую и всемогущую на словах Красную Армию Сталин в плане защиты от вражеских покушений на свою личность полагаться не рисковал. При всей её вездесущести и авторитетности Красная Ария, похоже, отнюдь не была столь всесильна, как этого хотелось бы её командирам. Кэти по прибытии в Москву хватило нескольких месяцев, чтобы осознать, что военным там остаётся лишь с «холодной ревностью» взирать на «органы НКВД, которые тут только и являют собою реальную власть»{349}.

Изначально учреждённый для выполнения стандартных полицейских функций вкупе с управлением системой советских тюрем и лагерей Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) с годами трансформировался при Сталине в элитное силовое ведомство, проводящее под его неусыпным руководством политику государственного террора, – де факто, в тайную полицию с практически безграничными карательными функциями. НКВД делало так, что все объявленные «врагами народа» – будь то политические диссиденты или целые этнические меньшинства – попросту исчезали. В годы войны часть спецотрядов НКВД была передислоцирована к линиям фронта, но основные их силы и агентура продолжали заниматься обеспечением внутренней безопасности, а превыше всего – личной безопасности товарища Сталина. В Ялте охранное ведомство располагало четырьмя расквартированными по казармам полками личного состава, а в дополнение к ним – 1200 тайными агентами, мотоциклетным отрядом численностью в 120 человек и полусотней телохранителей, приставленных к особо важным персонам союзников. Всего этого им, однако, показалось недостаточно, и перед конференцией туда откомандировали ещё шестьсот спецагентов для патрулирования территории Ялты и её окрестностей. В дневное время сталинская дача в Кореизе и Ливадийский и Воронцовский дворцы были окружены двумя кордонами оцепления; в ночное – тремя{350}.

В отличие от Молотова, Вышинского или Майского, которые выступали в Ялте от лица советской власти официально и публично, Берию Сталин попросил держаться в тени. Да если бы даже кто-то из западных дипломатов и столкнулся с сорокапятилетним наркомом внутренних дел в сумрачных коридорах Ливадийского дворца, в лицо его никто и из них и не узнал бы. На первый взгляд Лаврентий Берия был человеком ничем не примечательным. Как Сталин ничуть не походил на диктатора, так и Берия выглядел обманчиво, и никто не заподозрил бы властолюбивого и лёгкого на расправу человека в этом лысеющем толстом коротышке с сальной кожей. Миниатюрное пенсне на переносице придавало Берии вид скорее тихого интеллигента, нежели кровожадного сеятеля смерти и разрушений. И эманация силы исходила никак не от его низкорослой наружности, но лишь от манеры держаться. Как и Сталин, Берия был родом из бедной грузинской семьи. В детстве Лаврентий мечтал выучиться на архитектора, но погоня за властью необоримо подвигла его влиться в ряды ЧК, первой инкарнации советской тайной полиции. Там он быстро снискал репутацию как блестящего организатора и управленца, так и безжалостного садиста. Светлана описывала Берию следующим образом: «Он был великолепным современным образчиком искусного придворного, воплощением восточного коварства, лести и лицемерия, которому удалось запутать даже моего отца, человека, которого обычно было трудно обмануть»{351}. Один из подручных Берии полагал, что тот был способен без колебаний убить даже лучшего личного друга{352}. Возглавив в 1938 году НКВД, Берия нашёл достойное применение как своим организаторским способностям, так и склонности к брутальному насилию, рьяно взявшись за решение разнообразнейших задач в диапазоне от координации конверсии мирных производственных предприятий в военно-промышленные до депортации (и истребления) «классовых врагов» и неблагонадёжных (с их со Сталиным точки зрения) национальных меньшинств, таких как крымские татары, чеченцы, ингуши, калмыки и турки-месхетинцы. Под руководством Берии агенты НКВД возложили на себя также и полицейские функции в отношении бойцов Красной армии, следуя за боевыми подразделениями в составе т. н. «заградительных отрядов» и подвергая аресту или расстреливая любых трусов, несогласных или дезертиров, отставших от своих частей{353}.

Помимо политической власти Берия не менее страстно вожделел секса. В кабинете у себя он держал всё необходимое для удовлетворения похоти – от секс-игрушек до порнографии и от шёлкового нижнего белья до пыточных инструментов. Женщин Берия насиловал с остервенением истинного маньяка. Коллеги сбились со счёта, сколько женщин он затащил в постель. Кто-то насчитал тридцать девять, у других выходило под сотню. Точной цифры не мог знать никто. Одни жертвы являлись к Берии в роли просительниц за репрессированных НКВД любимых. Других он просто умыкал с улиц Москвы, запихивая с помощью телохранителей в свой бронированный «Паккард». Тех из них, кого он, справив половую нужду, не убивал или не арестовывал, чтобы отправить в трудовой лагерь, он, случалось, распоряжался доставить домой на машине с букетом цветов, – такая вот гротескная пародия на галантность{354}.

Двадцатилетний Серго Берия, как и его отец, оставался в Ялте в кулуарах. Просиживая часами за глухой дверью в тихой комнате, он внимательно вслушивался в каждое слово Рузвельта. Серго Берия пребывал в самом центре скоординированных советских усилий по инженерно-технической прослушке – сначала в Тегеране, а теперь и в Ялте. За Серго, в отличие от его отца, патологических наклонностей замечено не было; он был вполне тихим и вменяемым слушателем Ленинградской военной академии связи, страстно увлечённым радиоэлектроникой. Сталин знал Берию-младшего с детства{355} и лично пригласил Серго в состав контингента сил безопасности, сопровождавших его в ходе поездки в Тегеран, назначив его ответственным за прослушивание разговоров Рузвельта. Блестящим исполнением этой задачи в Тегеране Серго заработал себе место и в Ялте{356}. В отличие от Лаврентия Павловича Берия, говорившего только по-грузински и по-русски, его сын знал ещё и английский, и немецкий. Да и внешне Серго был намного привлекательнее отца. И кое-кто из дочерей первых кремлевских лиц, в том числе и Светлана, были в него тайно влюблены{357}.

Хотя американцы с британцами вполне ожидали, что Советы начинят предоставленные им в Ялте апартаменты жучками, а потому тщательно их проверили, многие советские жучки были выполнены по передовым по тем временам технологиям без использования металла и остались не выявленными с помощью старомодных металлоискателей. Помимо жучков, Советы располагали ещё и направленными микрофонами для дистанционной прослушки на открытом воздухе с расстояния до 150–200 метров. Поскольку от приезжих делегатов ожидались и неизбежные прогулки на свежем воздухе по дворцовым садам и паркам, сопровождаемые приватными обсуждениями, Советы понатыкали жучков и там. При этом того же Рузвельта они ловко направляли прямо на потайные микрофоны в садах Ливадии, приведя в порядок лишь строго определенные дорожки, по которым президент мог проехать в своем инвалидном кресле{358}. Расшифровки результатов прослушки спецбригада передавала из своего техцентра непосредственно генералу Антонову, а тот, в свою очередь, кратко докладывал о них Сталину, открывая тому глаза на детальную картину замыслов западных партнёров перед следующим раундом переговоров{359}.

Прослушивание – занятие и так не самое благородное, а тут Советы ещё и посадили Серго и его коллег, включая немало женщин{360}, кормиться, по сути, объедками с барского стола американской и британской служб безопасности при западных делегациях. По большей части информация, доходившая до ушей Серго и его шпионской команды, состояла из малоценных ошметков невзначай оброненных англосаксами комментариев по поводу лимонов и золотых рыбок – и практически ничего из более существенного. Но они всё-таки окупили расходы на своё пребывание в Ялте. Дело в том, что Серго, нацепив наушники, начал прослушивать Рузвельта за полтораста километров до Ялты, а именно – сразу же по его приземлении в Саках. Мощные направленные микрофоны позволили ему дословно ознакомиться с тоном и содержанием беседы двух западных лидеров на летном поле. И Серго не без удовлетворения отметил для себя, что Рузвельт отказывается вступать с Черчиллем в сколь бы то ни было осмысленный диалог. Выслушивая же подобострастно-почтительные обращения к Рузвельту со стороны его вездесущей свиты, Берия-младший даже зауважал американского президента за его политическое чутье. Уважение это было сродни тому, что выработалось у Молотова по отношению к твердолобо-хитрому Гарриману. Зато к Черчиллю Серго не испытывал ни малейшего пиетета – и даже нашёл премьер-министра похожим на жалкого «пуделя, виляющего хвостом»{361}. Будучи ярым антиимпериалистом, Рузвельт особо подчеркивал, что выступает за неизбежный распад Британской империи по завершении войны. Впрочем, подобного рода реплики убедили Серго прежде всего в том, что Рузвельт знает о том, что его прослушивают, и посылает сигналы советскому руководству о своем искреннем желании выстроить долгосрочные рабочие взаимоотношения с СССР в послевоенные годы. Были эти реплики Рузвельта частью хитроумной политической игры или просто беспечностью, – кто знает? Главное, что Серго их отчётливо расслышал – и доложил куда надо{362}.

Хотя внешне кое-какие усилия НКВД – к примеру, та же тотальная прослушка, – казались избыточными до смехотворности и свидетельствующими о параноидальной озабоченности советского руководства обеспечением государственной безопасности, опасность попавшим в лапы силовиков Лаврентия Берии грозила устрашающе реальная. Из трёх дочерей, сопровождавших в Ялте своих высокопоставленных отцов, лишь Кэтлин имела представление о том, насколько страшны энкавэдэшники. К тому времени, когда она писала сестре, что реальной властью в Советском Союзе является НКВД, Кэти успела лишь краем глаза заметить, что руки у советских органов длиннющие. Однако всеохватность этой вездесущей и всепроникающей силы оказалась на поверку настолько шокирующей, что у самой Кэти это ещё долго не укладывалось в голове. В январе 1944 года, когда Кэти и Аверелл успели пробыть в Москве три месяца, на стол послу легла весьма тревожная депеша. Советы, очистив, наконец, от нацистов Смоленскую область, отправили туда комиссию по расследованию военных преступлений, совершенных захватчиками на освобождённой территории, которая обнаружила там массовые захоронения многих тысяч тел польских солдат. Нацистские оккупанты, захватившие эти земли через месяц после вторжения, судя по всему, устраивали в конце лета 1941 года систематические казни пленных поляков и хоронили трупы в некогда прогулочной местности Козьи Горы в Катынском лесу всего в пятнадцати километрах от Смоленска.

Однако нацисты заявляли, что сами обнаружили эти захоронения лишь годом ранее. По их версии, лишь весной 1943 года в ходе ожесточенных боев вермахта с Советами на Восточном фронте нацисты вдруг наткнулись на нечто подозрительное в Катынском лесу, а именно – на молодые сосновые насаждения поверх массового захоронения польских офицеров, числившихся без вести пропавшими с 1940 года. Нацисты не могли упустить такую возможность посеять раздор между союзниками, и они официально объявили о своей находке, прямо возложив ответственность за зверские казни на Советы в расчёте вызвать у британских и американских союзников отвращение к восточному партнёру. Советы отвергли обвинение нацистов и, в свою очередь, возложили вину за массовые казни поляков на оккупантов. Преисполненные решимости доказать свою непричастность, советские власти предложили аккредитованным в Москве зарубежным журналистам выехать на место и самим ознакомиться с доказательствами, которые они им там предъявят, – и пусть сами делают выводы, воочию убедившись, что именно советская версия соответствует действительности.

Хотя советское приглашение и было явным образом адресовано журналистам, посол Гарриман хотел, чтобы и кто-то из его людей пронаблюдал за ходом действия и доложил ему. Если бы он попросил разрешения выехать на место для независимой проверки информации американскому врачу или офицеру медслужбы, отказано ему в этом было бы однозначно. Авереллу нужен был кто-то, кому он и сам бы доверял, и Советы не посмели бы отказать. И он обратился к своей двадцатишестилетней дочери.

Кэти, как дочери посла союзной державы и уважаемой в московских дипломатических кругах личности, едва ли откажут в месте в журналистской группе. А сама она, как бывший военный корреспондент, достаточно насмотрелась на раненных и изувеченных бойцов в лондонских госпиталях, чтобы отчасти утратить чувствительность к виду последствий кровавой бойни. К тому же отправится она туда за компанию с семнадцатью знакомыми ей западными журналистами из разных стран – от США и Великобритании до Испании, Чехословакии и даже Польши, – хотя и будет среди них единственной женщиной{363}. Гарриман отправил советским властям запрос на включение в число участников поездки Кэтлин, а также вызвавшегося её сопровождать Джона Мелби, работника секретариата его посольства. Запрос был удовлетворен{364}.

Кэти взялась за это важное задание с энтузиазмом. Недостатка в работе она в Москве не испытывала. Все три месяца своего пребывания там она не покладая рук трудилась и за дипломата, и за хозяйку, и за пресс-атташе, и за переводчицу, компенсируя тем самым острую нехватку штатных сотрудников в ожидании никак не прибывавшего пополнения от Управления военной информации и Государственного департамента. Работа такого рода редко бывала занимательной для ума, и ей не терпелось посмотреть на Россию, как она есть, за пределами московского Садового кольца. Тут же ей как раз представился такой шанс вырваться из-под сени Кремля на настоящие российские просторы{365}.

Поезд с Кэти, Джоном Мелби и западными корреспондентами медленно выполз из Москвы. Ехать до Смоленска было всего-то четыреста километров, но ехали больше восемнадцати часов из-за сильной загруженности дороги{366} Товарные составы с боеприпасами пропускали в первую очередь, а поезд Кэти на каждой промежуточной станции загоняли на боковые пути и держали там часами. Из-за того же, что январский день в местных широтах короток, большую часть пути проехали в темноте, и ознакомиться с пейзажами Кэти возможности не имела.

Когда же измотанные журналисты наконец добрались до Смоленска, то, что они увидели, их ужаснуло. Разрушения, причиненные бомбардировками Лондону, по сравнению с развалинами Смоленска выглядели просто детской истерикой. Из восьми тысяч зданий в этом небольшом русском городе уцелело не более трёхсот. «По сравнению с разбомбленными английскими городами, – писала Кэти Мэри и Памеле, – этот оставил ощущение совершенно мертвого и покинутого». Население разорённого Смоленска сократилось вшестеро относительно довоенного. И выжившие влачили жалкое существование в подвалах под руинами своих домов. Единственным признаком жизни был стелющийся по улицам дым из «печных труб, торчащих из полуподвальных окон»{367}.

В Смоленске Кэти и журналистов встретил назначенный им в гиды чиновник, титул которого даже немцам, вероятно, показался бы длинноватым: секретарь Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками пленных польских офицеров{368}. После краткой экскурсии по Смоленску секретарь пригласил западных наблюдателей занять места в машинах, и через полчаса езды в западном направлении они свернули вглубь недавно высаженного сосняка, где Советы и приготовили для них главное «шоу».

Вылезавших из машин журналистов с ходу чуть не наповал разил чудовищный запах{369}. Вместо ожидаемого аромата зимней сосновой хвои они почувствовали трупный смрад. Комиссия успела вскрыть семь массовых захоронений и эксгумировать более семисот тел. В общей же сложности, сообщили Кэти советские чиновники, в мёрзлой земле могли покоиться останки до пятнадцати тысяч человек{370}.

Вероятно, Аверелл переоценил степень готовности Кэти к столь тяжелой сцене, ведь писала же она очерки с заголовками вроде «Пластическая хирургия творит чудеса с обгоревшими лётчиками ВВС». В этой статье Кэти живописала страдания сбитых лётчиков со страшными ожогами с их собственных слов. «В прошлом сентябре я нежилась на солнце на пляже Лог-Айленда, – делилась с читателями Кэти, – и портативное радио доносило до моего слуха лишь обрывки сообщений из Англии. Далекие голоса что-то говорили о сбитых и горящих пилотах-защитниках своей страны. <…> Больше ничего в Америке слышно не было»{371}. В Англии она с этими чудом выжившими познакомилась лично. Дабы не оскорблять деликатных чувств читателей, Кэти решила взять оптимистичный тон и всячески подчеркивала «свет надежды в глазах» сбитых лётчиков, «явственно видимый за шрамами от ожогов на их лицах». Но сестре она описала всё по правде: у одних лица обезображены огнём до неузнаваемости, а то и вовсе стёрты; у других обгоревшие пальцы скрючились и срослись, если вовсе не ампутированы. «Нелегко беседовать с безухим, без глазных век двадцатилетним мальчиком, у которого даже от носа практически ничего не осталось, – делилась она с Мэри. – При этом ведь ещё и ни в коем случае нельзя показать свои истинные чувства»{372}.

На долю Аверелла, кстати, в юности выпадали не менее пронзительные переживания – и не единожды, в том числе и в куда более нежном возрасте, чем у Кэти на момент её прибытия в Лондон. Тринадцати лет от роду он, путешествуя со своим отцом по миру, оказался в Японии, охваченной бурными протестами после завершения Русско-японской войны, – и они сами там чудом не пострадали. На глазах Аверелла камни, брошенные из толпы разъярённых японцев, угодили в головы двух американских спутников отца. Нападавшие были в ярости из-за того, что президент Тедди Рузвельт, взявшийся на себя роль посредника на мирных переговорах, был заинтересован лишь в том, чтобы как следует проучить Японию, и в итоге оставил их, японцев, по сути дела ни с чем[34]. В ходе того же «визита» Аверелл стал свидетелем того, как озверевшая толпа сожгла дотла дом какого-то японского министра, судя по всему, из числа подписантов или участников позорных мирных переговоров, – а сам он в итоге чудом спасся не менее позорным бегством через задний двор{373}.

Но по складу мышления Аверелл всегда был прежде всего человеком дела. И в данном случае он нуждался в дочери именно как в надежном человеке и свидетельнице, словам которой можно доверять. Выбрав Кэти для выполнения этой миссии, Гарриман получал и ещё один бонус. Статус посольской дочери придавал вес всем её сообщениям с места, а значит, к её отчётам будут прислушиваться. При этом формально она американское правительство там не представляла и высказываться от его имени права не имела. Таким образом, если бы что-то в её репортажах вдруг поставило под угрозу добросердечные отношения с Советами – ключевой пункт текущей повестки президента, – Гарриман и администрация Рузвельта могли легко сделать вид, что это не имеет к ним ни малейшего отношения, и тем самым свести ущерб к минимуму.

Замыслы замыслами, а по факту Аверелл обрёк свою дочь стать свидетельницей полного, неимоверного ужаса. Кэти застыла на самом краю очередного раскопанного в рыжей песчанистой почве могильника. Каждый из них имел метров десять в длину, а по глубине варьировался от метра до трёх. Глядя себе под ноги, Кэти рассмотрела, что часть тел уложена аккуратными штабелями по шесть-восемь трупов, просто-таки как дрова в поленнице, а часть – свалена в ямы беспорядочными кучами. При этом находились эти трупы «на различных стадиях разложения», а значит, все эти люди погибли «достаточно давно».

Затем советский гид препроводил Кэтлин, Джона Мелби и западных журналистов к обогреваемым палаткам полевого госпиталя, где одиннадцать медико-санитарных бригад во главе с квалифицированными патологоанатомами неустанно производили по 160 вскрытий в сутки. Сотни тел на анатомических столах… Каждый патологоанатом желает первым высказать свое мнение дочери посла… Так, в итоге, Кэти и сделалась свидетельницей самой невероятной по многочисленности и недоступной другим журналистам серии посмертных вскрытий. Одна экспозиция особенно крепко врезалась в память. Врач[35], писала она Мэри и Памеле, «был похож на шеф-повара в белом колпаке, белом фартуке и резиновых перчатках. Будто смакуя, показывал он нам нарезку из мозга поляка, аккуратно выложенную на обеденную тарелку специально для проверяющих»{374}. Тела, объяснил доктор, хорошо сохранились; ясно видно, что одеты они в голубовато-серую униформу с польским гербовым орлом на медных пуговицах{375}. Даже с учётом минусовой температуры, степень разложения в тех условиях и в таких почвах, какие были в Катынском лесу, синюшность мышечных тканей и сохранность кожного волосяного покрова однозначно указывают на то, что трупы пролежали в земле никоим образом не долее двух лет. Следовательно, заключил доктор, сама возможность того, что эти поляки были расстреляны советскими властями, то есть почти четыре года назад, как утверждают нацисты, полностью исключена. Затем медики обратили внимание гостей на характер пулевых ранений у казнённых поляков. Все они были убиты одиночным выстрелом в затылок. Выраженные пороховые ожоги вокруг пулевых отверстий свидетельствовали о том, что выстрелы производились в упор. В отдельных случаях делался ещё и второй, контрольный выстрел в лоб{376}.

Затем их провожатый представил им вещественные доказательства, изъятые из карманов казненных. Перед захоронением, объяснили советские товарищи, немцы трупы поляков обчищали, забирая всё ценное и личные вещи, но кое-какие письма и квитанции по карманам всё-таки сохранились. Все эти бумаги датированы периодом с июня 1940 года по июнь 1941 года включительно, более поздних дат не встречается{377}.

Наконец, западных гостей препроводили на расположенную по соседству служебную дачу, где им предстояло заслушать показания свидетелей. В помещении было жарко натоплено, а в лицо свидетелям направляли ослепительно яркие прожектора, чтобы кинохроникеры имели возможность качественно заснять процесс дачи показаний. Кэти и корреспондентам дали заслушать пятерых свидетелей, включая местную горничную, по принуждению работавшую на этой даче при нацистах. По её словам, она несколько раз слышала длинные серии одиночных выстрелов, доносившихся из близлежащего леса. Другой свидетель припомнил свой разговор с офицером гестапо. «Поляки – народ вредный и низший, – якобы заявил ему тот немецкий офицер. – Следовательно, польское население использовать лишь в качестве навоза для удобрения – и тем самым расширить Leibensraum[36] для народа Германии».

Кэти показания свидетелей показались как-то уж слишком «бойко преподнесёнными, будто вызубренными». Когда же журналисты с неохотного согласия советской стороны стали задавать свидетелям уточняющие вопросы, те тут же утратили гладкость речи и «стали плавать и запинаться», будто не зная, что сказать, «пока Комиссия их, наконец, не отпустила». Ближе к полуночи всякая иллюзия «хотя бы полусердечности» между комиссией и журналистами «развеялась», и Советы «вдруг резко объявили», что поезд на Москву отбывает ровно через час, – и тут же спровадили гостей на вокзал, а оттуда восвояси.

На обратном пути в Москву у Кэти было достаточно времени для того, чтобы взвесить все аргументы за и против советского утверждения, что преступную расправу над поляками учинили нацисты. Что касается результатов вскрытия, сама Кэти, не имея медицинского образования, ничего определённого относительно их достоверности сказать не могла, тут ей приходилось полагаться на врачебную честность и научную объективность советских медиков.

Странным было видеть на эксгумированных трупах казненных якобы летом поляков зимние шинели и тёплые фуфайки с кальсонами, но ведь Советы ещё и датированные уже летом 1941 года письма при них обнаружили и предъявили. Письма, конечно, могли быть и подложными, но исходящий от них запах не оставлял сомнений в том, что они долгое время пролежали в земле вместе с трупами{378}. А потом была ведь налицо ещё и характерная манера исполнения казни – систематическими одиночными выстрелами в затылок. Она отражала заботу об эффективном расходовании патронов – черту, которую Кэти в ту пору считала «типично немецкой»{379}. Ведь лишь следующим летом, в августе 1944 года, Кэти узнает от группы западных корреспондентов, вернувшихся в Москву с задания по освещению военных преступлений, которые чинились немцами в найденном и освобожденном Советами жутком концлагере Майданек под Люблином, что немцы, оказывается, широко практиковали и куда более ужасающие методы массовых казней{380}.

Пока же по возвращении из Смоленска Кэти по просьбе Аверелла принялась составлять для него отчёт об увиденном и сделанных ею выводах{381}. «Очевидно, что доказательства по этому делу русскими представлены неполные, что они плохо стыкуются друг с другом, и что весь этот спектакль был поставлен ради корреспондентов без возможности независимого расследования или верификации, – подытожила она свои наблюдения. – Представленные Комиссией свидетельские показания были проработаны до мельчайших и даже ничего не значащих по американским меркам деталей. От нас ожидали, что мы будем принимать заявления высокопоставленных советских чиновников на веру и признавать их правдивыми просто потому, что они заявляют, что именно так всё и обстоит. Несмотря на это, – рассуждала она, – по моему мнению поляки действительно были умерщвлены немцами. Самым убедительным свидетельством этому является методичность, с которой проделывалась эта работа»{382}. Аверелл не стал оспаривать ни её выводов, ни их интерпретации. Полученная информация вполне укладывалась в ту картину, которую и ему самому хотелось бы считать истинной. Ведь он провёл в Москве пока что всего три месяца и был по-прежнему преисполнен решимости наладить с Советами рабочие отношения во исполнение страстного желания Рузвельта. Он просто передал отчёт Кэти в Вашингтон непосредственно госсекретарю, и её наблюдения и выводы были прямо в том виде, в каком дочь посла их сформулировала, включены в официальный отчёт Госдепартамента США{383}.

Но Кэти была не права. С присущим ей журналистским скептицизмом она с первых дней войны с опаской относилась к советскому режиму, не доверяла ему задолго до того, как аналогичное отношение выработалось и у её отца с его коллегами-дипломатами. Но, подобно множеству других людей и до, и после неё, она повелась на коварную, чисто сталинскую обманку. Впоследствии Кэти так и не обмолвилась ни словом о том, когда именно убедилась в том, что её одурачили, – до самых слушаний в американском Конгрессе восемью годами позже, где она вынуждена была, наконец, публично признать, что пришла в тот день в Катынском лесу к неверному заключению{384}.

Нацисты совершили неисчислимое множество преступлений против человечности – от эвтаназии «неизлечимых» до геноцида миллионов евреев, – но Катынский расстрел был не на их совести. В сентябре 1939 года СССР и Германия, будучи в ту пору связаны пактом Молотова – Риббентропа о ненападении и де факто союзниками, вторглись в Польшу и разделили её между собой. Красная армия взяла в плен тысячи поляков, не только военных, но и интеллектуалов, и аристократов, и попросту всех и каждого, кто имел волю и средства оказывать активное сопротивление советской власти. И в таком обилии «антисоветских элементов» в его ежовых рукавицах московское руководство усмотрело прекрасную возможность сразу же приступить к ликвидации польского дворянства как класса, чтобы проще было контролировать эту страну по окончании войны. И Сталин прибег к услугам НКВД, приказав Берии направить людей своего ведомства на приведение в исполнение смертного приговора, бессудно и негласно вынесенного 21 857 польским офицерам, политикам и интеллектуалам{385}. Три агента НКВД взялись за работу – и собственноручно расстреливали каждый по 250 человек за ночь аккуратными выстрелами в затылок, на забывая о главном: казнить поляков следовало исключительно с использованием немецких пистолетов системы Вальтера, с тем чтобы впоследствии было на кого списать эти массовые расстрелы{386}. В результате этой бойни польский офицерский корпус был ополовинен. Держать в тайне внезапное исчезновение такого числа офицеров было затруднительно, и вскоре поползли слухи о необъяснимой пропаже доброй половины польского офицерства. Советы в ответ предлагали невнятные объяснения наподобие того, что офицеры «задействованы на строительных работах» под Смоленском или «были высланы в Восточную Сибирь, но ускользнули там из-под конвоя и, предположительно, пересекли государственную границу и теперь скрываются где-то в Маньчжурии»{387}.

Как только Красная армия осенью 1943 года вымела нацистов из Смоленской области, советские органы сразу же принялись заметать следы ранее содеянного. Вскрыв захоронения, они подтасовали доказательства, заменив реальные письма, датированные 1939–40 годами, письмами и квитанциями с датами вплоть до лета 1941 года, в качестве неопровержимого доказательства того факта, что лишь нацисты могли совершить эти убийства. Вопреки предполагаемой неопровержимости этих свидетельств, польское правительство в лондонском изгнании продолжало относиться к официальной советской версии скептически. Ну а после того, как лондонские поляки потребовали проведения независимого расследования по линии Красного Креста, Советы просто порвали с ними дипломатические отношения, назвав их запрос «следственной комедией» и обвинив в сотрудничестве с немцами[37].

Советские демарши, впрочем, теперь не особо-то и волновали британцев и американцев, успевших получить массу доказательств систематического вранья восточного союзника ещё и до откомандирования Авереллом собственной дочери свидетелем последствий военных преступлений в Катынском лесу. Выводы Кэти просто помогли западным союзникам укрепить себя в заблуждении, которому они и сами предпочитали верить, поскольку отчаянно нуждались в том, чтобы Советы продолжали оттягивать на себя и гасить основную мощь немецкой агрессии на Восточном фронте, пока британская и американская армии собираются с силами для высадки и начала мощного наступления на Западном. Западные лидеры оказались поставлены перед колоссальной моральной дилеммой: следует ли им и дальше избегать разрыва со Сталиным любой ценой из-за острейшей нужды в его военном вкладе в борьбу с нацистами? Или всё же поставить во главу угла моральные принципы западной демократии даже в ущерб сотрудничеству?{388}

С большим неудовольствием и неохотой правительства Великобритании и США выбрали первый вариант и предпочли не оспаривать советские заявления. Особо остро восприняли неприкрытое лицемерие этого решения те, кто напрямую работал с лондонскими поляками. Посол Великобритании при польском правительстве в изгнании Оуэн О’Мэлли прямо заявил в докладной на имя Энтони Идена: «Мы ведь, фактически, прикрываясь необходимостью, использовали доброе имя Англии точно так же, как те убийцы использовали сосенки для сокрытия бойни», – и всё ради создания «видимости нерушимого единства союзников и героического сопротивления России Германии»{389}. При всей душераздирающей мучительности такого решения, иного выбора у Черчилля и Рузвельта по их ощущениям не было, ибо союзничество с Советами было жизненно необходимо для победы в войне в обозримом будущем. И сколько бы британцы и американцы ни ужасались при виде зверств, совершенных этими самыми Советами, победа над нацистами оставалась превыше всего. Как подытожил Черчилль в послании Рузвельту: «На что ещё тут остаётся надеяться истерзанному миру?»{390}

XII. 6 февраля 1945 г.

Анна проснулась в 8:00 и проделала длинный путь сквозь строй советских солдат и американских моряков, охранявших коридоры дворца, до их общей с Кэти Гарриман ванной комнаты. К третьему официальному дню конференции у неё успел сложиться бытовой распорядок. Перво-наперво, поскольку сегодня её очередь, быстрое «принятие ванны через день», следом кофе, апельсиновый сок и яйцо вкрутую на завтрак. (Ей удалось уговорить одного из отцовских поваров-филиппинцев доставлять завтрак ей прямо в номер, что позволяло избежать употребления быстро опостылевшей икры.) Покончив с завтраком, Анна тут же отправлялась в обход по номерам Гопкинса, Гарримана и пресс-секретаря Стива Эрли с целью сбора накопившихся за ночь новостей, согласования предполагаемой повестки дня и получения любой информации, какую ей только удавалось собрать, о предстоящих параллельно с главным заседанием встречах министров иностранных дел. После этого, «отделив зерна от плевел», она скармливала своему отцу полученную кашицу краткой сводки новостей, в которую включала лишь то, что сочтёт нужным довести до его сведения, тщательно отфильтровав известия, которые могли бы его встревожить и повлечь приток лишних утренних посетителей в его покои{391}. Дела делами, а ей важно было выкроить время и для живого общения с отцом. От него Анна унаследовала отменное чувство юмора. Не на публике, конечно, а среди своих она потрясающе остроумно пародировала людей – в особенности самодовольных и напыщенных, – воспроизводя их словесные обороты, интонации и жестикуляцию. Рузвельт, говорят, тоже умел произвести впечатление искрометными репризами, хотя и пользовался этим своим талантом крайне редко и осмотрительно{392}амятуя о том, что более всего на свете отец любит всяческие приколы, Анна делала всё от неё зависящее, чтобы мимо его ушей не прошло ни единой «сплетни, <…> которая могла бы показаться ему занятной или интересной», с тем, чтобы облегчить ему начало дня{393}.

Нежиться по утрам всем им в Ялте было некогда, но сегодня Анна особенно торопилась побыстрее покончить с завтраком. Впереди союзников ждал потенциально переломный день. Большой тройке предстояло, наконец, перейти к обсуждению вопроса о создании организации, призванной объединить нации в едином стремлении к сохранению мира во всём мире на все времена, – проекта, страстным приверженцем которого как раз и был Рузвельт. Кроме этого, на повестке дня стоял вопрос о государственном суверенитете Польши – тот самый, из-за которого Великобритания объявила Германии войну в сентябре 1939 года. И за минувшие четыре с половиной года эти проблемы и опасения сделались ещё более острыми и неотложными. Польша так и оставалась чем-то вроде своего рода гири на весах, и от того, как именно союзники решат польский вопрос, зависело, склонится чаша этих весов в сторону мирного сосуществования народов Европы или сохранения конфликтной ситуации на долгие годы.

Однако, как бы не хотелось Анне оставаться при отце в столь критически важный день, она вынуждена была вскоре препоручить заботу о президенте его врачам – Макинтайру и Брюэнну. Дело в том, что «маленькая тройка»{394}, как тут окрестили дочерей президента, премьера и посла, договорилась об экскурсии в исторический черноморский портовый город, и Анна не хотела её пропустить.

Анна «всё утро работала, как сумасшедшая», бегая туда-сюда за информацией, раздавая указания, выслушивая отцовское мнение о предстоящем дне, строча для него записки с напоминаниями, которые оставляла у него на подушке, и договариваясь об их совместном с Черчиллем обеде. Двум лидерам предстояло провести за обедом первую частную беседу по прибытии в Ялту. Компанию им должны были составить Гопкинс и Бирнс с американской стороны, и сэр Александр Кадоган с британской. Зван был и Гарриман, но лишь потому, что ему, как послу, сподручнее будет улаживать всякие мелкие проблемы, если таковые возникнут (ну, а заодно пусть потешит свое уязвлённое самолюбие). В 10:30 Анна, наконец, освободилась и поспешила присоединиться к Кэти и Саре. Три дочери под охраной офицера Секретной службы тут же погрузились в машину с советским водителем. Облачённые в тёплую верхнюю одежду (Сара, как обычно, – в форменную шинель WAAF, Анна – в строгое твидовое пальто, а Кэти, как самая бывалая, – в шерстяное с меховым воротником), дамы тронулись в трёхчасовой путь, в объезд всего Южного берега, в расположенный на западе Крыма Севастополь.

Хотя до Севастополя было всего-то восемьдесят километров по прямой, дорога туда была проложена не по воздуху, а по горам, и вилась таким же серпантином, как дорога из Сак в Ялту. «Просто-таки мучительно-извилистая», – пожаловалась Сара в письме матери. Проложенная среди скальных вершин над глубокими провалами по лесистым склонам трасса была так пугающе-прекрасна, что Кэти не удержалась и пожертвовала кадром драгоценной плёнки, чтобы запечатлеть её на память для своего фотоальбома. Впоследствии она насчитала на этой единственной фотографии не менее пятнадцати петель серпантина по горным склонам, попавшим в кадр, снятый через лобовое стекло{395}. По пути в Севастополь они миновали Байдарское ущелье, на дне которого ржавели остовы немецких танков, подбитых советскими войсками прошлой весной в Крымской наступательной операции. Во многих сожжённых бронемашинах до сих пор лежали останки немецких танкистов, поскольку у Советов не хватало ни времени, ни трудовых ресурсов на то, чтобы их извлечь и захоронить{396}.

Когда две трети пути остались позади, водитель свернул куда-то не туда. Ни единого прохожего на пустынной горной дороге не было, и вскоре они заплутали окончательно. В конце концов ошибочно выбранная дорога привела их в городок, расположенный в стороне от главного шоссе. И тут иностранные гостьи вдруг почувствовали нечто знакомое в этом ветхом городке. Поначалу они даже не осознали, что случайно наткнулись на место, известное каждому британскому школьнику. Само его название будто всплыло из легенды: Балаклава. «Я исхожу из того, – писала Кэти Памеле по поводу этого незапланированного приключения, – что не мне тебя экзаменовать на предмет знания британской истории»{397}. Балаклава, расположенная в длинной узкой долине между двумя грядами крутых холмов, была тем самым местом, где британская армия провела, вероятно, свое самое знаменитое сражение после победы Веллингтона над Наполеоном при Ватерлоо в 1815 году. Но в то время как битва при Ватерлоо стала, благодаря одержанной триумфальной победе, бессмертным символом британской воинской славы, Балаклавское сражение осталось в памяти как бесславно проигранное и унёсшее жизни множества доблестных и храбрых воинов[38].

Могло показаться, будто багровой крови воинов было испокон веков суждено орошать засушливые земли Крымского полуострова. Вот и великие империи Европы не раз схлестывались друг с другом в Крыму и в XIX, и в XX столетиях, – и всякий раз это были отчаянные баталии за то, чтобы склонить в свою пользу чашу весов истории. Хотя у России имелись необъятные земли и колоссальные природные и человеческие ресурсы, позволявшие претендовать на истинное величие, ей исторически недоставало того единственного ресурса, который сделал сравнительно скромную по площади Британию величайшей в мире империей, а именно – легкого и беспрепятственного круглогодичного доступа к морю. При всей обширности своей территории, Россия существовала в тисках между северными льдами и южными горами и пустынями, легко блокируемым узким выходом в Атлантику через Балтийское море на северо-западе и мощным японским военно-морским флотом на Дальнем Востоке, а единственным доступом к Средиземному морю и через него к Атлантическому океану – равно как и ключом к открытию возможности направлять свои силы за пределы сухопутных границ – для российских стратегов было и остаётся Чёрное море. Соответственно, защита Крыма и его практически не замерзающих морских портов являлась для России и СССР задачей первоочередной стратегической значимости на протяжении, как минимум, вот уже полутора столетий ко времени описываемых событий. И врагов, желающих лишить русских столь желанного доступа к морю, всё это время было хоть отбавляй.

Крымская война, памятная сегодня британцам скорее по усилиям Флоренс Найтингейл в роли сестры милосердия и организатора первых в истории военно-полевых госпиталей в современном понимании, и по явлению миру новых профессий – военного репортера и фотографа, – велась объединёнными силами Великобритании, Франции и Османской империи против России с осени 1853 по весну 1856 годов. Расширение и укрепление России побудили британцев и французов к попытке военного сдерживания восходящей империи, чтобы сохранить устоявшийся баланс сил на международной арене. Два с половиной года продолжались развязанные ими ожесточенные бои на западных рубежах Российской империи, но самая драматическая битва развернулась именно в Крыму.

Крымская война намертво срослась в культурной памяти англичан с катастрофическим разгромом бригады их легкой кавалерии в составе 670 бойцов утром 25 октября 1854 года, при попытке атаковать позиции российской батареи в верхней части долины. В громовом шуме и смятении боя командир кавалеристов ошибочно принял приказ британского главнокомандующего прикрыть отход османской артиллерийской батареи за приказ идти в лобовую атаку на российскую. Ослышка эта имела самые убийственные последствия. Выросшую вдруг перед ними в чистом поле вражескую конницу русские выкосили как спелую пшеницу серпом[39]. Потери бригады легкой кавалерии составили свыше 40 % от общей численности личного состава, а оставшиеся в живых были вынуждены отступить. Таким образом, решающий бой того сражения при Балаклаве продолжался от силы четверть часа. Хотя репутация их командиров в результате такого исхода и была бесповоротно испорчена, сами кавалеристы через месяц с небольшим стали в Британии настоящими национальными героями благодаря поэтическому дару лорда Альфреда Теннисона, воспевшего их в незабываемом стихотворении. С тех пор кавалеристы из его «Атаки легкой бригады» прочно вписались в пантеон героев военно-патриотической мифологии:

«По коням – и вперёд!»

Никто не устрашён?

Солдатам невдомёк,

Что кто-то оплошал:

Не им нести ответ,

Не им и обсуждать,

Почто им дан приказ;

Их дело – исполнять.

И скачут все шестьсот

Вперёд – в Долину смерти.

Подобно всем англичанам его поколения, получившим образование в знаменитой лондонской школе Харроу и Королевской военной академии в Сандхерсте, Уинстон Черчилль проходил «Атаку легкой бригады» Теннисона, как минимум, дважды – в детстве и юности{398}. Несомненно, образ этих героев империи и его вдохновлял на подвиги – смелые, а то и безрассудные вылазки на поля колониальных сражений на Кубе, в Индии, Судане и – самое знаменитое его приключение – в Южной Африке, где ему довелось побывать в плену у буров, со второй попытки бежать из лагеря и, счастливо ускользнув от массы желающих получить обещанное за его поимку вознаграждение, вырваться за пределы этой страны.

Вероятно, и его дочери, и её американским подругам при виде панорамы Балаклавы пришли на память эти строки классика. Хотя «Долина смерти» теперь не отличалась от других перепаханных войной крымских полей, она служила напоминанием о бесчисленном множестве человеческих жизней, бессмысленно пущенных в расход за века военных конфликтов. Теперь вокруг преобладали артефакты последней бойни: воронки от бомб; немецкие противотанковые орудия, ещё недавно стрелявшие, в отличие от старых добрых пушек, не ядрами, а бронебойными или противопехотными осколочными снарядами, а теперь сорванные с колесных лафетов и валяющиеся грудой металлолома; свежевырытая могила рядом с обломками самолёта… Попадались кое-где и скелеты павших в более ранних боях, вывороченные из крымской земли взрывами бомб и снарядов последней войны{399}.

Пока женщины взирали на эти немые свидетельства кровавых сражений, их шофёр сориентировался на местности, – и вскоре они вернулись на главную дорогу. Впереди лежал последний отрезок автопробега до Севастополя, а призраки Балаклавы остались позади.

На юго-западной оконечности Крымского полуострова эстуарий реки Чёрной образует глубоко вдающуюся в сушу естественную гавань – Севастопольскую бухту, на берегах которой и стоит со времен Екатерины Великой город-порт стратегического для российского Черноморского флота значения. Жемчужиной Севастополя некогда была крепость, спроектированная ещё основателем города и флота, выдающимся государственным и военным деятелем Григорием Потёмкиным[40]. Но когда Сара, Кэти и Анна вышли из машины в центре Севастополя, то не увидели практически ничего похожего на обычную кипучую жизнь портового города. Куда бы они ни кинули взгляд, повсюду были лишь развалины и кучи мусора.

Севастополю, как и Балаклаве, не суждено было выстоять в Крымской войне. В конце 1854 года ряды защитников осажденного Севастополя пополнил двадцатишестилетний офицер-артиллерист по имени Лев Толстой; то, что он там увидел, впоследствии узнали читатели «Севастопольских рассказов». Это был город, где «дома по обеим сторонам улицы необитаемы, вывесок нет, двери закрыты досками, окна выбиты, где отбит угол стены, где пробита крыша. Строения кажутся старыми, испытавшими всякое горе и нужду»{400}. За минувшие с той поры девяносто лет, казалось, ничего и не изменилось. С осени 1941 года до лета 1942 года осаждённый город-порт держал оборону против нацистов и их союзников, нанесших по Севастополю первый сокрушительный удар. А второй – ответный – удар нанесла по городу уже сама Красная армия, выбивая оттуда врагов в апреле – мае 1944 года.

Анну, Кэти и Сару встретил лично командующий ВМФ, уроженец Севастополя[41], и тут же предложил трём зарубежным гостьям обзорный тур по городу. Давать именитым особам сопровождающих высокого ранга было ещё одной стародавней местной традицией, унаследованной Советами от Российской империи. Путешествуя по России в 1839 году, французский маркиз Астольф де Кюстин высокомерно отметил в своих дневниках: «Вам хочется взглянуть на достопримечательности какого-нибудь дворца? К вам приставят камергера, который заставит вас отдать должное всему дворцу, сверху донизу, и присутствием своим вынудит разглядывать всякую вещь в подробностях – то есть на все смотреть его глазами и восхищаться всем без разбору. Вам хочется пройтись по военному лагерю <…>? Вас будет сопровождать офицер, а то и генерал; в госпитале вашим проводником будет главный врач; крепость вам покажет – вернее, вежливо её от вас скроет – комендант. <…> Вам ни в чём не отказывают, но повсюду сопровождают: вежливость здесь превращается в разновидность слежки»{401}.

Возможно, советский флотоводец искренне желал бы показать гостьям родной город с наилучшей стороны, однако былое великолепие южных морских ворот России сильно потускнело. Практически все здания были разрушены. Кэти писала Памеле, что из тысяч домов на улицах Севастополя крыши уцелели лишь на шести. Мало того, что городская застройка была изуродована до неузнаваемости, так ещё и все «статуи были обезглавлены. Наводку проверяли, надо полагать», – мрачно съязвила она{402}.

Кэти, успевшая насмотреться на подобные нынешнему Севастополю города-призраки ещё по дороге в Крым, взирала на увиденное весьма отрешённо, а вот для Анны открывшееся её взору зрелище оказалось настоящим шоком. И не исключено, что она лично там ничего не подсчитывала, а просто пересказала в письме мужу наблюдение, сделанное Кэтлин: «Немцы, в буквальном смысле, оставили стоять всего шесть зданий во всём городе». Всего-то днями ранее, на Мальте, где восстановительные работы уже шли полным ходом, наглядные представления Анны об ужасах войны ограничивались лишь кадрами военной кинофотохроники, а тут – Крым, как он есть. «Милый, – писала она Джону, – я тут добрую половину Крымского полуострова объехала – и насмотрелась такого, что, если бы не видела всего этого собственными глазами, то в жизни бы не поверила, что люди способны учинять столь бессмысленные массовые разрушения. Ничегошеньки не пощадили, вплоть до отдельно стоящих хуторов и амбаров вдали от торных дорог»{403}. Последнее Анне, как рачительной хозяйке, явно казалось особой гнусностью.

Да и для Сары – хотя она и Лондонский блиц пережила, и всяческих аэрофотоснимков разбомбленных до основания городов насмотрелась, севастопольские разрушения и их человеческая цена стали глубочайшим потрясением. Профессиональный опыт, вероятно, позволил Кэти, как репортеру, и Анне, как редактору, развить в себе умение эмоционально отстраняться от описываемых трагедий и не принимать их слишком близко к сердцу. (Питер Портал в одном из писем сделал Кэти комплимент по поводу её умения стоически относиться к жестоким реалиям военного времени: «Видно, журналистика дает отменную выучку по части готовности к любой подобной жути»{404}.) Или, возможно, Сара просто была экспрессивнее её спутниц в силу открытости характера. В то время как Кэти и Анна в своих письмах старались в деталях и без излишних эмоций передать масштабы разрухи, очень личные наблюдения Сары производят тягостное впечатление. Унаследованное от отца красноречие и острое восприятие человеческих чувств вступают в мощный резонанс и производят убийственный эффект в оставленных ею описаниях разорённого зимнего Севастополя в письмах к матери.

Сару ошеломили не только разрушения, но и весьма странная, чуть ли не жизнерадостная реакция на них со стороны местных жителей. Экскурсовод, писала Сара матери Клементине, «показывал нам город так, будто там всё было в целости и сохранности, а не лежало в руинах! “Вот, – говорит он с гордостью, – красивейший храм”. – Смотрим на полуразрушенный остов и согласно киваем. “О да! – восклицает он, – Севастополь – дивно красивый город…” – Так мы и дивились в немом ужасе на бескрайнюю пустошь с поваленными деревьями и воронками от бомб». Показав им один за другим множество разрушенных домов, памятников, церквей и парков, командующий флотом вдруг остановился и, резко обернувшись к Саре, спросил: «Ну как, нравится Севастополь?» – Сара сразу даже и не нашлась, что ему ответить, – да и о чем тут говорить-то? Он же принял эту её заминку за выражение недовольства – и весь как-то сник. Чтобы не обижать его, она тут же что-то понесла в том духе, что ей, действительно, очень понравилось увиденное, вот только шрамы войны на теле города пробуждают в ней самые скорбные чувства… «Но почему-то, – поведала она Клементине, – всё мною сказанное звучало фальшиво. А он взирал на Севастополь как человек, который вроде бы и любит ближних, но при этом присматривает за ними, дабы с ними не стряслось ещё более устрашающей физической трагедии, – и в этом непоколебим и непреклонен»{405}.

При этом, будучи до глубины души тронутой непреходящей любовью севастопольцев к пусть и лежащему в руинах, но родному городу, сама Сара ещё острее и ближе к сердцу восприняла страдания не тех, кто лишился дома и крова, а тех, у кого его тут и не было никогда, – совершенно обособленной и не вызывающей ни у кого ни малейшего сочувствия группы всем здесь чуждых людей. Обзорная экскурсия уже близилась к завершению, когда Сара вдруг заприметила «измызганную очередь»{406} румынских военнопленных. На протяжении всей крымской кампании Третья и Четвертая армии Румынии сражались бок о бок с их немецкими союзниками против советских войск, в том числе, и в боях за Севастополь. При зачистке портового города от оккупантов в 1944 году потери румын оказались сопоставимы с немецкими – 26 000 убитых, раненых и без вести пропавших{407}. Так что пленным, можно сказать, повезло, хотя многие из выживших теперь, вероятно, завидовали павшим. Советы сформировали из румынских военнопленных трудовые бригады, с которыми Кэти уже успела столкнуться при подготовке Ливадийского дворца к приёму американской делегации: часть румын задействовали там на уборке садово-парковой территории{408}.

Но вот этому конкретному отряду военнопленных, встреченному ими в Севастополе, повезло куда меньше, – на их долю выпала адская работа по расчистке города от руин, в которые не без их помощи превратились улицы. Кэти ещё раньше заприметила, как они, медленно передвигаясь от дома к дому, разбирают завалы «камень за камнем»{409}. Сара же впервые обратила внимание на этих пленных доходяг лишь теперь, когда они выстроились в очередь к запряжённой не менее измождённой клячей телеге с грязным жбаном, из которого им зачерпывали и раздавали скудные порции жидкой похлёбки. Помои эти она при ближайшем рассмотрении расценить как нечто хотя бы отдаленно съедобное никак не могла. Румыны явно находились на грани голодной смерти. Сара знала и о том, как людям живется под осадой на голодном пайке, и о колоссальных масштабах военных жертв как из разговоров с отцом, так и по работе, но фотоснимки разбомбленных заводов и транспортных артерий, сделанные с высоты в несколько километров, не шли ни в какое сравнение с увиденными ею теперь воочию последствиями тянущейся вот уже пятый год войны. «Видели мы подобные очереди из потерявших всякую надежду людей и в кинохрониках, – написала она матери, – но в реальности это слишком ужасно»{410}. Сострадать врагу Сара также научилась у отца. Под самый конец долгой и свирепой англо-бурской войны двадцатипятилетний Уинстон писал в Morning Post: «Мудрый и правильный курс – перебить всех продолжающих сопротивление вплоть до последнего человека, но не отказывать в прощении и даже в дружбе никому из пожелавших сдаться. <…> Через это лежит кратчайший путь к “миру без унижения” чести и достоинства»{411}. Советы, очевидно, столь гуманно-прагматичной позиции не разделяли.

Терзавшие Сару муки жалости к военнопленным были настолько остры и нескрываемы, что Кэти написала Памеле: «По-моему, Сара пришла в тихий ужас от их жалкого состояния». Нельзя сказать, что самой Кэти было чуждо сострадание, – она просто успела насмотреться на подобные сцены раньше. С её точки зрения, как она не преминула весьма язвительно сообщить, румыны, похоже, выполняли свою изнурительную работу крайне медленно, «с нарочитой ленцой», будто демонстрируя пассивное сопротивление врагу на грани саботажа. «Да и выглядели они далеко не столь худо по сравнению с тем, что мне доводилось видеть», – добавила она{412}. Опыт жутких переживаний, полученный ею самой годом ранее в Катынском лесу, конечно же, даром не прошел. Просто Кэти научилась бесстрастно взирать на ужасы войны, а Саре подобная бесстрастность была чужда по самой её природе.

Замечания Кэти в письме Памеле по поводу реакции Сары на увиденное в Севастополе отражали, в более широком смысле, сходство мнений обеих о характере личности подруги первой и свояченицы второй из них. За годы знакомства обе успели распознать в Саре человека потрясающей глубины чувств – черта, унаследованная от Уинстона, – и безграничной преданности. И Кэти, и Памела не раз становились свидетельницами искренней и бескорыстной душевной щедрости Сары. Оставив в стороне свои личные чувства, какими бы они ни были, по поводу завязавшегося у Памелы романа с Авереллом Гарриманом, Сара уступила Памеле собственную квартиру, а сама переехала к Гарриманам ради того, чтобы спасти брак свояченицы и репутацию всех замешанных в адюльтере, когда Рэндольф Черчилль прибыл в отпуск домой из Северной Африки{413}. Любить такого человека, как Рэндольф, было отнюдь не просто, однако же Сара дарила брату всю любовь, на какую только была способна, и продолжала его всё так же любить даже после того, как однажды он разбил ей лицо, когда она пыталась утихомирить его во время пьяного дебоша, устроенного в Лондоне за ужином с участием их отца и его начальников штабов.{414} Но и Кэти, и Памела прекрасно знали, что Саре за её любовь и оптимизм далеко не всегда отплачивают взаимностью и благодарностью даже самые любящие её (по их словам) люди.

Вероятно, именно из-за того, что Сара была столь похожа на своего отца, она отчаянно стремилась всячески от него обособиться, зажить собственной жизнью и сделать себе имя. Так ведь и сам Уинстон в молодости отличался неуемным стремлением выделиться из общего ряда, отличиться и запомниться, – отсюда и его тяга к поиску приключений, участие в сражениях за интересы британской короны во всех уголках света, где он исполнял двойную роль – участника имперских баталий и военного корреспондента. Риск окупился: двадцатипятилетний Уинстон прославился и стал национальным героем после его феерически-драматичного побега из бурского плена. При всей любви к отцу Сара в глубине души чувствовала себя обязанной вырваться на волю из пленительной тюрьмы комфортабельной жизни, присуждённой ей по праву рождения, и сделать карьеру самостоятельно и на собственных условиях.

Подобно отцу, Сара была личностью яркой, обладала и способностями, и выразительным красноречием. Вообще-то именно Сара, а не её брат Рэндольф, как истинная наследница талантов отца, должна была бы рассматриваться и в качестве преемницы Уинстона на политическом поприще – в силу действия закона естественного отбора. Но в 1930-х годах для дамы из благородной семьи сделать карьеру в политике почти немыслимо. Исключения были, но единичные. В 1919 году виконтесса Нэнси Астор, американка по рождению, стала первой в истории женщиной-депутатом Палаты общин британского парламента, заняв там кресло своего второго мужа, пересевшего в порядке наследования титулов в Палату лордов[42]. Хотя с тех пор примеру леди Астор успело последовать ещё двадцать дам, само понятие «женщина-политик» по-прежнему оставалось, по сути, революционным. Не поощрялось и получение аристократками, такими, как Сара, университетского образования и выстраивания карьеры в таких областях как дипломатия, медицина или юриспруденция. Фактически же, когда Сара стала приглядываться к внешнему миру, желая найти себе в нем применение, ей представилась открытой лишь одна дорога – в театр.

Для нее, тогда болезненно робкой юной девушки, театральная сцена была не самым желанным поприщем, но после школы семнадцатилетняя Сара сердцем поняла, что «мира дебютанток» ей «недостаточно». У неё была знакомая, которой семья разрешила брать уроки танца в престижной балетной школе. И дедушка той девушки убедил Уинстона и Клементину позволить Саре составить компанию подруге{415}.

Когда Саре было одиннадцать лет, она играла с кузенами в жмурки в семейной усадьбе Чартвелл. Дом стоял на вершине холма, ровно стриженый газон дворовой лужайки был окружён по периметру каменной оградой, сразу за которой шли крутые откосы высотой в пять-десять метров, за ними – простиравшиеся вокруг имения поля. Когда ей пришёл черед водить, Сара с повязкой на глазах добралась до каменной кладки и, уткнувшись в неё, вдруг услышала голоса кузенов с поля внизу за оградой. Она могла бы пробежать вдоль стены до её конца, где был оставлен открытым выход на отлогий спуск, и возобновить погоню оттуда, но кузены к тому времени давно улизнули бы в другое место. И Сара приняла совершенно импульсивное решение. Блестяще исполненным размашистым «прыжком Нижинского» Сара вслепую сиганула со стены в поле. По высоте это было эквивалентно прыжку с крыши высокого одноэтажного дома. Травмами Сара тогда отделалась относительно лёгкими – разрыв мышц плеча плюс ушибы при приземлении. Легко могла и ноги сломать или, хуже того, напороться на что-нибудь острое. Полученный тогда урок, однако, так и не лишил её безрассудной импульсивности и готовности не глядя нырять с головой в неведомое, – и это было также совершенно в духе Уинстона. Ей было отчаянно нужно отвоевать себе место в мире. И едва лишь приоткрылась дверь в мир театра и танца, Сара молниеносно и без тени колебания ринулась туда, хотя ни малейшего понятия не имела, что её может поджидать за кулисами{416}.

Приземление снова вышло жёстким, причём отнюдь не из-за нехватки у Сары таланта. За дебютную роль она удостоилась наивысших похвал от театральных критиков и восторженных отзывов в газетах. И Уинстон её актерских амбиций ничуть не порицал. Зато Сара столкнулась с ершистой критикой со стороны двух людей, от которых ждала безоговорочной поддержки, – матери и супруга.

С материнской ролью Клементина Черчилль вообще справлялась с трудом. Детство у неё самой выдалось беспокойное, и к тому же она, вероятно, была подвержена тяжёлым послеродовым депрессиям. Будучи всецело поглощённой служению мужу, Клементина находила изнурительным совмещение обязанностей жены и матери – и часто покидала детей на целые недели, отправляясь на отдых из-за «психического переутомления»{417}. Родив первого ребенка, Диану, она тут же оставила новорождённую на попечение мужа и няньки-кормилицы и отбыла на курорт восстанавливать силы. Хотя Уинстон и проводил много времени вне семьи за исполнением своих публичных обязанностей, он всё-таки был куда более внимательным и заботливым отцом, нежели большинство политиков и государственных мужей его уровня, – вплоть до того, что иногда даже купал своих малышей собственноручно{418}. Между тем, отсутствие при них Клементины тяжело сказывалось на детях, в особенности на Саре. Даже позже, в годы её пребывания в школе-интернате в Кенте, Сара остро тосковала по практически не навещавшей её там матери, считала дни до возвращения домой на каникулы и писала той: «Мамочка, милая, я так по тебе соскучилась, скорее бы нам увидеться», и «я бы просто восхитилась тобою, если бы ты снизошла меня здесь навестить. <…> ну, пожалуйста, по мне это было бы много слаще всех здешних школьных лакомств»{419}. Но мольбы её практически всегда оставались безответными.

Сара мать обожала, а вот Клементина, сколько ни силилась, не могла понять упрямый характер своей дочери. Когда дошло до обсуждения избранной Сарой карьеры, мать без тени колебания заявила, что у Сары напрочь отсутствует театральный «талант или хотя бы способность» к актёрству{420}.

Вскоре после вступления в труппу Сара влюбилась в звезду их театра[43] Вика Оливера. Этот харизматичный австрийский еврейский музыкант и комик был на восемнадцать лет старше Сары и успел, по слухам, чуть ли не дважды жениться и развестись у себя на родине[44]. Обрести любовь Саре было не просто. Сравнивая мужчин из своего нового круга общения с отцом, она находила их невыносимо скучными. Некоторое время она встречалась с корреспондентом Reuters по имени Дик Шипшэнкс, который поражал слишком уж леворадикальными для воспитанника Итона и Принстона взглядами. Но этот роман продлился недолго, а сам Шипшэнкс вскоре отправился в Испанию освещать гражданскую войну и погиб там в результате прямого попадания снаряда в автомобиль, где он сидел вместе с другим британским военкором Кимом Филби (впоследствии разоблачённым агентом советской разведки), который каким-то образом выжил{421}. Но если Шипшэнкс вызывал недоумение всего лишь радикализмом, Оливер был совсем не их, аристократического, поля ягодой. Так что когда Сара, в канун Рождества 1935 года, объявила семье, что собирается выйти за него, родители не на шутку встревожились. Впрочем, Клементина не сочла это достаточно веским основанием для отмены запланированной поездки на альпийский горнолыжный курорт на рождественские каникулы, и оставила Уинстона улаживать семейный кризис самостоятельно. «Вот я и тут – и ничего не делаю для того, чтобы предотвратить эту катастрофу, – писала Клементина Уинстону из Австрии, – но я чувствую, что Сара скорее прислушается к твоему мнению и оценит время и беспокойство, затраченное тобою на неё и её любовные дела»{422}.

Уинстон всячески убеждал Сару одуматься, указывая ей, в частности, на то, что в случае войны с Германией она окажется «замужем за врагом», если Оливер не откажется от австрийского гражданства{423}. Но за Сарой в семье недаром закрепилось прозвище «Мул», ибо в упрямстве она ничуть не уступала отцу. Но на этот раз они впервые схлестнулись по-настоящему всерьёз и бескомпромиссно. И Сара тайно сбежала с Виком Оливером в Нью-Йорк, когда тот отправился на очередные гастроли, – там они и оформили свой брачный союз без благословения её родителей. Вернувшись в Лондон, молодая чета продолжила совместные сценические выступления, но счастье Сары на поверку оказалось мимолётным. Вместо того чтобы всячески поддерживать амбиции жены, Вик только критиковал Сару за плохую игру, заявляя, что всего лишь пытается ей помочь{424}. Вскоре Вик Оливер и вовсе нашёл себе новый объект в лице юной старлетки Филлис Лакетт[45], которую предлагал им удочерить, чтобы помочь девочке с карьерой под раскрученной фамилией Оливер{425}. Не ясно был ли у Вика роман с Филлис, но эмоциональное предательство в этой истории налицо.

Как-то раз в начале апреля 1940 года в ходе гастрольного тура Сара зашла в Бате на дневной сеанс в местном кинотеатре, чтобы просто немного развеяться. Перед фильмом там запустили кинохронику, и она внезапно оказалась лицом к лицу с отцом, пристально взирающим на неё с экрана. Он неустанно предупреждал британскую общественность о всевозрастающей угрозе агрессии со стороны нацистской Германии. Поначалу никто к нему не прислушивался, записывая его в алармисты. Теперь народы Британии имеют возможность убедиться, что он был из тех немногих прозорливых и смелых, кто со всею честностью и прямотой заявлял о явственно зреющей угрозе из-за Ла-Манша. И тут же в ней поднялась буря эмоций. «Волна гудящего возбуждения, прошедшая по залу театра, <…> пробудила во мне небывалую гордость за то, что я твоя дочь, – призналась Сара в письме к отцу. – Внезапно до меня дошло, что я ведь никогда раньше по-настоящему и не говорила тебе – из робости и косноязычия, – как сильно я тебя люблю и как сделаю всё для того, чтобы эта карьера, которую я выбрала – не без боли для любимых мною людей и для себя самой, – оказалась – в один прекрасный день – достойна твоей фамилии…» – А через месяц с небольшим после этого письма, 10 мая 1940 года, её горячо любимый отец стал премьер-министром.

Как же долго Сара пыталась пойти своим собственным путем, – а тут все её наработки отдельной от родительской семьи личности разом куда-то исчезли. Прохожие на улицах наперегонки спешили к ней пожать руку и выразить восхищение её отцом – человеком, вызвавшимся спасти Британию от вторжения{426}. Какое-то время она продолжала по инерции служить в театральной труппе, но, как бы она ни старалась и чего бы ни делала, никто более не желал видеть в ней заурядную актрису Сару Оливер. Отныне она стала и навсегда останется для всех Сарой Черчилль, дочерью выдающегося сэра Уинстона Черчилля. Она вовсе никогда и не хотела порывать с миром своего отца; скорее доступ туда вдруг оказался ей заказан. А тут внезапно её буквально швырнули обратно в самую сердцевину этого мира. Теперь театр мог и подождать. И Сара приняла очередное скоропалительное, но на этот раз здравое решение – и записалась в Женский вспомогательный корпус британских ВВС.

Служба на авиабазе в Медменхэме подарила Саре ощущения осмысленности жизни, принадлежности к месту дислокации и возможности самосовершенствования. После полугода пребывания её там в должности старшего офицера подразделения, Уинстон предложил Саре содействие с переводом в Штаб командования бомбардировщиками, то есть на более престижный и для многих заветный пост, но Сара скромно отклонила это предложение. Впервые в жизни Сара чувствовала, что её по-настоящему ценят там, где она есть. «Мне дали понять в Медменхэие, что я начинаю им приносить настоящую пользу, – объяснила она. – Ты же знаешь, как я рада всегда твоему интересу к моим делам», – сообщила она отцу таким тоном, будто в его острой заинтересованности в успехах дочери и гордости за неё могли быть какие-то сомнения.

Конечно же, Уинстон гордился Сарой настолько, что порой его от гордости за дочь чуть ли не распирало. Уж как он бахвалился её достижениями перед Элеонорой Рузвельт во время операции «Факел», когда Сара оказалась лучше него самого осведомлена о деталях обстановки в Северной Африке перед высадкой десанта, не жалея, впрочем, комплиментов и в адрес её младшей сестры Мэри, состоявшей во Вспомогательной территориальной службе при зенитных батареях в Гайд-парке. «Твои сестры выбрали самые тернистые пути из всех, что могли найти, – писал Уинстон Рэндольфу в Северную Африку. – Думается, они истинные героини»{427}.

Но прежде чем сдвинуться с мёртвой точки разочарования в любви и театре, Саре нужно было заново обрести утерянную гордость и веру в себя. «Должна сказать, – писала она домой, матери, – что чувствуешь себя немного посмешищем, когда гордишься своей униформой и всем, что за ней стоит. <…> Это вроде как медленно и болезненно обретать второе дыхание»{428}.

Но время от времени старые тучи по-прежнему наплывали на её горизонт. Музыка, которою полнился радиоэфир, пробуждала глубоко затаившиеся в её душе чувства. Хотя внешне джазовые композиции в исполнении биг-бэндов Гленна Миллера и Бена Гудмана звучали солнечно и жизнерадостно, под гладкой поверхностью этой музыки таилось глубинное напряжение минорных аккордов. Из-за высокого поста её отца Сара и Вик не могли теперь просто взять и развестись без публичного скандала – и вынуждены были хотя бы эпизодически продолжать появляться на публике вместе. Кэти вскоре после знакомства с Сарой сообщила в письме своей сестре, что та «выглядит отчаянно несчастной», но «ей хватает сил оставаться при Вике, памятуя об отце»{429}. Время от времени Вик ещё и тревожил Сару телефонными звонками в Медменхэм, выводя из зыбкого равновесия. Сара и в такие моменты старалась сдерживаться, но слезы нет-нет да и стекали по щекам на разложенные перед ней на столе промокашки, выдавая её с головой{430}.

«Хотя мне, как и многим из нас, думается порой, что она не очень-то и счастлива, – писала Памела о свояченице Гарриманам, – она из тех, кто так просто не сдается, – и вполне уверена, что всё в конце концов выправится». В отличие от множества людей молодого поколения (включая саму Памелу), благоденствовавших в войну благодаря умению жить сегодняшним днем и вкушать все доступные радости так, будто этот день последний, Сара, похоже, была «не против терпеливо дожидаться, когда сбудется всё то, во что она верит». В один из редких для неё моментов самоанализа Памела заключила: «По-моему, мне бы следовало у неё этому поучиться»{431}.

Война подарила Саре возможность реализовать себя в работе и глубже прочувствовать свою связь с отцом, но чего-то важного ей по-прежнему недоставало. Тут-то она и познакомилась с Гилом Уайнантом. Американский посол в Великобритании, как и Гарриманы, в годы войны часто гостил по выходным в Чекерсе и входил в ближний круг Черчилля. Имеющий за плечами два срока на посту губернатора штата Нью-Гэмпшир республиканец Уайнант сменил Джозефа Кеннеди во главе посольства в 1941 году. Кеннеди был ярым сторонником умиротворения нацистов, и к тому же, судя по всему, заботился об интересах исключительно именитых и богатых людей; Уайнант же, бывший школьный учитель, оказался полным антиподом Кеннеди и в первом, и во втором плане.

В отличие от лощёного Гарримана, пятидесятидвухлетний Уайнант особой красотой не блистал. Гил был мужчиной тёплым и очаровательным, но будто овеянным какой-то меланхоличностью, что побудило Кэти Гарриман ехидно заметить, что ему, верно, недостает для счастья «какого-то дела, во имя которого можно было бы возложить на себя венец священномученика [sic]»{432}. Понятно, что Кэти была в полном неведении о горестях, реально тяготивших Уайнанта. Его жена Констанция, не выдержав лондонской жизни, вернулась в родной Нью-Гэмпшир, и брак их, по сути, распался. А вскоре после этого пришло известие о том, что его сын Джон Гилберт Уайнант-младший попал в плен к нацистам после того, как был сбит его бомбардировщик B-17, и оказался в заключении в печально известном замке Кольдиц, переоборудованном под концлагерь строгого режима для особо важных персон из числа военнопленных{433}.

Возможно, именно созвучность их меланхоличного мировосприятия и чувства своей уязвимости и привлекли Сару Черчилль и Гила Уайнанта друг к другу. Уайнант хотя и был даже старше Вика Оливера, зато являлся частью мира большой политики, а только в этом мире Сара чувствовала себя относительно спокойно. Вскоре между ними завязался тайный роман. Хотя раньше именно Уинстон был для неё родителем-конфидентом, у которого Сара искала совета и утешения по поводу своих сердечных дел, говорить с ним столь же прямо о Уайнанте она была не в праве. Посол был официальным связным между Уинстоном и Рузвельтом, и, поведав о своей связи с Гилом, она поставила бы отца в неловкое положение. Вот и случилось так, что, подобно связи между Памелой Черчилль и Авереллом Гарриманом, на которую Уинстон намекал, но ни разу не признал её открыто, роман Сары с Уайнантом также стал любовной интригой, о которой её «отец подозревал, но не говорил»{434}.

Вместо него Сара обратилась к матери. Клементина к былым романам дочери особого интереса не питала, – разве что сплетен о перипетиях брака Сары с Виком Оливером своим светским друзьям (вроде всеобщего любимца драматурга Ноэла Кауарда) выложила с три короба{435}. Но Сара с тех пор повзрослела, а Клементина вдруг открыла в себе способность общаться с дочерью как с родственной душой, чего за нею раньше не водилось. Так всепрощающая и незлопамятная Сара неожиданно обрела в лице матери тёплую и любящую подругу. Способствовало взаимопониманию и неимоверное восхищение, с которым Клементина относилась к Уайнанту.

«Ты там с моим посликом случайно не флиртуешь? – подначивала Сара мать в первом же письме из Ялты, будто зная наверняка, что Клементина это её письмо Гилу всенепременно покажет. – Если так, то приостановись на секундочку и передай ему от меня любящий привет, ладно?»{436}

За время отлучки Сары и Уинстона в Крым Гил Уайнант наведывался в гости к Клементине дважды. Во второй раз он даже вывез её на длинную пешую прогулку по окрестным полям. Клементина этим удобным случаем воспользовалась, чтобы в приватной беседе прояснить вопрос о намерениях посла в отношении её дочери. Роман военного времени – это одно, но ей нужно было позаботиться и о защите репутации и чувств Сары, как, впрочем, и её собственных. И она исподволь подвела разговор с Гилом к интересующему её вопросу:

– Ну а как у вас обстоят дела на личном фронте?

– Там всё будет в полном порядке, – заверил он её, пояснив, что они с женой твёрдо решили развестись сразу же по окончании войны.

Вскоре Клементина подробно рассказала об этом разговоре с Уайнантом в письме младшей дочери Мэри: «Сара не знает, что он мне об этом сообщил. Я чувствую, что так оно всё и случится. За исключением большой разницы в возрасте, они друг другу во всём абсолютно подходят»{437}. Во время войны никто и ни в чём не может быть уверенным, но тут Клементина позволила себе выразить сдержанный оптимизм по поводу перспектив счастливого будущего своей второй дочери. Конечно, ни Сара, ни Уайнант до окончания войны не освободятся, но на этот раз Сара, по крайней мере, связалась с человеком из мира политики, к которому принадлежит сама, понимает его и дорожит своим местом в этом мире, – и, стало быть, Сара вполне может рассчитывать на взаимность в этой своей любви, ибо она того воистину заслуживает. Между тем Сара, как приметила это проницательная Памела, действительно готова была ждать и надеяться на лучшее сколь угодно долго, в точности так же, как она надеялась на лучшее для всех людей и народов, чья жизнь оказалась перемолота войной, – будь то союзники или враги. Раз за разом, продираясь через пучину глубоких чувств и рискуя горько разочароваться, Сара выбиралась к свету надежды на лучшее, ибо такова была её природа, и принудить себя к иному восприятию действительности она была не в силах.

В этом плане она была чем-то сродни советскому адмиралу, который в тот день возил и водил Сару с её подругами по Севастополю, – тот являл им чудеса ровно такой же надежды на лучшее в своей способности видеть вместо руин то, что там некогда стояло и может со временем снова встать. Фактическое состояние Севастополя давало повод разве что оплакать прошлое без надежды на будущее, но адмирал предпочитал смотреть на это иначе. Перед тем как распрощаться с тремя заморскими гостьями, он ещё раз окинул город взглядом и медленно и внятно сказал, обращаясь к Саре: «Мы его отстроим заново – за пять лет – вот увидите. Вы вернетесь в Севастополь, в мой Севастополь, – и я вам его снова покажу, по-настоящему, хорошо?» И Сара ему пообещала, что они обязательно вернутся{438}.

Затем были три часа возвращения в кромешной тьме по горным дорогам, порою в каких-то дюймах над зияющими пропастями, – и к семи часам вечера три дочери вернулись в Ялту продрогшими и измотанными. Анна и Кэти у себя в Ливадии сразу же оставили все увиденные ими за день беды позади. А вот Сара просидела до поздней ночи за долгим письмом к матери, но образы руин Севастополя и голодающих румынских военнопленных так и продолжали лежать у неё на душе тяжким грузом.

Полученный пронзительный опыт странным образом напомнил ей о разговоре с отцом, который у них состоялся накануне. Покончив с затянувшейся допоздна сортировкой почты с Даунинг-стрит, Сара зашла пожелать Уинстону спокойной ночи и застала отца в задумчивости. То ли состоявшиеся в тот день дебаты о том, как быть с послевоенной Германией навеяли ему болезненные воспоминания о последствиях Первой мировой войны, то ли тотальный ужас последних пяти лет, накопившись, вдруг обрушился на него… Только перед тем, как отойти ко сну, Уинстон вдруг признался дочери: «Не думаю, что когда бы то ни было в истории агония мира была столь же велика или повсеместна. Ныне же грядет закат, и на мир сойдет тьма ещё более беспросветных страданий».

За неимением слов для описания всей полноты охвативших её чувств, Сара в письме матери была необычно сдержана. Всё, что ей хотелось выразить, при этом осталось недосказанным, но легко угадываемым: «Успела и я увидеть самую малость той агонии за считанные дни в России»{439}.

XIII. 6–7 февраля 1945 г.

На следующий день Кэтлин Гарриман во время прогулки примостилась на холодной каменной плите среди кипарисов, чтобы в этом сравнительно тихом и уединённом месте настрочить очередное письмо Памеле. Генерал ВВС США Фред Андерсон, друг Кэти и один из пламенных поклонников Памелы, мимоходом сообщил ей, что завтра, вероятно, отбывает из Ялты и с радостью исполнит роль курьера, и доставит её письма на родину в обход военной цензуры. «Я тут в саду – на солнышке – сижу на бортике фонтана. Единственное свободное подветренное место. Неудобно, конечно, но солнце настолько ласковое, что грех такую возможность упустить», – сообщила она подруге. Промозглой теменью Кэти за долгую московскую зиму пресытилась. «Аве и Эд [Стеттиниус], – перешла она к делу, – покончили с Советами и сегодня встретятся снова с большими ребятами [Рузвельтом, Сталиным и Черчиллем]»{440}.

Редко случалось, чтобы у Кэти не было наготове массы занятных подробностей, которыми ей хотелось бы поделиться с Памелой. По возвращении из Севастополя ей так и не представилось шанса детально обсудить ход развития событий на конференции с отцом. Хотя Рузвельт по-прежнему не интересовался мнением Аверелла и упорно гнул свою политическую линию по всем аспектам взаимоотношений с Советами, послу было чем заняться и в иных, нежели советник президента, качествах. Буквально разрываясь между ежеутренними переговорами госсекретаря Стеттиниуса с министром и наркомом иностранных дел, обедами с Черчиллем и Рузвельтом, послеобеденными пленарными заседаниями, обязательными вечерними обсуждениями их результатов американской делегацией и исполнением добровольно возложенных им на себя функций личного помощника дочери президента, Аверелл был, вероятно, одним из самых загруженных работой членов всех трёх делегаций союзников. Накануне поздним вечером, уже после возвращения дочери с её спутницами из Севастополя, Рузвельт в очередной раз отправил Аверелла с поручениями к местам дислокации двух других делегаций. Аверелл вернулся так поздно, что Кэти до сих пор не разузнала у отца, о чём они там сейчас вообще ведут речь. Но ей многое было понятно и по косвенным признакам. «Они пустились в обсуждение политических вопросов, – писала она Памеле. – Насколько я понимаю, пока что каждая сторона успела лишь подробно изложить свою позицию, – а вот главная работа по устранению разногласий ещё даже и не начиналась»{441}.

Вероятно, Кэти знала больше, чем писала, но особенно не распространялась по соображениям безопасности. При всей расплывчатости формулировки она описала ход событий, по сути, верно. В первые два дня обсуждения за закрытыми дверьми зала Ливадийского дворца споры, если и вспыхивали, то не особо ожесточённые. Необходимость координации действий союзников в ходе военного наступления на Берлин ни у кого сомнений не вызывала, а вопросы оздоровления Германии и взыскания с неё репараций, хотя и были сложными и требующими комплексных решений, всё-таки носили скорее материально-технический и финансово-операционный характер. По этим проблемам будут дебаты и торги, но, в конечном итоге, компромисс неизбежен. Однако лишь во второй половине дня 6 февраля, пока Кэти, Сара и Анна были в Севастополе, три лидера союзников и их советники впервые погрузились в экзистенциальные вопросы – не о том, как им быстрее и эффективнее закончить войну, а о том, как обеспечить долгий и стабильный послевоенный мир.

Франклин Рузвельт был не настолько наивен, чтобы не понимать: периоды мирного сосуществования народов – явление преходящее. На его памяти две мировые войны разразились с интервалом всего-то в четверть века. Но теперь перед союзниками, по его мнению, открывалась уникальная возможность обеспечить беспрецедентно прочный и долговременный по меркам современной истории мир, в частности, в Европе. Как он с пылом заявил в начале обсуждения 6 февраля, «все народы мира едины в желании исключить всякую возможность войны, самое меньшее, на пятьдесят лет вперед. <…> Пятьдесят лет мира, – настаивал он, – цель оправданная и достижимая»{442}.

По мнению Рузвельта, ростки будущего мира нужно взращивать всё на том же поле, где посеял их семена президент Вудро Вильсон после Первой мировой войны, создав Лигу Наций. Первые всходы плодов не принесли, организация получилась не жизнеспособной, как из-за излишней бюрократичности, так и из-за изоляционистской политики США. Однако дремлющие семена в почве остались и, при должном уходе и создании подходящих условий, обещали дать новые ростки и на этот раз принести-таки обильный урожай. Всемирная организация наций, взявших на себя чётко прописанные обязательства по сохранению мира, призвана была стать венцом всей внешнеполитической карьеры Рузвельта. И вопрос о её создании был для него важнее всех вместе взятых прочих вопросов послевоенного мироустройства; ведь под эгидой столь авторитетного международного органа все потенциальные будущие конфликты можно будет урегулировать мирным путем.

Ранней осенью 1944 года представители высшего руководства США, Великобритании, СССР и Китая согласовали предварительные планы в загородной резиденции Думбартон-Окс под Вашингтоном[46]. Изначально в состав задуманной ими организации войдут страны-подписанты Декларации объединённых Наций – все, кто формально объявил войну Германии по состоянию на январь 1942 года[47]. В рамках этой организации большие и малые страны будут иметь равное право голоса в генеральной ассамблее, но реально следить за сохранением мира будут лидеры четырех великих держав, о чем, собственно, и была достигнута договорённость в Думбартон-Оксе. Они получат постоянные места в Совете Безопасности. Вот только в Думбартон-Оксе была достигнута лишь общая принципиальная договорённость о создании подобной организации, а теперь нужно было выработать средства, с помощью которых члены Совета Безопасности будут решать споры, чреватые вооружёнными конфликтами, особенно с участием великих держав. Рузвельт считал, что лучшей гарантией мира будет единогласие решений Совета Безопасности, то есть, каждому из его членов следует предоставить право вето. А решение вопроса о порядке голосования он тогда предложил отложить до следующей конференции, – то есть, до Ялты. На данный же момент надо было обеспечить единодушие союзников во всём, что касается решимости как можно скорее положить конец войне; иначе проект Рузвельта, вслед за Лигой Наций, отправится на свалку истории. Послевоенная апатия и изоляционизм вполне могли быстро прийти на смену духу приверженности американцев международному сотрудничеству.

Черчилль, не будучи принципиальным противником самой идеи этой миротворческой организации, оптимистичной веры Рузвельта в конечный успех этой затеи, однако, не разделял. Возможно, локальные пограничные стычки между странами помельче она и сможет гасить, выступая в роли посредника в процессе мирного урегулирования, но в её способность «устранять в конечном итоге разногласия между великими державами» Черчилль не верил. Эта функция, считал он, «останется за дипломатией». Более того, он высказал опасение, как бы другим странам не показалось, что, закрепляя за собой особое место в Совете Безопасности новой организации, «три великие державы хотят господствовать над миром», а вовсе не избавить его от повторения «ужасов, которые постигли большинство народов в нынешней войне».{443}

У Сталина к пленарному заседанию 6 февраля твёрдого мнения по этому вопросу не сложилось. Хотя экземпляр американских предложений генералиссимус получил ещё в декабре, у него попросту не было времени их детально изучить. Он считал, что на повестке сейчас гораздо более волнующие вопросы, нежели мелочи процедуры голосования. Пока Сталин, Рузвельт и Черчилль живы и стоят во главе своих великих держав, генералиссимус уверен, что войны между тремя державами не будет. Однако через 10 лет всех трёх лидеров может уже не быть в живых. Как в таком случае можно гарантировать мир в течение 50 лет для их государств?{444}

«Единство великих держав – одна из наших первостепенных целей», – ответил Сталину Рузвельт[48], а затем пояснил, почему американские предложения как раз и будут способствовать её достижению: «Если между великими державами возникнут, к несчастью, какие-либо разногласия, то они будут известны всему миру, несмотря ни на какие процедуры голосования. <…> Американское правительство думает, что, разрешая свободу дискуссий в Совете [Безопасности], великие державы будут демонстрировать всему миру то доверие, которое они питают друг к другу»{445}6.

Будто специально для иллюстрации этого тезиса Рузвельт следом же предложил перейти к обсуждению нового вопроса, стоявшего на повестке дня пленарного заседания 6 февраля вторым пунктом. Это было смело, поскольку этот вопрос являлся главным камнем преткновения на пути к согласию лидеров, и до сих пор его избегали обсуждать открыто. И именно этот вопрос стал спусковым крючком механизма развязывания в 1939 году войны в Европе: судьба Польши.[49]

Из-за своего географического положения Польша была обречена на зыбкое существование. Польское национальное самосознание взросло на плодородных равнинах между Одером и Вислой, но польский народ пять веков прожил будто в тисках между двумя заклятыми врагами. Польское государство во многих его монархических и демократических инкарнациях всё это время металось между Востоком и Западом в лице русских и немецких соседей – сначала феодальных княжеств и герцогств, затем монархий и, наконец, империй, – и с обеих сторон веками продолжались ненасытные притязания на польские земли. Несколько раз агрессивные соседи полностью лишали поляков государственного суверенитета и делили их земли между собой. После наполеоновских войн государственные мужи Европы на Венском конгрессе реформировали Польшу и дали ей новую национальную жизнь, но соседи её оперативно снова поделили и поглотили[50]. 11 ноября 1918 года поляки гордо подняли над Варшавой флаг воссозданной Польской Республики – Второй Речи Посполитой, – но в сентябре 1939 года Германия и СССР вновь вторглись в Польшу с тем, чтобы в очередной раз поделить её территорию между собой в соответствии с условиями Секретного дополнительного протокола к Договору о ненападении от 23 августа 1939 года за подписями министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа и его советского коллеги-наркома Вячеслава Молотова, сидевшего теперь одесную от Сталина и курившего папиросу за папиросой{446}.

Дебаты о будущем Польши предстояли двоякие. Во-первых, после стольких разделов и переделов, пережитых страной за её историю, в каких границах поляки могли теперь претендовать на воссоздание суверенного государства, – и как эти границы, наконец, зафиксировать? На Тегеранской конференции 1943 года три лидера союзников вроде бы договорились предварительно, что восточная граница Польши с СССР будет демаркирована по прежней линии Керзона, названной так в честь предложившего её по завершении Первой мировой войны министра иностранных дел Великобритании лорда Керзона.[51] И Рузвельт, и Черчилль надеялись на то, что Сталин согласится пойти на «великодушный жест» и отступить чуть восточнее этой линии на южном участке, отдав Польше населённый в основном поляками город Львов (Lwów по-польски, Львів по-украински) на территории, планируемой им к включению в состав Советской Украины, но мечта эта быстро развеялась кольцами дыма из трубки Сталина{447}. С проведением новой границы по линии Керзона Советский Союз так или иначе получит огромные территориальные уступки со стороны Польши, по сравнению с межвоенной границей со Второй Речью Посполитой. В обмен на это союзники предложили компенсировать Польше территориальные потери на востоке присоединением к ней новой территории на западе – вплоть до Одера и Нейсе, – хотя это и будет означать значительное перемещение этнических немцев дальше на запад Германии и продолжение вражды между проживающими по разные стороны новых границ поляками и немцами{448}.

При всей критичности вопроса о границах куда более остро стоял вопрос о суверенитете и государственном устройстве послевоенной Польши. Процветание нации немыслимо вне суверенного государства. Признанное Великобританией и США законное польское правительство с 1940 года пребывало в изгнании в Лондоне. И, в то время как для большинства европейцев конец войны подразумевал и конец вражды, поляков впереди ждали новые проблемы. Свет надежды, пригрезившийся полякам на волне Варшавского восстания 1944 года, померк, уступив место мрачной реальности новой угрозы, на этот раз исходящей от восточных соседей. Красная армия, изгнав нацистов, по сути, тут же заместила у себя в тылу их оккупационную администрацию новым правительством из прокоммунистических деятелей. И теперь Сталин хотел, чтобы союзники признали законным именно это подконтрольное СССР люблинское правительство. Телеграмма премьер-министра польского правительства в изгнании с грозным предостережением против этого, поступившая из Лондона от Уайнанта, вот уже четвертый день лежала без ответа{449}. Пока что в Ялте о самом её существовании было известно лишь двум представителям Госдепа – Фриману Мэтьюзу и Элджеру Хиссу, – которые сочли за благо хода ей не давать и никак на неё не реагировать до тех пор, пока не завершатся прения по польскому вопросу. Но, невзирая на это, Рузвельт и Черчилль были тверды в своем отказе признавать люблинское правительство с первого же дня его формирования. Великобритания и в войну-то вступила исключительно во исполнение своего долга гаранта суверенитета Польши. Оба западных союзника поклялись признавать за всеми народами право на самоопределение, и признание люблинского правительства в свете этого было бы лицемерием, – ведь это означало бы дать Советам карт-бланш на то, чтобы вершить судьбу давнего врага и обратить в фарс саму идею самоопределения[52].

Рузвельт в который раз занял промежуточную позицию и попытался выступить в роли посредника между британской и советской делегациями. По польскому вопросу, начал он, у них, американцев, имеется преимущество удаленности от места событий, так что, возможно, полезнее будет дать европейцам самим разобраться со своими разногласиями. Он бы предложил продолжить диалог с той точки, на которой они, в целом, сошлись [в Тегеране]: восточную границу Польши вполне уместно прочертить по линии Керзона{450}.

Но Черчиллю не хотелось заводить предложенную Рузвельтом канитель с обсуждением границ и откладывать на неопределенное время переход к наиважнейшему вопросу, тем более что расплывчатая позиция Рузвельта изрядно выводила его из терпения. Вот премьер-министр и решил пресечь обсуждение границ и разом перейти к главному. Британское правительство в действительности целиком и полностью поддерживает идею проведения восточной границы Польши по линии Керзона, как она есть, тем более что британцы же её изначально и прочертили. «Однако, – заявил Черчилль, возвысив голос, – меня намного больше интересует вопрос независимости и свободы суверенной Польши, нежели точные линии её границ. <…> Именно за это мы пошли войной против Германии – чтобы Польша была свободной и суверенной. <…> И меня никоим образом не устроит решение, при котором Польша не будет свободным и независимым государством». Всё это он говорит не из враждебности к Советскому Союзу, подчеркнул он. Просто это дело принципа. Народ Польши должен иметь возможность избирать собственное правительство на свободных и честных выборах. Пока же нужно учредить временное правительство, составленное из законных представителей польского народа. Польша, настаивал он, должна быть «хозяйкой в собственном доме и капитаном корабля своей души»{451}.

Черчилль быль совершенно искренен, считая защиту суверенитета Польши делом чести, однако это не мешало ему одновременно руководствоваться и стратегическими соображениями. Никак нельзя было допускать, чтобы Советы взяли под контроль всю Восточную Европу.

Сталин, выслушивая аргументы своих визави, продолжал на протяжении всего третьего пленарного заседания что-то рисовать на разложенных перед ним листах бумаги. О пристрастии Сталина к подобной детской графике было хорошо известно. Даже столь неискушенные в большой политике люди, как Кэтлин Гарриман, которым ни разу не доводилось сидеть со Сталиным за столом переговоров, знали об этой его привычке. Как рассказывал ей Аверелл, если дискуссия складывалась в его пользу, Сталин становился улыбчив и принимался набрасывать красным карандашом милые фигурки, а если вдруг сердился, то и зарисовки сразу становились злобно-враждебными, и из-под кончика чёрного карандаша нескончаемым потоком выходили сплошь волки да лисы{452}. На заседании же 6 февраля Сталин, по рассказам американских участников, рисовал как никогда много{453}.

Вообще-то Сталин имел обыкновение предлагать последнее слово Молотову, чтобы тот сформулировал жёсткие советские требования. Однако на этот раз глава государства лично оторвался от зарисовок, встал и повел речь о главном:

– Премьер-министр только что заявил, что для британского правительства вопрос о Польше является вопросом чести, – начал он неторопливо, дожидаясь, чтобы Павлов всё честно перевел. – Мне это понятно. Со своей стороны, однако, должен сказать, что для русских вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности. <…> На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию. Достаточно вспомнить хотя бы последние тридцать лет: в течение этого периода немцы два раза прошли через Польшу, чтобы атаковать нашу страну. Почему враги до сих пор так легко проходили через Польшу? Прежде всего потому, что Польша была слаба. Польский коридор не может быть закрыт механически извне только русскими силами. Он может быть надежно закрыт только изнутри собственными силами Польши. Для этого нужно, чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши. Вопрос о Польше – это вопрос жизни и смерти для Советского государства{454}.

Произнося всё это, Сталин мерно расхаживал взад-вперед, будто закачивая свою точку зрения в головы присутствующих{455}.

– Меня вот все они называют диктатором, однако у меня достаточно демократического чувства для того, чтобы не пытаться создавать польское правительство без поляков, – продолжал он. – Польское правительство может быть создано только при участии поляков и с их согласия.

Однако лондонские поляки ведут себя неразумно, заявил Сталин, публично называя люблинское правительство «собранием преступников и бандитов». Разумеется, бывшее люблинское, а теперь варшавское правительство не остаётся в долгу и квалифицирует лондонских поляков как предателей и изменников. При таких условиях как их объединить? Он, Сталин, этого не знает{456}.

Сталин говорил очень долго, часы мерно отсчитывали уходящее в прошлое минуты, Павлов всё переводил, и переводил, и преводил… Гарри Гопкинс украдкой взглянул на часы и передал Рузвельту записку: «Г-н президент, пора бы и закругляться на сегодня, и – как Сталина пронесёт, – сказать, что поговорим обо всём завтра. Времени-то уже 19:15». Обсуждение и впрямь приняло решительно не тот оборот, так что всем пошло бы на пользу отложить продолжение переговоров по польскому вопросу до следующего дня и приступить к нему со свежей головой.

Но Сталин ещё не закончил. Ему нужно было предъявить свою основную претензию к лондонским полякам:

– Как военный, я требую от страны, освобождённой Красной Армией, лишь одного: чтобы её правительство обеспечивало порядок и спокойствие в тылу Красной армии, чтобы оно предотвращало возникновение гражданской войны позади нашей линии фронта. В конце концов, – продолжал он, – военным все равно, каким будет правительство; важно лишь, чтобы им не стреляли в спину.

Люблинское, а теперь варшавское правительство с этим справлялось и справляется, заявил он, чего никак не скажешь о лондонском правительстве, чьи агенты «связаны с подпольными кругами, именующимися “силами внутреннего сопротивления”», от которых «мы не имеем ничего, кроме вреда. Эти “силы” уже успели убить 212 военнослужащих Красной армии. Они нападают на наши склады, чтобы захватить оружие. Они нарушают наши приказы о регистрации радиостанций на освобожденной Красной Армией территории. “Силы внутреннего сопротивления” нарушают все законы войны. Они жалуются, что мы их арестовываем. Должен прямо заявить, что если эти “силы” будут продолжать свои нападения на наших солдат, то мы будем их расстреливать. <…> Покой и порядок в тылу – одно из условий наших успехов. Это понимают не только военные, но даже и невоенные. Так обстоит дело»{457}.

Сталин явно собирался продолжить, но Рузвельт успел его упредить и внес предложение отложить дальнейшее обсуждение до завтра.

Но тут ещё и Черчилль, желая, вероятно, чтобы последнее слово осталось за ним, решил сделать безотлагательное заявление, прежде чем они прервутся: «Должен заявить для официального протокола, что у британского и советского правительства различные источники информации в Польше, и они располагают разными фактами»{458}. С некоторых пор британская агентура в Польше регулярно докладывала о пугающем поведении Красной армии, пробивавшей путь на запад по всей стране пьянством, грабежами и – само собой – изнасилованиями{459}. К тому же ни Черчилль, ни Рузвельт не могли по-настоящему вынести за скобки информацию о массовых казнях в Катынском лесу, хотя и предпочли отложить оценку случившегося до лучших времен ради сохранения военного союза. «Возможно, мы заблуждаемся, но я считаю, что люблинское правительство представляет менее трети польского народа, – заявил Черчилль. – Страшно подумать, как это скажется на польском вопросе в целом. Любой, кто нападает на Красную Армию, должен быть наказан, но я не могу признать за люблинским правительством права представлять польский народ»{460}. Едва он умолк, атмосфера враждебности заполнила зал как треск статических разрядов радиоэфир перед надвигающейся грозой.

Заскрежетали по полу ножки стульев, понеслось со всех сторон обычное невнятное бормотание, – господа и товарищи делегаты спешили поскорее выбраться из-за стола, но тут американский президент решил добавить ещё одно замечание, возможно, в надежде поместить прошедшее обсуждение в более широкий исторический контекст, а заодно и разрядить напряжение:

– Польша, – подытожил Рузвельт, – была источником бед на протяжении пяти с лишним веков.

– Так тем более, – подхватил Черчилль, – мы должны сделать всё, что можем, дабы положить конец этим бедам.{461}

Ближе к полуночи 6 февраля Рузвельт поймал себя на всевозрастающем недовольстве результатами состоявшегося обсуждения. После ужина, пока Анна читала письма от мужа и детей и писала им ответы{462}, президент поручил Чипу Болену сочинить от его имени письмо генералиссимусу[53]. Он надеялся, воззвав к взаимопониманию, сложившемуся у них со Сталиным за последние три с половиной года, убедить советского диктатора сдать немного назад ради компромисса{463}. Затем Рузвельт откомандировал Гарримана по уже знакомому маршруту. Сначала посол прибыл в Воронцовский дворец и ознакомил с черновиком письма Черчилля и Энтони Идена. Британцы, в целом, одобрили тон и содержание, но Иден всё-таки счёл его «недостаточно жёстким» и предложил кое-какие поправки{464}. Затем Гарриман ненадолго заехал обратно в Ливадию, чтобы показать отредактированную версию Рузвельту, который одобрил все правки, предложенные Иденом{465}, и распорядился незамедлительно доставить переписанную начисто депешу адресату. Текст этого послания начинался с обращения: «Дорогой мой маршал Сталин», а дальше шло:

«Я много думал о нашей сегодняшней встрече, и хочу сказать тебе со всей откровенностью о том, что не идёт у меня теперь из ума. Я очень встревожен тем, что три великие державы по-прежнему расходятся во мнениях по польскому правительству… <…> Мне кажется то, что вы у себя признаёте одно правительство, а мы и британцы – другое, лондонское, выставляет нас всех в дурном свете. Я уверен, что негоже такому положению дел продолжаться, ведь если всё так и останется, это лишь приведёт народы к мысли, что между нами – раскол, а ведь это не так. Я решительно против каких бы то ни было расхождений между нами и Советским Союзом. Уверен, что есть способ уладить наши разногласия».

Далее Рузвельт предлагал такое решение: пригласить из Польши в Ялту представителей люблинского правительства, а также двух-трёх пользующихся всеобщим уважением и непререкаемым авторитетом польских лидеров из церковных и академических кругов, чтобы они выступили посредниками между люблинским и лондонским правительствами Польши. Если удастся прийти к согласию относительно состава расширенного, представительного временного правительства на переходный период, никоим образом не «ущемляющего» советских интересов, Соединённые Штаты и Великобритания будут готовы рассмотреть вопрос о «передаче признания новому временному правительству» на период до проведения в Польше под его надзором всеобщих выборов. «Я знаю, – писал он в заключение, – что это полностью совпадает с твоим желанием видеть новую, свободную и демократическую Польшу, выбравшуюся из трясины этой войны»{466}.

Как и в первую ялтинскую ночь, когда Рузвельт отрядил Гарримана на сталинскую дачу в Кореиз согласовывать повестку дня первого пленарного заседания и договариваться о приватной встрече со Сталиным перед его началом, посол ощущал себя ночным проводником стратегии, ведущей, по его твердому мнению, в никуда, но совершенно бессильного её изменить. В своем письме Рузвельт взывал разом и к дружбе между США и СССР, и к своей личной дружбе со Сталиным, полагаясь на то, что их дружеские отношения за годы войны неимоверно укрепились. Гарриман и сам всегда верил в силу дружеских связей, считая их пусть и не решающим, но значимым фактором, предопределяющим исход геополитических событий. Так, личные взаимоотношения между Черчиллем и Рузвельтом, безусловно, способствовали формированию «особых отношений» между Великобританией и США{467}. Однако, как верно подметил днями ранее Джордж Кеннан, московский заместитель Гарримана, в ответ на просьбу составить и доложить личные характеристики советских делегатов: «[Для советского чиновника] сделать или сказать из личного уважения нечто такое, чего он не сделал и не сказал бы официально во исполнение своих служебных обязанностей, равносильно действиям в интересах иностранного государства»{468}. Вот и для Сталина, как бы ему ни нравилось поддерживать дружеские отношения с Рузвельтом, любая личная дружба будет принесена в жертву государственному интересу. И Гарриман понимал, что и в отношении поляков Сталин хочет любой ценой «господствовать над ними, чтобы их земли уже точно никогда более не послужили проходным двором для немецкой агрессии против России». Дружеские увещевания Рузвельта вдребезги разобьются о железную волю Сталина приструнить соседа[54]. И никакие доводы, «кроме объявления войны», этого его намерения не изменят{469}.

На следующий день после вышеописанного сеанса полуночной тайной дипломатии, пока Сара Черчилль прогуливалась по приусадебной территории Воронцовского дворца, а Кэти, сидя у фонтана в Ливадийском парке, строчила письмо Памеле, на террасе дворца вовсю шла парадная кино-фотосессия{470}. Три делегации только что договорились синхронно, ровно в 16:30 по восточноевропейскому военному времени, опубликовать в своих странах совместный пресс-релиз с официальным признанием факта проведения и объявлением повестки Крымской конференции{471}. Кинодокументалисты и фотохроникеры трёх стран, всю дорогу сопровождавшие делегации, тут же принялись как заводные стрекотать и щёлкать камерами, фиксируя историческое действо. Теперь, когда информацию о конференции решено было придать публичной огласке, Сара была, наконец, избавлена от необходимости и дальше ломать опостылевшую ей комедию перед сослуживцами по авиабазе в Медменхэме, и она написала матери письмо с просьбой организовать звонок своей подруге, которая её прикрывала на службе, и сообщить той, что надобность «держать оборону крепости» отпала{472}.

На террасе Саре встретился главнокомандующий британских ВВС Питер Портал{473}. Он задержался для проведения неформального оперативного совещания с начальником штаба Черчилля генералом Пагом Исмеем и представителем ВВС США генералом Лоренсом Кутером, в то время как прочие британские военачальники во главе с рьяным историком-любителем Аланом Бруком, вооружившись картами, компасами и военно-историческими книгами, выехали на экскурсию в Балаклаву{474}. Сара всегда рада была видеть Портала. Охарактеризованный одним современником как «человек гранитной безжалостности», маршал Портал обладал при этом и «необъятной индивидуальностью», и своеобразным чувством юмора, делавшим его шутки одновременно «смешными и злобными»{475}. С видимым удовольствием он измывался в Ялте над членами своей делегации, имевшими неосторожность излишне засидеться в санузле, задерживая живую очередь. Родом он был из старинной аристократической британской семьи, предположительно, франко-гугенотских кровей, – по крайней мере, многие именно в этом находили объяснение его непропорционально крупному носу, изрядно портившему его в остальном правильное лицо, которое без этого сомнительного украшения можно было бы даже назвать красивым. Будучи выпускником знаменитого оксфордского колледжа Крайст-Черч, он к 1940 году дослужился до поста главкома Королевских ВВС, а в 1942 году был произведен его величеством Георгом VI, великим магистром ордена Бани, в рыцари этого престижнейшего рыцарского ордена Британии. Сэр Портал был бессменным членом делегаций Черчилля на всех международных конференциях военного времени, включая Тегеранскую, где присутствовала и Сара. Впрочем, Сара сталкивалась с ним и до, и после этого – и в лондонском свете, и при его регулярных выступлениях в профессиональном кругу её отца, и в лебединой стае поклонников Памелы. Помимо преданного служения авиации, Портал был ещё и ценителем изящных искусств, и в этом качестве пришелся Саре особенно по душе, так что как-то раз она даже пригласила его в Лондоне на концерт{476}.

Хотя Саре было вполне комфортно и в компании Кэти и Анны, которых она находила «очень любезными и приятными», о чём как раз накануне и написала матери{477}, ей было, вероятно, привычнее и проще в обществе соотечественника, особенно такого, как Портал. Хотя маршалу было пятьдесят два года, и Сара формально служила под его началом (Женский корпус считался подразделением Королевских ВВС), компаньоном Питер Портал был восхитительным. Он всегда готов был поделиться массой забавных сплетен. Из всех присутствовавших на конференции только он хотя бы отдалённо годился ей в «приятели»{478}. Так что нет ничего удивительного, что они остановились поболтать. Их, однако, тут же принялись снимать честно отрабатывавшие свой хлеб бригады кинохроникёров, и Портал пошутил, что Сара и он скоро станут звездами лондонских кинотеатров. Затем беседа плавно перешла на тему местных достопримечательности. Ни он, ни она до сих пор ещё не видели небывало величественного, как рассказывают, тысячефутового водопада Учан-Су[55], который Кэти описала в своей брошюре о Крыме. Вот они и решили, если только Уинстон не потребует от Сары сопровождать его после обеда в Ливадию, найти джип с водителем и съездить полюбоваться на этот водопад{479}.

Простившись с Питером, Сара продолжила прогулку. Здешнего моря вблизи она до сих пор так и не видела, вот и решила воспользоваться выдавшимся затишьем, чтобы ускользнуть от делегатов и кинодокументалистов вниз, к самому берегу и разведать что там и как. Солнце сияло вовсю, но открывшееся её взору море было «живо-злобно-синее и всё в белых бурунах». Вдоль всей линии прибоя вода «вихрилась и шипела среди гигантских береговых валунов»{480}. И на протяжение всей этой краткой уединённой прогулки Сару не отпускало гнетущее чувство. Она знала, что как адъютант отца она должна исполнять роль семейного хроникёра и фиксировать все происходящее в Ялте, и прежде всего – личные детали, скрывающиеся за внешней помпой и фактическими обстоятельствами места и времени{481}. Черчилли всегда прекрасно отдавали себе отчёт в своем истинном месте в истории. Отец Сары, несомненно, напишет собственную историю этой войны, как некогда написал историю предыдущей, ведь предложения от издателей начали поступать ещё с 28 сентября 1939 года – ровно через четыре недели после её начала{482}. Даже Клементина явно вынашивала какие-то литературные замыслы на послевоенные годы. Она частенько отдавала письма своих детей машинистке распечатать во многих экземплярах и с гордостью показывала их родным и близким; при этом именно письма Сары Клементина находила особенно «очаровательными и восхитительными». По качеству, писала она Уинстону в Ялту, они могут «соперничать с любыми письмами как литература высочайшего уровня»{483}. Каталогизируя эти письма для семейных архивов, Клементина их регулярно перечитывала и всё больше восхищалась корреспонденцией военного времени, полученной от дочерей Сары и Мэри, и в конце концов всерьёз задумалась, не издать ли ей со временем сборник под вполне уместным названием «Письма моих дочерей»{484}.

Но Сара теперь уже испытывала острые муки совести из-за содержания одного из этих писем, а именно – того самого, которое она написала матери в свой первый день в Ялте. До чего же глупо несдержанной она была в том письме. Описывая американцев в том виде и состоянии, в котором застала их по прибытии на Мальту, она тогда заявила, что Рузвельт либо болен, либо повернулся спиной к её отцу; что его нового госсекретаря язык не поворачивается назвать яркой личностью; что своего давнего конфидента Гарри Гопкинса президент, похоже, удалил от себя и ведёт себя с ним так, будто они едва знакомы; и что, в итоге, Гил Уайнант остаётся единственным американским делегатом, которому можно доверять. Ещё ни разу не случилось, чтобы самолёты британских курьеров перехватил или сбил враг, но, если вдруг – боже упаси! – подобное произойдет, её письмо может попасть в руки неприятелей. В каком же глубоко неловком положении тогда окажется её отец из-за неосторожных высказываний Сары, которые вполне могут быть интерпретированы как мнение её отца – премьер-министра. На этой стадии конференции такая оплошность может стать роковой и поставить под угрозу срыва все то, над чем отец так долго и упорно работал{485}.

Накануне Сара уже написала матери очень эмоциональную записку в надежде, что та дойдет до неё прежде, чем Клементина кому-нибудь покажет её первое письмо. «Дорогая моя, – писала Сара, – меня терзают страшные опасения, да и тебе ли не знать, что такое для меня муки совести! Прошу тебя, пожалуйста, удали безвозвратно из моего последнего письма всю страницу, касающуюся характеристик личностей здесь присутствующих. Очень важно, чтобы мои впечатления о них не пошли дальше тебя». Хотя Сара понимала, что Клементина достаточно разбирается в политике, чтобы не давать хода чему-либо, что может им, Черчиллям, навредить, всё-таки было по-прежнему тревожно. «Я прекрасно сознаю, что ты и так это знаешь, но хочу сказать, что чувствую себя глубоко неправой – и неразумной – из-за того, что написала»{486}.

Вернувшись с прогулки, Сара обнаружила, что отец действительно хочет, чтобы на этот раз она сопроводила его в поездке в Ливадию. Сталин, похоже, специально нагнетает тревогу, оставляя всё в подвешенном состоянии, – даже на письмо Рузвельта до сих пор не ответил! Так что в присутствии дочери, в её моральной поддержке Уинстон нуждался как никогда. Им даже и не понадобилось обсуждать вслух груз забот, который его тяготил. За годы службы в Женском вспомогательном корпусе Сара наловчилась интуитивно понимать всё, что у отца на уме. Именно из-за этих её качеств он и взял её с собою на конференцию.

Сара разыскала Портера и сообщала ему, что экскурсия на водопад откладывается до лучших времен{487}. В 15:30 Сара и Уинстон сели в «Паккард» и отправились к американцам, чтобы в очередной раз обсудить замыслы Рузвельта касательно всемирной миротворческой организации и судеб Польши. Пронизывающий ветер с моря пробирал до костей, но и солнце жарило в полную силу, будто стараясь сотворить «наилучшие декорации для сцены» торжества позитивного мышления. Вероятно, оно даже малость перестаралось, поскольку у Сары вдруг зарябило в глазах от многократно отражённых солнечных бликов.

Уинстон молчал, «рассеянно-отрешённо» окидывая взором окрестные пейзажи, а через какое-то время внезапно обернулся к Саре и фыркнул: «Лазурны берега Аида!» Идеально краткое и точное резюме сложившей ситуации, подумалось ей{488}.

Кэти уже готова была поставить точку в длинном-предлинном письме Памеле от 7 февраля и вручить его Фреду Андерсону для доставки в Лондон, но за ужином ей открылись столь важные новости о ходе конференции – воистину эпохальные! – что ими нельзя было немедленно не поделиться с подругой. «Великое ликование», – сообщала Кэти подруге. На послеобеденном заседании свершился дивный прорыв. После муторной летней конференции в Вашингтоне, многомесячной переписки и двух дней бесплодных дебатов в Ялте, отчиталась Кэти, «они впарили-таки Д[ядюшке] Дж[о] Думбартон-Окс[кий вариант]»{489}.

До минувшего дня основным препятствием для достижения принципиальной договорённости об учреждении замышленной Рузвельтом миротворческой организации оставалось требование Сталина и Молотова, чтобы Советский Союз был представлен в Генеральной Ассамблее всеми своими шестнадцатью республиками и располагал, таким образом, шестнадцатью голосами. Нынче же, поторговавшись, Молотов согласился, чтобы всего лишь «три советские республики или, во всяком случае, две должны быть признаны в качестве членов-учредителей», помимо СССР в целом. Украина и Белоруссия понесли наибольшие жертвы в войне и точно этого заслуживают, заявил он[56]. «Было бы справедливо» позволить хотя бы двум этим советским республикам войти в число членов-учредителей с правом собственного голоса. В конце-то концов, страны-доминионы Британской империи, такие, как Канада, будут там представлены с правом отдельного голоса, а Черчилль проталкивает ещё и членство Индии, которая вообще-то до сих пор остаётся британской колонией, но тем не менее получит свой голос. Как только британцы и американцы выразили готовность согласиться с этими доводами, так Сталин тут же отплатил им встречной уступкой и согласился с предложенной США структурой голосования в Совете Безопасности миротворческой организации{490}.

Рузвельт пришёл в восторг от достигнутого успеха и за ужином пребывал в прекраснейшем настроении[57]. Адмирал Лехи поднял тост за триумфальную победу своего шефа. Даже Джимми Бирнс, имевший, по наблюдению Кэти, обыкновение «нудно и долго-предолго брюзжать» по любому поводу, никому не сумел тем вечером испортить настроение. «Господи, избавь меня от американских политиков!» – саркастически отозвалась о Бирнсе Кэти в письме Памеле.

С такой победой на руках Эдварду Стеттиниусу и его помощнику Элджеру Хиссу предстояло теперь только выбрать дату и место учредительной конференции новой организации, предварительно запланированной на конец весны. Президент вскоре откланялся, но многие американцы были настроены на продолжение вечера. Бара в Ливадии не было, столовая давно закрылась. Как быть? К счастью, среди делегатов оказалось немало людей предусмотрительных и прибывших в Ялту со своими припасами. Кэти пригласила к себе в номер на задушевную беседу под выпивку лишь ближайших друзей, таких, как Фред Андерсон, но слух о том, что у Кэти наливают, и всем теперь там самое место, стремительно разлетелся по дворцу. Она и опомниться не успела, как «собралась целая толпа» и превратила её спальню в подобие ночного водопоя{491}.

Кэти не могла не чувствовать, что успехи, достигнутые к тому моменту американцами за столом переговоров, во многом стали возможными благодаря усилиям Аверелла. Она сформировала собственную «шпионскую сеть» из друзей в британской и американской делегациях в Ялте (при соблюдении требований безопасности, разумеется), и была в курсе всего происходящего за закрытыми дверьми. И агенты её были только рады возможности нахваливать посла перед его очаровательной красавицей-дочерью. «Аве там у них за подающего, как тебе и самой нетрудно представить, и отчёты пока что самые благоприятные», – хвасталась она Памеле{492}.

Гордость за отца была для Кэти чувством сравнительно новым. В детстве и юности она сознавала, что он богат, красив и умен, но, лишь присоединившись к нему Лондоне, Кэти в полной мере поняла, что у отца есть куда более значимые таланты. «Я лишь вчера вечером прибыла, – но уже начинаю ощущать, что такое Аве, – делилась она в письме сестре после первой ночи под немецкими бомбами. – Он будто олицетворяет собой нечто надёжное и безопасное, за что люди могут держаться и на что полагаться, и все они имеют в него огромную веру. <…> Все тут его любят»{493}. Рузвельт отправил Аверелла в Лондон своим «посланником по особым поручениям», а ведь это была роль очень значимая, при всей расплывчатости её официального определения, и, собственно, именно в этой роли он и сформировался как дипломат, – да таким и остался после того, как сменил свой официальный титул на «посла». Вот только в России всё обстояло иначе. Советы бывали упрямы и непокладисты до невыносимости, и в Москве Кэти часто бывала свидетельницей, как расстроенный Аверелл возвращается в Спасо-Хаус поздней ночью, так и не получив согласия по тому или другому вопросу. Но со временем Аверелл и в Москве достиг привычного ему по Лондону уровня влияния. По крайней мере, здесь, в Ялте, после долгой русской зимы, Кэти дерзко осмеливалась на это надеяться.

Вероятно, «шпионов» Кэти вербовала не самых компетентных, либо в угоду дочери посла сильно преувеличивающих мастерство Аверелла добиваться закулисных соглашений с Советами. Или же Кэти просто предпочитала видеть в своём отце лишь то, что ей хотелось видеть, и, подобно Анне Рузвельт, отсеивать всё, что не вяжется с идеальным образом отца. Вне зависимости от истинной причины, у Памелы Черчилль в Лондоне возник острый когнитивный диссонанс, поскольку, вместе с восторженным письмом Кэти, ей доставили ещё один доклад о степени влияния Аверелла на текущие события – от Питера Портала: «Мне горько вам об этом писать, но всеобщее мнение наших людей здесь таково, что А. не имеет особого успеха у русских, и это его тревожит. Он даже внешне состарился, по сравнению с нашей предыдущей встречей. Адская у него, должно быть, работа: 90 % фрустрации + 10 % разочарования. Мне его очень жаль»{494}. Искренним ли было сочувствие британского маршала авиации давнему сопернику за сердце Памелы, она и сама не знала. Однако Порталу в Ялте явно открылась одна очевидная вещь: каким бы ушлым бизнесменом ни слыл Гарриман в западном мире, никому из американцев в Москве не по плечу тягаться со Сталиным, когда тот решит настоять на своём.

Едва ли в этом был виноват лично Аверелл Гарриман. Просто он ввязался в заведомо проигрышную игру. Ни навыки и чутьё бизнесмена, ни доведённое до совершенства искусство просчитывать расклады не помогают при игре заведомо крапленой колодой против бригады шулеров. А тут всё обстояло ещё хуже, поскольку Сталин имел в своем распоряжении, помимо военно-политических козырей, ещё и исчерпывающие сведения о картах на руках у своих британских и американских партнёров, в то время как те продолжали играть вслепую. Вот что значит иметь настоящую и профессиональную, а не мишурную шпионско-разведывательную сеть!

Британские спецслужбы MI5 и MI6[58], равно как и МИД Великобритании, уже лет десять были наводнены агентами Кремля. Более всех прославилась «Кембриджская пятерка»: состоятельных и отнюдь не бесталанных Кима Филби, Доналда Маклейна, Гая Бёрджесса, Энтони Бланта и Джона Кернкросса завербовали, когда они ещё учились в университете. С последующим же продвижением по карьерной лестнице на службе в Британской разведке, эти выпускники Кембриджа передали в Москву донесения о содержании тысяч секретных документов, включая детальное изложение позиции Великобритании по польскому вопросу{495}. Маклейн, занимавший теперь пост первого секретаря британского посольства в Вашингтоне, уже успел обеспечить советской внешней разведке одно из величайших свершений за всю её историю, слив ей все детали англо-американского Манхэттенского проекта по созданию атомной бомбы, в которые – в силу его сверхсекретности – не был посвящён даже вице-президент США Гарри Трумэн. Между тем британская служба внешней разведки MI6 не имела ни единого действующего агента на территории СССР, а МИД Великобритании свернул все усилия по сбору разведданных, сочтя шпионаж за союзником на его территории неподобающим цивилизованной нации занятием{496}.

Аналогичные операции по выявлению и вербовке сторонников коммунистических идей среди восходящих звезд внешней политики проводились и советской агентурой в Вашингтоне. И там их усилия принесли великолепные плоды. Наиценнейший советский агент в Госдепартаменте вдруг оказался волею Рузвельта включён в состав американской делегации, отправившейся в Ялту. И звали этого агента Элджер Хисс.

Как и в случае «кембриджской пятерки», ничто не выдавало в этом изящном спортивного вида сорокалетнем джентльмене с безупречным резюме потенциального предателя. Тем не менее, Хисс (под псевдонимом «Алес») уже являлся тайным агентом советской военной разведки (ГРУ) к 1936 году, когда поступил на службу в Госдепартамент. И ведь нельзя сказать, что никто Госдеп не предупреждал. За шесть лет до описываемых событий журналист Time Уиттекер Чемберс, раскаявшись в былом сочувствии Советам и обратившись в ярого антикоммуниста и антисоветчика, пытался предупредить Адольфа Берли, занимавшего тогда высокий пост в Госдепе, что Хисс не тот, за кого себя выдает. Чемберс поставил Берли в известность, что Хисс много лет состоял в подпольной коммунистической партии и работал на Советский Союз{497}. И достоверность этих сведений сомнению не подлежала хотя бы по той причине, что сам Чемберс и завербовал Хисса и был его куратором[59].

Но Берли (по халатности или из-за недоверия Чемберсу) этой информации хода не дал, и Хисс продолжил восхождение по служебной лестнице в Госдепартаменте и дослужился до полномочного заместителя госсекретаря. Используя служебный допуск, он снимал и отсылал в Москву копии всех подряд документов, – и чем шире становился его доступ к секретной информации, тем ценнее сам он оказывался для Советов. Будучи приближённым Стеттиниуса и прочих дипломатов, к мнению которых прислушивался Рузвельт, и сам Хисс оказывался в идеальной позиции для того, чтобы служить скрытым агентом влияния. Не исключено, что именно его неназойливые, но действенные намеки и подсказки переводили ход ялтинских обсуждений в выгодное Советам русло{498}. В Ялте Хисс регулярно встречался со Стеттиниусом и подробно инструктировал госсекретаря по части ведения переговоров об учреждении всемирной миротворческой организации, да и сам присутствовал практически на всех пленарных заседаниях и большинстве неформальных совещаний министров иностранных дел. Между прочим, на пленарных заседаниях, тихо сидя за спиной у Рузвельта, Хисс вёл собственные записи переговоров, которые вошли в официальную американскую версию документов Ялтинской конференции наряду с записями Чипа Болена{499}.

По прибытии в Ялту Хисс работал только на ГРУ{500}, но по ходу конференции он привлёк внимание и куда более могущественного советского ведомства, а именно Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ). При всей созвучности двух этих казенных аббревиатур, важно понимать разницу между НКГБ и НКВД. Бериевский НКВД специализировался на обеспечении внутренней безопасности, а НКГБ[60] занимался разведкой и контрразведкой – как дома, так и за рубежом. Включение Хисса в состав рузвельтовской делегации в Ялте резко повысило его котировки в глазах руководства НКГБ и побудило заняться дальнейшим развитием отношений с ним. Советы нуждались в инсайдерской информации о рузвельтовской затее со всемирной организацией по поддержанию мира, и Хисс оказался самым подходящим осведомителем.

Шпионаж может принимать всяческие обличья, и в Ялте все и каждый были под самым пристальным наблюдением советской контрразведки. Пусть у британцев на территории СССР активных шпионов и не осталось, но и за их делегацией нужен был глаз да глаз. Скажем, с момента их встречи с американцами на Мальте, личный врач Черчилля лорд Моран взял под своё наблюдение заодно и Рузвельта, и стал вести записи о состоянии здоровья президента в своём дневнике. Слухи о том, что Рузвельт угасает на глазах, давно докатились до Великобритании, хотя трудно, конечно, точно диагностировать что бы то ни было лишь по опубликованным в газетах фотографиям{501}. Временами, как, например, в ночь объявления о его переизбрании в ноябре 1944 года, Рузвельт вместо того, чтобы выглядеть ожидаемо изнурённым, напротив, выглядел на фотографиях как огурчик – в полном соку, энергичным и готовым вести нацию за собой вплоть до последнего дня своего четвёртого кряду срока. Он казался таким живчиком, что коллега Анны по Seattle Post-Intelligencer, прославленный спортивный репортер Ройял Бруэм, тут же отбил ей телеграмму со словами: «снова галопом к победе»{502}. В другие же разы, как, к примеру, в день его инаугурации на тот же четвёртый срок, президент напоминал ходячий труп{503}.

Между тем, лорд Моран, будучи не только личным врачом Черчилля, но и президентом Королевской коллегии врачей, за день до отбытия из Англии получил письмо от своего американского друга и коллеги, президента Американской медицинской ассоциации и бывшего главы Американской коллегии врачей Роджера Ли. Тот сообщил, что наслышан о проблемах со здоровьем президента Рузвельта, у которого минувшей весной диагностировали застойную сердечную недостаточность. Ему трудно судить по фото, насколько запущена болезнь, поскольку внешние признаки меняются день ото дня. Но он для справки прилагает перечень симптомов, свидетельствующих о крайней тяжести. И по описанию Ли также выходило, что болезнь сердца у Рузвельта запущена донельзя.

С врачебной точки зрения, отметил Моран в своём дневнике тем же вечером, Рузвельт «очень и очень болен. У него налицо симптомы склеротического нарушения мозгового кровообращения в самой тяжёлой форме, и жить ему осталось, по моей оценке, считанные месяцы». Для человека с медицинским образованием это ясно и так, писал он далее, но с его личной точки зрения, как лечащего врача, динамика ухудшения состояния здоровья настолько стремительна, что теперь этого не заметит разве что слепой. И, однако же, никто из ближнего круга Рузвельта, похоже, в упор не видел того, что казалось самоочевидным Морану.

Более всего его поражала Анна, точнее, её реакция: «Его дочь полагает, что он не так уж и болен, и его врач её в этом заблуждении поддерживает, – писал он. – Людям свойственно закрывать глаза на то, чего им не хочется видеть, вот и здесь американцы не могут заставить себя поверить в то, что ему конец»{504}.

XIV. 8 февраля 1945 г.

Анна, как она писала Джону, делала всё возможное, чтобы «со всей изобретательностью и тактом» собирать максимум информации о ходе развития событий на пленарных заседаниях и «держать ненужных людей подальше» от покоев отца, а «необходимых [sic] запускать в наилучшие моменты времени». Но сколько бы Анна ни оставляла отцу записок с напоминаниями о необходимости соблюдать прописанный ему режим дня и диету, побольше отдыхать и не изматывать себя понапрасну делами, которыми может заняться кто-то другой, этого было явно недостаточно для поддержания его здоровья. Не в её власти было сократить долгие часы изнурительных заседаний или отговорить отца от встречи со Сталиным[61] перед началом трёхстороннего заседания делегаций союзников, о деталях которого Анна ничего разузнать толком не сумела. Похоже, что Рузвельт в этот день сжёг до последней капли заряд бодрости, полученный им накануне вечером. Вечером 8 февраля, к моменту возвращения президента в свои апартаменты после пяти кряду часов переговоров, лицо его было пепельно-серым, а щёки более впалыми, чем когда бы то ни было. Отец Анны угасал стремительнее, чем она способна была вообразить, но при этом его рабочий день, как выяснилось, на этом не закончился. Вечером Сталин давал грандиозный банкет у себя на даче в Кореизе, и все три дочери были туда званы{505}.

Доктор Брюэнн вышел из президентской спальни по завершении осмотра пациента крайне обеспокоенный. Как и Анна, Брюэнн не знал, что конкретно в этот день обсуждалось на конференции, но ему и так было ясно, что день у Рузвельта выдался «изнурительный сверх меры» и «эмоционально тревожный». Пациент был «крайне переутомлен», – записал Брюэнн в истории болезни, в частности, «из-за непрерывного потока визитов с утра до ланча <…> и отсутствия у него времени на послеполуденный отдых». Кроме того, во время осмотра он признался Брюэнну, что состоявшееся во второй половине дня заседание вселило в него «тревогу и расстройство по поводу обсуждения некоторых вопросов»{506}. Рузвельт, очевидно, имел в виду, прежде всего, вопрос о будущем Польши.

За два последних дня по польскому вопросу президент получал одни лишь разочарования. Сначала реакция Сталина на доставленное ему накануне послание Рузвельта – точнее, практически полное отсутствие таковой. Седьмого числа, в начале пленарного заседания трёх лидеров, Сталин заявил, что получил письмо от Рузвельта «часа полтора назад». Он мало что имел сказать по существу дела, кроме того, что «пытался связаться с люблинскими поляками по телефону», но выяснилось, что они в отъезде по другим делам. Что до других польских лидеров, которых Рузвельт предлагал вызвать на ялтинские переговоры, то он, Сталин, «не знает их адресов и боится, что участники настоящего совещания не смогут дождаться приезда поляков в Крым»{507}. По разумению Аверелла Гарримана, это был «ничтожнейший из всех мыслимых предлогов» для отказа, но, прежде чем кто-либо успел возразить, Молотов срочно сменил тему[62] и объявил, что советская сторона поддерживает идею «международной организации безопасности» и готова довольствоваться двумя-тремя дополнительными голосами. Это была наглая по форме перетасовка карт, но даже Гарриман признал, что «блестяще своевременная»{508}.

На пленарном заседании 8 февраля битва за проведение в Польше свободных выборов, однако, возобновилась. Верный себе Черчилль сделал ряд острых заявлений в том духе, «что конференция в своей работе достигла решающего момента. Речь идет о вопросе, урегулирования которого ожидает весь мир. Если мы разъедемся, продолжая признавать разные польские правительства, то все поймут, что между Великобританией и США, с одной стороны, и Советским Союзом – с другой, существуют коренные разногласия. Это будет иметь весьма плачевные последствия, на нашу конференцию поставят печать банкротства», – и далее в том же духе. Сталин в ответ выдал не менее пафосно-театральную речь. На последовавшую жаркую полемику между ними у Рузвельта, похоже, ни сил, ни терпения не оставалось, и польский вопрос по его настоянию вернули на рассмотрение министрам иностранных дел{509}.

Дело в том, что Польша была вторым тяжёлым для Рузвельта и его здоровья вопросом за этот день. Ведь перед пленарным заседанием он провёл более получаса в обществе Сталина, Молотова и Гарримана за обсуждением войны на Тихом океане. Британцев на эту встречу не позвали. Американцам же жизненно важно было увезти из Ялты гарантированное согласие Советов объявить войну Японии во избежание перехода тихоокеанского конфликта в фазу затяжной войны на истощение. Ничто, кроме полной и безоговорочной победы союзников, не принудит японцев к капитуляции, и в случае неудачи Манхэттенского проекта победа над Японией будет стоить непомерных потерь в живой силе. Даже последние успехи генерала Макартура на Филиппинах, которые Аверелл Гарриман преждевременно объявил решающей победой на встрече министров иностранных дел в начале недели, не убедили американское руководство. Было понятно, что без советского вмешательства ценой настоящей победы на Тихом океане станут ещё до полутора лет кровопролития и сотни тысяч американских жизней. Поэтому Рузвельт пошел навстречу пожеланиям Советов в обмен на их вступление в войну с Японией. Сталин и Рузвельт договорились, что после капитуляции Германии Советский Союз объявит войну Японии в обмен на доступ к незамерзающим тихоокеанским портам и железным дорогам в Манчжурии, а также на возвращение Советскому Союзу южной части Сахалина и всех островов Курильской гряды как территорий, незаконно, согласно официальной позиции Советов, захваченных японцами в 1905 году. Рузвельт дал на это согласие без предварительной консультации с китайским лидером Чан Кайши, хотя эта договорённость напрямую затрагивала национальные интересы Китая. Опасаясь утечек секретной информации, президент решил поставить китайцев в известность позже{510}.

И, будто мало было ему словесных баталий со Сталиным, в затем ещё и с Черчиллем, Рузвельту пришлось вынести ещё и ожесточенные бои на внутреннем фронте. Там трудности возникли, в том числе, из-за телеграммы из Лондона от Гила Уайнанта по поводу судьбы послевоенной Германии, в которой он не стеснялся в выражениях, начиная с преамбулы: «Раз уж вы с [гос]секретарем Стеттиниусом и мистером Гопкинсом решили выдворить меня с конференции…»

Не удивительно, что Рузвельт выглядел после всего этого гораздо старше своих шестидесяти трёх. Выслушав лёгкие президента, Брюэнн с облегчением убедился в отсутствии скопления там жидкости. Пульс пациента также оставался в относительной норме – 84 удара в минуту. Но когда параллельно с проверкой артериального давления Брюэнн вслушался в сам ритм сердцебиения, он тут же понял, что с сердцем у Рузвельта стряслось что-то серьёзное.

Д. Г. Лоуренс в романе 1913 года «Сыновья и любовники» описывает сцену смертной агонии матери глазами присутствующего при ней сына. Почуяв, что конец близок, сын прикладывает пальцы к запястью угасающей матери и нащупывает пульс: «За сильным биением шло слабое, будто дальний отзвук эха. И это предвещало конец». Именно это эхо – предвестник смерти и услышал Брюэнн. «При измерении артериального давления впервые выявлен pulsus alternans[63]», – записал он в медицинской карте. Но пациенту об этом не обмолвился ни словом{511}.

Формально у президента аритмии не наблюдалось, просто каждое второе сокращение сердечной мышцы было слабее предыдущего из-за накопления застойной жидкости в левом отделе сердца и, как следствие, прогрессирующей атрофии сердечной мышцы. Брюэнн знал, что синдром pulsus alternans бывает преходящим. Хотя он и не поддается ни медикаментозной терапии, ни устранению хирургическим путем, сердце иногда демонстрирует чудеса самовосстановления и вполне способно вернуть пульс президента в норму. Впрочем, будучи в курсе того, что Рузвельту ранее и так был поставлен диагноз «левосторонняя сердечная недостаточность», Брюэнн прекрасно понимал, что, скорее всего, просто засвидетельствовал дальнейшее ухудшение и без того незавидного состояния здоровья президента. Не даром же Д.Г. Лоуренс зловеще описывал этот симптом в своём романе как верный знак скорой кончины{512}.

Анна и сама успела сполна испытать сильнейшее беспокойство за здоровье отца, в частности, в ходе краткой поездки вместе с ним на Западное побережье в августе 1944 года. Рузвельт прибыл туда, чтобы выступить с речью перед тысячами рабочих судоверфи ВМС в Бремертоне по другую от Сиэтла сторону залива Пьюджета. В ходе обращения к толпе с борта эсминца «Каммингс» он вдруг почувствовал острую боль в груди и плечах. Поначалу могло показаться, что у президента сердечный приступ, но Брюэнн быстро сообразил, что всё дело в том, что Рузвельт впервые за много месяцев вышел на публику в тяжелых металлических скобах-фиксаторах на ногах. Чтобы устоять, он крепко держался руками за трибуну, а палуба под ним ходила ходуном. Стало быть, это был не инфаркт, а обострение стенокардии, давшее о себе знать пусть и болезненным, но преходящим стеснением в груди. Последующие приемлемые результаты ЭКГ подтвердили этот диагноз. В сентябре 1944 года у Рузвельта случился новый сердечный приступ, на этот раз в ходе вечернего просмотра фильма о Вудро Вильсоне на Квебекской конференции, в компании Уинстона Черчилля и канадского премьер-министра Макензи Кинга. На этот раз Анны при отце не было, но Брюэнн был. В фильме как раз показывали, как президент Вильсон отправляется в турне по стране с целью заручиться поддержкой Лиги Наций, а затем возвращается в Белый дом не со щитом, а на щите. Вскоре после этого Вильсона разбил инсульт. «О Господи, со мною же такого не случится!» – воскликнул Рузвельт, после чего давление у него подскочило до космических 240/130, но, на счастье, к следующему утру нормализовалось{513}.

Теперь, однако, дело принимало явно иной оборот, подтверждая наихудшие опасения Анны, которые появились у нее накануне. Месяцами ранее, когда Брюэнн, в нарушение правила, установленного официальным лечащим врачом президента адмиралом Россом Макинтайром, поведал Анне правду о состоянии сердца отца, правда эта была неполной и щадящей. В Ялте же Брюэнн, наконец, решил раскрыть перед нею все карты. «Выяснила тут через Брюэнна (на условии, что не скажу Россу о том, что знаю теперь, что к чему), что ситуация-то с “тикалкой” у нас намного серьёзнее, чем я когда-либо думала, – писала Анна Джону. – Наибольшая же трудность для нас в том, что здесь об этом никто не должен знать». Даже Кэти и Саре она не имела права ничегошеньки раскрывать, поскольку те наверняка выболтают всё своим отцам. Ей и мужу-то писать об этом было небезопасно. Она, конечно, замаскировала в этом письме личность отца под инициалами OM (сокращение от Old Man[64] или Оскар Манн), поскольку они с Джоном давно условились называть Рузвельта в рискованной переписке этим кодовым именем, – однако маскировка эта была слишком прозрачной, и любой мало-мальски искушенный сторонний читатель несомненно вычислил бы, о ком она пишет. Но тем не менее бремя нового знания тяготило Анну настолько, что нести его и дальше в одиночку она была не в силах. «Лучше вырви этот абзац из письма и уничтожь по прочтении», – торопливо добавила она в скобках.

Какой-то частичкой своей души Анна невольно винила и самого отца в том, что он себя не уберег от столь серьёзного оборота. Да, он с радостью принимал её защиту от столь утомительных людей, как Гопкинс и Черчилль, когда ему не хотелось с ними видеться, но вместо того, чтобы использовать высвободившееся время для отдыха, тешил своё самолюбие публичными выступлениями. «Он весь заводится, выглядит всем довольным, ему хочется, чтобы вокруг было как можно больше людей, а в итоге спать его вовремя не уложишь!» – кипятилась Анна в письме Джону{514}. Ей в подобные моменты даже верилось, что отец вовсе не так сильно болен, как говорят врачи{515}.

А ведь единственное, что могли сделать Анна и доктор Брюэнн в надежде остановить часовой механизм pulsus alternans в груди Рузвельта – это принудить его к покою. Однако о том, чтобы пропустить поздний ужин у Сталина, понятно, не могло быть и речи. Во-первых, это расценили бы как пренебрежение в адрес лично товарища Сталина, а во-вторых, это укрепило бы Советы в подозрениях относительно угасающего здоровья президента США. Ну и наиважнейшим соображением, конечно же, оставалась по-прежнему твердая вера Рузвельта в незыблемость их личного взаимопонимания со Сталиным, крепить которое и дальше лучше через неформальное общение, подальше от госдеповских бюрократов. Президент оставался в твёрдом убеждении, что это его сильнейший козырь и, вероятно, единственный способ побудить Советы принять предлагаемые им принципы устройства послевоенного международного сообщества. Таким образом, предстоящий ужин открывал перед ним возможность, упускать которую Рузвельт считал себя не в праве.

Возможно, на чистом актерском кураже президента бы и пронесло, но в стенах госдачи в Кореизе президент в тот вечер предстал перед взорами несметного числа пар глаз сталинских людей, пристально следивших за каждым его жестом. Ему ещё повезло, что pulsus alternans не поддается визуальной диагностике. Рузвельт в тот вечер был определенно бледнее обычного, и выглядел он изможденным донельзя, хотя к этому моменту печать усталости лежала на всех участниках конференции. Кое-кто, особенно из британских делегатов, до последнего надеялся не получить приглашения на сталинский банкет, поскольку все гости утомились от нескончаемых тостов под горы чёрной и красной икры и предпочли бы выспаться. Александр Кадоган, заместитель Энтони Идена, испытывал просто-таки неимоверную благодарность в адрес трёх дочерей за то, что они удостоились приглашения на тот ужин, а поскольку стол был накрыт ровно на тридцать персон, то Сара, Кэти и Анна, заняв три места из этих тридцати, вытеснили его за нижнюю черту списка приглашённых{516}. В 20:30 телохранители Рузвельта помогли ему усесться в машину. Рядом, укутавшись в шубу, уселась Анна. Перед их выездом подали сигнал перекрыть целиком дорогу от Ливадии до Кореиза для беспрепятственного следования кортежа, доставлявшего к месту застолья американского президента и его свиту: Эда Стеттиниуса, адмирала Лехи, Джимми Бирнса, Гарриманов, Чипа Болена и Эда Флинна{517}. Так все американцы скопом и доехали за какие-то полчаса по тёмной дороге по-над берегом до бывшего имения убийцы Распутина, а ныне – берлоги главного русского медведя, который их там и поджидал, накрыв стол на тридцать персон и приготовив двадцать смен всяческих блюд{518}.

До самого конца позднего вечернего застолья Анна продолжала улыбаться, поднимать бокал за каждый провозглашаемый тост и делать вид, что всё в полном порядке, – в точности так же, как она приучилась это делать за минувший год у отца в Белом доме. Анна успела прочно усвоить, что хранение отцовских секретов – неукоснительно причитающаяся с неё плата за близость к отцу, даже если речь идёт об утаивании его секретов не только от коллег, советников, союзников и потенциальных недругов, но и от людей, искренне и более всего пекущихся о его благополучии.

Боялся её отец в тот вечер за своё здоровье или нервничал из-за того, как пройдёт ужин, Анна сказать не могла. Если он даже что-то и заподозрил во время последнего обследования Брюэнна, то и виду не подал, что о чём-то догадывается. Анна хорошо сознавала, что отец редко говорит с нею (да и вообще с кем бы то ни было) начистоту о своих личных переживаниях. Не стал исключением и этот вечер. В точности так же, как он – из соображений безопасности – распределял свои важнейшие документы по частям между секретарями, чтобы ни у одного из них не было возможности составить полную картину происходящего в Овальном кабинете, так и теперь он дробил на части себя самого, чтобы никто из окружающих не увидел его как цельную личность. От общественности он всячески утаивал свой паралич, отказывая в разрешениях на публикацию своих фотографий в инвалидном кресле. Большая часть простых американцев до сих пор даже и не догадывалась, что их президент – паралитик. От Черчилля он скрывал свои тайные переговоры со Сталиным. Да и сам от себя – отказываясь напрямую спрашивать об этом Брюэнна или Макинтайра – по сути, утаивал информацию об истинном состоянии собственного здоровья. «Он никого не знает, и его никто не знает, – призналась Анна летом 1944 года своему другу, помощнику Генерального прокурора Норману Литтеллу. – Даже его семья ровным счётом ничего о нём не знает»{519}. Жизнь в Белом доме в том году сделала это для Анны очевидным. Чем ближе она пыталась подобраться к отцу, тем более подходила к пониманию того, насколько скрытным человеком тот был и оставался на протяжении всех тех долгих лет, что она его помнила.

Когда Анне было семь лет, и Рузвельты жили в Вашингтоне в бытность Франклина помощником военно-морского министра, Элеонора наняла двадцатидвухлетнюю Люси Мерсер, девушку из обедневшей аристократической семьи. Родители её разорились во время биржевой паники 1893 года, и повзрослевшей Люси пришлось подыскивать себе работу, достойную одинокой девушки благородных кровей. Вот Элеонора её и взяла к себе на роль светского секретаря.

Анне о прошлом Люси ничего известно не было. Для неё она была просто молодой женщиной, которая «заполняла карточки, сидя за конторкой»{520}. Анна с раннего детства привыкла с враждебной настороженностью относиться к приходящим работницам типа нянек и гувернанток. Элеонора, подобно Клементине Черчилль, чувствовала себя неуверенно в роли матери и перекладывала большую часть повседневных забот о своих детях на нянек, среди которых попадались всякие, включая «пристрастившуюся к бутылке» и имевшую садистскую склонность к изощрённым наказаниям даму, которая как-то раз заперла Джеймса, старшего из сыновей Рузвельтов, в шкаф на долгие часы. Не удивительно, что Анна и Джеймс в конце концов подняли бунт против всего мира. Они бомбардировали пакетами с водой прохожих из окон третьего этажа их дома в Вашингтоне, а родителям с их гостями портили аппетит за ужином, подбрасывая в гостиную зловонные «дымовухи». Но Люси ни к обучению, ни к воспитанию Анны и её братьев никоим образом причастна не была. Она в жизни никого из них в чулан не запирала и даже пальцем Анну не трогала, и тем более за волосы больно не дёргала под видом причесывания перед приходом подруг на чай к её бабушке{521}. Напротив, сидя за конторкой и заполняя карточки, Люси буквально лучилась тем, чего так недоставало рузвельтовскому семейству, – теплом и добротой. И улыбчивостью.

Анне особенно запало в душу одно воспоминание о Люси. Как-то раз Люси пожелала ей доброго утра не как маленькой шалунье, а на равных – как взрослая взрослой. Тут только Анна и открыла для себя, что решительно восхищена Люси Мерсер.

А затем Люси вдруг куда-то исчезла, и никто даже не объяснил Анне, куда и почему она пропала. После этого Анна несколько лет вовсе ничего о ней не слышала{522}.

Много позже Анна узнала, что не одна она находила Люси Мерсер восхитительной. Тем летом, когда ей исполнилось восемнадцать лет, Анна отправилась в гости к Сюзи Пэриш, кузине матери, в Ньюпорт, Род-Айленд, на неделю проведения там теннисного турнира. Это было одной из свалившихся на неё в год дебюта в светском обществе обязанностей, и Анну страшила каждая минута, предстоявшая ей там в роли дебютантки. Анне, в точности так же, как и Саре Черчилль, эта роль глубоко претила. Анна ощущала себя робкой и неловкой. Ни модными нарядами, ни танцами, ни молодыми кавалерами она ничуть не интересовалась. По сути, она чувствовала себя «насильно принуждаемой» к дебюту бабушкой и родителями, и её это бесило. Ведь Франклин и Элеонора славились весьма прогрессивными социально-политическими взглядами, а тут ни он, ни она даже слышать не желали о том, чтобы распространить эти взгляды на судьбу дочери. Особенно Анну поражала непоследовательность матери. Ведь Элеонора без устали критиковала глупые правила и скучных зануд, на которых, собственно, и зиждется так называемый «высший свет», – а теперь сама же и выпихивала дочь в эту «презренную», по её словам, систему.

Тревоги Анны по случаю дебюта, однако, вскоре сменились ещё более болезненными чувствами. Двоюродная тётя Сюзи оказалась ужасной сплетницей и однажды принялась рассказывать Анне о том, «какой ужас» приключился несколькими годами ранее. Пока Франклин служил помощником министра ВМС США, у него, оказывается, «был роман с другой женщиной». Об этом адюльтере «в то время очень много сплетничали», и многие подозревали, что Франклин вот-вот с нею сбежит, но «слава богу, ничего подобного не случилось». Под «ничего подобного» имелся в виду развод. А с пассией отца, заявила Сюзи, Анна и сама была знакома: это Люси Мерсер{523}.

Внезапно многие неприятные вещи, годами смущавшие Анну и плохо укладывавшиеся у неё в голове, сложились в логически стройную картину. Ей стало понятно, к примеру, почему Франклин стал проводить всё меньше и меньше времени в кругу семьи в Кампобелло в бытность помощником военно-морского министра; или почему родители, между которыми некогда была если и не великая пылкая любовь, то хотя бы искренняя тёплая близость, вдруг совершенно друг к другу охладели; или почему её мать вдруг заказала постройку для себя отдельного коттеджа в лесу за милю с лишним от семейного дома{524}. Анна растерялась, не зная, как ей быть. Ни поделиться с кем бы то ни было чудовищным грузом, навешенным на неё Сюзи Пэриш, ни хотя бы удостовериться в правдивости рассказанной ею истории Анна возможности не имела{525}.

Так она и носила эту злосчастную тайну в себе, пока через несколько месяцев Элеонора вдруг сама не выложила дочери всё как на духу в разговоре с глазу на глаз. Они как раз остались тогда дома вдвоем, и мать вдруг разоткровенничалась и подтвердила всё, что Анна ранее услышала от тёти Сюзи. В 1917 году, поведала ей Элеонора, Люси, уволившись от них, вступила в женское подразделение ВМС, откуда её вскоре отрядили в министерство под прямое начало Франклина. Было ли это подстроено или просто так совпало, Элеонора дочери не сказала, да и какая разница, – главное, что втайне от неё у Франклина с Люси целый год был роман. Узнала об этом Элеонора по чистой случайности лишь в 1918 году, найдя пачку любовных писем от Люси среди вещей Франклина, когда распаковывала чемодан супруга, вернувшегося больным из командировки в Европу. Взбешённая и смертельно уязвлённая Элеонора предложила Франклину развод, но тот разводиться отказался наотрез, поскольку развод поставил бы крест на его политической карьере. Вместо этого он клятвенно пообещал ей никогда более не видеться с Люси{526}.

В девичестве Анна страшно злилась на мать, которая сначала отослала её в манхэттенскую школу-пансион, а затем принудила к дебюту в светском обществе. Теперь же всякая враждебность разом испарилась. Анна впервые познала, что такое истинная «злость – злость на отца» за лютую обиду, причинённую матери{527}. Она посчитала себя поставленной перед выбором, на чью сторону встать. Хотя с Элеонорой они никогда по-настоящему близки не были, Анна испытывала чувство естественной женской солидарности с матерью{528}. К тому же нехорошие предчувствия зашевелились где-то в глубине сознания Анны. Её обуял страх, что если такая женщина, как её мать, стала жертвой мужского предательства, значит, «то же самое может запросто случиться и с нею самой»{529}.

Данную Элеоноре клятву вычеркнуть Люси из своей жизни Франклин, между прочим, не сдержал. В 1920 году Люси вышла замуж за Уинтропа Резерфорда, богатого вдовца с шестью детьми от первого брака, но и это не помешало Франклину и Люси продолжать переписку. Франклин даже втайне организовал для Люси приглашение на свою первую инаугурацию в 1933 году. Ещё позже, в 1941 году, когда Резерфорд слёг после инсульта, Рузвельт по своим каналам устроил мужа Люси в Военно-медицинский центр Уолтера Рида в Вашингтоне. В марте 1944 года Уинтроп Резерфорд скончался, оставив пятидесятитрёхлетнюю Люси вдовой.

Как-то вечером, месяца через три после смерти Резерфорда, Франклин вдруг обратился к Анне с деликатным вопросом. Дело было в начале лета, через считанные месяцы после переезда Анны обратно в Белый дом. Элеонора тогда отбыла почти на четыре недели в Гайд-Парк, оставив Анну исполнять обязанности первой леди на время своей отлучки{530}. Не будет ли Анна против, спросил отец, если он «пригласит на ужин очень близкого друга». Сама постановка вопроса звучала нелепо. Как президент, отец волен был приглашать к себе в Белый дом кого заблагорассудится, не спрашивая разрешения у номинальной хозяйки, кто бы эту роль ни исполнял. Но Анна быстро догадалась, что это за загадочный гость, точнее гостья, и почему отец спрашивает у неё разрешения, точнее благословения на её приглашения. Он намеревался пригласить к ним Люси.

Без малого четверть века память о Люси недоброй тенью витала над их семьёй. И вот теперь Анне предстояла встреча лицом к лицу с этим болезненным и, казалось бы, давно вытесненным из памяти призраком. Мгновенно ожило воспоминание о полной опустошённости матери из-за того давнего романа и злость на отца. К тому же теперь он ставил Анну в совершенно бесчестную позицию: попросив её не рассказывать о визите Люси матери, он использовал дочь в качестве ширмы. Ведь он вполне мог бы пригласить Люси и в один из тех вечеров, когда Анна бывала в отъезде, но, вероятно, подсознательно Рузвельт изыскивал возможность разделить с кем-то – с нею! – вину за нарушение клятвы, данной жене. Но ведь отец безнадёжно болен. Анна оказалась поставленной перед «ужасным решением, которое, к тому же, вынуждена была принимать в спешке»{531}.

Анна постаралась взглянуть на ситуацию отстранённо-бесстрастно, отрешившись от всего личного и эмоционального, как она всегда делала при неприятностях с близкими. Ей ли было не знать, что супружеская жизнь бывает далека от идеала и преисполнена всяческих осложнений – порою до форменного безобразия. Её первый брак это в полной мере доказал, поскольку с Кёртисом Доллом[65] у них дошло до того, что тот в пылу семейной ссоры метнул в Анну кухонный нож, к счастью, вонзившийся в стену в считанных дюймах над её головой. На счету её братьев уже было три развода, да и у самой Анны роман с Джоном Бёттигером начался ещё до развода с Кёртисом. Но как бы она ни обожала Джона и не стремилась к счастью в браке, она знала, что и Джон обуян собственными бесами, а как их из него изгнать – понятия не имела. Его тревога и депрессия сейчас, во время службы, были понятны, однако признаки неладного Анна заприметила задолго до войны. Но вместо того, чтобы с ними разбираться, она предпочитала делать вид, что ничего плохого не происходит{532}.

Критиковать отца за нарушение святости брака было бы чистой воды лицемерием. Да и к тому же её родителям было за пятьдесят, и она определенно чувствовала, что не в том они возрасте, чтобы кто-то, а тем более собственные дети, имел право читать им нотации и указывать, чего им нельзя делать и с кем не подобает видеться. Короче, она решила для себя, что «частная жизнь этих людей – не её дело», и она будет вести себя так, будто «эти люди» ей вовсе и не родные{533}.

Но как бы Анна ни старалась отстраниться от ситуации, суть дела продолжала глубоко её задевать в эмоциональном и личном плане. Отец был смертельно болен, и она готова была на всё, чтобы успокоить его и тем отсрочить неизбежное. Глядя на него Анна думала про себя: «Вот ведь человек, который в жизни шага не сделал без согласия своего окружения». Человек, который шелохнуться не смел по собственной воле. Всю свою взрослую жизнь он отдал служению стране и вынужден был день за днём принимать жутчайшие решения, стоя во главе воюющей нации: чьими жизнями пожертвовать, чьи сохранить? Сколько солдат допустимо пустить в расход? Во сколько душ гражданского населения врага оценить одну жизнь солдата союзников? И ведь у него, по сути, не было ни минуты отдыха от этих проклятых вопросов, от постоянной оценки конфликтующих интересов тех, кто его окружает и где каждый продвигает свою программу действий. Теперь Франклин – инвалид, а Люси – вдова. И встреча их едва ли станет для них чем-то большим, нежели просто воспоминанием о былом счастье и парой часов дружеской, расслабленной беседы. Если это доставит отцу толику радости в безрадостном мире, разве вправе Анна ему в этом отказать{534}?

Вот она и согласилась всё устроить. Ужин был назначен на вечер 8 июля по завершении в Белом доме трёхдневных переговоров Рузвельта с французским лидером Шарлем де Голлем. Анна договорилась, что Люси прибудет через юго-западный служебный въезд со стороны здания администрации, а не через парадный юго-восточный. Прислуживать за столом будет лично Алонсо Филдс, проверенный дворецкий Рузвельта. Список гостей, который обычно публиковался, на этот раз разглашению не подлежал. Элеоноре об этой встрече знать было вовсе ни к чему. Так за организационными хлопотами Анна себя мало-помалу и убедила, что причин испытывать чувство вины у неё нет ни малейших.

В половине седьмого вечера 8 июля 1944 года неприметный тёмный автомобиль тихо подкатил к четырёхэтажному таунхаусу на улице Q через Рок-Крик от Джорджтауна. Водитель чуть подождал. Из дома вышла элегантная голубоглазая шатенка и села к нему в машину. Проехав на юго-восток по вашингтонским улицам, водитель зарулил с 17-й стрит через ворота на территорию Белого дома и, объехав по периметру Южную лужайку, припарковался у двери под Южным портиком{535}.

Анна с мужем Джоном дожидались Рузвельта у него в кабинете. Дверь распахнулась, и появился президент в кресле-каталке в сопровождении Люси Мерсер-Резерфорд. Анна не виделась с гостьей с одиннадцатилетнего возраста. Франклин однажды написал Люси о своей дочери следующее: «Анна – дорогой мне прекрасный человек. Мне бы так хотелось, чтобы ты её узнала получше»{536}. И вот теперь Франклин заново представил Анну женщине, причинившей столько боли её матери.

Все опасения Анны относительно того, как пройдет встреча, быстро развеялись. Люси оказалась всё такой же привлекательной, тёплой и яркой, какой она ей и помнилась. Она была одновременно «дружелюбной» и «статной», и вела себя «со врожденным достоинством и внушающей уважение выдержкой». Она не могла не нравиться. За ужином к ним присоединились две кузины Рузвельта – Дэйзи Сакли и Полли Делано, незамужние пожилые дамы, всегда готовые составить президенту и его гостям приятную компанию и заслуживавшие полного доверия по части неразглашения секретов. Беседа шла «с лёгким сердцем и весело», дворецкий чинно подносил блюда… Ни малейшей неловкости в происходившем не чувствовалось.

Вопреки всем былым неприятностям, Анна вскоре поймала себя на том, что испытывает к Люси «чувство благодарности»{537}. Для Франклина она была дорогой памятью о более счастливых днях – летних, солнечных, с парусными прогулками по Потомаку – до всякой Депрессии, войны, а главное – до полиомиелита. Люси была «тиха и ненавязчива» и внимательно выслушивала все рассказы Рузвельта, не требуя внимания к себе. В отличие от практически всех тех, кто составлял его мир, Люси ничего не хотела от Франклина. Она стремилась только давать. В этом плане она была совсем как Анна. Подарить же ему Люси могла теперь несколько драгоценных часов без неотступных и гнетущих президентских забот. При всех дивных качествах Элеоноры, осознала Анна, её мать была, увы, «не способна дать ему этого»{538}.

Элеонора была человеком, не ведавшим покоя. Могло показаться, что всякий отдых она почитает за разврат, даже традиционные полчаса перед ужином, когда Франклин устраивал у себя ежевечерний «Детский час», выступая в роли бармена и смешивая для друзей мартини (с преобладанием вермута), Элеонора обычно заглядывала лишь на минутку в самом конце и употребляла строго один коктейль, зато залпом, «с волчьим аппетитом». Один вечер Анне запомнился особо отчётливо. Её мать зашла в комнату, преисполненная решимости обсудить какое-то важное дело. Что это было за дело, Анна теперь припомнить не могла, поскольку «навсегда заблокировала» этот участок своей памяти. Элеонора уселась напротив мужа с увесистой стопкой бумаг и сказала: «Ну а теперь, Франклин, я хочу поговорить с тобою вот об этом деле». Анна инстинктивно подумала: «Господи, его же сейчас взорвёт». Будто услышав эту её мысленную подсказку, отец тут же и взорвался. Схватив всю эту гору бумаг, он швырнул ими в Анну, рявкнув: «Завтра утром разберешь их, сестрица». Бумаг было столько, что Анне показалось, что она «только что сквозь пол не провалилась». Элеонора же, демонстрируя несравненную выдержку, встала, выдержала паузу, произнесла: «Прошу прощения», – и отошла поговорить с кем-то ещё. Франклин же взял коктейль и принялся рассказывать собравшимся какую-то историю. Никто ни словом не обмолвился об этом инциденте, но напряжение так и висело в воздухе до конца вечера{539}.

На протяжении всего того лета и всей осени Франклин продолжал тайно встречаться с Люси. Иногда она являлась в Белый дом к застольям с непременным участием также Анны и/или кузин Дэйзи и Полли. Или же он тайно забирал Люси на машине из дома её сестры на улице Q, и они отправлялись на расслабляющую автомобильную прогулку. Как-то раз он даже вывез её на целый день в загородную президентскую резиденцию в Кэмп-Дэвиде, которую сам называл не иначе как «Шангри-Ла». Хотя у секретной службы Люси для прикрытия проходила под именем «миссис Джонсон», сама Анна не считала их встречи «тайными свиданиями». На самом деле, со временем она стала их всё больше приветствовать и ценить. Анна и её отец в разговорах между собой никогда не называли его контакты с Люси «связью» или «отношениями» – исключительно «дружбой». И в роли хранительницы этой дружбы Анна сблизилась с любимым ею превыше всех отцом как никогда прежде. Да и секреты его Анна хранить умела, сделав тем самым себя воистину незаменимой.

Ко времени отбытия Франклина с Анной в Ялту присутствие Люси в их жизни было твёрдо устоявшимся фактом. В первый день трансатлантического плавания Анна сидела наедине с отцом на палубе крейсера «Куинси», следовавшего вдоль берегов Вирджинии. Рузвельт рассказывал дочери о том, какие птицы водятся в проплывающих поодаль лесах. Внезапно он сменил тему и, как нечто само собой разумеющееся, сказал: «А вон там выросла Люси». 30 января, в свой день рождения, Рузвельт получил подарок-сюрприз, доставленный стюардом на подносе вместе с завтраком. Это была посылка от Люси и кузины Дэйзи, обошедших сувенирные лавки Вашингтона и собравших целый пакет милых безделушек: тканевые салфетки для протирки очков, карманные расчески, комнатный термометр, хитроумная зажигалка, работающая на ветру. Ассортимент был воистину странный, но Франклин пришёл в восторг и сказал Анне, что и забыл, что такое настоящий день рождения, «до тех пор, пока не пришла эта посылка»{540}.

От Элеоноры же вместо поздравления и подарков Франклину в тот день доставили письмо с жалобами на трудности с проведением через Сенат кандидатуры бывшего вице-президента Генри Уоллеса на пост министра торговли. И это было единственное послание от Элеоноры, полученное им после отъезда из Вашингтона{541}.

И в Ялте день проходил за днем, а никаких известей от супруги Рузвельт не получал. «Мне от неё ничего не поступало с самого отъезда, и он [отец] даже не упоминал о том, что слышал что-либо от неё», – написала Анна Джону 7 февраля{542}. С почтой никаких проблем не было. Анна получала письма и от Джона, и от старших детей от первого брака, Элли и Кёртиса, которые учились в школах-интернатах в Сан-Франциско и Лейк-Женева, штат Висконсин. Даже от пятилетнего сына Джонни ей пришла весточка о том, что он «прекрасно проводит время с папкой за игрой в слова и чтением книжек про великанов и ведьм». И не могла бы она, передавал он ей через «папку», послать лично ему письмо «со смешными картинками внутри»{543}?

Ко времени отъезда на вечерний сталинский банкет 8 февраля, ни Анна, ни истерзанный муками pulsus alternans Франклин пока что так и не получили ни слова поддержки от Элеоноры. «Очень печальная ситуация, – сообщала Анна Джону. – Единственные его упоминания о ней в разговорах со мною в этой поездке касались его сетований на её отношение к его делам и людям, которые ему нравятся». Франклина и Элеонору теперь разделяли свыше пяти тысяч миль, и всё равно Анна оказывалась всё в той же роли посредницы между отцом и матерью. «Боже мой, – писала она Джону, – как же мне повезло всё это увидеть, – но с каким ТРЕПЕТОМ я бы всё это променяла на то, чтобы обнять тебя обеими руками за шею, а ты прижал бы меня к себе крепко-крепко, до потери дыхания».

Вероятно, раздумья о сложных и запутанных взаимоотношениях между родителями как раз и побудили Анну закончить письмо на сентиментальной ноте. Она была решительно настроена волевым усилием преобразить собственный брак в успешный на долгие годы вперед вопреки собственным опасениям за Джона. «Вся эта болтовня про разделённость [sic] – откровенная чушь, мой милый, – писала она, обильно наполняя своё письмо флюидами любви в отчаянном стремлении укрепить в ней его – и себя. В который раз уже Анна взваливала на себя непосильное бремя вытягивания из пучины нелюбви тех, кого любила сама. – Я беспробудно тоскую по тому, чтобы нам дано было быть НАМИ денно и нощно, во всех наших переживаниях, и трудах, и играх. После всех этих лет Я ХОЧУ ТЕБЯ больше всего на этом свете – и на том тоже, если только сумею это устроить»{544}.

XV. 8 февраля 1945 г.

По дороге в Кореиз на сталинский банкет Кэтлин, сопровождавшая туда Аверелла, чувствовала себя «ужасно неловко». Её, Анну и Сару туда пригласили, как выяснилось лишь перед самым выездом, за счёт других. Из-за присутствия на банкете Кэти места за праздничным столом лишился кто-то из начальников штабов – то ли генерал Маршалл, то ли адмирал Кинг. Не питая никакого пиетета к социально-политической иерархии как таковой, Кэти просто считала в корне неправильным, что сама она звана на банкет, а главнокомандующие армии и флота – нет. Кэти знала, насколько сильными бывают у таких людей чувства «огорчения, обиды и уязвлённой гордости» из-за того, что их не пригласили «на неофициальные встречи», – даже более жгучими, чем из-за исключения из числа участников «официальных мероприятий». Едва узнав, что к чему, Кэти спешно разыскала Анну и сказала ей: «Бога ради, измени <…> список и вычеркни меня». Аверелл также пытался вмешаться, но Анна осталась непреклонной и отказалась что-либо менять{545}. Рузвельту хотелось, чтобы ужин прошел «по-семейному», и включил в выделенную американцам квоту в десять персон ещё и Эда Флинна, могущественного нью-йоркского политика-демократа и одного из своих ближайших советников. В официальных переговорах Флинн участия не принимал, а в свиту Рузвельта был включен в статусе представителя римско-католической церкви на предстоящих (по завершении конференции) в Москве межконфессиональных дискуссиях о месте религии и положении верующих в Советском Союзе. На деле же всё выглядело так, будто в Ялту он приехал просто за компанию с Рузвельтом. В Ялте Флинн в основном сидел в номере, который делил с доктором Брюэнном, и пил чай из пузатого самовара, либо сидел на террасе Ливадийского дворца и смотрел на море{546}. А теперь Флинн и Кэти как раз и заняли места Маршалла и Кинга в числе приглашенных{547}.

Неловкость от этой дипломатической бестактности испытывала не только Кэти, но и Аверелл. Что бы там про себя ни думали Маршалл и Кинг, вслух они ничего не скажут, а вот если на ужине в составе британских и советских участников не будут военачальники, – а наверняка так и будет, – то американская сторона, представленная одними гражданскими, будет выглядеть, мягко говоря, странно{548}. В машине по дороге в Кореиз Аверелл сказал Кэти, что раз уж она едет на этот ужин, то ей «чертовски здо́рово было бы двинуть там речь по-русски». Ни Анна, ни Сара тоста на русском языке не осилят, так что придется именно ей «расплачиваться тостом за кормежку» для всех трёх дочерей{549}.

Кэти стало не по себе. «По-английски и то было бы затруднительно», – подумалось ей. А произносить тост по-русски, да ещё перед Сталиным, Молотовым, советскими послами и начальниками штабов Красной армии, «делало это ещё пугающее [sic]». Но на подъезде к даче в Кореизе она вынуждена была признать, что «идея хорошая»{550}.

В отличие от Аверелла, который успел за минувшую неделю не раз наведаться в сталинскую резиденцию, Кэти прибыла в Кореиз впервые. Бывший дворец Юсупова проектировал тот же архитектор, что и Ливадийский дворец, – Николай Краснов. Сложен он был из серого камня в некоем обобщенно-итальянском стиле, с прямоугольными флигелями, угловатость которых, впрочем, сглаживалась округлостью сводов арок террас и окон, выходящих в буйно-зеленый парк. Здание было куда скромнее по размерам, уютнее Ливадийского дворца и больше подходило для неформальной загородной вечеринки, нежели для международной конференции в верхах.

Скоро Кэти поняла, почему круг приглашенных на банкет оказался ограничен тридцатью гостями: длинный стол занимал практически всю площадь столовой. Накрыт этот стол был ровно на тридцать персон: по четырнадцать посадочных мест с каждой стороны и по одному с торцов. Поскольку молодым дамам не часто доводилось присутствовать на советских политических банкетах, Кэти разобрало любопытство: как именно рассадят за столом их «маленькую тройку»{551}?

Приглашенные все прибывали и прибывали, и Кэти стало ясно, что в двух других делегациях военная верхушка представлена. Британцы и вовсе включили в состав весь цвет: и главу Имперского генштаба фельдмаршала сэра Алана Брука, и маршала Королевских ВВС сэра Питера Портала, и адмирала флота сэра Эндрю Каннингхэма, и главного военного советника Черчилля генерала «Пага» Исмея, и фельдмаршала сэра Харольда Александера. С советской стороны присутствовали адмирал флота Николай Кузнецов, генерал армии Алексей Антонов и маршал авиации Сергей Худяков, возглавлявшие штабы трёх родов войск Красной армии. Британские и советские военачальники были немало смущены тем, что с американской стороны из военных на банкет прибыл один лишь адмирал Лехи, да и то лишь в качестве начальника личного штаба президента Рузвельта{552}. Будь на то воля Кэти, она хотя бы заменила адмирала Лехи на начальника штаба армии генерала Маршалла. Последний быстро стал одним из её главных любимцев среди всех делегатов, поскольку великолепно рассказывал о войне. К Лехи же у неё, напротив, успела выработаться острая антипатия. Накануне Кэти довелось случайно подслушать рассуждения адмирала о французах. «Боже мой, как же он их ненавидит! – отписалась она в тот же день Памеле. – Он претендует на роль главного апологета позиции “руки прочь от Америки в Европе”, – отметила она, – от которой один шаг до изоляционизма. <…> Никоим образом с ним не согласна»{553}.

Аверелл на время покинул Кэти и подошел к Питеру Порталу, который через сутки уезжал в Лондон. Питер обещал доставить туда письмо Аверелла к Памеле. Хотя Портал и был соперником Аверелла в борьбе за её сердце, маршал мог быть вполне уверен в том, что посол ещё на какое-то время задержится в Москве и реальной конкуренции ему не составит, – зато письмо Гарримана станет хорошим поводом для немедленной встречи с Памелой. И всё бы хорошо, вот только Аверелл до сих пор так и не нашёл времени написать это письмо, а потому сказал Порталу, что непременно напишет что-нибудь после ужина и передаст ему на следующее утро. Поскольку же никаких шансов на то, что собравшаяся за ужином компания разъедется до полуночи, не было и быть не могло, Портал сильно усомнился в том, что обещанное случится{554}.

Кэти окинула взглядом комнату. Помимо Черчилля, Сталина и Рузвельта, военного руководства, трёх министров иностранных дел, трёх переводчиков, Сары с Анной и отцом и Эда Флинна, там присутствовали Джимми Бирнс (на этот раз внешне собранный и спокойный); посол Великобритании в СССР Арчи Кларк-Керр; двое его советских коллег – посол в Великобритании Фёдор Гусев и посол в США Андрей Громыко; два заместителя Молотова – Иван Майский и Андрей Вышинский. Гарри Гопкинс снова слёг и, естественно, отсутствовал.

Кэти знала в лицо всех гостей – либо по личному знакомству, либо по фотографиям, – за исключением одного человека, маячившего на другом конце комнаты. А это был никто иной, как нарком внутренних дел Лаврентий Берия, доселе остававшийся для западных делегатов только именем без лица. Сталин решил, наконец, предъявить его публике, выпустив из тени.

Самого присутствия главы НКВД для советского гражданина было достаточно, чтобы внутренне содрогнуться и начать лихорадочно гадать, где и что он не так сказал или с кем и где свёл не то знакомство. Даже самые влиятельные члены политбюро опасались всесильного наркома. Никита Хрущев, в ту пору первый секретарь ЦК КП(б) Украины, писал о Берии в своих воспоминаниях: «Когда он явился в Москву[66], то жизнь Сталина и коллектива, который сложился вокруг него, приобрела совершенно другой характер. Когда я один на один беседовал со Сталиным, он мне иногда высказывал даже свое недовольство: “Когда у нас не было Берии в Москве, у нас как-то по-другому проходили встречи, по-другому проходили обеды и ужины. А сейчас он обязательно вносит какую-то страсть, соревнование, кто больше выпьет. Создается атмосфера, когда люди выпивают лишнее и нарушается тот порядок, который был у нас”»{555}. Вот и на банкетах наподобие ялтинского дестабилизирующее действие алкоголя вполне могло сыграть на руку Сталину.

Зато Кэти была знакома не понаслышке кое с кем из подчинённых Берии. В первую свою московскую зиму она написала Клементине Черчилль обстоятельное письмо о том, как приспосабливается к жизни в Советском Союзе. «Иногда по воскресеньям, – сообщала она миссис Черчилль, – мы все выбираемся покататься на лыжах. <…> “Мы все” – это, конечно же, мы с отцом плюс четверо приставленных к Авереллу ребят из НКВД. Один из них и сам мастак кататься и всё пытается, хотя и безуспешно, угнаться за Авереллом, а трое остальных просто стоят на наблюдательных пунктах вдоль склона». Кэти прозвала их «ангелами», поскольку они вечно сновали вокруг отца, однако, писала она жене премьера, «всё не могу взять в толк, кого они охраняют – то ли Аверелла, то ли людей от Аверелла. <…> В любом случае, они крайне полезны в роли живой камеры хранения наших вещей, и <…> у них всегда есть при себе спички!»{556} В этих комментариях Кэти за привычной легковесностью явственно читается, что она прекрасно отдаёт себе отчёт, что с НКВД шутки плохи{557}.

Внезапное явление Берии заинтриговало Кэти. Она обратила внимание, что он «маленький и полный, а пенсне с толстыми линзами придаёт ему злодейский вид», но в то же время есть в его облике и «некое добродушие»{558}. Для Кэти присутствие Берии было пусть и неприятным, но не опасным, – ведь она как-никак была защищена дипломатическим статусом, и напрямую он ей никак угрожать не мог. Тем не менее она знала, что перед нею воистину «самый страшный человек» из всех, с кем она когда-либо встречалась. Берия преуспевал за счёт практически повсеместного нагнетания ужаса, готовность вселять который в людей как раз и позволяла ему, а через него и Сталину, и советскому режиму контролировать каждого в отдельности и подчинять себе население в целом. А вот манипулировать иностранцами приходилось с использованием более тонкой тактики. Не мог же НКВД открыто запугивать Черчилля, Рузвельта или Гарримана угрозами ареста и разоблачения, пыток и безвинного или бездоказательного осуждения, которые сделались в СССР стандартными способами борьбы с политическими врагами. Но имелись у НКВД и методы оказания давления на высокопоставленных иностранцев.

Кэти об этом ничего известно не было, а между тем неделями ранее, в январе, Аверелл вынужден был иметь весьма странное дело с одним из заместителей Берии, Павлом Судоплатовым, которого ему представили в Народном комиссариате иностранных дел как Павла Матвеева, ответственного за подготовку конференции от Совнаркома. После знакомства Судоплатов пригласил Гарримана на обед в московский ресторан грузинской кухни[67], чтобы обсудить организационные мероприятия в Ялте поподробнее. За обедом Судоплатов, однако, быстро сменил тему и принялся выведывать у Гарримана американскую позицию по самым щепетильным вопросам повестки предстоящей конференции, в частности, по польскому. НКВД записывало их разговор на магнитную ленту с тем, чтобы проанализировать реакции посла и составить его психологический профиль для Сталина, однако Гарриман был не тот человек, чтобы раскрываться перед первым встречным, и затея сорвалась.

Видя, что фокус не прошел, Судоплатов перешел к дедовской тактике склонения объекта разработки к сотрудничеству. Демонстрируя верх предупредительности, энкавэдэшник посоветовал Гарриману «получше присматривать за своею дочерью и её московскими похождениями, потому что знакомство кое-с-кем из молодых русских может довести её до беды». Но Гарриман, уже вычисливший, что «Матвеев» – агент НКВД, не клюнул и на этот его толстый намёк, что Кэти якобы водит знакомство с непотребными типами. У Кэти, действительно, было среди русских немало знакомых, но исключительно по катку и балету, и все её отношения с ними были сугубо платоническими. Ей, правда, нравилось над ними подшучивать в письмах сестре, называя наиболее приятных представителей советского официоза «мой русский бойфренд» и т. п., но дальше шуток дело не шло. Появления в местном обществе в компании молодых русских были ей разрешены отцом и нужны для совершенствования языковых навыков. Судоплатов же настаивал, что предупреждает Гарримана насчёт Кэти «всерьёз, но чисто по-дружески». Это, дескать, никоим образом не «угроза шантажом». Гарриман пользуется «большим уважением» Сталина, настаивал он. Разговор же на эту тему он завел с «намерением» показать, что Гарриманы могут не опасаться «каких-либо провокаций с нашей стороны» и свободно обсуждать «любые деликатные вопросы, как личные, так и дипломатические». Гарриман в ответ на всё это лишь невозмутимо поинтересовался, в достаточном ли для всех делегатов количестве подвезут в Ялту водки и икры. В конце встречи Павел Судоплатов преподнёс послу чайный сервиз в подарок от правительства и ретировался, не решив ни одной из своих задач{559}.

Хотя запугать Гарриманов у Берии и НКВД не вышло, недостатка в целевых объектах преследования они не испытывали и силки на них расставляли разнообразнейшие. И теперь Берия нацелился на весьма кстати попавшую в его поле зрения мишень в считанных шагах от него, в группе беседующих делегатов.

Подобно Кэти и Анне, прибыла в Кореиз к девяти вечера со своим отцом и Сара. Как всегда, в строгой синей униформе с отдраенными до блеска пуговицами и при галстуке, она на этот раз позволила себе одно отступление от устава и пришпилила на лацкан брошь, присланную ей в подарок Светланой Сталиной. Это малое нарушение она сочла простительным, поскольку явить наглядное свидетельство дружественности британско-советских союзных отношений в данном случае было важнее{560}.

Это Кэти могла испытывать уколы или даже угрызения совести по поводу присутствия на подобном мероприятии, – Саре же подобная щепетильность была чужда. Она у отца за столом кого только не перевидала из сильных мира сего, начиная с легендарного британского дипломата, офицера и востоковеда Томаса Эдварда Лоуренса и заканчивая американской звездой немого кино Чарли Чаплином. К тому же Сара бывала на подобных банкетах и раньше, к примеру, на той же Тегеранской конференции. Если сталинский банкет хоть наполовину сравнится с тем, что закатили в Тегеране её отец с Рузвельтом, грех было бы отказываться от приглашения на него.

В ожидании приглашения к столу Сара разговорилась с «очень дружелюбным» Иваном Майским, с которым познакомилась ещё в его бытность советским послом в Лондоне в начале войны. Вдруг к ним присоединился некто третий. В пенсне, с желтыми зубами, ростом не выше неё человечек, при всей его вроде бы безобидной наружности, самим своим появлением каким-то мутным образом сразу же омрачил их беседу. Сара быстро осознала, что это Берия, глава ОГПУ (она была не в курсе, что советскую тайную полицию перекрестили в НКВД){561}.

Во второй половине дня, пока шло пленарное заседание, Сара в сопровождении отцовского адъютанта командора Томми Томпсона и приставленного к ним советского гида-переводчика посетила дом-музей Антона Чехова – тот самый, где Кэти успела побывать в ожидании прибытия в Ялту западных делегаций. Добравшись до «Белой дачи», как ещё называют это «государственное историко-культурное учреждение», они нашли его крайне обветшалым, а сад – заросшим диким бурьяном. Их встретила Мария Чехова, сестра классика. Как и Кэти, Сара быстро уяснила, что старушке боязно беседовать с иностранцами через переводчика-соглядатая. Сара, памятуя о том, что до революции в русском дворянстве[68] принято было общаться по-французски и сама владея французским в совершенстве, благо школу заканчивала в Париже, попыталась перейти с Чеховой на этот общий для них и, к счастью, непонятный переводчику язык. Увы, глубоко въевшийся страх и выработавшуюся за десятилетия привычку к закрытости из чувства самосохранения отбросить нелегко. И даже говоря по-французски, Чехова всё так же нервничала и отказывалась говорить что-либо мало-мальски существенное при переводчике, – просто на всякий случай{562}.

Скрытность Марии Чеховой являла собой превосходный пример страха, вселённого в сердца русских Берией и его воинством, страха столь всепроницающего, что он лишал дара речи даже почтенную сестру одного из самых прославленных сынов России. И вот теперь прямо под локтем у Сары стоял главный шпик Сталина – и дожидался, чтобы она что-нибудь сказала. А что ей было сказать? Общего между ними – ровным счётом ничего, а к пустопорожней «дружеской» болтовне она не склонна по самой своей природе. Сара порылась в памяти в поисках чего-нибудь достаточно пресного, чтобы просто заполнить неловкую пустоту, и память ей услужливо подсказала, что британские делегаты нарыли кое-какие русские разговорники. В последние дни Питер Портал их штудировал за завтраком, обедом и ужином, и Сара почерпнула от него с дюжину полезных слов и фраз. За неимением других идей для поддержания разговора, она решила попрактиковаться в русском. Собравшись с духом и призвав на помощь актерский дар и подсказки Майского, Сара выдала Берии тираду из первых пришедших ей на память русских слов{563}.

Поначалу – пока она ограничивалась простейшими «да – нет», «спасибо – пожалуйста», «заходите – садитесь», «не волнуйтесь» и «чай – кофе», – особого зрительского отклика ей у Берии вызвать не удалось. Но затем, дойдя до последней известной ей фразы, она поняла почему, имея дело с Берией, рискуешь попасть в беду буквально на ровном месте. Последняя произнесенная Сарой на ломаном русском фраза была: «Можно мне грелку, пожалуйста?» (Вроде бы вполне уместный в феврале месяце вопрос, будь то в Британии или в Советском Союзе.)

При том, что сказано это было в шутку, невинные слова Сары вдруг вызвали у Берии такую реакцию, что он мигом преобразился из подобия ученого не от мира сего в типаж агрессора, использующего похабные шутки для достижения своих политических целей. Смерив Сару взглядом от рыжих волос до мысков стройных и рельефных от многих лет занятия танцами ног, он впялился ей в лицо из-за круглых стекол пенсне и приказал Майскому перевести: «Поверить не могу, что вам нужна грелка! Огня в вас и так хоть отбавляй!!!»

Прежде чем Сара успела сформулировать ответ на эту сальную пошлость, всех пригласили за стол. В отличие от множества менее удачливых женщин, на которых положил глаз Берия, Сара была избавлена от продолжения спектакля. Не столько испугавшись, сколько поразившись дикости этой интермедии, Сара решила проверить действие просьбы о грелке на «искристоглазом» Андрее Вышинском, который оказался её соседом за дальним краем стола. Похоже, Сара действительно озвучивала её «очень убедительно», поскольку Вышинский шутки не понял и ответил ей «на полном серьёзе и без тени удивления: “Зачем? Вы простужены?”» Саре пришлось всякими шарадами давать ему понять, что она просто пошутила{564}. Хотя вполне очевидно, что до человека, занимавшего в годы сталинской «Большой чистки» пост прокурора СССР и лично занимавшегося постановкой показательных судебных процессов с вынесением смертных приговоров десяткам критиков и противников Сталина, английский юмор не доходил ни в оригинале, ни в переводе, – но Сара-то не знала, с кем рядом сидит.

Тем временем не менее бессмысленный разговор происходил и на противоположном конце стола. Джимми Бирнс, известный мастер создания проблем перед трёхсторонними ужинами, доказал, что способен испортить Рузвельту настроение и во время застолья. Подойдя к президенту, Бирнс резко бросил ему в лицо упрёк в том, что днём союзники допустили «серьёзную ошибку», согласившись на требование Сталина предоставить два дополнительных места с правом голоса в новой миротворческой организации советским союзным республикам.

Рузвельт был вовсе не в настроении препираться с Бирнсом, тем более, на светском приёме и, дабы не выслушивать доводы бывшего члена Верховного суда, отшил его категорическим заявлением, что «не возражал» против требования Сталина, потому что «не хотел ставить под угрозу всё предложение о всемирной организации безопасности» в целом после того, как Советы, наконец, решили его поддержать. Бирнс может присоединиться к ним с Черчиллем за завтраком, чтобы высказать свои опасения, но, сказал Рузвельт: «Боюсь, что слишком поздно что-то менять». Вопрос был закрыт, и Бирнс понуро отправился на своё место по другую сторону длинного стола{565}.

Рассаживавшихся за столом гостей ждало очередное угощение из множества сменяющих друг друга закусок и лучших блюд национальной кухни народов СССР: красная икра, сельдь, всяческая рыба холодного и горячего копчения, включая знаменитый балык из осетрины, свиной окорок, сырное ассорти, утиный бульон, лосось в винном соусе, уха из кефали, жареная ставрида, люля-кебаб из баранины, телячье филе, перепелиный плов, верблюжатина, два различных блюда из курицы, панированная цветная капуста, фрукты и, наконец, кофе, а на десерт – видимо, как дань уважения лично товарищу Сталину – похожая на свечку грузинская чурчхела: орехи, изюм и шоколад на нитке в загустевшем фруктовом соке{566}. Ровно посередине длинного стола восседал Сталин, по правую руку от него – Рузвельт, по левую – Черчилль, а напротив них – министры иностранных дел. Сару усадили поодаль со стороны её отца; Анну – на равном расстоянии от Рузвельта на другом крыле. Кэти от Советов досталось место прямо напротив Сары, между Чипом Боленом и генералом Антоновым, причём от Аверелла Гарримана её отделял, помимо Антонова, ещё и фельдмаршал сэр Алан Брук{567}.

Как только все расселись, стопки наполнились водкой, бокалы – вином, и Молотов, взявший на себя роль тамады, предоставил первое слово Сталину{568}, который поднял бокал за здоровье джентльмена, сидящего слева от него:

– Предлагаю тост за лидера Британской империи, за отважнейшего премьер-министра в мире, <…> за того, кто, когда вся Европа готова была пасть ниц перед Гитлером, сказал, что Британия будет стоять и сражаться против Германии даже в одиночку и без союзников. <…> За здоровье человека, какие рожаются раз в столетие{569}!

Хотя взглядом он ни с кем не встречался – разве что мельком на долю секунды, – слова Сталина звучали правдиво{570}. Сара, в целом, находила советского лидера «фигурой устрашающей, с <…> медвежьими глазами», в которых свет отражался режуще остро, как «зимнее солнце на чёрной водной глади»{571}. Но было у него и «отменное чувство юмора – столь же пугающе-молниеносное», как у её отца{572}. Тем вечером Сталин был, по мнению Сары, «в потрясающей форме», голос его звучал «дружелюбно и весело», и она была тронута его, как ей показалось, искренним великодушием{573}.

Черчилль поднял ответную здравицу за Сталина:

– Не будет ни преувеличением, ни цветистым комплиментом сказать, что все мы почитаем жизнь маршала Сталина за драгоценнейшую для надежд и сердец наших. – С этим стоящий за спиной Сталина телохранитель, наспех ряженый под официанта{574}, несомненно, согласился. – Много было завоевателей в истории человечества, но мало было среди них государственных мужей, и большинство из них швырнули плоды своих побед в топку последовавших за войнами невзгод. <…> Я иду по этому миру с бо´льшим мужеством и надеждой, когда нахожусь в дружеских и близких отношениях с этим великим человеком{575}.

Едва Черчилль договорил, дипломаты встали со своих мест и выступили в поход вокруг стола, чтобы лично сдвинуть с Черчиллем бокалы и тем выказать солидарность с его тостом. В результате предполагаемый знак уважения в адрес Сталина стал на деле кошмаром для настоящих официантов, пытавшихся разнести первое из множества блюд, прежде чем оно остынет{576}. Тем временем Эд Флинн, манкировавший собственно питием из-за того, что как раз тогда проходил курс лечения от алкоголизма{577}, нашёл себе полезное занятие и повёл подробный подсчёт тостам и сервировкам блюд с кратким пояснением их смысла и содержания{578}.

Затем Сталин обернулся направо и поднял тост за президента Рузвельта. Ему, Сталину, как и Черчиллю, решение о вступлении в войну с Германией далось просто, заявил он. Ведь Британия и Советский Союз «сражались за само своё существование». А вот Рузвельт, заявил Сталин, заслуживает особой похвалы, ведь «хотя его стране прямой опасности не угрожало», именно он, Рузвельт, «сумел сделать так, что весь мир поднялся против Гитлера». Ленд-лиз, заявил Сталин, стал «одним из самых замечательных и жизненно важных достижений президента <…> по сохранению союзниками боеспособности»{579}.

Президент, в свою очередь, подал знак, что желает ответить Сталину тостом на тост, поднял бокал, не вставая с кресла. Двадцать девять пар глаз внимательно следили за ним. Анна помнила, как несколько месяцев назад, после жуткого приступа, случившегося у отца в Бремертоне, штат Вашингтон, во время предвыборной кампании, ей казалось, что отец больше никогда не сможет выступать с былым напором и энтузиазмом. Однако Сэм Розенман, спичрайтер Рузвельта, тогда заверил её, что уж этим вечером будет в порядке{580}. И всё вышло точь-в-точь по его словам. Хотя этим вечером Рузвельту предстояло произнести отнюдь не официальную и не заранее заготовленную речь, это выступление было ничуть не менее значимым – и прошло как по маслу.

– Атмосфера за этим ужином вполне семейная, – начал он, – в точности так же, как и родственные отношения, сложившиеся между тремя нашими странами{581}.

Внимавшая через стол каждому слову Рузвельта Кэти сочла «слегка преувеличенным» уподобление советской и западных делегаций «счастливой семье», но президент, казалось, искренне в это верил{582}. За последние три года мир переменился настолько значительно, продолжал тем временем Рузвельт, что нет сомнений в том, «что грядут ещё более великие изменения». Все три лидера союзных держав – каждый по-своему – работают «в интересах своих народов. <…> Пятьдесят лет назад в мире имелись обширные территории, где у людей было мало возможностей и ни малейшей надежды, но с тех пор многое достигнуто». Теперь на этих «обширных территориях у людей есть и кое-какие возможности, и мало-мальская надежда». А задача собравшихся за этим столом трёх государственных деятелей «дать каждому мужчине, женщине и ребёнку на этой земле возможность для безопасного и благополучного существования»{583}.

Питера Портала, как и Кэти, слова Рузвельта ничуть не убедили; про себя он подумал, что всё это – «сентиментальная болтовня без искры остроумия»{584}. Но главным-то было не это, а то, что президент говорил без запинки, и никто не заметил ничего всерьёз неладного. Со своего места поодаль, справа от отца, Анна, выслушав его тост, вздохнула с облегчением. Конечно, это было не самое красноречивое выступление в карьере Рузвельта, но ведь он не просто довёл его до конца, но пошёл ещё дальше и подтвердил свою заявку на участие в решение судеб мира и в будущем – вопреки всевозможным слухам о его здоровье. И мирный процесс он возглавит с той же уверенностью, с какой верховодил войной{585}.

Банкет тем временем продолжался, официанты подавали блюдо за блюдом, бокалы наполнялись, опустошались и снова наполнялись под всё новые и новые тосты. Флинн добавлял пункт за пунктом в свой учетный лист. Молотов поднял тост за британские вооружённые силы, к превеликому удовлетворению Черчилля. Сталин по-прежнему был в хорошем настроении и подсмеивался над советским послом в Британии Фёдором Гусевым, «угрюмым, как лондонский туман». Кэти с любопытством наблюдала, как Гусев «с трудом нашёл в себе силы встать на ноги» и малодушно пролепетать ответный тост{586}.

Но некоторым присутствовавшим за столом происходящее нравилось ещё меньше, чем Гусеву. Сидевший через генерала Антонова от Кэти фельдмаршал сэр Алан Брук «становился всё мрачнее и мрачнее от скуки» и всё возрастающего раздражения из-за того, что горячие блюда доходят до него исключительно в остывшем виде. Бруку не хотелось идти на этот банкет, и соседи по столу ему достались такие, что настроение фельдмаршала вконец испортилось. «Справа от себя, – писал он позже в дневнике, – я имел генерала Антонова, немного говорящего по-французски, но не настолько, чтобы с ним можно было о чём-то живо побеседовать. Слева от себя я имел Гарримана, которого просто на дух не переношу, настолько он меня раздражает»{587}. Вторым несчастным был адмирал Лехи, которого просто-таки зажрали комары и ещё какие-то твари снизу, под столом. Доктора Макинтайр и Брюэнн даже не рассматривали варианта прививать приговоренных к отправке в Ялту американцев от сыпного тифа, а теперь, судя по всему, делать что-либо было уже поздно. Вот Лехи и поносил нерадивых врачей на чём свет стоит, расчесывая щиколотки в кровь от укусов не то блох, не то каких ещё насекомых, молясь при этом, чтобы они всё-таки были не заразными{588}.

Анна была относительно спокойна, пока не почувствовала на себе пристальный взгляд сидевшего напротив Берии. Он ей казался «самым зловещим г-ном» из всех присутствующих – с толстыми губами, выпученными глазами… И он всё время следил, чтобы её бокал был наполнен до краев. А чуть позже Анна с ужасом осознала, что глава НКВД ещё и пытается её… «потискать!»{589}

Тост следовал за тостом, Анна отбивалась раунд за раундом, а сама послеживала за мужчинами не менее пристально, чем Берия за ней. Сосед по столу, адмирал Лехи, всё больше тревожился, не многовато ли Анна пьёт. Ей даже нравилось явное беспокойство адмирала по этому поводу, поскольку сама-то она твердо знала, что его опасения напрасны. Всё в её руках. Ни Лехи, ни даже Берия не догадывались, что стоило им на мгновение отвлечься, она выплескивала из стопки водку и наливала в неё минералку.

Не вполне ясно, что именно заметил и чем встревожился Рузвельт, – то ли тем, что Анна много пьет, то ли тем, как беспокойно на это реагирует Лехи, – но что-то вдруг привлекло его внимание к тому краю стола, за которым сидела его дочь. Посреди ужина он внезапно осознал, что в кругу «счастливой семьи союзников» вдруг нарисовалось вражеское лицо и, обернувшись к Сталину, спросил:

– Кто этот господин в пенсне[69] напротив посла Громыко?

– А-а, это же наш Гиммлер, – ответил Сталин через переводчика. – Это Берия{590}.

Сравнение было поразительно метким. Один из современников Берии указывал[70]: «Не только по существу, но и по внешнему виду эти два изверга походили один на другого: Гиммлер – единственный в окружении Гитлера, кто носил пенсне, Берия – единственный в сталинском окружении». Берия, слышавший всё сказанное Сталиным, в ответ «не сказал ничего, однако улыбнулся, показав свои желтые зубы».

Рузвельту же от того, что советский лидер походя уподобляет своего Берию Гиммлеру, «стало явно не по себе»{591}. Хорошо ещё, что президент был не в курсе, что «советский Гиммлер» весь тот вечер пристально следил за его дочерью.

Сталинская ремарка о Берии, похоже, заронила одну идею в голову сэра Арчибальда Кларка-Керра, британского посла в СССР, славившегося склонностью к пошлому и даже похабному юмору. Кларк-Керр оказался соседом Берии по столу, и весь вечер они непринужденно обсуждали диковинно-вульгарную тему половой жизни рыб[71]. Чувствуя, что его после стольких тостов развозит всё больше, британский посол нетвердо поднялся на ноги, чтобы произнести свой собственный, пока язык его худо-бедно слушается.

Проведя много времени в обществе Кларка-Керра в московских дипломатических кругах, Кэти Гарриман могла примерно предсказать, что сейчас сорвется у него с языка, поскольку британский посол «всегда, похоже, придавал налет непристойности своим тостам». И на этот раз Кларк-Керр поднял тост за Берию, предложив выпить «за здравие человека, который приглядывает за нашими “органами”»{592}.

Черчилль немедленно поднялся с места. Даже если он и не был осведомлен о шлейфе преступлений, тянущихся за Берией, премьер-министр всё равно обладал достаточными познаниями для того, чтобы осознать всю неуместность прозвучавшей подколки. Чинно прошествовав вокруг стола и подойдя вплотную к своему послу, он вместо того чтобы чокнуться с Кларком-Керром в знак присоединения к его тосту, погрозил ему при всех пальцем, приговаривая: «Поосторожнее, поосторожнее!» – но с такой интонацией, что и Кэти, и всем присутствующим было совершенно ясно, что в реальности Черчилль приказывает послу: «Заткнись!»{593}

Не успели собравшимся налить по новой чарке, как Черчилль решил, что ему есть ещё что сказать. По временам витиеватость его речей граничила с бессвязностью, и к тому же у премьера имелась привычка тараторить с такой скоростью, что переводчик от него безнадежно отставал. Но никто не способен был теперь восстановить подобающую случаю благопристойную атмосферу лучше него. Чтобы остудить распаленные выпивкой головы гостей, Черчилль решил напомнить, по какому случаю они здесь собрались.

– Должен сказать, – заявил он, – что никогда ещё за всю эту войну, даже в самые тёмные часы, не ощущал я на себе столь тяжелого груза ответственности, как ныне, в ходе этой Конференции. <…> Мы стоим на вершине холма, и перед нами открыты бескрайние просторы. Не будем же недооценивать трудности. Как показывает прошлое, народы – товарищи по оружию через пять или десять лет после конца войны переставали понимать друг друга. Порочный круг не получалось разорвать, человечество раз за разом скатывалось в яму, а затем выбиралось из неё ценой невероятных усилий, принося тяжёлые жертвы. Теперь у нас есть шанс избежать повторения ошибок предыдущих поколений и установить прочный мир. <…> Защищать свою страну – доблесть, но впереди нас ждут более великие завоевания. <…> Свою надежду я возлагаю на блистательных президента США и маршала Сталина, в лице которых мы и обретем победителей-миротворцев, которые, сокрушив врага, поведут нас дальше по пути решения задач по преодолению бедности, смятения, хаоса и разрухи. <…> Иначе океаны пролитой крови окажутся напрасной и возмутительной жертвой. Предлагаю тост, – завершил он с внезапно озарившимся улыбкой лицом, – за то, чтобы воссиял над всей землей неугасимый солнечный свет всепобеждающего мира{594}.

Кэти на протяжении всего обмена тостами наблюдала за Сталиным. Тот так и просидел весь вечер с выражением тихого удовлетворения и «улыбкой благодушного дедушки» на лице. «Никогда не думала, что такое возможно», – подвела итог наблюдениям Кэти{595}. Теперь Сталину предстояло первым ответить на тост премьер-министра. К велеречивой риторике Черчилля гости были привычны, но и монологи Сталина тем вечером были не менее образными и завораживающими. Даже Черчилль признался, что не подозревал, что Сталин «может бывать настолько экспансивным»{596}.

Начиная ответную речь, Сталин сообщил собравшимся в зале, что обращается к ним как «говорливый старик»{597}.

– Это к тому, – пояснил он, – почему я буду так многословен. Но я хочу выпить за наш союз, за то, чтобы он не утратил характерных для него близости и свободы выражения мнений. В истории дипломатии я не знаю ни одного столь же тесного альянса трёх великих держав как этот, когда союзники могли откровенно высказывать свои взгляды. Я знаю, что в некоторых кругах сочтут это моё замечание наивным. – Сталин благожелательно улыбнулся и продолжил, тщательно подбирая слова, а Павлов старался переводить их с безупречной точностью эксперта[72]:

– В любом союзе союзникам не следует обманывать друг друга. Или это наивность? Многоопытный дипломат скажет: «Почему бы мне и не обмануть союзника?» – Но я, как человек наивный, считаю, что своего союзника мне лучше не обманывать, даже если он дурак. Возможно, наш союз столь незыблем просто потому, что мы друг друга не обманываем; или потому, что нам друг друга не так-то просто обмануть? Предлагаю тост за незыблемость нашего союза трёх великих держав: за то, чтобы он был прочным и стабильным! За то, чтобы мы были предельно откровенными{598}!

Сталин, может, и выглядел добрым, и улыбка на его лице была неподдельной, а чувства – искренними, но он по-прежнему оставался воплощенным олицетворением той самой фразы, с помощью которой Черчилль в 1939 году в интервью радио BBC описал саму суть Советского Союза: «Ребус в обёртке из тайны внутри загадки». Слова Сталина можно было истолковать и как луч надежды, и как грозное предупреждение, в зависимости от того, во что хотелось верить тем, кто его слушал. Противоречие между искренними заверениями в приверженности сотрудничеству и неявными угрозами, вроде попытки шантажа Гарримана в Москве только на первый взгляд казалось недоразумением. Рузвельту с Черчиллем отчаянно хотелось верить, что Сталину можно доверять, а вся двойственность или капризная переменчивость советской власти – не более, чем плод ошибок или перегибов со стороны неявленного миру высшего органа, политбюро, в которое, правда, входил и сам Сталин. Но никто на Западе ничего определенного насчёт роли политбюро сказать не мог. Так что любые соглашения со Сталиным, достигнутые на конференции, приходилось, в конечно счёте, принимать на веру, – но ведь и союз с ним изначально держался лишь на честном слове. Тут Джимми Бирнс вдруг попытался разрубить этот гордиев узел загадок тостом «за простого человека во всём мире»{599}, но Сталин-то много раньше выложил свои карты на стол перед партнёрами, и теперь им оставалось только разгадывать замышляемые им комбинации и делать ходы по своему усмотрению в надежде сорвать его хитрые замыслы.

Официанты продолжали разносить русские деликатесы, горячие блюда остывали, а рюмки и бокалы раз за разом опустошались и наполнялись водкой и вином. Вскоре гости один за другим начали вырубаться. Самые сообразительные приспособились поливать водкой папоротники в горшках по периметру зала, дабы избавить себя от дальнейшего употребления её вовнутрь{600}. Ко времени подачи молочного поросенка Сара и её сосед Вышинский дар связной речи также практически утратили и вынуждены были сосредоточиться на соблюдении видимости светского этикета, а именно – попадания ножами и вилками в свои тарелки. Перед этим оба они, переглянувшись с Анной, не сговариваясь, поддержали её инициативу по замене водки в своих стопках минеральной водой. Никто, похоже, не обращал на это внимания. О Саре и двух других присутствующих дамах все без исключения мужчины, похоже, на время забыли{601}. Но перед самой подачей третьего мясного блюда Сталин вдруг снова встал и галантно попросил у всех гостей минуточку внимания. Будто чтобы развеять последние сомнения в том, что он цивилизованный человек (и это при том, что он унижал собственную дочь, отсылая её с глаз долой, когда она ему не нужна для пользы дела, и отказываясь знаться с её мужем), Сталин теперь поднял тост «за дам», которые почтили его гостей в тот вечер своим присутствием{602}.

Все три дочери прибыли в Ялту с ясным пониманием того, что им предстоит стать свидетельницами исторического события. К тому же новейшая история ещё не знала такого, чтобы за одним столом с могущественнейшими лидерами на международном саммите получили место сразу три дамы. И вот теперь Сталин лично, обойдя вокруг стола, поочередно сдвинул бокалы с каждой из трёх{603}.

То ли не зная, что по этикету полагается встать и поднять ответный тост, то ли от нервозности и, как следствие, неспособности такой тост сформулировать, Анна и Сара продолжили сидеть, – тут Кэти и поняла, что пробил её час расплаты за приглашение на банкет. Аверелл на протяжении всего застолья предпочитал помалкивать, а теперь его вполне устраивало, чтобы Кэти разом высказалась за них обоих. За столом он сидел в статусе всего лишь одного из двадцати четырех слуг трёх господ. А вот русскоговорящая дочь как раз и могла помочь ему исподволь вернуть фамилии Гарриман толику авторитета и независимости, которые Аверелл подрастерял за полгода службы в Москве. Хотя формально она и будет поднимать тост от лица присутствующих здесь дам, говорить-то она так или иначе будет ещё и в качестве его дочери и от имени их семьи, и тем самым напомнит всем, что Гарриманы – если и не ровня Рузвельтам и Черчиллям по статусу, то уж, во всяком случае, птицы полётом повыше любого из прочих гражданских в здешнем присутствии. Ну да ладно, подумал Аверелл, и, подойдя к дочери, зашептал ей на ухо: «Ну же, смелее, вставай!»{604}

В кратких паузах при исполнении своих прямых обязанностей переводчика и стенографа Чип Болен любезно давал Кэти мини-консультации по русской грамматике. По другую руку от неё генерал Антонов также проявлял «великий интерес» к тому, что она намеревалась сказать, и предлагал кое-какие подсказки. Так на костылях собственных языковых навыков и добрососедской помощи Кэти и приковыляла к русскоязычному тексту своего послания, который показался ей вполне удобоваримым. «Господи! – подумала она. – Ужас-то какой!» Страх упорно не отпускал{605}. Но всё-таки, имея в союзниках Болена по правую руку, Антонова по левую, и отца через два места от себя, она почувствовала, что «обе стороны работают» на неё, встала – да и произнесла по-русски:

– Отвечая за трёх присутствующих здесь дам, я хотела бы предложить тост за тех, кто <…> так много работал в Крыму для нашего комфорта. – Кэти же лично видела всю эту работу. Откинув политику, Советы пошли на огромные жертвы ради удовлетворения базовых нужд гостей Ялты. – Увидев разруху, учинённую немцами, я только и осознала в полной мере, что тут достигнуто{606}.

Кэти была лаконична в формулировках. Да ей бы и нервов не хватило на произнесение длинных фраз. Но слова её были доброжелательными и глубоко личными, а не открыто политическими, как и подобало по её роли на конференции. Помянув же недобрым словом немцев, Кэти тем самым подтвердила единство союзников в борьбе с общим врагом. Простая, но эффективная мягкая дипломатия.

Анна не оставила отзывов о речи женщины, выступавшей и от её лица, Сара же сочла, что Кэти «превзошла себя»{607}. Ей видно было, что Советы были явно «в восторге» от этого жеста.

Кэти Гарриман, будучи не официальным дипломатом, а просто двадцатисемилетней американкой, получила невиданный никем из её соотечественниц доступ в советское закулисье. А тут она ещё и обратилась к советскому диктатору и его ближайшим товарищам – включая и кое-кого из страшнейших людей в истории – на их языке, согласно их обычаям, на одном из важнейших за всю войну собраний, где на чаше весов лежало мирное будущее человечества. Из сорока пяти тостов, насчитанных в тот вечер Эдом Флинном{608}, секретарь американской делегации Чип Болен сподобился официально запротоколировать лишь восемь – шесть тостов Черчилля, Сталина и Рузвельта; тост Джимми Бирнса за простого человека; а восьмым и последним в стенограмме Болена как раз и зафиксирован тост Кэти{609}.

К тому времени, когда со стола убрали тарелки из-под последнего – двадцатого по подсчёту Флинна – блюда, на часах был почти час ночи{610}. Напоследок Сталин ещё раз поднял бокал с намерением высказать благодарность тем, кто «работал, пока мы тут себе наслаждались», и предложил тост за Чипа Болена, Артура Бирса и Владимира Павлова – «за наших переводчиков!» Переводчики, кратко посовещавшись, выдвинули для общего ответного тоста американца.

Окрылённый несколькими рюмками водки, Болен встал и отважился на весьма дерзкий призыв: «Переводчики всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих господ!» Зал на мгновение затих: Болен перефразировал «Манифест Коммунистической партии». Но тут Сталин разразился хохотом, подав, тем самым, сигнал всем присутствующим, что смеяться разрешено, и отправился в путь в обход стола, чтобы лично чокнуться с доблестным американским молодцем и от всего сердца поблагодарить Болена за «отменное чувство юмора»{611}.

Тут вдруг ещё и Черчилль решил довести шутку до ума и предложил свою версию: «Переводчики всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме людских ушей!»{612}

На этой игривой ноте компания и разошлась. Гостей оперативно развезли по соседним дворцам, и вскоре все погрузились в сладкий от дурманной дымки вино-водочных паров сон. Многие вопросы, правда, так и оставались без ответа – о роли Франции в управлении послевоенной Германией, о репарациях, и, конечно, о будущем Польши, – но банкет хотя бы развеял ощущение последних дней, что конференция заходит в тупик, и дал участникам надежду на то, что союзники в конце концов разрешат все противоречия. Даже гнетущее присутствие Берии не омрачило атмосферы всеобщего веселья. Уже в собственных частных покоях Рузвельт, думая, что его слышит одна Анна, пошутил (а жучки передали куда следует), что глава НКВД живо напомнил ему «кое-кого из воротил большого бизнеса в США!» (Счел ли Серго Берия, отвечавший в Ялте за прослушку, это сравнение комплиментом в адрес отца, остаётся загадкой.)

В десяти милях езды от них, в Воронцовском дворце, Сара уложила собственного отца спать счастливым человеком. Той ночью он, вероятно, впервые за всю конференцию увидел свет надежды на лучшее будущее. Ночевавшая за дверью в Картографическом зале одна из секретарш с Даунинг-стрит божилась потом, что слышала той ночью пение гимна «А то будет слава!»[73] в исполнении премьер-министра.{613}

XVI. 9–10 февраля 1945 г.

– Ну и как собираешься с этим управляться, Роберт? – спросил президент у Роберта Гопкинса, двадцатитрёхлетнего сына своего советника, прибывшего в Ялту в статусе официального фотографа американской делегации. Роберт как раз выбрал подходящий задник через видоискатель своей камеры Speed Graphic, заряженной драгоценной по причине острой дефицитности цветной фотоплёнкой.

– Сперва, господин президент, – ответил он, – хорошо бы сделать кадр с господином Стеттиниусом позади вас, господином Молотовым за маршалом Сталиным и мистером Иденом за премьер-министром Черчиллем. А затем нужно, чтобы в кадр вошли и другие участники переговоров, чтобы сделать, так сказать, историческую документальную фотографию в память о конференции.

У Гопкинса-младшего возникли явные проблемы с помещением в рамки политического и военного руководства трёх великих держав. Он их всячески выстраивал и перестраивал, чтобы добиться надлежащего для официальных парадных фотоснимков конференции эффекта. Перед колодцем с резным орнаментом, посреди итальянского дворика Ливадийского дворца были расстелены три восточных ковра, на которых поставили кресла для Черчилля, Рузвельта и Сталина. Главы делегаций терпеливо сидели в ожидании смены позирующих у них за спинами. Слева в кадре помещался Черчилль, смотревшийся чистым ангелом в своей шинели и местной каракулевой папахе. Рядом с ним, в центре, сидел Рузвельт с дымящейся сигаретой, в накинутом на плечи военно-морском плаще, и в тусклом свете с хмурого неба было особенно видно, насколько измождено его морщинистое лицо. А по другую сторону от президента сидел, сложа руки, Сталин, выглядевший без переводчика весьма отчужденно.

Стеттиниус, Молотов и Иден сделали всё, как сказал Гопкинс, а вот мельтешившие на заднем плане вслед за ними люди будто нарочно игнорировали распоряжения молодого фотографа и никак не желали убираться из кадрах{614}. С балкона второго этажа весь этот хаос фиксировали на пленку американские кинодокументалисты. Делегаты вели себя как расшалившиеся школьники на перемене, не желающие выстраиваться в шеренги для фотографии класса. Никто не выслушивал инструкции достаточно внимательно и не становился с первого раза на указанное место. К тому же толпы ожидающих своей очереди на фотосессию заполонили все восемь радиальных проходов к центру дворика{615}.

После долгой толчеи Гопкинс и советские фотографы Самарий Гурарий и Борис Косарев сумели, наконец, сделать удачные снимки Большой тройки с министрами иностранных дел за спиной, но всё равно не без затесавшихся в кадр на заднем плане лишних американцев (переводчика Чипа Болена и посла Аверелла Гарримана) и англичан (министра военного транспорта барона Фредерика Лезерса и дипломата Александра Кадогана). Затем на пост перед камерами за спинами глав государств заступили высшие военные чины. Рузвельт попытался было начать с ними шутить, но фельдмаршал Брук был явно не в настроении. «Самая бестолковая процедура, где никто не отвечает за правильную расстановку людей по местам в соответствии с их принадлежностью к различным военным и политическим группам», – сердился он. Добрых полчаса были убиты понапрасну{616}.

Пока что шестой день конференции протекал в суматошной неразберихе. И это при том, что на решение критически важных вопросов – в частности, о будущем Польши, – оставалось всего два дня, и ни промедление, ни недопонимание не были выгодны никому. Однако началось всё с того, что Рузвельт опоздал на полчаса с лишним к началу встречи с Черчиллем и главами объединённых штабов западных союзников. Выглядел президент страшнее смерти. Питер Портал, будучи не в курсе проблем со здоровьем Рузвельта, решил, что тот накануне перебрал на банкете у Сталина и прибыл на встречу с адского похмелья{617}. Затем Рузвельт, Черчилль, адмирал Лехи и три дочери уселись обедать. Вскоре к ним присоединился Джимми Бирнс и продолжил затеянный им накануне бесполезный спор с Рузвельтом о квотах мест и голосов во всемирной миротворческой организации. Единственное, чего он добился, – ничем не подкрепленного согласия Черчилля на то, чтобы США получили столько же голосов, сколько и Британская империя вместе с бывшими колониями вроде Индии, если тем успеют оформить независимость и членство{618}.

Похоже, на следующий день после сталинского ужина Аверелл Гарриман был единственным относительно дееспособным лицом из числа его участников. Питер Портал был немало удивлен тому, что посол, прибыв в Ливадию на встречу с Рузвельтом, вручил ему, как они и договаривались накануне, письмо для Памелы. Портал полагал, что по возвращении с банкета в час ночи Гарриман мог начертить разве что несколько кривых строк, а тот вручил ему толстый конверт со множеством листов внутри. Не иначе как всю оставшуюся ночь писа́л{619}.

Пока фотографы фокусничали во внутреннем дворике, придавая резкость мутным лицам собравшихся, съёмочные бригады кинохроникеров в форме американских связистов рассредоточились по всему Ливадийскому дворцу и, не жалея имеющейся в достатке чёрно-белой плёнки, снимали всё подряд для последующего включения этого метража в выпуски киножурналов о конференции, которые вскоре будут крутить по кинотеатрам США. Одна бригада удачно поймала в кадр Анну, Кэти и Сару, прогуливавшихся на веранде и о чём-то беседовавших. День выдался промозглый, солнце из-за туч вовсе не показывалось. Анна сменила твид на мех, а вот Кэти и Сара зябко поеживались, подняв воротники пальто и шинели и засунув ладони под мышки. Самый сообразительный из американских операторов выхватил из массовки лица Кэти и Анны крупным планом для домашней аудитории. Понимая, что их снимают, Анна с сообщает на ухо Кэти что-то такое, от чего лицо у той расплывается в широкой улыбке. При этом посольская дочь, в отличие от президентской, держится по-светски естественно и расслабленно{620}.

Впрочем, у Кэти и так были все поводы для светлой улыбки. Она же с честью исполнила все возложенные на неё отцом обязанности по подготовке к приёму делегации и теперь по праву гордилась и за отца, и за себя лично. А вот улыбки Анны на камеру в тот день были не более чем фасадом, за которым внутри всё кипело. Её бесило всё и вся, а главное – все, но более всех – лично пресс-секретарь Стив Эрли, давший добро на эту фотосессию. Анна была невысокого мнения о профессионализме Эрли и до Ялты, ну а проведённая там неделя лишь подтвердила её худшие опасения. «Стив – никудышный организатор, – подытожила Анна в письме мужу Джону. – Он перепоручает исполнение своих обязанностей другим и даже не удосуживается проверить выполнение этих поручений, – и все его планы летят в тартарары». Изначально Эрли запланировал официальную фотосессию на второй день конференции, но не сподобился уведомить об этом военное руководство, из-за неявки которого гражданские тогда лишь потеряли время даром{621}.

Конечно, основания для раздражения в адрес пресс-секретаря у Анны имелись, но вот зациклилась она на нерадивости Стива Эрли, вероятно, чтобы не испытывать неловкого чувства собственной никчемности на этой конференции на шестой день её проведения. «До меня доходит масса обрывочных сведений, конечно, но никаких конкретностей, – жаловалась она Джону. И ведь Анну не только до пленарных заседаний не допускали. «Тут “побочные” встречи идут каждый день вдобавок к регулярной Конф., – продолжала она свои сетования, – и, будь оно всё неладно, нет у меня доступа ни к чему, кроме полных “какашек”, в плане информации!» Действительно, обидно: ведь Черчилль и Гарриман, в целом и в пределах допустимого, держали своих дочерей в курсе развития политических событий на протяжении всей Ялтинской конференции, беседуя с ними вечерами допоздна. Рузвельт же, напротив, был крайне несловоохотлив. Анне приходилось чуть не силком вырывать у делегатов и те скудные сведения, которые у неё имелись, чтобы совсем уж не отстать от хода событий. Более всего она была озабочена тем, чтобы отвадить назойливых делегатов от отца, дабы сберечь остатки его здоровья, но ведь отсутствие обратной связи с нею со стороны Рузвельта как раз и затрудняло ей решение этой и без того практически непосильной задачи. Отчаяние же своё Анна вымещала на неотступных преследователях президента, усугубляя своё и без того незавидное положение; они, будто нарочно, так и путались теперь у неё под ногами, будучи при этом, по её мнению, совершенно бесполезными: «Большинство людей, которых OM собрал прямо вокруг себя, просто сидят на попках и играют в джин ромыча. <…> Росс [Макинтайр] с ума сходит из-за того, что ничего не может с этим поделать, но <…> по-прежнему тревожно всё из-за тех же вещей, о которых писала тебе в прошлый раз», – намекнула Анна мужу на крайнее усугубление у отца сердечной недостаточности. Впрочем, и дееспособность тех, кто сидел с ним рядом за столом переговоров, вызывала у неё большие сомнения: «Единственный практичный человек там с нашей стороны, и к тому же с мозгами, – это Джимми [Бирнс]. Но он не на 100 % лоялен Боссу. Гарри [Гопкинс] – полный чудак на букву “м”, плевать он хотел на его здоровье, даром что сам на ладан дышит; мозги у него набекрень, когда болен, а он тут болен всю дорогу; так что проку от него никакого»{622}.

Не способствовало успокоению растрёпанных нервов Анны и полученное в последнем письме от Джона известие о том, что их пятилетний сын Джонни вот уже много дней лежит в жару с тяжёлым гриппом; просто он ей раньше об этом не писал, чтобы не расстраивать{623}. Успокаивало её немного лишь то, что и отец получил, наконец, письмецо от Элеоноры, и теперь Анна была избавлена хотя бы от мучивших её всю поездку треволнений, не распадается ли у неё на глазах брак родителей{624}.

По завершении фотосессии в тот день имелся, однако, в Ялте один человек, которому пришлось понервничать даже хуже Анны, – и отнюдь не беспочвенно. Советский фотограф Самарий Гурарий случайно открыл камеру на свету, не смотав пленку обратно в кассету. Опрометью метнувшись в тёмный чулан, он занялся проявкой, и все десять минут обработки чувствовал себя висящим «на волоске». Ведь он был единственным советским фотографом на официальной фотосессии, и если бы он запорол все фото для анналов истории страны Советов, это означало бы верный конец его карьеры (в лучшем случае). По прошествии этих самых долгих в его жизни десяти минут Самарий вздохнул с некоторым облегчением: удавка на его шее немного расслабилась. На проявленной фотопленке отчётливо и без тёмных полос засветки запечатлелись негативные образы Сталина, Рузвельта и Черчилля, с немым укором взиравшие на него белыми зрачками чёрных белков глаз, а погубленные кадры начинались чуть позже{625}.

Фотографы свернулись лишь перед самым началом назначенного, как обычно, на 16:00 пленарного заседания. Сара с Питером Порталом наконец-то отправились на джипе в давно запланированную поездку к водопаду Учан-Су, оставив двух американок читать-писать корреспонденцию, пока лидеры и делегаты заседают взаперти в бальном зале{626}.

Черчилль был в цейтноте. Триумфальная атмосфера предыдущего вечера развеялась. Рузвельт изначально рассчитывал устранить разногласия между союзниками за пять-шесть дней. И вот шесть дней минули, и Рузвельт по-прежнему не выказывал ни малейшего желания задерживаться в Ялте дольше, чем до воскресенья. То есть на всё про всё у них оставалось всего два дня.

Всю ялтинскую неделю британцы и американцы принципиально настаивали на том, что временное правительство Польши не может быть сформировано на основе люблинского путем косметических изменений. Это должно быть именно новое правительство, и об этом должно быть прямо заявлено в их официальном коммюнике с итогами переговоров. Западные союзники со всей ясностью давали Советам понять, что не готовы признать люблинское правительство. Но тут коса нашла на камень, и Советы продолжали стоять на том, что просоветское люблинское правительство законно и желанно самим полякам. К тому же Сталин с Молотовым шумно противились требованию Рузвельта и Черчилля допустить послов Великобритании и США и западную прессу на польские выборы в качестве наблюдателей, чтобы гарантировать их свободу и честность.

После того, как Стеттиниус отчитался перед собравшимися о достигнутом на утренних переговорах министров иностранных дел по польскому вопросу прогрессе, а точнее – об отсутствии такового, Черчилль призвал взять паузу. Им нужно дополнительное время для разрешения сложившейся затруднительной ситуации, ведь речь идёт о судьбах двадцати пяти с лишним миллионов людей. На предложение Рузвельта разойтись на полчаса для раздельного обсуждения польского вопроса тремя делегациями, а затем продолжить, Черчилль отреагировал негативно: «Я имею в виду бо́льшее», – настаивал он, подчеркивая, что «лучше пару лишних дней провести в открытом море, чем наспех заводить судно в порт». «Конечно, вы все можете разъехаться и оставить меня одного в этом восхитительном месте», – сказал он. Затем, вдруг перейдя от морских метафор к сухопутным, Черчилль продолжил: «Рано нам седлать лошадей и разъезжаться». Его непреклонность в этом вопросе объяснялась не только тем, что Британия вступила в войну именно за суверенитет Польши, и отстоять его теперь было для него делом чести, а ещё и тем, что польский вопрос служил лакмусовой бумажкой, позволяющей получить ответ на вопрос о будущем Восточной Европы в целом. Если британцам и американцам не удастся обуздать Советы в их стремлении подчинить себе польское правительство, тем самым лишив поляков права на самоопределение, можно было не сомневаться, что ровно то же самое будет проделано и со всеми остальными странами Восточной Европы, чьи земли попали теперь под сапоги Красной армии. Значит, Советы – не освободители, а просто новые оккупанты, пришедшие на смену нацистам. И отбросив какие бы то ни было метафоры, Черчилль выразил свои чувства предельно ясно: «Это одни из важнейших дней в жизни каждого из нас»{627}.

Рузвельт, однако, продолжал упорствовать в своем нежелании ссориться с Советами и в который раз попробовал разрядить напряжение, нагнетенное риторикой Черчилля. «Я нахожу, что вопрос теперь стоит по большей части этимологический, – заявил он, – чтобы подобрать правильные слова. Мы как никогда ранее близки к соглашению. <…> Я хочу, чтобы эти выборы в Польше стали первыми, не вызывающими никаких вопросов»{628}. Вскоре в Рузвельте даже проснулось чувство юмора, и он заявил:

– Хотелось бы, чтобы польские выборы, подобно жене Цезаря, были выше подозрений. Лично с нею знаком не был, но говорят, что она была кристально чиста.

– Мало ли чего говорили о жене Цезаря, – угрюмо парировал Сталин. – На самом деле были и у неё кое-какие грешки{629}.

Когда четырьмя часами позже двери бального зала снова распахнулись, похвастаться совещавшимся было, по большому счёту, нечем. К соглашению по Польше они так и не пришли. Убедить американцев задержаться в Ялте ещё на пару дней и всё хорошенько проработать Черчиллю не удалось. Времени практически не оставалось. После перерыва на ужин три министра иностранных дел, плюс Гарриман от американцев, Александр Кадоган от британского дипломатического ведомства и Андрей Вышинский и послы Фёдор Гусев и Андрей Громыко от советского собрались вместе с переводчиками на внеочередное ночное совещание в поиске ответа на проклятый русский вопрос «что делать?»{630} Однако за считанные предрассветные часы трудно было ожидать от них решения, которое можно было бы отыскать в случае согласия делегатов с предложением Черчилля задержаться в Ялте на несколько дней.

Под утро Энтони Иден сделал в своем дневнике следующую запись: «Обнаружил, что русские не готовы даже просто принять наш проект к рассмотрению, так что я им честно выложил кое-что относительно британской точки зрения, сказал, что скорее уеду вовсе без текста [соглашения], чем подпишусь под чем-либо из того рода, чего они хотят». Рузвельт-то надеялся, что конференция станет чем-то вроде свадьбы между Востоком и Западом, а союзники вместо этого рисковали вступить на тропу вендетты в духе Монтекки и Капулетти. Что до разногласий между Советами и западными союзниками, то они, конечно, носили по большей части словесный характер, но Иден всё равно считал, что Рузвельт «тешит себя самообманом». Можно было, конечно, пойти на кое-какие взаимные уступки и изменить некоторые формулировки, чтобы сохранить лицо и ради достижения некоего подобия соглашения с Советами, но госсекретарь, как и Аверелл Гарриман, прекрасно понимал, что во всём, что касается Польши, «советские намерения не меняются ни на йоту»{631}.

Вот уже четыре дня Сара с Анной виделись лишь эпизодически, пока их отцы заседали. Ползучий раскол между британцами и американцами, вероятно, на подсознательном уровне побудил Сару держаться «своих». Но этим субботним утром 10 февраля военные, включая Портала, отбыли, и Сара осталась без компаньона. И отец её на этот раз с собой в Ливадию не повёз. Да и отбыл туда из Воронцовского дворца Уинстон в страшном гневе, взяв на буксир лишь Энтони Идена да личного переводчика майора Бирса. Предполагалось, что перед заседанием они встретятся в Ливадии с Рузвельтом, но вместо этого Черчилль умчался в Кореиз выяснять со Сталиным отношения по поводу Польши. Ведь три державы так никогда ни к чему не придут, если Советы продолжат и дальше отодвигать финишную черту куда-то за горизонт своими бесконечными поправками и новыми предложениями касательно формулировок положений о временном правительстве Польши и последующих общенациональных выборах{632}. Особо тревожили премьер-министра советские попытки выкинуть из текста документа пункт о допуске послов западных союзников к выборам на правах наблюдателей. Ну а как иначе Черчиллю и Рузвельту удостовериться в том, что выборы прошли без нарушений, и результаты их воистину легитимны? Американцы ради оперативности дали согласие обойтись без заключения формальной сделки, раз уж возникли такие сложности с формулировками, и ограничиться устными гарантиями допуска послов к наблюдению за выборами{633}. Но для Черчилля это было неприемлемо. Вот он и поехал к Сталину по этому «весьма неприятному делу»{634}, напрочь забыв о назначенной ранее встрече с Рузвельтом{635}.

Уинстон отправился продолжать свою битву за Польшу, а предоставленная самой себе Сара решила составить компанию Анне и Кэти. Лучшими подругами Ялта трёх дочерей не сделала, но Сару вполне устраивало их общество, и к тому же они договорились напоследок предпринять ещё одну совместную вылазку за дворцовые ограды, чтобы попрощаться с Крымом. За время поездки дамы успели ознакомиться лишь с Севастополем и приусадебными парками, а также побывать, независимо друг от друга, на водопаде Учан-Су и в доме-музее Чехова, а вот ни о городе Ялта, ни о ялтинцах все трое до сих представления не имели. Кэти с Анной, правда, покушались на прогулку по ялтинским улицам в середине недели, но бдительная советская охрана их за периметр ограды Ливадийского дворца не выпустила. Сегодня же они, наконец, выправили себе пропуска в жилые кварталы по соседству с Ливадией на условии их сопровождения красноармейцем{636}. Питер Портал, между прочим, покидая Ялту, шутя уподобил здешний режим «превентивному заключению» – и ни малейшей горечи расставания с местным эскортом не испытывал{637}.

Сара встретилась с Анной и Кэти в американской резиденции. Анна снова была в практичном твидовом пальто, с сумочкой, в той же шляпке, что носила на борту «Куинси», и с перчатками наготове – и выглядела решительно готовой ринуться в бой, прямо-таки как её мать. Кэти пришпилила шляпку поверх вьющихся каштановых волос и надела меховую шубу. Если бы не униформа Сары, их троица вполне могла бы сойти за подруг, собравшихся на обед в фешенебельный лондонский или нью-йоркский ресторан. На выходе они встретились с Робертом Гопкинсом, а кто-то из операторов запечатлел этот эпизод. Анна шла посередине, Кэти – по левую руку, а Сара – по правую руку от неё{638}. Сочтя, что попозировали они достаточно, Сара было двинулась дальше, но тут достал свою фотокамеру Роберт. Отцов трёх дам и их военных и гражданских советников он отснял накануне, а вот фото дочерей до сих пор сделать не удосужился. Анна, протянув руку, втащила Сару обратно в группу, и Роберт запечатлел их трио в полном сборе{639}.

Роберт, как и Сара, Анна и Кэти, города ещё не видел и горел желанием Ялту пофотографировать, а потому решил составить дамам компанию в этой послеобеденной экспедиции. На пешую прогулку по ялтинским улицам они отправились под конвоем следовавшего в двадцати шагах позади них вооружённого красноармейца. По дороге вниз можно было видеть следы того, что некогда делало Ялту дивным морским курортом. Элегантные прогулочные набережные, пышные виноградники на склонах прилегающих холмов, а в летние месяцы ещё и субтропические бризы, – всё это объясняло причину популярности здешних мест как у династии Романовых, так и у пришедших им на смену товарищей. Вот только теперь от той Ялты, как и от былого Севастополя, осталась одна шелуха и память о былой полноте кипевшей здесь жизни{640}. Разруха в Ялте была не столь полной, как в Севастополе, где выстояли считанные дома, а из земли повсюду торчали православные кресты над могилами мирных горожан. Однако и Ялта была потрепана войной весьма значительно. Разрушенные дома гостям попадались вдоль дороги во множестве. Анна отметила, что люди тут целыми семьями ютятся в одной комнате, а в стенах и крышах там и сям зияют провалы, и ничто не защищает жильцов от февральского холода и сырости{641}. Хотя снег в Ялте – редкость, температура в зимние месяцы опускается ниже нуля регулярно.

Дальше вниз по спуску показался прибитый к стене деревянной халупы рекламный щит. Роберт сфотографировал остановившихся полюбопытствовать Анну и Кэти. Там было чему подивиться: полностью ручная работа{642}! У них в США Coca-Cola и Kellogg со своими газировкой и хлопьями уже полвека как перешли на промышленное тиражирование придорожных рекламных плакатов, а тут у полиграфистов, похоже, не было для этого типографского оборудования{643}. Слева на рекламном щите висела антифашистская карикатура на испанскую тему. Советы люто ненавидели генералиссимуса Франсиско Франко и его Испанскую фалангу, выставившую против Советского Союза без малого пятьдесят тысяч добровольцев. На карикатуре Франко стоял на вершине живой башни из Муссолини, Гитлера и японского императора Хирохито. Именно Франко вражеские лидеры вознамерились пропихнуть в светлое окно под вывеской «Мирная конференция»{644}.

Антифашистская пропаганда в этой части света ничуть не удивляла, а вот шарж справа от неё навевал тревожные мысли. Там были изображены три польских капиталиста – двое усатых толстых панов-помещиков и один западного вида буржуа в тройке и при галстуке. Последний, надо понимать, символизировал президента Польши в изгнании Владислава Рачкевича, для пущей узнаваемости шаржированного в профиль, чтобы подчеркнуть его орлиный нос и намекнуть тем самым на его еврейские корни[74]. Два же жирных пана рядом с ним олицетворяли буржуазную реакцию против поддерживаемого Советами люблинского правительства и планируемой им земельной реформы, которая предполагала конфискацию частных помещичьих землевладений и перераспределение этих земель по колхозам. «Господа, земля уходит у нас из-под ног!» – тревожно восклицал один из толстяков{645}. И это была чистая правда, именно этого Советы и хотели: изъять польские земли у поганой буржуазии и раздать их трудовому крестьянству, после чего польские колхозники будут возделывать свои земли в дружбе и согласии со своими восточными советскими братьями. Всю минувшую неделю отцы трёх экскурсанток как раз и бились за то, чтобы унять экспроприаторские аппетиты этого просоветского польского правительства, – впрочем, без особого успеха.

Сара нашла это погружение в местную русскую культуру[75] одновременно чарующим и приводящим в смятение. Перед нею страна с тридцатипятимиллионной армией; страна, способная мобилизовать достаточно людских и материальных ресурсов для массированного наступления на Германию по всему Восточному фронту и при этом ещё и за считанные дни вернуть разорённому войной дворцу облик императорского по прихоти одного-единственного человека. И в то же время целые семьи, жившие некогда среди средиземноморского великолепия, прозябают на грани выживания среди руин. «Даже мечтать не приходиться о том, чтобы составить общее мнение по считанным дням пребывания здесь при исключительных обстоятельствах, – писала Сара матери, – но впечатление формируется неизбежно сильное – и далеко не во всём осмысленное»{646}.

Чувство потери ориентации у Сары только усугубилось после того, как их компании повстречалась ватага игравших у дороги детей. Одному было на вид не больше четырёх лет. Одеты дети были тепло, выглядели вполне сытыми и здоровыми – и принялись с нешуточным любопытством рассматривать четверку гостей. У Анны нашлась при себе плитка шоколада Hershey’s, и она не удержалась от того, чтобы протянуть её мальчонке-ровеснику её Джонни. Внезапно из-за спины у них появился молча до этого шедший за ними красноармеец с винтовкой с примкнутым штыком, вырвал шоколадку у мальчика и сунул её в руки обратно Анне, рявкнул на детей, чтобы убирались, а затем строго отчитал Анну. Кэти перевела, хотя смысл был ясен и без слов: «Не нужно прикармливать наших детей!» Кэти по собственным ранним попыткам угощать московских детей знала, что при ком-либо в военной форме они в жизни не примут ни конфетки от иностранцев. Советы же гордились тем, что способны сами позаботиться о своих детях и без всяких жалостливых подачек от приезжих. Дети тут же умчались с глаз долой{647}.

Следующую краткую остановку группа сделала у газетного киоска, где Анна выбрала кое-какие пропагандистские плакаты для своей коллекции в память о конференции. На одном с отсылкой к басне Эзопа был изображён красноармеец, пристреливающий жабу в немецкой униформе, попытавшуюся было раздуться до бычьих размеров; на другом – карикатурный Гитлер в тисках из сомкнутых советских, британских и американских рук; на третьем – гротескная немецкая гадина, проткнутая штыками трёх союзников{648}. Отец сказал ей, что со временем подобные сувениры будут цениться весьма высоко{649}.

Четвёрка решила, что пора закругляться. До Ливадийского дворца был час ходьбы, а солнце уже садилось. Но не успели Сара со спутниками развернуться и двинуться восвояси, как обнаружили, что в православной церковке, подле которой очутились, начинается служба{650}. Чуть поколебавшись, войти внутрь они не отважились, а предпочли робко полюбопытствовать, что там делается, из-за дверей. И тут их поджидал сюрприз. Роберт думал, что «религия в Советском Союзе удушена», однако эта церковь была вся заполнена прихожанами{651}.

Советское общество пребывало с религией в непростых отношениях. Русская православная церковь считалась подлежащим искоренению пережитком царизма, тем более что в Советском Союзе была официально закреплена атеистическая идеология. Вера в государство была призвана заменить собою веру в Бога в сердцах советских людей, но в годы войны власти были вынуждены поступиться войной с религией ради более важных нужд войны с нацизмом. Религия могла мобилизовать и сплотить людей, а главное – дать им утешение, на которое не способно ни одно правительство. Вот священнослужителей и выпустили из тюрем и трудовых лагерей обратно к их пастве по всему Советскому Союзу. А как только они распахнули снова двери своих храмов, так тут же население, принуждаемое до этого к отречению от веры, туда и устремилось. Кэти ещё раньше рассказывала в письме сестре о том, как побывала на пасхальной службе в московской старообрядческой церкви. Там собралась такая толпа верующих, что она рук не могла поднять. Вся община колыхалась в такт, кое-кто там оступался или падал в обморок с риском быть затоптанными. Кэти лишь половину времени и внимания уделяла самой службе, поскольку приходилось постоянно следить за тем, чтобы не потерять равновесие и увернуться от горящих свечей соседей, дабы одежда на ней не полыхнула{652}.

Окинув взглядом интерьер этой крымской церковки, Сара отметила, что единственным источником света в святилище служат «мириады свечек, едва пронизывающих мрак». Лица людей, будто на картине тенебриста[76], были единственными выхваченными из кромешной тьмы освещенными пятнами. По сравнению с прилегающими улицами, однако, от этой церкви веяло уютом и теплом. Пахло ладаном, пел хор. Самих певчих Саре от входа видно не было, но высокие мужские голоса разносились под сводами звучным эхо. Ни инструментов сопровождения хора, ни скамей или стульев внутри не было. Приход же целиком состоял из стариков и детей – бабушек и дедушек с внучками и внуками, оставленными под их присмотром, пока родители воюют{653}. Позже Роберт отметил также, что когда пришло время молитвы, все прихожане просто «простерлись ниц на гладком каменном полу»{654}.

Никто не мог знать, позволит ли Сталин религии процветать и по завершении войны или же РПЦ доживает последние дни отпущенной ей взаймы жизни. В каком-то смысле эта ялтинская церковка стояла перед такой же неопределенностью, как и три иностранки в дверях, не способные разобраться в смысле наблюдаемого ими богослужения. Все, начиная с Сары, Анны и Кэти и заканчивая детьми внутри, заждавшимися родителей с войны, только и уповали на скорейшее достижение и заключение мирных соглашений по результатам ялтинских переговоров. После почти пяти лет жертв, утрат и сердечных мук как для солдат, так и для гражданского населения, мир жаждал возвращения к нормальной жизни. Вот только была ли довоенная «норма» желанной, а главное – достижимой?

Каждый день, проведенный в Ялте тремя делегациями и не увенчавшийся достижением соглашения, заканчивался горьким расстройством для их отцов, но для трёх дочерей это был шанс отсрочить неизбежное и подольше остаться при своих отцах. Время в Крыму остановилось. Это было место, пойманное в ловушку многовековой цикличной смены войны и мира, где всякий прогресс выглядел ускользающим миражом. В тот день, стоя на пороге церкви, три дочери, казалось, с лёгкостью могли ступить обратно в глубину любого из трёх минувших веков. «По мне, так это путешествия за пределы времени, – писала Сара матери тем вечером. – Вот так!»{655} Образ их взору открылся одновременно трагический и вселяющий надежду. «Как бы мне хотелось описать тебе, насколько это было прекрасно, – написала Сара ей через пару дней, – как много всего тут внезапно обозначилось. Тут вот церковь – будоражащая воображение и сулящая помощь. Снаружи лишь холод, серость и разруха, а тут тепло и во все времена безопасно. Тут чертог, куда каждый может прийти и петь от радости или с горя. <…> Я поняла, что, если бы жила в этой серой стране, именно сюда бы и отправилась искать убежища»{656}.

Когда три дочери в сопровождении Роберта Гопкинса вернулись в Ливадийский дворец, их ждал новый сюрприз. Двери бального зала распахнулись, а за ними показались не привычно хмурые, а осиянные светом реальной надежды на будущее люди. Пока дочери были в церкви, на их отцов, похоже, также снизошло некое озарение свыше.

Все три делегации неделей раньше прибыли в Ялту с намерением принять резолюции о будущем и, при всех возникших за последние три дня разногласиях, не собирались отказываться от решения этой задачи. Соответственно, патовая ситуация так или иначе требовала разрешения по причинам как практическим, так и символическим. Вероятно, и состоявшийся накануне вечером праздничный банкет подкрепил веру Большой тройки в прочность их союза, хотя не исключено, что участники конференции просто устали от бесплодных споров. Как бы там ни было, на прошедшем заседании три делегации наконец вспомнили, зачем именно они съехались в Ялту, – и наконец-таки достигли соглашения. Теперь каждый из трёх лидеров мог со спокойной совестью отбывать в свою столицу.

Послеобеденное пленарное заседание 11 февраля явило миру новое слово в искусстве достижения дипломатических компромиссов. К полному удовлетворению Черчилля, Рузвельт снял свои возражения против участия Франции (как противовеса Востоку) в контрольной комиссии по послевоенному устройству Германии. Взамен Сталину было предложено утешиться согласием на дальнейшее обсуждение немецких репараций в Москве, приняв «сумму в 20 миллиардов долларов как базу для дискуссии»{657}. Половину этих репараций предполагалось взыскать в пользу Советского Союза. За эту уступку Сталину бы следовало от души поблагодарить Гарри Гопкинса, передавшего Рузвельту записку со словами: «Русские и так уже слишком многим пожертвовали на этой конференции, так что не думаю, что нам следует их подводить. Пусть британцы не соглашаются, если им так хочется, – и продолжают торговаться в Москве»{658}. (Черчилль наверняка был не согласен, что вполне явствует из его слов, «что конференция не может связывать себя никакими цифрами до того, как репарационная комиссия исследует вопрос и придет к определенным заключениям»{659}. Но оставшись в меньшинстве, он вскоре прекратил препирательства по этому вопросу.) А главное, Рузвельту, наконец, удалось заставить двух своих партнёров хоть как-то найти общий язык по вопросу о будущем Польши. Новая восточная граница польского государства пройдёт по линии Керзона и кое-где даже с уступками в 5–8 км в пользу поляков. Что до новой западной границы, то вопрос о её демаркации было решено оставить на усмотрение польского правительства после капитуляции Германии{660}.

Самым же главным достижением было то, что после шести пленарных заседаний и ряда встреч министров иностранных дел, три державы, наконец, согласовали устраивающую всех формулировку порядка восстановления государственности Польши. Поскольку дольше откладывать этот вопрос было нельзя, три делегации сошлись на: «Действующее ныне в Польше Временное правительство должно быть поэтому реорганизовано на более широкой демократической базе c включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы. Это новое правительство должно затем называться Польским временным правительством национального единства». Вопреки советским возражениям, британцам и американцам удалось сохранить в этом документе ключевые положения об участии Гарримана, Кларка-Керра и Молотова в совместной комиссии по формированию «временного правительства национального единства», которое «должно принять обязательство провести свободные и ничем не ограниченные выборы как можно скорее, на основе всеобщего избирательного права при тайном голосовании» с гарантией того, что в этих выборах смогут принять участие «все антинацистские и демократические партии», после чего СССР, Великобритания и США «установят дипломатические отношения с новым польским временным правительством»{661}. В целом, звучало всё это слабее того, на что надеялся Рузвельт, и много слабее того, на что уповал Черчилль, ведь вся сила согласованного «проекта по Польше» зиждилась на обещании свободных выборов в неопределенном будущем, а не на гарантиях широкого представительства в переходном правительстве «национального единства». То есть, приходилось всецело полагаться на готовность Сталина следовать букве соглашения и не препятствовать свободе волеизъявления польского народа. Но язык документа хотя бы сигнализировал о готовности Советов к участию в послевоенной системе международных отношений.

Однако, даже испытывая удовлетворение от долгожданного компромисса, западным государственным мужам не следовало забывать о наблюдении своего предшественника в здешних краях, особенно в свете впечатлений их собственных дочерей от посещения православного храма. Не даром ещё в 1839 году маркиз де Кюстин, побывав в католической церкви в Санкт-Петербурге, написал: «В России религиозная терпимость не имеет опоры ни в общественном мнении, ни в государственном устройстве: как и все прочее, она – результат милости одного человека, способного завтра отнять то, что ему заблагорассудилось пожаловать сегодня»{662}.

XVII. 10–11 февраля 1945 г.

У Рузвельта всё было обдумано и решено. Он отбывает завтра днём, сразу же после подписания итогового коммюнике. Он изначально дал согласие провести на Ялтинской конференции не более шести дней, а она уже затянулась на восемь и отвлекает его от важнейших дел в других местах. Из Сак Рузвельт вылетит в египетский Деверсуар, а оттуда машина доставит его прямо к трапу крейсера «Куинси», ожидающего на рейде Большого Горького озера. Там ему ещё предстоит провести переговоры с королём Египта Фаруком, императором Эфиопии Хайле Селассие и королем богатой нефтью Саудовской Аравии Ибн-Саудом, с которыми он хочет наладить более тесные связи.

Об отъезде Рузвельт накануне заявил довольно резко и неожиданно, под самое закрытие пленарного заседания, уведомив, что отбывает завтра, в воскресенье 11 февраля, в три часа пополудни. За устроенным Черчиллем в Воронцовском дворце приватным ужином с участием глав трёх государств, их министров иностранных дел и переводчиков, президент сообщил партнёрам, что считает важным подвести и опубликовать формальные итоги Ялтинской конференции в формате коммюнике. «Если завтра в одиннадцать утра соберёмся, к обеду как раз закончим», – предложил он. Между тем, задача-то была не столь проста, поскольку в этот краткий итоговый отчёт предстояло уместить подходящие для публикации формулировки всех обсужденных на Ялтинской конференции тем и достигнутых договорённостей, начиная с общих фраз о единстве и решимости союзников довести войну с Германией до победного конца, не обходя стороной скользкие вопросы послевоенного раздела Германии на оккупационные зоны и взыскания с неё репараций, затем огласить противоречивые решения о судьбах освобожденной Европы, в целом, и Польши, в частности, и под конец объявить о планах учреждения задуманной Рузвельтом всемирной организации по поддержанию мира и безопасности, а также о созыве 25 апреля в Сан-Франциско конференции объединённых Наций для выработки её Устава. Впрочем, в раздел «Декларация об освобождённой Европе» сразу договорились включить подтверждение приверженности принципам Атлантической Хартии, включая право народов и наций всего мира на самоопределение. Единственным ключевым моментом, не подлежавшим огласке, было достигнутое Рузвельтом и Сталиным соглашение о вступлении СССР в войну на Дальнем Востоке; оно оставалось строго секретным.

Тут в кои-то веки Черчилль и Сталин неожиданно для самих себя выступили единым фронтом против Рузвельта. Нюансы формулировок в этом коммюнике слишком важны, чтобы набрасывать его второпях, настаивали они. Этот документ будут изучать во всём мире самым доскональным образом. Хотя в общих чертах они пришли к согласию по всем основным вопросам, для сверки формулировок в некоторых разделах потребуется время, не говоря уже об официальных переводах. Назначать крайним сроком 15:00 следующего дня неразумно, настаивал Сталин. В крайнем случае, предложил он, можно сейчас прервать ужин и вернуться к работе. Трёхсторонняя редакционная комиссия так или иначе уже составляет проект коммюнике, если необходимо, они могут работать всю ночь. В качестве компромисса Большая тройка решила совместить приятное с полезным и превратить свой неофициальный ужин в рабочий, поскольку состав присутствующих – главы государств, министры иностранных дел и переводчики – это позволял, у всех был допуск к строжайшим государственным тайнам[77]. Так что в свой последний вечер на Ялтинской конференции три дочери приглашения за общий стол со старшими не получили и ужинали отдельно{663}.

Да и Рузвельт мыслями был уже за тысячи миль от Ялты. Сидя за заливной осетриной, ухой из белуги и шашлыком из серны{664}, он размышлял, оправдан ли его выстраданный оптимизм насчёт возможности преодоления разногласий с идейным противником за счёт хорошего личного знакомства с ним. А затем решил проверить.

– Когда я был помоложе, – обратился Рузвельт к Черчиллю и Сталину, – была у нас в Соединённых Штатах организация под названием Ку-клукс-клан, объединявшая людей, люто ненавидевших католиков и евреев. – Сам он по каким-то причинам был тогда не в курсе, что главный объект их ненависти – «негры» (афроамериканцы, если по-современному). – И вот пришёл я как-то в маленьком южном городишке на приём к председателю местной Торговой палаты, – продолжал Рузвельт, – и оказался за столом между итальянцем с одной стороны, и евреем с другой, ну и спросил невзначай у председателя Торговой палаты, не члены ли они все Ку-клукс-клана, на что тот мне ответил, что да, члены, но здесь у них это в порядке вещей, поскольку главное – что все они всем известные и уважаемые люди в местном обществе. Вот хорошая иллюстрация тому, – подытожил Рузвельт с явным удовлетворением, – как трудно было иметь какие-либо предубеждения – расовые, религиозные, да какие угодно, – против людей, которых реально хорошо знаешь.

Ни Черчилль, ни министры иностранных дел не нашли, что ответить на этот неуместный и бестактный рассказ. Сталин же, возможно, плохо знал, что собою представлял Ку-клукс-клан, чтобы по достоинству оценить чистосердечное признание Рузвельта в собственной наивности и некомпетентности.

– Очень верно сказано, – ответил Сталин и тут же завел разговор с Черчиллем о британской политике в свете грядущих всеобщих выборов{665}.

Позже, когда стали подавать блюда британской кухни (индейку, перепелов и куропаток с зеленым горошком – единственный овощной гарнир в этот вечер){666}, Сталин спросил у Рузвельта, нет ли у того «намерений пойти на уступки Ибн-Сауду», то есть попытался осторожно прозондировать почву относительно намерений США заключить после войны соглашения с Саудовской Аравией на предмет поставок или совместных разработок месторождений нефти. Рузвельт с улыбкой ответил, что у него на уме лишь «одна концессия» – «передать [Ибн-Сауду] шесть миллионов евреев из Соединённых Штатов», – и попытался втянуть Сталина в обсуждение проблемы сионизма. И эта пошлая реплика под соусом привычного для элит антисемитизма стала единственным за всю Ялтинскую конференцию упоминанием о многострадальном еврейском народе, миллионы представителей которого были истреблены нацистами в ходе развернутого ими геноцида, – хотя и Рузвельт, и остальные лидеры прекрасно были об этом осведомлены.

Сталин в ответ попытался вернуть Рузвельта к обсуждению главных вопросов, стоявших на конференции, и настоятельно попросил его задержаться в Ялте до их окончательного урегулирования. Личным уговорам Сталина президент поддался, но лишь отчасти, согласившись задержаться на несколько часов после 15:00, но лишь в случае крайней необходимости{667}.

Тем временем в одной из малых столовых Воронцовского дворца три дочери вели беседу о своём. Во время послеобеденной прогулки они наблюдали местные нравы и обычаи, но потом вернулись к привычным ролям дочерей и помощниц своих отцов на конференции. Вполне поняв, что за время их отлучки отцы достигли компромисса с Советами по главным вопросам, они теперь озаботились тем, как им лучше подготовиться к отъезду из Ялты. Так что темы для беседы за столом и у отцов, и у дочерей во многом пересекались.

Анна объявила, что завтра во второй половине дня они уезжают:

– У президента, – сказала она, – назначены важные встречи, которые никак нельзя срывать.

Сару это взбесило. С тех самых пор, как Рузвельт телеграфировал, что не планирует задерживаться на конференции дольше, чем на пять-шесть дней, Уинстон более всего опасался, что его американский партнёр недопонимает всей важности вопросов, о которых пойдёт речь, и попытается сорваться в первую же удобную минуту и умчаться подвязывать концы в какой-нибудь регион, выпавший из сферы британского влияния. Теперь выходило, что он как в воду глядел: его худшие опасения оправдались сполна[78].

– Будто конференция, – парировала Сара, – не особо значимое, а рядовое событие. – И слова эти были произнесены ею намного резче, чем мог бы себе позволить её отец{668}.

На заключительном пленарном заседании 11 февраля[79] в воздухе витал сдержанный оптимизм. Ни одна из трёх сторон, конечно, не могла констатировать, что достигла всех поставленных целей, но многим делегатам верилось, что ялтинские компромиссы предвещают возрождение духа сотрудничества между тремя союзниками. А кое-кто питал надежды и на большее. Тот же Гарри Гопкинс, к примеру, поначалу пикировавшийся с Анной из-за пренебрежения её отцом нуждами и интересами англо-американского сотрудничества и потерявший за минувшую неделю около десяти килограммов веса и остатки физического здоровья{669}, теперь, отринув былой скептицизм, расценивал конференцию как невероятный успех и даже «зарю новой эры в дипломатии». Он считал, что русские «показали, что способны присушиваться к голосу разума», и президент теперь уверен в том, что можно «жить в мире» с восточными союзниками. Гопкинс был уверен, что принес своё здоровье в жертву не понапрасну, а на алтарь мирного сосуществования народов{670}. Даже обычно сдержанный генерал Джордж Маршалл сказал Эду Стеттиниусу, что несмотря на переизбыток алкоголя и нехватку санузлов, «ради того, что мы здесь обрели, <…> с радостью задержался бы тут хоть на целый месяц»{671}.

Сара с отцом прибыли из Воронцовского дворца в Ливадию около полудня. Анна и Рузвельт только что вернулись с автомобильной прогулки по Ливадийскому парку{672}. Ни та, ни другая больше ни словом не обмолвились о состоявшемся между ними накануне за ужином обмене мнениями. Отцы в восьмой и последний раз проследовали в бальный зал, оставив дочерей за створками глухих дверей.

Последнее совещание изначально планировалось коротким – не дольше часа. Затем был назначен ланч в царской бильярдной, переоборудованной под личную столовую Рузвельта. Оставшиеся дела касались принятия даже не одного, а двух итоговых документов, проекты которых были спешно собраны редакционными комитетами за шестнадцать часов, прошедших с момента завершения предыдущего пленарного заседания: во-первых, «Коммюнике о Крымской конференции» для синхронной публикации в США, Великобритании и СССР на следующий день; во-вторых, официальный «Протокол работы Крымской конференции» для служебного пользования, доступ к которому получат лишь высокопоставленные члены правительств трёх союзных держав. Второй документ включал описание некоторых деталей, не затронутых в коммюнике или изложенных там чисто декларативно, таких, к примеру, как система голосования в Совете Безопасности будущей Организации объединённых Наций, поскольку публиковать их было нельзя до согласования с другими постоянными членами Совбеза, а именно, Францией и Китаем. Протокол содержал также дополнительный пункт требований для включения в акт безоговорочной капитуляции Германии: «Соединенное Королевство, Соединённые Штаты Америки и Союз Советских Социалистических Республик будут обладать по отношению к Германии верховной властью. При осуществлении этой власти они примут такие меры, которые они признают необходимыми для будущего мира и безопасности, включая полное разоружение, демилитаризацию и расчленение Германии». Союзники опасались, что, узнав о такой формулировке, нацисты, даже осознав тщетность сопротивления, будут ожесточенно биться до конца, в надежде отсрочить столь жестокое наказание. Обсуждался в «Протоколе» и вопрос о репарациях на сумму 20 млрд долларов, половина из которых причиталась Советскому Союзу, хотя Черчилль возражал, «что впредь до рассмотрения вопроса о репарациях Московской Комиссией по репарациям не могут быть названы никакие цифры репараций»[80]. Кратко очерчивался и круг вопросов для дальнейшего обсуждения тремя министрами иностранных дел, включая будущий суд над военными преступниками и порядок урегулирования территориальных споров и международных отношений с (и между) балканскими странами, Персией и Турцией{673}.

Три лидера остались, в целом, довольны подготовленными проектами и выразили согласие за ланчем их подписать после внесения незначительных правок. Ко всеобщему облегчению, Черчилль ограничился преимущественно стилистическими возражениями, в частности, против злоупотребления эпитетом «совместные» в текстах трёхсторонних соглашений. «Совместными, – заявил он, – бывают воскресные семейные шашлыки из баранины»{674}.

Оставался, однако, не урегулированным ещё один важнейший вопрос, обсуждавшийся союзниками ещё с лета 1944 года: соглашение о репатриации военнопленных. Красная армия в ходе победного наступления на Германию открывала на зачищенной от нацистов землях всё новые и новые лагеря, где содержались также и американские, и британские военнопленные. Вскоре Советы оказались с 60 000 вызволенных из нацистского плена западными солдатами и офицерами на руках{675}. Тем временем британские и американские войска в ходе продвижения на восток таким же манером освобождали из концлагерей советских военнопленных. При этом, поскольку западным союзникам немецкие войска сдавались «охотнее», чем на Восточном фронте, на руках у англичан и американцев оказались сотни тысяч советских граждан, включая как освобожденных из немецкого плена красноармейцев, так и взятых в плен советских пособников нацистов, добровольно или по принуждению сражавшихся на стороне вермахта; были ещё и такие категории, как гражданские лица, угнанные нацистами на принудительные работы, и просто беженцы, попавшие в плен из-за прифронтовой неразберихи. Сталин требовал стопроцентной репатриации всех советских подданных. Черчилль сознавал, что международная ситуация рискует стать «постыдной»{676}. Если западные союзники по каким-либо причинам не вернут часть советских военнопленных на родину, Советы могут начать использовать остающихся у них британских и американских военнопленных в качестве заложников для торга и обмена. Казалось бы, что мешает простому обмену всех на всех? Но тут-то и была вся загвоздка: многие советские пленные просто умоляли не отдавать их на растерзание сталинскому режиму. Некоторые от безнадежного отчаяния даже покушались на самоубийство во избежание репатриации{677}. Но для британского и американского правительств возвращение на родину собственных военнопленных так или иначе оставалось в приоритете. Так или иначе, утром 11 февраля три стороны оперативно подписали британско-советское и советско-американское соглашения по делам военнопленных и гражданских лиц, предусматривающие безоговорочный обмен репатриантами. С советской стороны обеспечить исполнение соглашений было получено Лаврентию Берии{678}. От Великобритании соглашение подписал Энтони Иден, а вот от США – генерал-майор Джон Рассел Дин из военной миссии в Москве[81]. Госдеп не пожелал переводить вопрос о военнопленных в дипломатически-политическую плоскость{679}.

Забота британцев и американцев о жизни и правах своих военнопленных вынудила их занять сугубо утилитарную позицию перед лицом того факта, что Советы на своих военнопленных смотрят иначе. По советским меркам любой попавший в плен врагу считался изменником родины; бойцам полагалось сражаться до последней капли крови, а в безвыходных ситуациях кончать с собой, но не сдаваться. Собственный сын Сталина Яков, попавший в немецкий плен в июле 1941 года, также был причислен к категории предателей. Сталин не только отказался выменивать его за немецкого фельдмаршала, но и жену Якова отправил в тюрьму в силу действия печально известного Приказа № 270, чтобы разделила позор мужа, якобы перешедшего на сторону врага{680}. Западным союзникам не помешало бы задаться вопросом о причинах, по которым сотни тысяч советских граждан предпочли стать пособниками немцев или вовсе перейти на их сторону и сражаться против Советского Союза. Среди них было много казаков и представителей других этнических меньшинств, претерпевших гонения от Советской власти. Возвращение в СССР для тех же казаков означало бы предъявление обвинения в военной измене и смертный приговор.

Всего лишь пару дней назад Саре казалось, что они застряли в Ялте «на всю оставшуюся жизнь». Но теперь «снова завертелась карусель!» После пыточной дороги в Ялту и дней застоя вместо прогресса, бесплодных споров и сплошной фрустрации всё вдруг во мгновение ока завершилось. Ближе к концу ланча коммюнике подписали, последние правки к протоколу за подписями министров иностранных дел согласовали – и осталось лишь чисто технически их внести и передать документы по телеграфу своим правительствам. Делегаты, собиравшиеся теперь в мраморном фойе Ливадийского дворца, находились, по наблюдению Сары, в «высочайшем расположении духа» – как от сознания хорошо сделанной работы, так и от предвкушения скорого возвращения по домам{681}.

Вероятно, никто так не рвался всем сердцем из Ялты домой, как Анна; впервые за эти дни на её лице появилась искренняя улыбка. Она беседовала с Эдом Стеттиниусом в фойе с шубой внакидку, чтобы незамедлительно прыгнуть в авто, как только его подадут{682}. Но уезжать американцам предстояло поэтапно. Вопреки собственному настойчивому желанию срочно вылететь на Ближний Восток, Рузвельт вдруг почему-то решил, что американская делегация по пути должна заехать в Севастополь и провести вечер и ночь на борту штабного корабля «Катоктин». Ведь нужно отблагодарить находящихся на его борту офицеров ВМС США за их усилия и поднять их боевой дух, а в Египет можно вылететь наутро. Черчилль, не желавший, чтобы без него обсуждали судьбы стран, традиционно относившихся к сфере британского влияния, вдруг решил и сам свидеться с Ибн-Саудом по дороге домой, в Лондон, – и поспешно договорился об этой встрече с королем. Заехав на ошвартованный в Севастополе собственный логистический корабль «Франкония», британцы планировали вылететь в Афины, а оттуда отправиться в погоню за Рузвельтом и его командой и настигнуть их через сутки в Египте на Большом Горьком озере, удобно расположенном посреди Суэцкого канала между Средиземным и Красным морями{683}. Выходило, что лишь после этого рандеву суждено было по-настоящему попрощаться Уинстону и Саре с одной стороны, и Франклину и Анне с другой.

«Даже не вижу, как мы теперь можем добраться домой раньше 26-го, – сообщала Анна мужу. – Боюсь, что скорее 28-го». Анне не терпелось поскорее вернуться не только из-за тревоги за здоровье отца. «Почти не нахожу тут возможности отвязаться от людей, чтобы хоть что-то написать без того, чтобы кто-то подглядывал из-за плеча! Ну и как всегда у меня бывает с OM, эти “кто-то” – всё та же его банда из Б[елого] Д[ома]». Как Анна ни пыталась улизнуть от этой компании старых заговорщиков в окружении Рузвельта, всякий раз кто-нибудь из них оказывался у неё за плечом – и подглядывал, что она там пишет. Писать о том, какие именно соглашения были достигнуты в Ялте, Анна смысла не видела, сообщала она мужу, поскольку коммюнике об этом всяко опубликуют раньше, чем он получит её письмо. «Прочла тут одно, подсказанное всей нашей толпой и написанное Госдепом. Ну так и сразу видно, кто писал. По мне, так это блестящий фантик с пустышками общих мест внутри, но Стив [Эрли] клянётся, что это вау как эпохально!» – Анна привычно злословила по адресу пресс-секретаря Белого Дома, не задумываясь, что «блестящий фантик с пустышками общих мест внутри» – то есть многострадальное коммюнике – плод трудов её отца, опубликованный за его же подписью. «Милый мой сладкий, – писала она в заключение, – я точно знаю, что была OM в помощь, и, конечно, от всего этот опыта бросает в дрожь – в острую дрожь!»{684}

После подписания коммюнике дело оставалось за малым – дипломатично обменяться подарками: часами и перьевыми ручками от западных делегатов советским и горами икры с фруктами и морем шампанского с водкой вкупе с россыпями папирос на память британцам и американцам. Но Анну ожидал особый подарок от Аверелла Гарримана. Будучи дипломатом до мозга гостей, тот отставил в сторону накопившееся раздражение в адрес своего президента и преподнёс его дочери самый что ни на есть искренний и памятный знак признательности. Действуя в соответствии с полубессознательными планами и замыслами, Рузвельт, конечно, перегрузил дочь, и в первые дни конференции Анна никак не способствовала достижению послом стоящих перед ним целей, но ведь то была не её вина. А тут Гарриман где-то отыскал лепную фигурку матери с младенцем в крымско-татарском национальном костюме и решил, что это будет отличный подарок для её дочери Элли. Безделушка была грубо слеплена и расписана по-детски неумело, но Анна была тронута безмерно как самим подарком, так и тем, что Аверелл оказался столь мил. Он оказался одним-единственным из всех присутствовавших в Ялте на той неделе, кто хоть как-то и чем-то облегчил ей жизнь{685}.

Авереллу и Кэтлин Гарриманам предстояло отбыть из Ялты вместе с Рузвельтами и также провести ночь на «Катоктине», а уже на следующий день вылететь в Москву. Эд Стеттиниус и его госдеповская свита, включая Фримана Мэтьюза и Уайлдера Фута, отправлялись с ними одним бортом и планировали пару дней погостить в посольстве США в Москве перед отправкой на родину. За это время Стеттиниус и Гарриман собирались в деталях обсудить с Молотовым кое-какие аспекты послевоенных советско-американских отношений, например, принципы экономической конкуренции и международной торговли. И к этим жизненно важным переговорам Стеттиниус в очередной раз решил привлечь Элджера Хисса{686}! Также вместе с ними в Москву отправлялся и Эд Флинн, политический советник и верный слуга Рузвельта. Кэти иронизировала, что не иначе как нью-йоркские католики решили направить в Москву целую миссию с расплывчатым заданием «заставить русских молиться!»

Кэти в полной мере прониклась царившим в американской делегации небывалым доселе духом сотрудничества. «Все едут домой очень счастливыми, – писала она в концовке шестнадцатистраничного письма сестре. – Выглядит всё так, будто там всю дорогу было приятнейшее собрание – и чертовски долгое в придачу»{687}.А в письме Памеле она к тому же добавляла: «Можешь себе представить, как ликует Аве, – хотя Бог его знает, какие неприятности ему сулит новая работёнка – всеобщим умиротворителем при польском правительстве»{688}.

Выглядело всё так, будто Кэти и Аверелл за годы войны поменялись местами. Поначалу Кэти скептически относилась к сталинскому режиму и не верила клятвам Советов в верности общему делу союзников, в то время как Аверелл питал надежды на хорошие перспективы завязывающихся рабочих взаимоотношений между Востоком и Западом. Теперь же оптимисткой была Кэти, а её отец превратился в отъявленного скептика. И ликовал теперь Аверелл, вероятно, не от достигнутых на конференции результатов, а просто от долгожданной возможности физически убраться прочь из Ялты. По существенным же вопросам он испытывал серьёзнейшие опасения. Тем же утром он заявил Чипу Болену, в бешеном темпе работавшему над переводом последних деталей протокола и коммюнике перед их передачей на подпись лидерам, что «грядут неприятности» – большие и очень скоро. В итоговом протоколе конференции обещано, что польское правительство будет «реорганизовано» путем добавления к люблинским полякам невесть скольких «демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы», а это «чрезмерно расплывчато и обобщенно». По опыту работы с Рузвельтом ещё во времена Нового курса Гарриман знал, что президент за слова не цепляется. Ему главное, чтобы он сам мог интерпретировать подписываемый текст так, как ему хотелось бы, а потому Рузвельта «не особо волнует, какую трактовку ему могут придать другие». Но Гарриман-то знал, что любой нечеткой формулировкой Советы смогут манипулировать, как им заблагорассудится, – вплоть до того, что включат в состав временного правительства Польши одного-двух не-коммунистов без реальных полномочий – и заявят, что все сделано в строгом соответствии с буквой соглашения. Возвращаясь к изрядно затасканной метафоре о продаже той же лошади по второму разу, Гарриман вынужден был признать, что по польскому вопросу ялтинское соглашение «установило не более чем механизм его последующего пересмотра». Болен согласился. Всё, что они в Ялте якобы решили, придётся перерабатывать «с нуля»{689}.

Гарриман и Болен с их озабоченностью формулировками соглашения по Польше были, однако, в подавляющем меньшинстве в составе в целом всем довольной американской делегации. ещё одним представителем этого встревоженного меньшинства был начальник президентского военного штаба адмирал Уильям Лехи. Экспертом по делам Восточной Европы Лехи, конечно, не являлся, но даже ему сделка, выторгованная Рузвельтом и Черчиллем у Сталина, представлялась неубедительной. Используя то, что он входит в ближний круг доверенных лиц президента, Лехи высказал ему буквально следующее:

– Господин президент, это настолько эластичная вещь, что русские её при желании растянут от Ялты хоть до самого Вашингтона, технически не порвав.

– Знаю, Билл, знаю, – согласился Рузвельт. – Но это лучшее из того, что я смог сделать для Польши на этот раз{690}.

Столь же опасливо относился Гарриман и к достигнутому Сталиным и Рузвельтом соглашению по Дальнему Востоку, особенно в части усиления советского присутствия и влияния в Маньчжурии. Министров иностранных дел стран тихоокеанского региона, в частности, Китая, ещё только предстояло поставить в известность о том факте, что Советы получат концессии на использование транспортной инфраструктуры, включая морские порты и маньчжурские железные дороги прямо на границе с Китаем. «Нет сомнений, – озабоченно докладывал президенту Гарриман двумя месяцами ранее, после первого зондирования почвы со Сталиным на этот предмет по поручению Рузвельта, – что советское влияние в Маньчжурии будет огромным, с контролем железнодорожных перевозок и вероятностью постановки самой железной дороги под советскую военную охрану на всём её протяжении»{691}. Это же соглашение стало, по сути, приглашением СССР к дальнейшей экспансии на Дальнем Востоке. И подобно соглашению по Польше, написано оно было пугающе расплывчато и неквалифицированно. Посол накануне два с половиной часа катался туда-сюда между Ливадией и Кореизом, пока Рузвельт со Сталиным обменивались проектами и согласовывали формулировки. Когда Гарриман предъявил, наконец, окончательную версию начальникам штабов – генералу Маршаллу, адмиралу Лехи и адмиралу Кингу – для отзывов, он искренне надеялся, что уж военные-то найдут, что возразить и как заставить Рузвельта ужесточить формулировки. Но они этого не сделали{692}. Тот же Лехи, даже будучи солидарен с Гарриманом по польскому вопросу, к Тихоокеанскому соглашению отнесся с таким оптимизмом, что даже объявил Гарриману, что одно только это соглашение «оправдывает всю поездку»{693}. А Кэти случайно услышала заявление адмирала Кинга, что начальники штабов единодушно считают, что советское вмешательство на Тихом океане спасет жизни двух миллионов американцев{694}.

Было ясно, что Рузвельт всё для себя решил, и множащиеся опасения Гарримана его не интересовали, поскольку тем утром он мысленно был уже всецело занят подготовкой к отъезду. Ещё утром Аверелл получил от президента записку следующего содержания: «Дорогой мой г-н посол, на этот раз я не буду даже пытаться как-то комментировать далеко идущие усилия [Ялтинской] конференции или роль, которую лично Вы сыграли в ходе этой исторической встречи. Но я желал бы прокомментировать, однако, ту роль, которую вы со своими людьми сыграли в подготовке места проведения конференции, в высшей степени эффективно приведя его в пригодное для этого состояние, причём в кратчайшие сроки. <…> Все мы были поставлены перед лицом трудной проблемы изыскания подходящей постановочной сцены для этой конференции. <…> Я лично чувствую, что более успешного выбора мы бы сделать не смогли при всём желании. <…> Я также сознаю, какую огромную помощь оказала нам ваша дочь Кэтлин. С наилучшими пожеланиями всем вам и уверенностью в вашей дальнейшей помощи нации, Франклин Д. Рузвельт»{695}.

Вроде бы благодарственная записка, но при желании можно было истолковать её и как уведомление об отставке. Выразив признательность Гарриману исключительно за его организаторские усилия и с ветерком промчавшись мимо всех его обширных и весомых трудов от имени и по поручению президента ради решения поставленных Рузвельтом политических и дипломатических задач, как в Ялте, так и за без малого полтора года службы послом, президент косвенно, но однозначно, давал Гарриману понять, насколько малый вес теперь имеет его мнение по существенным вопросам. Отныне президент лепит будущее по сугубо личному усмотрению. Взгляды же Гарримана на мир и взаимоотношения Востока и Запада в картину мира у Рузвельта не укладываются.

К ступеням портика Ливадийского дворца подъехал чёрный «Паккард», чтобы в последний раз доставить Черчилля в Воронцовский дворец. Весь личный состав фотографов принялся запечатлевать исторический отъезд премьера. Советской милиции было велено в последний раз перекрыть участок дороги от Ливадии до Воронцовского дворца, пока снайперы бдительно высматривают с крыш подозрительных личностей, от которых может исходить угроза покушения на высокого гостя. Черчилль запахнул пальто, поправил меховую папаху на голове и с не закуренной новой сигарой во рту прошествовал по ковровой дорожке от дверей к машине. Британский офицер распахнул дверцу машины и отдал честь премьер-министру. Черчилль, криво усмехнувшись, отсалютовал ему и остановился пропустить вперед Сару, поспешившую вслед за ним из здания и быстро нырнувшую в салон авто не без помощи отца, шутливо придавшего ей ладонью ускорение. Затем Черчилль обернулся, отдал последний салют и погрузился на заднее сиденье рядом с дочерью. Один из помощников плотно закрыл за ним дверь, и они уехали, навсегда оставив Ливадийский дворец{696}.

Едва они отъехали, Черчилль разнервничался. Британцы планировали переночевать в Воронцовском дворце и чинно выехать в Севастополь утром, а теперь Сара заметила, что на отца прямо в машине волной накатило чувство одиночества вкупе со смятением. Рузвельт и Сталин отбывают сегодня же, а его, Черчилля, отцепляют и бросают в Ялте.

– Зачем нам здесь оставаться? – допытывался он у Сары. – Почему бы и нам не отбыть сегодня же вечером?.. Не вижу ни малейшей причины задерживаться здесь ни на минуту!

Сразу же по прибытии в Воронцовский дворец премьер-министр, выскочив из машины, ворвался в свой импровизированный кабинет, угрожая разметать аккуратно разложенные повсюду стопки бумаг. «Вы как хотите, – объявил он своему персоналу, – а я уезжаю через пятьдесят минут!» Вошедшая следом Сара застала всех уже «с отвисшими челюстями в ошеломленной тишине». После молниеносного шока все «гальванизировались и судорожно задергались», распихивая бумаги по коробкам, защелкивая крышки на портативных пишущих машинках и пакуя личные вещи{697}. Сам же Черчилль бегал среди поднятой им бури в поисках куда-то запропастившегося денщика: «Где Томми? Сойерс, ко мне! – кричал он. – Сойерс! Где все? Свистать всех наверх!»{698} Сара тем временем приметила в холле груду «коробок и тюков с загадочным содержимым» – новую порцию подношений от русских и дополнительную работу по паковке и погрузке вещей для персонала.

«Естественно, – писала позже Сара матери, – за 50 минут у нас было время хоть шесть раз передумать!» Уинстон ходил туда-сюда среди мечущихся сотрудников и выпаливал один новый план за другим: «Ладно, переночуем здесь и уедем завтра после ланча… Вылетаем завтра… Отплываем сегодня морем… в Афины… Александрию… Каир… Константинополь… Никуда заезжать не будем… Всем сидеть на борту и читать газеты!»{699}

Планы составлялись, тут же рвались в клочья и пересоставлялись, пока это не довело до нервного срыва даже ко всему привычного денщика Черчилля. Слёзы навернулись на глаза Томми Сойерса при виде горы доставленного из прачечной сырым белья, которое теперь предстояло разложить по наполовину собранным чемоданам. Никто же не готовился заранее к столь внезапному отъезду. Он положил было в чемодан пакет с губкой, затем передумал и вынул его, решительно не зная, как быть и что делать. Томми сначала аккуратно выложил для сэра Уинстона парадную форму лорда-хранителя пяти портов, затем опять передумал и заменил её на униформу Королевского яхт-клуба. «Ну нельзя же им со мною так!» – в отчаянии воскликнул он, обращаясь к Саре, которая, впрочем, и сама была ошеломлена беспорядочностью их скоропалительного бегства.

Между тем Черчилль продолжал расхаживать по всему дворцу, заскакивая во все подряд комнаты «шустро и бодро, как школьник после уроков, сделавший все домашние задания». Он явно не отдавал себе отчёта, что всех ещё больше напрягает своими внезапными появлениями, не говоря уже о призывах: «Ну же, давайте, поторопитесь!»

Через час и двадцать минут после внезапного объявления Черчиллем сборов к срочному отъезду «кавалькада машин, стонущих от перегрузки раздутыми чемоданами», отчалила от дворца и потянулась к горам в направлении на Севастополь{700}. Там и сям, однако остались валяться кучи не поместившихся в чемоданы вещей, среди них – дорогие сигары, зажигалки и даже серебряный портсигар премьер-министра. Впрочем, не исключено, что их ещё раньше растащила на сувениры не лишённая ловкости рук советская прислуга{701}.

В 17:30 отбыл последний лимузин, и вся процессия потянулась от Чёрного моря в долгий обратный путь через горы. Выдающееся достижение – сборы за восемьдесят минут – не избавило англичан от горечи символического поражения: как вскоре стало известно Саре, они-таки оказались последней по времени отъезда из Ялты делегацией. Рузвельты, Гарриманы и иже с ними выехали на целый час раньше, строго по расписанию, составленному по воле и тщательно продуманному плану Рузвельта. У американцев, правда, тоже приключилась одна незадача: в «паккарде» с адмиралом Лехи и доктором Брюэнном потёк бензопровод – и салон наполнился ядовитыми парами, из-за чего двум этим уважаемым людям пришлось всю дорогу до Севастополя мёрзнуть в темноте с открытыми окнами{702}. Тем временем, по меткому замечанию наблюдательной Сары, «Сталин просто исчез, как джинн, будто его и не было». Советская власть выпотрошила из скудных закромов своей разорённой родины всё необходимое для восстановления подобия былой роскоши заброшенной царской летней игрушки, но через считанные часы после подписания коммюнике «Ялта осталась покинутой всеми, кроме тех, кому предстояло там прибираться после гулянки»{703}.

«Прибираться» остались три министра иностранных дел со своими переводчиками и секретарями. В Ливадии они вносили последние правки в протокол и прочие документы конференции, после чего передавали их тексты по радио в свои столицы. Американцы делали это транзитом через «Катоктин», поскольку связь с Вашингтоном имелась только по цепочке судовых радистов. После того, как было передано последнее предложение, Фриман Мэтьюз обратился к Стеттиниусу со словами:

– Господин госсекретарь, наше последнее сообщение отправлено. Можно отрубить связь с кораблем?

– Да, – ответил Стеттиниус. Мэтьюз завершил сеанс связи, а вместе с ним официально и всю Ялтинскую конференцию{704}.

Проходя в самый последний раз через величественное фойе Ливадийского дворца, три министра впечатлялись гулким эхо своих шагов по мрамору, и тут нечто привлекло внимание Молотова. На глаза ему попалось одно из лимонных деревьев, оперативно доставленных в Ялту после того, как советские слухачи зафиксировали исходящие от ряда западных гостей, включая Сару Черчилль, сетования на то, что икру с коктейлями неплохо было бы подавать с лимонными дольками. Плодов на том лимонном дереве оставалось в достатке, и было бы кощунством дать этим фруктам пропасть. Вот Молотов и предложил Эду Стеттиниусу и Энтони Идену не стесняться, а срезать себе по ветке с гроздьями лимонов на память – вместо лавровых или оливковых – и увезти с собою на родину. Кто-то тут же, дабы не утруждать министров, нашёл нож и срезал каждому по ветви. Но лимонов на дереве и после одаривания министров иностранных дел оставалось в достатке, а потому ветвями с плодами лимонного дерева следом одарили и всех оставшихся членов союзнических делегаций, а в горшке в итоге остался стоять лишь голый ствол, живо напоминая воткнутое в землю копье. После этого они распрощались до следующего свидания в Лондоне через три месяца – и разъехались с кислыми лимонами на руках, будто не понимая всей иронии такого исхода, которая очень скоро даст о себе знать со всею очевидностью{705}.

До Севастополя Уинстон и Сара добрались уже ближе к ночи. Три часа они ехали по серпантину вдоль побережья и через «серые и несокрушимые» в сумеречном свете горы, преодолевая перевалы и кружа по уступам известняковых скал{706}. «Какое же всё-таки облегчение сбагрить с себя всю эту паршивость, – ворчал премьер-министр, а Сара и лорд Моран всю дорогу его выслушивали, думая поначалу, что под «паршивостью» и прочими ругательными эпитетами Уинстон подразумевает итоги конференции, но он имел в виду другое. – Как же здорово будет вернуться к английской провизии после всех этих молочных поросят и прочих холодных жирностей их кухни!»{707}

На подъезде к высшей точке они остановились и вышли из машины полюбоваться на прощание крымскими видами. Но тут Сару поразила не панорама внизу, а то, что она увидела у себя над головой: отвесная стена взметнулась перед ними на полтораста метров ввысь, даже будто с обратным уклоном и «настолько прямая, что, казалось, это великан склонился над ними, насупив брови». Сразу за перевалом между горными вершинами они начали плавный спуск по альпийским лугам нагорья – «яйлы» на языке крымских татар. Вдоль обочин снова в полный рост выстроились через каждую сотню метров красноармейцы – и исправно отдавали честь проезжающему мимо них премьер-министру. На подъезде к Севастополю им попалась какая-то деревушка. Хотя было уже совершенно темно, и как следует разглядеть проезжающую машину селяне не могли, все они дружно оглашали окрестности приветствиями в адрес следующего мимо них Черчилля{708}.

Наконец показались огни «Франконии», причудливо отражённые в водах бухты. Бывший океанский лайнер компании Cunard хотя и был переоборудован под военный транспорт, но и в этом скромном качестве смотрелся чудом техники на фоне руин строений середины XIX века, в которые обратила Севастополь война. По соседству с «Франконией» был пришвартован и «Катоктин». На борту его Рузвельт ужинал стейком, пока часть его свиты, включая Анну, Кэти и Аверелла, сошла на берег послушать устроенный в честь гостей концерт военно-духового оркестра Черноморского флота{709}. Репертуар был самый что ни на есть эклектичный – от матросских песен до русских народных, от соло на баяне до «Голубого Дуная» Штрауса. – И даже ноты американского хита Ирвинга Берлина “This Is the Army, Mr. Jones”[82] оркестранты где-то раздобыли{710}. Концерт дали в Севастопольском театре[83], здание которого было отстроено одним из первых и всего за пару месяцев.

Сара, прибывшая в Севастополь позже американцев, на этот концерт не рвалась вовсе. После того, как она ступила на палубу «Франконии», убедить её сойти обратно на сушу было бы трудно. После крымской недели их судно производило «просто ошеломляющее впечатление». Она всего-то и успела, что взойти по трапу и за «три коротких минуты» добраться до каюты, а уже чувствовал себя так, будто «покинула тусклый, сумрачный мир и попала в нежные объятия цивилизации». Она определенно «не ожидала ничего подобного». У неё теперь даже язык не поворачивался называть «каютой» своё обитое плюшем «будто номер-люкс для новобрачных» и по-домашнему уютное пристанище на борту корабля, – да ещё и со всеми полузабытыми удобствами в придачу. Вскоре стюардесса принесла мартини и горячие сэндвичи с цыпленком из местного ресторана. В конце коридора имелась парикмахерская. «Всё это казалось, – как бы повернее сформулировать, – малость нереальным? – вопрошала Сара в письме Клементине. – В свете близости той реальности, что снаружи, за бортом»{711}.

Для сглаживания встряски от перехода из мира выживания на грани голодной смерти в мир роскоши Уинстон решил задержаться на палубе. Стоя на солоноватом февральском воздухе, он молча взирал на простирающийся за палубным ограждением город{712}. Сара вскоре присоединилась к отцу и вслед за ним окинула Севастополь свежим взглядом. В первый приезд, при свете дня, трагическое зрелище поверженного в руины города потрясло её до глубины души. Сердце разрывалось от переживания за семьи, чья жизнь была разрушена, причём у многих – во второй раз за три или четыре поколения. Но под покровом ночи Севастополь оказался для неё истинным «откровением». Сара застыла как вкопанная. «Помнишь, я тебе говорила об опустошении, о том, что ни единого целого дома в поле зрения не видно, и вообще не очень понятно, где и как живут местные? – писала она позже матери. – Ну так ночью всё и открывается. Чуть ли не из каждой руины, где сохранилась хоть одна комната с четырьмя стенами, из-за досок, которыми заколочены бреши, из подвалов, и даже из груд битого кирпича, исходят и мерцают лучи и отблески света. Это нечто невероятное! И люди здесь невероятные!»

Огни Севастополя живо воскресили в памяти Сары невероятный свет свечей в ялтинской церквушке. Посреди холода, тьмы и разрухи выжившие ялтинцы, выбравшись из руин, собрались там, и крошечные огоньки пламени их свечек сплачивали их в борьбе за то, чтобы увидеть свет каждого нового дня, – совсем так же, как лондонцы сбивались в тесные сообщества на пике немецкого блица.

Сара ведь все последние недели, месяцы и годы наблюдала за тем, как её отец бьется с Советами, пытаясь навести мосты через пропасть между социализмом и демократией во имя победы над общим врагом. Вопреки кажущемуся успеху конференции было ясно, что Советский Союз отплывает всё дальше и дальше от берегов Британии и США, даже несмотря на формальное сближение их армий – и государственных границ.

Нарушив тишину, Сара спросила отца, не устал ли он. «Странным образом нет, – ответил Уинстон. – Однако я сполна и более, чем когда-либо прежде, почувствовал на себе груз ответственности, и на сердце у меня тревожно»{713}. При всей политической борьбе последних недель и месяцев часы, проведённые Сарой в Севастополе и Ялте вместе с Кэти и Анной, позволили ей увидеть Советский Союз с той стороны, которая не видна была её отцу. Она воочию взглянула на жизнь советского народа на самых бедных и попираемых задворках необъятной империи. Все эти люди не разбирались в геополитике, альянсах или большой стратегии, не имели ни малейшего представления ни о марксистско-ленинском учении, ни о рыночных силах капитализма. Война отняла у них всё, но они всё равно испытывали гордость – за свои города, приходы, дома´ и детей. Вне зависимости от того, что там порешали в золоченых ялтинских дворцах её отец с Рузвельтом и Сталиным и расстались ли они друзьями или врагами, эти люди отстроят заново и свои города, и свои жизни – в точности так же, как они не раз делали в прошлом.

И, хотя вроде были все основания для отчаяния, Сара, стоя бок о бок с отцом и глядя на Севастополь в конце одной из самых замечательных и тревожных, беспокойных и очаровательных недель своей жизни, нашла все основания для того, чтобы взирать на Советский Союз с надеждой. Рассказывая об этой сцене матери, она описала свои чувства следующими словами: «Без толку говорить: “Они приучены к страданиям. Они устроены иначе, чем мы. Они многого не ждут”. Почему же тогда церкви полны народа, а? Конечно же, они уповают на большее. Конечно же, они грезят о лучшей доле в этих своих затемнённых церквях»{714}.

Часть третья. «Всё это и много чего ещё пребудет со мною навеки»

XVIII. 12 февраля – 27 июля 1945 года

«Ты реально была внутри одной из величайших встреч в истории», – писал Джон Бёттигер жене, пока Анна Рузвельт с отцом и его свитой совершали долгий вояж домой, в Вашингтон. Братья её, может, и побывали на большем числе конференций, сопроводив отца на подписание Атлантической хартии с Черчиллем в 1941 году и трёхсторонний саммит союзников в Тегеране в 1943 году, зато теперь она дождалась своего часа и стала живой свидетельницей апофеоза всей этой череды конференций. «Все те предыдущие встречи были сущей безделицей по сравнению с этой, так что можешь сказать братьям, чтобы чехлили свои смычки́, – бодро рапортовал Джон. – Меня реально в дрожь бросает, нет слов от одного того, что ты участвуешь в этой поездке, а я ЗНАЮ, какую колоссальную ценность ты собою являешь для OM. Надеюсь только, что и он сам это со временем поймет»{715}.

Осознавал ли Рузвельт ценность присутствия Анны в Ялте, история умалчивает. Сам он всю дорогу так и оставался привычно отрешенным и загадочным. Как бы Анне ни хотелось понежиться в лучах предвесеннего солнца и заслуженных похвал в начале их путешествия через Атлантику на борту «Куинси», она себе этого позволить не могла. Ведь над отцом ещё висел дамоклов меч важных встреч на Большом Горьком озере. В плавании всё поначалу шло хорошо – до присоединения к их компании уже в Египте Гила Уайнанта, принявшегося с новой силой сетовать на то, что его отставили от участия в конференции. Лишь на обратном пути Рузвельт соизволил наконец откликнуться на переданное им послание польского премьер-министра. «Заверяю вас, что проблемы Польши были рассмотрены самым внимательным и сочувственным образом, – сжато ответил президент. – Надеюсь, мы сможем все вместе в должное время слаженно поработать над поиском их правильного решения»{716}.

На Большое Горькое озеро американцы прибыли днем 12 февраля. На следующий день Рузвельт принял двух первых посетителей – египетского короля Фарука и эфиопского императора Хайле Селассие. Наконец, 14 февраля на борт «Куинси» поднялись Ибн-Сауд со свитой из сорока восьми арабов, включая астролога, имама и королевского кофевара. Поскольку гордящийся боевыми шрамами предводитель саудитов счел бы присутствие женщины за личное оскорбление, Анне пришлось на весь день отправиться на экскурсию в Каир.

Рузвельт возлагал на эту встречу большие надежды, поскольку саудиты могли бы стать ценным союзником в послевоенном мире – не в последнюю очередь из-за имеющихся у них колоссальных залежей нефти. Но тут президента ждало разочарование большое и горькое как само озеро. Стоило ему заикнуться об идее сотрудничества с саудитами, которое предусматривало бы обмен американских технологий на арабское содействие созданию в Палестине собственного государства для евреев, переживших Холокост, как Ибн-Сауд тут же дал ему резкий и безапелляционный отпор: «Арабы скорее умрут, чем уступят хоть пядь своей земли евреям». Ни рузвельтовские чары, ни преподнесённый в подарок новехонький двухмоторный Douglas C-47 переубедить арабского лидера не могли. Впервые за долгие недели переговоров и дипломатических интриг Рузвельт остался с пустыми руками{717}. На следующий день Рузвельтов ждала первая после Ялты встреча с Уинстоном и Сарой в сопровождении Энтони Идена. Назначена она была в Александрии, где после совместного ланча по-семейному премьер-министр планировал также встретиться с Ибн-Саудом. Тут снова появился Рэндольф Черчилль, хотя Саре было несказанно приятнее свидеться с Гилом Уайнантом. Анна только усмехнулась, подметив, что уж ему-то точно не терпелось снова увидеться с Сарой по вполне очевидным причинам{718}. Через несколько часов американцы попрощались и продолжили долгий путь на родину.

На обратном пути американцев всю дорогу ждали разочарования. Рузвельт намеревался встретиться в Алжире с Шарлем де Голлем, но французский лидер был настолько взбешён тем, что его не позвали на Ялтинскую конференцию, что наотрез отказал американскому президенту в этой встрече. Тревожился Рузвельт и за Па Уотсона, своего давнего друга, служившего ему источником эмоциональной и даже физической поддержки; пока он ещё выступал публично, часто именно Уотсон помогал ему держаться на ногах. В первую же ночь после прибытия в Египет у Па Уотсона случился инфаркт, и он впал в кому. В то время как британцы принесли человеческие жертвы на алтарь богов войны и мира по дороге в Ялту, с американцев жертвы этим богам были взысканы на обратной дороге. Уотсон так и умер на борту «Куинси» через восемь дней на шестьдесят втором году жизни, будучи на два года моложе Рузвельта.

Потрясённый внезапным сходом Уотсона с круга, Гарри Гопкинс почувствовал себя на борту как в плавучем гробу. И без того никуда не годное самочувствие его ухудшилось настолько, что он понял: долгого плавания через Атлантику ему не выдержать. Он решил сойти с «Куинси» на берег в Алжире и вылететь на родину из Марракеша. За компанию с Гопкинсом дезертировали его сын и Чип Болен. Рузвельт пришёл в крайнее раздражение. Помощь Гопкинса была ему нужна позарез для написания обращения к Конгрессу по итогам конференции, с этим текстом президент был намерен выступить незамедлительно по прибытии в Вашингтон. Но Гопкинсу собственная жизнь была дороже, и принятого решения он менять не собирался. Тогда Рузвельт обвинил своего старого друга ни много ни мало в «предательстве со скуки»{719}.

И снова уламывать Гопкинса отправилась Анна. Как и в Ялте, она застала его в постели.

– Ну пожалуйста, – умоляла она. – Вы должны остаться. Это же просто несправедливо – бросать отца одного и заставлять писать речь самостоятельно.

– Воистину, Анна… Я слишком болен, чтобы работать… Это не шутки… Скажите отцу, пусть он призовёт на помощь Сэма Розенмана. Он сейчас в Лондоне и вполне может вылететь в Алжир и поработать над речью по дороге домой.

И Анне пришлось смириться с поражением.

– Гопкинс не уламывается, – доложила она отцу.

– Пусть убирается, – резко ответил он.{720}

Внутренне Анна вся кипела от злости на советника и обиды за отца. «Я теперь вполне убеждена в том, что этот Гарри Г. – очень неприятный мужик», – сообщила она Джону{721}.

Когда они пришвартовались в Алжире, Гопкинс заглянул попрощаться. Рузвельт был погружён в бумаги и оторвался на секунду, чтобы подать ему руку на прощание и буркнуть: «До свидания»{722}. Гопкинс поднялся из скромных соцработников до высот и славы одного из влиятельнейших американцев и в качестве министра торговли, и в качестве направляющей руки, стоявшей за двумя самыми амбициозными программами в истории США – Новым курсом и ленд-лизом. Рузвельт доверял Гопкинсу служить его ногами, глазами, ушами и голосом на встречах за океаном с Черчиллем и Сталиным в мрачнейшие дни войны. На протяжении пятнадцати лет именно Гопкинс более всех остальных способствовал претворению смелых мечтаний президента в реальность. И последние полтора десятилетия своей жизни вкупе со здоровьем Гопкинс отдал служению Рузвельту.

И вот теперь его списали на берег бесцеремонно и без тени благодарности за былые заслуги. Больше им с Рузвельтом увидеться было не суждено.

Прислушавшись, однако, и к последней подсказке Гопкинса, президент привлёк себе в помощники для написания обращения к Конгрессу бывшего судью и вполне толкового речеписца Сэма Розенмана, вызвав его из Лондона в Алжир на борт «Куинси». Тот не видел президента целый месяц, и его облик Сэма встревожил. Президент исхудал до крайности; да и столь измождённым он его прежде не видел. Следующие несколько дней Розенман провёл за составлением речи о конференции, на которой не был, да и мало что о ней знал. Когда же он попытался привлечь самого Рузвельта к участию в написании текста, президента такая перспектива не обрадовала{723}. Вместо этого он сидел днями на палубе, греясь на солнышке, но жизненная энергия его всё иссякала, и всё, на что он был теперь способен – это читать, курить и смотреть на бескрайний океан. Пока отец скорбел по своему другу Уотсону, в работу с Розенманом впряглась Анна – и прилежно исчеркала три черновика речи острым карандашом, будто снова почувствовав себя редактором Seattle Post-Intelligencer{724}.

Наконец 27 февраля в 22:15 они пришвартовались в виргинском порту Ньюпорт-Ньюс, том самом, откуда и пустились в плавание тридцатью пятью днями ранее. На следующий день на Арлингтонском национальном кладбище под дождем состоялись похороны Па Уотсона. А ещё днем позже Рузвельт выступил перед Конгрессом. Там Анна стала свидетельницей того, как её отец впервые позволил выкатить себя перед Палатой представителей в инвалидном кресле. «Надеюсь, что вы извините меня за необычную позу во время представления того, что я хочу сказать, – заявил он Конгрессу, – но я знаю, вы поймете, что мне много легче не таскать десять фунтов на голенях; и к тому же я только что завершил путешествие протяжённостью в четырнадцать тысяч миль»{725}. Министр труда Фрэнсис Перкинс, первая в истории женщина в составе американского правительства, сидела на почётном месте в первом ряду. За три десятилетия знакомства с Рузвельтом она прежде ни единожды не слышала от него ни публичного признания в собственной немощи, ни извинений за неё. Однако речь, произнесённая им из инвалидного кресла, звучала чётко и убедительно, а главное – дарила надежду на мирное будущее. И он был преисполнен решимости оставаться его частью{726}.

Сразу же после выступления президента американская пресса принялась на все лады превозносить Ялтинскую конференцию как великое достижение. В New York Times писали, что трёхсторонние соглашения «оправдывают и превосходят большинство надежд, возлагавшихся на эту судьбоносную встречу», а в New York Herald Tribune отмечали, что «Конференция послужила ещё одним великим доказательством единства, силы и волевой решимости союзников». Washington Post аплодировала лично Рузвельту, заявляя: «Президенту причитаются поздравления за его роль в этом всеобъемлющем достижении»{727}. Но не минуло и недели после обращения президента к Конгрессу, как тон публичных оценок ялтинских договорённостей начал меняться на куда более скептический. Уже 5 марта журнал Time опубликовал занятный материал, жанр которого определил как «политическую сказку». Её автором был штатный фельетонист Time Уиттекер Чемберс, перевоспитавшийся коммунистический шпион, шесть лет назад напрасно предупреждавший Госдеп о предательстве делегата конференции Эдджера Хисса. В этой сказке муза истории Клио и призраки расстрелянных Николая II и его семьи взирают с крыши Ливадийского дворца на проходящее внизу заседание Большой тройки. Призрак государя Николая восхищён речами Сталина: «Какая державность! Какое видение! Какая мощь! Сталин снова сделал Россию великой!»{728} Вся эта сатира, напечатанная в одном из ведущих американских журналов, пронизана острейшим неприятием именно того, что Рузвельт надеялся выдать за свое величайшее достижение.

Тем временем в Лондоне реакция на конференцию была изначально негативной. До Сары, вернувшейся к работе в подразделении воздушной разведки на авиабазе в Медменхэме, долетали лишь отголоски уничижительной критики, которой подвергся её отец в Парламенте. После того, как он зачитал в Палате общин доклад о конференции и попросил поставить на голосование вопрос о вотуме доверия к премьер-министру по поводу ялтинских резолюций, многие почтенные парламентарии незамедлительно решили, что то, что им было представлено, – откровенная капитуляция перед Советами, особенно по вопросу о будущем Польши. После трёхдневных дебатов Черчилль всё-таки получил вотум доверия, но без письменного протеста за подписью двадцати пяти членов парламента и отставки ещё одного, причём из его собственной партии, не обошлось. Потоками хлынула в Лондон и острая критика со всех концов Британской империи. Хотя Черчилль и пытался публично выдавать ялтинские итоги за успех, куда более искренним выглядел его письменный ответ премьер-министру Новой Зеландии на упрёки по поводу сдачи Польши: «Мы не в том положении, чтобы получить именно то решение, которого желаем. Великобритания и Британское Содружество очень сильно уступают Советской России в военном отношении, и при этом не имеют иных средств, кроме ещё одной всеобщей войны, для отстаивания своей точки зрения. Не можем мы игнорировать и позицию Соединённых Штатов. Мы не можем пойти дальше в оказании помощи Польше вопреки желанию Соединённых Штатов, или не переубедив их»{729}.

В свете нарастания волны критики ялтинских соглашений Белый дом вскоре столкнулся и с ещё одной проблемой в части связей с общественностью. Пресса вдруг обратила внимание на самое невероятное в контексте текущих событий лицо – на Анну. Весь год после прибытия в Белый дом Анна тщательно избегала публичности. Для публики она должна была оставаться обычной дочерью, женой и матерью, такой же, как и все, – частным лицом, без официального мандата и политических амбиций. Однако за январском выпуском «Вашингтонской карусели» Дрю Пирсона, где написали, что Анна вертит отцом, как ей вздумается, последовали фотографии с борта «Куинси», где Анна непременно присутствует при президенте, и публика принялась обсуждать, насколько велико влияние Анны на Рузвельта. По пути из Ялты Анна получила от Джона письмо с предупреждением, что журнал Life и агентство Associated Press хотят о ней написать. Пока что и там, и там изъявляют готовность к сотрудничеству, если она пожелает дать им интервью или письменно поделиться впечатлениями от поездки в Ялту, но если она им в этом откажет, они всё равно о ней что-нибудь опубликуют. Анна с Джоном решили, что ей лучше «по мере возможности избегать публичности и уж, во всяком случае, самой к этому руку не прикладывать»{730}. Но ускользать от всеобщего внимания и дальше стало воистину невозможно после публикации в Life восьмистраничной статьи о ней в один день с выходом в Time «Привидений на крыше». Life не допускал открытых критических выпадов ни лично в её адрес, ни в отношении занимаемого ею места в Белом доме или её влияния на то, что там происходит, а просто констатировал, что Анна – не пассивный наблюдатель событий. Автор Джон Чемберлен намекал, что именно Анна косвенным образом ответственна за номинирование Гарри Трумэна кандидатом в вице-президенты. «На публике, – заключал он, – она может и дальше изображать, что она находится в Белом доме просто в затянувшемся отпуске из газеты. Но что бы там ни говорили пресс-агенты Белого дома, можно биться об заклад, что <…> папина дочка давно подыскала себе другую работу, буквально скроенную под неё, – заправлять папой»{731}.

В первые недели по возвращении Анне, однако, было не до того, чтобы «заправлять папой». У её сына Джонни развилась острая железистая инфекция, и его положили в военно-морской госпиталь в Бетесде на курс лечения новомодным средством – пенициллином. И Джонни всё ещё лежал там и 29 марта, когда Рузвельт отбыл на несколько недель для восстановления на воды в Уорм-Спрингс, штат Джорджия[84]. Оттуда он звонил Анне по телефону ежедневно. Позвонил и вечером 11 апреля. «Привет, девочка, – сказал он. – Как там Джонни?» К великому облегчению Анны, сын наконец пошел на поправку. Отец в ответ на это радостное известие сообщил, что и сам на следующий день планирует барбекю, благо чувствует себя получше, – и голос его звучал вполне бодро и жизнерадостно. Единственная проблема, по его словам, была в том, что он там всенепременно переест, а доктор Брюэнн будет по этому случаю брюзжать, но он твердо решил «вкусить радости сполна!»{732} Кто бы сомневался, подумала Анна, знавшая доподлинно, что там же, на водах в эти дни находится и Люси Мерсер. Она же её, Люси, лично туда и призвала{733}.

На следующий день, не успела Анна пробыть в военно-морском госпитале в Бетесде и двадцати минут, как в палату её сына вошел главный врач и хмуро сказал: «Миссис Бёттигер, внизу ждёт моя машина, проедемте в Белый дом»{734}. Рузвельт рухнул. Она ехала по Висконсин-авеню, а в голове бешено кружился целый водоворот мыслей. Это то же самое, что случилось с президентом Вудро Вильсоном после инсульта? Отец утратил дееспособность и не сможет и далее служить? Он всегда боялся чего-то подобного{735}. Как только машина остановилась у Белого дома, Анна опрометью метнулась наверх, в гостиную матери. Элеонора уже успела надеть траур{736}.

Её отец умер. Умер за две недели до начала конференции в Сан-Франциско, учредившей Организацию Объединённых Наций, так и не дожив до осуществления своей великой и славной мечты – вопреки всей решимости лично там присутствовать.

В два часа ночи 13 апреля Кэти с удивлением услышала трезвонящий на весь Спасо-Хаус телефон. Его пронзительно-весёлые трели по неуместности были сравнимы с вторжением незваного гостя на тайное собрание.

Дни по возвращении были насыщены событиями. Гарриманы принимали и развлекали Клементину Черчилль, которая, наконец, поборов аэрофобию, отважилась прибыть в Советский Союз с визитом доброй воли в качестве председателя Фонда помощи России Британского общества Красного Креста. Не успела она отбыть в Ленинград, как на смену ей прибыл в Москву на переговоры югославский лидер Иосип Броз Тито. Аверелл и Кэти, само собой, были приглашены на все подобающие подобной встрече на высшем уровне празднества{737}. Этой же ночью Гарриманы принимали гостей, собравшихся на проводы из Москвы на родину их коллеги-дипломата Джона Мелби – того самого, который вместе с Кэти ездил в Катынский лес. Вашингтон его отозвал для участия в подготовке Сан-Франциской конференции Объединённых Наций. А отходную ему устроили не только в знак уважения к коллеге, но и чтобы выпустить пар, скопившийся за восемь крайне напряжённых недель{738}.

«Медовый месяц после Ялты был недолог, – писала Кэти Памеле из Москвы, – даже короче, чем смели надеяться самые отъявленные пессимисты»{739}. За два месяца после Ялты дух доброй воли из отношений между Востоком и Западом испарился чуть ли не полностью, хотя с фронтов и шли исключительно сводки об успехах. К концу марта западные союзники вымели нацистов за Рейн и приступили к зачистке промышленного сердца Германии, одержав решающую победу при Ремагене на две недели раньше срока, предусмотренного планом-графиком наступления. На Востоке тем временем Красная армия отразила последнюю отчаянную попытку немцев перейти в контрнаступление в Венгрии. И даже на Тихом океане всё выглядело многообещающе. Морская пехота США одержала победу при Иводзиме, обеспечив отличный плацдарм для вторжения на Японские острова.

Но в Москве вместо оправданного, казалось бы, ликования по случаю военных успехов Кэти видела нечто иное: прежде «галантные» по выражению её отца{740} советские союзники «вконец озверели» и нагло попирают одно ялтинское соглашение за другим. Этак можно было и вовсе не проводить с ними никаких конференций. И вообще, американцам, пожалуй, следовало прислушаться к совету Джорджа Кеннана и сидеть дома, а не лезть в Европу. «Бог знает, как я вообще могла клюнуть на весь этот ялтинский дух, – призналась Кэти Памеле, – товарищество, братья по оружию и т. д. и т. п., – это же всё была наживка на крючке с грузилом»{741}.

Осложнения начались сразу же по завершении конференции. Их провозвестником стал, вероятно, котёл системы отопления Спасо-Хауса, взорвавшийся в день возвращения из Ялты посла в сопровождении госсекретаря США{742}. В субботу 17 февраля в посольство на Новинском бульваре доставили трёх первых американских офицеров, вызволенных из немецкого плена на северо-западе Польши{743}. К понедельнику их там было уже восемь, и в последующие дни приток пленных американцев продолжился «со скоростью по нескольку человек в день».{744} А следом стали доставлять и рядовой состав, и американские военнопленные теперь находились в ожидании отправки на родину на территории посольства и резиденции в таком количестве, что персоналу пришлось срочно переоборудовать бильярдную Спасо-Хауса под ночлежку. Пленные спасались бегством не только от нацистов, но и от Красной армии{745}. Каждый вновь прибывший чуть ли не дословно повторял рассказ о зверской жестокости предполагаемых освободителей и о том, как они чудом улизнули от рыскающих по всей Польше советских органов под крыло американских военных властей; о том, как красноармейцы насильно закатывают вызволенных из немецких лагерей американцев в «пункты сбора репатриантов» за сотни миль от места «освобождения»; о том, как они их там обирают до нитки под дулами пистолетов и винтовок. И лишь милостью польских крестьян многие военнопленные не умерли там с голоду{746}.

Покончив с отправкой на родину американцев, Советы занялись устройством бучи в соседней Румынии. Они сфабриковали якобы «народное» восстание, свергли через него премьер-министра Николае Радеску и посадили в Бухаресте новое коммунистическое правительство, нагло поправ «Декларацию об освобождённой Европе»[85], подписанную ими же тремя неделями ранее в Ялте.

Ну и конечно, как и предсказывала Кэти, новое польское правительство стало для Аверелла истинным кошмаром. Люблинское правительство Советами «реорганизовано» не было. Вместо выполнения этого пункта соглашения они не только включили всех его ключевых членов в ядро якобы нового правительства, но ещё и отказались включить хоть кого-то из польского руководства в Лондоне и предложенных британцами и американцами кандидатов от польского сопротивления в это «Правительство национального единства». «Люблинское правительство с каждым днём становится всё более Варшавским и единственным владыкой Польши», – предупреждал Аверелл Вашингтон 7 марта{747}. Обещанных Сталиным самое позднее через месяц свободных выборов не предвиделось. К концу марта пошли слухи, что шестнадцать лидеров польского подполья, которых ранее пригласили в Москву на обсуждение состава нового правительства, бесследно исчезли{748}. И, на фоне растущей напряжённости в советско-американских отношениях, у советских сотрудников посольства без всякого предупреждения внезапно отобрали продуктовые карточки{749}.

В Лондоне тем временем Черчилль всё никак не мог смириться с падением британского могущества вкупе с ускользающей перспективой свободы и самоопределения Польши. Не имея рычагов принуждения Советов к сотрудничеству, премьер-министр ранее призвал вмешаться Рузвельта. «Мы присутствуем при великом провале и полном крушении того, о чём договорились в Ялте, – писал он президенту США 13 марта, всего через месяц по завершении конференции. – У нас, британцев, не хватает сил вести это дело дальше. <…> Мы достигли предела возможностей. С того момента, как Молотов увидит, что он от нас отбился и целиком отставил нас от процесса консультаций поляков между собой по вопросу формирования нового правительства, он будет твёрдо знать, что мы теперь смиримся с чем угодно». В который уже раз Черчилль списывал все беды на Молотова, а не на Сталина, но он хотя бы остро чувствовал, что время не ждёт, ибо окно возможностей закрывается{750}.

Однако Рузвельт, обратившись к Сталину от лица западных союзников с вопросами, вызывающими их озабоченность, предпочёл эту проблему сгладить и минимизировать. Боясь поставить под угрозу будущее сотрудничество, президент решил обойтись без прямого обвинения Советского Союза в злонамеренном нарушении буквы и духа ялтинских соглашений. «Пока что мы видим обескураживающе малый прогресс в деле исполнения <…> политических решений, которых мы достигли на конференции, – писал он советскому вождю 1 апреля в послании, преданном тому Гарриманом. – Я искренне озадачен, почему всё так складывается»{751}. Советы же косвенные возражения Рузвельта проигнорировали.

Гарриман доподлинно знал, что слабо сформулированные президентом риторические вопросы на Советы эффекта не произведут. Глядя на падение Румынии и Польши и выслушивая жалобы американских военнопленных на подлости со стороны Красной армии, он понял, что ничто, кроме жестких встречных мер, не остановит Советы от исполнения ими заветного желания подмять пол-Европы под себя. «Если мы не предпримем ничего действенного, – предупреждал он Рузвельта 2 апреля, – <…> Советское правительство придёт к убеждению, что они могут принудить нас к принятию любого из их решений. <…> Мы можем получить кое-какие временные трудности, но, если мы будем твёрдо стоять на своём, я останусь доволен, поскольку это единственный путь к сохранению нами надежды прийти к согласию с этими людьми на разумной основе взаимных уступок. <…> Мы добьёмся от них признания ими нашей точки зрения лишь в том случае, если покажем им конкретно, что [иначе] пострадают их собственные интересы»{752}.

Отношения между Востоком и Западом вступили в фазу острого кризиса на той неделе, когда Сталиным овладела параноидальная мысль, будто американцы пытаются вести тайные переговоры с нацистами о заключении сепаратного мира. Связано это было с событиями конца февраля, когда высокопоставленный командующий частями СС в северной Италии изъявил желание сдаться американцам. Те отнеслись к такой возможности скептически, сомневаясь в её легитимности, но согласились провести с ним переговоры на нейтральной территории в швейцарском Берне с целью прозондировать истинные намерения мятежного командира. Из-за ложных донесений советской разведки Сталин ошибочно решил, что нацисты ведут в Берне переговоры о капитуляции на Западном фронте сугубо на милость американцев, – и обвинил Рузвельта в предательстве советского доверия. После обмена серией резких нот мозги у маршала Сталина встали на место, и кризис благополучно разрешился.

И Рузвельт снова ступил на скользкий путь высокого доверия и протянул Советам руку дружбы. Рано утром 12 апреля – ровно через восемь недель по возвращении Гарриманов из Ялты в Москву – посол получил от президента текст послания Сталину. Рузвельт отправил его накануне днём по местному времени из Уорм-Спрингс, Джорджия. Ознакомившись с этой телеграммой в кабинете при спальне, Гарриман ясно увидел, что президент хочет сообщить адресату, что считает бернский инцидент исчерпанным. Было, однако, в этом послании Сталину одно предложение, стоявшее вовсе особняком. «Не должно быть, ни при каких обстоятельствах, взаимного недоверия между нами, – написал Рузвельт, – но и мелким недоразумениям подобного рода места в будущем не будет»{753}.

Гарриман с этой формулировкой был несогласен настолько, что вместо того, чтобы передать послание Сталину, как есть, отбил ответную телеграмму Рузвельту, вежливо предложив убрать из текста слово «мелким» применительно к «недоразумениям» между союзниками. «Признаюсь, что мне такие недоразумения видятся очень крупными», – сообщил он{754}.

Больше Гарриман ничего в тот день от Рузвельта не получал почти до полуночи. «Не желаю удалять слово “мелкие”, поскольку именно таковым и хочу считать бернский инцидент», – передал Рузвельт{755}. Послу больше нечего было сказать. Утром он передаст послание Сталину таким, как оно есть.

В два часа ночи проводы Мелби были в самом разгаре, а джаз из «Виктролы» играл как заведенный, и телефонный звонок ничуть Кэти не встревожил. К звонкам в неурочные часы в посольстве привыкли, учитывая как разницу во времени между Вашингтоном и Москвой, так и советскую привычку работать ночи напролёт. Но, заскочив в соседний кабинет и поспешив снять трубку, пока трезвонящий телефон не испортил праздничную атмосферу, она обнаружила, что на линии на этот раз не Белый дом, не Госдеп и даже не Кремль. Телефонистка механическим голосом сообщила Кэти, что соединяет её с одной знакомой ей сотрудницей вашингтонского Бюро военной информации (БВИ). Это было странно. БВИ отвечало за распространение антинацистской пропаганды, но никак не срочных известий. Кэти дождалась соединения.

До крайности экстренное сообщение, сказала женщина. Сквозь шум и музыку вечеринки из-за двери Кэти едва разбирала, что говорит вашингтонская знакомая: ей только что передали ужасающую новость. Наверняка кто-нибудь уже успел поставить посольство в известность, но она решила подстраховаться и на всякий случай позвонила.

От следующего предложения звонившей Кэти потеряла дар речи. Что угодно, но только не это ожидала услышать посольская дочь в два часа ночи в разгар вечеринки. «Боже праведный, – подумала она. – Нужно срочно найти Аверелла и немедленно свернуть веселье!» Смягчить полученное известие при передаче его отцу Кэти никакой возможности не имела, поскольку оно звучало так: Франклин Делано Рузвельт, человек, проведший США через четыре года войны к вот-вот грядущей победе в Европе, умер. И скончался он накануне ещё до того, как Авереллу успели вручить последнюю в жизни покойного телеграмму.

В чём-то этот момент напоминал столь же шокирующий эпизод с получением известия о нападении японцев на Перл-Харбор. У рушащих устоявшийся миропорядок новостей, видимо, свойство такое – поступать среди ночи в разгар празднества. Вероятно, Кэти следовало быть готовой к такому повороту событий, но он всё равно застал её врасплох. В Ялте Рузвельт предстал с осунувшимся, пепельно-серым лицом, остановившимся взглядом и отвисшей челюстью. От отца в разговорах между ними Кэти не раз слышала, что Рузвельт, по мнению Аверелла, до конца срока едва ли дотянет, но теперь ей всё равно сделалось не по себе. Рузвельт стал президентом, когда Кэти было пятнадцать лет, а до этого ещё четыре года был губернатором Нью-Йорка. Он был для неё явлением непреходящим и довлеющим над окружающей действительностью как манхэттенский небоскрёб. Его лицо пристально взирало на неё с фотографии на полке из зелёного мрамора над камином гостиной Спасо-Хауса. «Что-то теперь станется с Большой тройкой? – подумалось Кэти. – Ведь само её название отныне лишается смысла».

Даже на второй день после получения известия о смерти Рузвельта, дописывая письмо Памеле о том, что испытывает, Кэти пребывала в растерянности: «Как-то так вышло, что я ни разу не верила в саму возможность того, что государственный муж, служивший мотором нашей машины, может вдруг взять и умереть». Ну а если уж медовый месяц после ялтинского венчания союзников оказался столь мимолётен, то смерть Рузвельта, верно, и вовсе повлечёт за собою развод. «Понятия не имею, что теперь будет, – написала она Пэм, – в том числе, и с нашими планами»{756}.

Через два дня после шокирующего известия Рузвельты вывезли тело Франклина из Уорм-Спрингс в Вашингтон президентским поездом. Элеонора решила обойтись без аутопсии вопреки даже настоянию Сталина, доведенному до её сведения окольными путями из Москвы. Сталин был уверен, что президента отравили{757}. Рузвельт завещал похоронить его в Гайд-Парке, прямо в приусадебном розовом саду, но прежде надо было дать нации проститься с ним. После того, как похоронная процессия прошествовала по улицам Вашингтона от вокзала Юнион-Стейшн до Белого дома, Элеонора позвала Анну к себе. Зайдя в спальню матери, Анна тут же отметила, что лицо её «насуплено так, как бывает, когда она зла до крайности»{758}.

Оказывается, последним, с кем виделся Рузвельт в Уорм-Спрингс в день своей смерти, была Люси Мерсер, сообщила Элеонора. Она что, и в Белый дом заявится? Уж не Анна ли всё это подстроила? Отпираться бессмысленно, Элеонора всю правду знает! Да, смиренно ответствовала Анна. Как-то вечером, когда она помогала отцу делать кое-какие записи, он спросил, не будет ли она возражать против приглашения Люси на ужин. Так всё и началось. «Там всё было за открытым столом, – оправдывалась Анна, – и всегда в присутствии других». Но дело-то было не в этом! Глядя на мать, Анна и сама понимала, что предала её. Она боялась, что Элеонора её теперь в жизни не простит. Но Элеонора скрыла свои истинные чувства под маской холодного равнодушия, и две дамы в траурных одеяниях прошествовали вниз, к собравшимся на панихиду по Рузвельту, которую тут же, на лужайке при Белом доме, и предстояло отслужить. Анне выдали красно-белую карточку с тисненым изображением Белого дома и подчеркнутой надписью ПЕРЕДАЧЕ НЕ ПОДЛЕЖИТ, служившую пропуском на похороны её отца{759}.

Той ночью Анна, Элеонора и Эллиот Рузвельт, сумевший оперативно выбраться в Вашингтон из Англии, сели в президентский поезд и отправились сопровождать тело Франклина домой, в Гайд-Парк. Туда же теперь должен был прилететь из Манилы и старший сын покойного Джеймс{760}. А вот Франклину-младшему и Джону проститься с отцом было не суждено, поскольку оба оказались в те дни в открытом океане. Эта железнодорожная поездка стала последней дорогой домой не только для Франклина Рузвельта, но и для всей его семьи. Дело в том, что Элеонора уже пообещала Трумэнам оставить Белый дом к началу следующей недели, а имение Гайд-Парк было завещано Франклином правительству под музей-библиотеку в память о себе. Все те места, которые Анна привыкла называть «домом», отныне домом для неё служить не могли.

Анна путешествовала этим поездом по всей стране бессчётное число раз, сопровождая отца в ходе избирательных кампаний и агитационных поездок, выслушивая его речи и присутствуя при его встречах с «обыкновенными людьми», интересы которых призван был представлять президент. В последний путь её отец впервые отправлялся не в прицепном вагоне «Фердинанд Магеллан», построенном по его спецзаказу компанией «Пульман», поскольку гроб с его телом в его узкие бронированные двери не проходил{761}. Похоже, в этой последней поездке президентскому купе суждено было пустовать. Но нет: ознакомившись с составленным Секретной службой именным списком пассажиров с указанием выделенных им спальных мест, она с удивлением обнаружила, что кто-то додумался выделить президентское купе лично для неё. Так что, провожая отца в последний путь, она оказалась в статусе его заместительницы.

Тяжёлый поезд тащился к северу, к долине Гудзона, а в президентском купе Анне никак не спалось. Всю ночь просидела она в изножье того, что некогда являлось спальным местом её отца, и глядела в окно. Вдоль всего железнодорожного перегона Вашингтон – Нью-Йорк стояли люди. Только это были не военные охранники, как вдоль крымских дорог, а простые американские граждане. Дети с родителями, дедушками и бабушками выстраивались вдоль путей всю ночь напролёт – и в одиннадцать вечера, и в два часа ночи, и даже в четыре утра, – чтобы в последний раз отдать дань уважения президенту своей страны и почтить его память{762}.

Через три недели Анна вернулась в Сиэтл. Джонни, наконец, поправился, и они с Джоном решили возвратиться туда, где некогда были несказанно счастливы. После похорон отца ей никак не давало покоя одно оставшееся незавершённым дело. И вот Анна сняла трубку и заказала междугородний звонок в Айкен, штат Южная Каролина. На номер Люси. Невзирая на чувство вины перед матерью, Анна сочла нужным выразить соболезнование безутешной Люси, зная, что та оценит этот её жест. Да и её отец этот поступок наверняка одобрил бы. И сама Анна, вероятно, нуждалась в этом разговоре. Когда Люси сняла трубку, две женщины сразу разговорились, а вскоре уже и весело смеялись над общими воспоминаниями. Анна чувствовала в своём сердце, что делает всё правильно, что отношения между Люси и её отцом были ничем иным как «значимой для них обоих дружбой». А этим звонком она оставит все недоразумения позади и закроет вопрос.

Но через несколько дней после звонка Анна получила от Люси ещё и письмо следующего содержания:

«Анна, дорогая!

Твой звонок прошлой ночью так много значил для меня! Я не ожидала, что испытаю такое прямо-таки радостное чувство от того, что услышала звук хоть чьего-то голоса – а уж услышать твой смех – это было и вовсе слов нет как дивно. Раньше тебе не написала по многим-многим причинам – но в мыслях ты у меня была постоянно – с большой любовью и раздирающим сердце сочувствием – и я за каждым шагом на твоем пути следила.

Этот удар, должно быть, сокрушителен для тебя – для всех вас, конечно, – но я знаю, что ты значила для своего отца больше, чем кто-либо, из-за этого ты и принимаешь это ближе к сердцу и переносишь тяжелее. Безмерным утешением для тебя должно быть само то, что у тебя имелась возможность так много времени находиться при нём весь этот последний год. Теперь ты, конечно, ежесекундно осознаешь, какая зияющая пустота образовалась на том месте, где всегда – всю твою жизнь – была великая сила его любящего присутствия. <…>

Люблю вспоминать о том, как неимоверно он тобою гордился. <…> Он мне так часто и с таким чувством говорил обо всём, что ты делала на радость и в утешение ему во время поездки в Ялту. Он сказал, что ты была так невероятна, – и что с тобою всё там было иначе, чем могло быть без тебя. Он рассказал мне о твоем шарме и такте – и о том, как ты всем там полюбилась. Рассказал, какой способной ты оказалась, и какой заботливой, и памятливой – и даже о машинописных подсказках, которые ты оставляла в его номере по утрам и вечерам с напоминаниями о том, какие именно важные дела ему предстоят. Я надеюсь, он и сам тебе всё это успел высказать, – но ведь случается кому-то и забывать лично поблагодарить близкого. В любом случае, ты и так, должно быть, знала, насколько он тебе был признателен, – ведь вы понимали друг друга и без слов.

Ни о каких подобных чувствах Франклин ей даже не намекал. В глубине сердца Анна понимала, что была полезна отцу, а в последние недели его жизни – во многом и вовсе незаменима. И теперь, ознакомившись с изъявлением этих отцовских чувств в пересказе Люси, она, должно быть, почувствовала себя так, будто отец вдруг обратился к ней с последними словами из-за гробовой доски и высказал, наконец, всё то, чего она так и не дождалась от него услышать при жизни.

Мир потерял одного из величайших людей, какие когда-либо только жили на свете, – писала Люси в заключение. – По мне – так наивеличайшего. Он башней высится над всеми. <…> Это печальная неизбежная истина, что ты теперь будешь и страдать соразмерно твоей любви к нему, которая была воистину великой. Никто тебя от этого не избавит. <…> Прости меня за то, что пишу вещи, которые ты и так знаешь лучше меня – и которые для тебя святы, – и не должно было бы их касаться посторонней. Но я вот почему-то себя таковой никак не могу почувствовать и верю крепко, что ты меня понимаешь. <…>

С любовью к твоему мужу – и к тебе – дорогая Анна, потому что ты его дитя и потому что ты – это ты»{763}.

Из всех писем, когда-либо полученных Анной, это, возможно, стало для неё самым значимым. Во всяком случае, она хранила его при себе до конца жизни.

Через девять месяцев после предутреннего звонка в Спасо-Хаус Гарриманы отбыли из Москвы. За это время, как и предчувствовала Кэти, кардинально изменилось буквально всё. На следующий день после смерти президента Аверелл устроил панихиду по Франклину, на которой зачитал отрывки из молитвы Рузвельта в день высадки десанта в Нормандии – радиообращения, текст которого помогала составлять Анна{764}. По всему городу в дань уважения памяти усопшего президента были вывешены траурные красные флаги с чёрной каймой, – и это, в общем-то, явилось для Кэти неожиданностью. Аверелл планировал вылететь в Вашингтон, чтобы вкратце проинформировать президента о текущей ситуации в Советском Союзе, прихватив с собою, наконец, и истосковавшуюся по родине дочь. Смерть Рузвельта сломала эти планы. То есть в Вашингтон с первым докладом для президента Трумэна посол 17 апреля всё-таки вылетел, а вот Кэти осталась в Москве наедине со своими мыслями о неопределенности будущего – как для них, Гарриманов, так и для всего мира, – при новом президенте у руля{765}.

Аверелл пообещал президенту Трумэну продолжить нести дипломатическую службу в Москве до полного завершения войны[86], но быстро оказался в ещё большей изоляции от новой администрации, нежели от прежней. Если Рузвельт прислушивался к советам Аверелла реже, чем следовало бы, новый госсекретарь Джимми Бирнс вовсе его советам не внимал, а президенту о них даже не докладывал{766}. Пока Аверелл продолжал выполнять эту свою неблагодарную работу, родные и близкие Гарриманов на родине уже вовсю готовились к их скорой встрече. «Когда вернусь в Нью-Йорк, едва ли у меня получится жить в доме 18E по 68-ой, – писала Кэти сестре о перспективе возвращения в их семейные апартаменты. – Мне бы скорее хотелось независимости»{767}. Кэти никогда не была предрасположена ни к ностальгическим воспоминаниям, ни к попыткам остановить прекрасное мгновение. Целых четыре года она последовательно проживала день за днём ради своего отца, и этот опыт, конечно, останется ей дорог, но мир не стоит на месте, и Кэти не желала от него отставать. Война изменила социальную ткань Соединённых Штатов и открыла небывалые прежде возможности перед незамужней женщиной. Следующим приключением для Кэти станет жизнь для самой себя.

Но тут обнаружилось, что Кэти придётся ещё чуток повременить с обретением личной независимости. Аверелл согласился задержаться в Москве ещё на несколько месяцев для упрощения передачи дел от старой администрации новой; и она, конечно же, останется при отце до завершения работы, которую они вместе начали. Лишь после этого, в самом начале нового года, Аверелл и Кэти, наконец, отбудут из Москвы на родину.

Итак, в январе 1946 года, после почти четырёх совместно проведенных лет за океаном, невероятное партнёрство отца с дочерью подошло к концу. Транзитом через Японию, Корею, Китай и Сан-Франциско Гарриманы наконец долетели до Нью-Йорка. Пока они там ещё только привыкали к резко изменившемуся жизненному укладу, из Москвы им вдогонку прибыла морем пара совершенно особенных и даже необычайных подарков. Сталин выслал им из Советского Союза двух дорогущих коней: английских кровей жеребца по имени Факт для Аверелла и русского кавалерийского коня по имени Бостон для Кэти. Бостон вообще имел героическое прошлое, поскольку участвовал в разгроме нацистов под Сталинградом{768}. Этот жест Сталина был невероятно щедрым в денежном выражении, но советский вождь и здесь остался верен себе: смысл жеста был исполнен загадочности. Преподнёс ли он этих племенных жеребцов в знак искреннего уважения к Гарриманам? Или же это материальное вознаграждение им за оказанные услуги и признание их заслуг в деле содействия – пусть порою и невольного, или по недоумию – укреплению его авторитета и статуса на международной арене и решению его задач в послевоенном мире? Узнать об этом Гарриманам было не суждено. Как позже признает Аверелл: «Для меня Сталин остаётся самым непостижимым и противоречивым персонажем из всех, кого знал, – и пусть приговор ему вынесет суд истории»{769}.

По возвращении из Москвы Кэти была преисполнена решимости начать с чистого листа новую и независимую жизнь. Она редко обращалась к воспоминаниям о годах в Европе, однако в последующие годы, при каждом возвращении домой в Арден-Хаус, о той поре её жизни ей будет напоминать пара сталинских скакунов в конюшне, стоящих бок о бок с их пони для поло. Именно на этих лошадях Кэти и Аверелл будут совершать совместные прогулки по окрестным лугам и лесным тропам. А поскольку ни отец, ни дочь не были людьми, склонными к ностальгии, этот дар Сталина останется для них чуть ли не единственным напоминанием о партнёрстве, у истоков которого они стояли, и чрезвычайных военных годах, проведённых ими вместе{770}.

Утром 17 апреля 1945 года яркое солнце освещало интерьеры величественного собора Святого Павла. Пусть и с почерневшими от гари стенами, и с уничтоженным немецкой бомбой алтарем, собор этот – гордость Лондона – блиц пережил – и это было явленное чудо свыше. На протяжении всей войны собор Святого Павла служил для лондонцев источником вдохновения и утешения. Теперь же, когда война в Европе близилась к развязке, внутри было тесно от собравшихся на поминальную службу по великому другу Британии Франклину Рузвельту.

Черчилля известие о смерти Рузвельта застало в Лондоне около полуночи 13 апреля, после чего он так и просидел всю ночь, понурившись, в своем кресле, – а поутру на нём лица не было, и голос его лишился привычной зычности и экспрессии{771}. Он хотел было отправиться в Вашингтон на похороны, но в последнюю минуту передумал, хотя самолёт был уже готов к вылету. В США и так хватало министров из его кабинета, успевших загодя прибыть туда к назначенному на 20 апреля открытию в Сан-Франциско конференции объединённых Наций, а в Британии тем временем всё громче звучали призывы к проведению сразу же по завершении войны всеобщих выборов, да и взрывоопасная внутриполитическая обстановка делала его отлучку из Лондона невозможной. В Америку вместо Черчилля отправился Энтони Иден в качестве полномочного представителя премьер-министра, а сам Черчилль решил ограничиться присутствием на панихиде в лондонском соборе Св. Павла{772}.

Среди высокопоставленных лиц, присутствовавших тем утром в соборе на поминальной службе, были, помимо премьер-министра, четыре европейских монарха в изгнании (норвежский, югославский, греческий и голландский) и два дражайших друга Черчилля военных лет – посол Уайнант и король Георг VI. Последний прибыл в сопровождении королевы и их восемнадцатилетней дочери, наследной принцессы Елизаветы. И король, и наследница престола явились почтить память усопшего в строгой военной форме: Георг – в мундире адмирала флота, Елизавета – в скромном цвета хаки платье механика Вспомогательных территориальных служб{773}.В синей униформе Королевских ВВС сидела на скамье рядом с отцом и Сара Черчилль. Клементина всё ещё находилась в Советском Союзе с визитом доброй воли по линии Красного Креста, и Уинстон снова отозвал Сару с авиабазы в Медменхэме послужить ему поддержкой и утешением: кончина Рузвельта была без преувеличения «горькой утратой для всего человечества». Под занавес между двумя лидерами, конечно, возникли разногласия, но Франклин Рузвельт всё равно оставался для Уинстона Черчилля «самым большим американским другом, какого мы когда-либо знали».{774}

По завершении службы посол Уайнант сопроводил премьер-министра по чёрно-белому мраморному полу нефа на выход. Следом шла Сара с программкой в руке. Выйдя на свежий воздух, её отец остановился с чёрным шелковым цилиндром в руках. Его облачённую в подобающий траурному случаю чёрный фрак видную фигуру в обрамлении колонн вдруг озарило солнце. И едва лишь яркие лучи упали на лицо премьер-министра, что-то бисером заблистало на его щеках. Черчилль плакал. Но через какое-то мгновение он собрался, водрузил цилиндр на голову, попрощался со спутниками и с достоинством прошествовал вниз по ступеням в сопровождении тактично приотставшей на три шага Сары. Завершать войну Уинстону предстояло так же, как он в неё и вступил – решительно и в гордом одиночестве{775}.

В 1940 году, когда Черчилль выступил за бескомпромиссную битву против нацистской напасти, в то время как его коллеги изыскивали возможности для замирения со злейшим врагом на континенте, британский народ его поддержал и преисполнился решимости не сдаваться до победного конца. Теперь же и те, кто в ту пору поспешил его поддержать, начали массово дезертировать, невзирая на то, что до военной победы было рукой подать. Многие коллеги-парламентарии осудили премьер-министра за принятые в Ялте геополитические решения, но Сара знала, что столь тревожное развитие событий никак не связано с происходящим за тысячу миль к востоку от Лондона. Большинство людей не интересуются тем, что происходит дальше ближайших окрестностей, а кое-кто – и не дальше собственного дома, если таковой у них, на счастье, по-прежнему имеется.

За без малого шесть лет войны британцы выдохлись – изголодались на скудных пайках в нетопленном жилье, которое к тому же из-на немецких бомбежек было по всей стране в остром дефиците. Конец войны поднял волну страха перед грядущей массовой безработицей. Сара остро чувствовала панические настроения своих коллег, понятия не имевших, куда им податься, когда в Европе настанет мир. Хорошо, если перебросят на Тихий океан, а что, если просто демобилизуют? В вооружённых силах можно рассчитывать на стабильное денежное довольствие, крышу над головой и трёхразовое питание. А после демобилизации – где и какую работу искать вчерашним героям боевых действий и никем не воспетым работникам тылового обеспечения{776}?

После присутствия на поминальной службе в Лондоне Сара вернулась на авиабазу в Медменхэме и оттуда неделями наблюдала за отчаянной политической борьбой своего отца. Чем громче звучали призывы ко всеобщим выборам, тем яснее становилось, что избиратели всё более склоняются на сторону Лейбористской партии Клемента Эттли с её социалистическими идеалами. 23 мая, ровно через две недели после безоговорочной капитуляции нацистской Германии, члены коалиционного правительства военного времени от Лейбористской и Либеральной партий подали в отставку, оставив Черчилля во главе временного кабинета министров консерваторов до формирования нового правительства по итогам назначенных на 5 июля всеобщих выборов. Предвыборную кампанию Черчилль начал за месяц до выборов, открыв её 4 июня пламенной речью с осуждением набирающих в Британии популярность идей социализма. Он отчаянно, но тщетно надеялся отбить у новоявленных приверженцев Лейбористской партии охоту голосовать за её программу, сулящую неисчислимые опасности под видом гуманной и благонамеренной формы социалистического управления государством. Сара у себя в Медменхэме внимала тем вечером речи отца по радио. При социалистическом режиме, грозно предупреждал Уинстон, британская демократическая традиция свободы слова и речи уступит место полицейскому государству. История показала, что подобное правительство неизбежно приводит к тоталитарному государству, которому придётся «опираться на некую форму гестапо» для принуждения к исполнению своих программ и затыкания рта критикам. Гражданские служащие «перестанут быть как служащими, так и гражданскими». За этими гневными инвективами Черчилля стояла тревога, пробуждённая ходом развития событий в Восточной Европе{777}.

Сара, слушая, отмечала, что налицо редчайший случай, когда риторика её отца звучит фальшиво и цели не достигает. Она-то, в отличие от него, день за днём работала бок о бок с людьми самых разных взглядов. Ему бы надо было с ними поговорить, прежде чем готовить речь. По завершении трансляции Сара сразу же позвонила отцу. У него к ней был один вопрос: если бы она была сторонницей Лейбористской партии, убедила бы Сару его речь пересмотреть свои взгляды? К сожалению, связь была плохая, и ответа дочери Уинстон не расслышал.

На следующее утро Сара проснулась всё с тем же острым желанием поделиться с отцом своим мнением о его речи. За годы войны её уверенность в себе сильно окрепла, и теперь она не боялась высказывать свою точку зрения с предельной откровенностью. «Ты вот спросил, убедила бы меня твоя речь, – написала она в первых строках своего весьма обстоятельного письма. – Если бы я мыслила по-лейбористски, то сомневаюсь, что она побудила меня проголосовать за консерваторов». Она понимает страхи отца в отношении социализма, особенно учитывая опыт Ялты. Но, хотя его речь и может заставить задуматься о некоем абстрактном социализме, как таковом, и принять его точку зрения, абстракции малозначимы для людей, испытывающих трудности с тем, чтобы хоть как-то прокормить собственных детей.

«Из моих знакомых [сторонников] лейбористов никто не голосует за лейбористские идеалы или убеждения, а голосуют они просто потому, что жизнь у них сделалась такой тяжёлой, – объясняла она. – Они же в одном только голосовании за лейбористов и видят надежду на облегчение ежедневных тягот. <…> Социализм в том виде, в каком он практиковался в войну, никому вреда не причинил, а многим, напротив, сослужил весьма добрую службу. <…> Сколько бы ни было молока, всем доставалось поровну, и богатые не умерли от того, что их мясной рацион уравняли с рационом бедняков; и нет сомнений, что вот это чувство общности тягот и жертв сплотило всех нас. Так почему бы, говорят они, нам не солидаризоваться на почве этого чувства общности жертвы и в мирное время?» Затем Сара чуть умерила пыл своей риторики: «Ты не подумай, что я бунтарка!» И в социалистки она записываться не собирается. Просто она пытается ему объяснить, что имеется две основные категории электората лейбористов. Есть ученые и интеллектуалы, клюнувшие на лейбористские идеи, – этих, по её мнению, никому не переубедить. Но, писала она: «Мне тревожно за широкие массы бездумной или поверхностно мыслящей публики, которые, повторюсь, стали лейбористами только потому, что верят: только голосуя за них можно как-то обуздать неравенство возможностей в силу классовых привилегий знатных и богатых. Не думаю, что они мыслят глубже этого, но и на дым мечты о мире, построенном всецело на всеобщем равенстве, они едва ли ведутся. Но они-таки действительно хотят большего – и много большего, нежели совокупность всего того, что когда-либо имели»{778}. Подобно простым ялтинцам и севастопольцам рядовые британцы уповали на то, чтобы в один прекрасный день их жизнь стала полегче, а блага доступнее.

Через неделю Сара получила весточку от матери. «Отец твой показал мне блестящее письмо, которое ты ему написала по поводу его радиовыступления, – писала ей Клементина. – На него оно произвело огромное впечатление. <…> …это очень мудрый и добротный политический текст»{779}. Но, увы, народные настроения, в целом, обернулись решительно и против правительства, проведшего страну через войну к победе, и главы этого правительства. За десять дней до выборов Сара получила возможность целый день сопровождать отца в ходе его предвыборной кампании. Увиденное и услышанное за тот день ранило её в самое сердце. Она пришла в «гнев и недоумение от грубости и злобности <…> личных нападок» на отца, особенно со стороны его бывших соратников по коалиционному правительству военного времени{780}. Ближе к выборам злоба, источаемая в его адрес усталой и голодной публикой, всё усиливалась. В последний день кампании дошло до того, что двадцатитысячная толпа на лондонском стадионе «Уолтемстоу» встретила его улюлюканием. Наконец 5 июля британцы явились на избирательные участки и проголосовали, но результаты выборов должны были быть оглашены лишь тремя неделями позже, поскольку предстояло ещё доставить бюллетени и учесть голоса британских военнослужащих за океаном. Тем временем Черчилль отбыл в Потсдам близ освобожденного Берлина на встречу со Сталиным и новым президентом США Гарри Трумэном. Конференция планировалась продолжительнее Ялтинской – на две с лишним недели. Главной задачей ставилось достижение четких и конкретных договорённостей о порядке управления послевоенной Германией и санкциях, которые на неё будут наложены. На этот раз Уинстон дал шанс исполнить роль своей личной помощницы младшей дочери Мэри. «Надеюсь, встреча пройдет хорошо, и лично Трумэн тебе понравится не меньше его посланий», – написала Сара готовящемуся к отъезду в Потсдам отцу. – Странно вам там будет в первый раз втроем – и без Рузвельта»{781}.

Потсдамская конференция выдалась необычной не только по причине ухода из жизни Рузвельта. Через неделю после начала её поставили на короткую паузу, и 25 июля Уинстон и Мэри отбыли в Британию на оглашение результатов выборов. Премьер-министр, вопреки враждебности публики в последние недели, не сомневался в том, что страна подтвердит его право возглавлять её и в послевоенное мирное время. Он ожидал отпраздновать на родине день победы и без промедления вернуться в Потсдам, к делам.

Утром 26 июля Сара сходила в парикмахерскую. Она взяла увольнительную на сутки по семейным обстоятельствам, чтобы быть при отце в день оглашения результатов подсчёта голосов. Ей лично такое начало столь важного дня показалось «трогательно банальным», но именно чего-то такого она и хотела, дабы развеять тревогу ожидания результатов. По радио, пока ей делали укладку, играл джаз, перемежающийся рассказами диктора о прошедших выборах. Осмысленные прогнозы давать было по-прежнему преждевременно. Но к тому времени, когда Сара вынырнула из-под колпака шумного фена, тон диктора успел измениться. Предварительные результаты подсчёта голосов свидетельствовали о том, что лейбористы одержали «сокрушительную победу». Выйдя от парикмахера, Сара огляделась по сторонам, присмотрелась и прислушалась к прохожим. Молва о том, что лейбористы лидируют, и с большим отрывом, уже распространилась. Народ «выглядел ошеломленным, как дитя, нажавшее из шалости кнопку пожарной тревоги и не успевшее спрятаться до приезда пожарных»{782}.

По прибытии в дом № 10 по Даунинг-стрит она прошла прямиком в Картографический зал. Теперь там вместо карт театров военных действий висели карты избирательных округов Великобритании. Во главе стола восседал отец; по бокам от него – остальные члены семьи Черчиллей. По мере оглашения и фиксирования на карте результатов выборов по округам, он лишь задумчиво кивал и никак их не комментировал. Много времени для ясного понимания того, что лейбористы идут к победе неотвратимо как «приливная волна», не потребовалось. Изыскивая внутренние резервы для того, чтобы смириться с реальностью своего сокрушительного поражения, Уинстон вдруг принялся отпускать шутку за шуткой, но желающих понимать его юмор на этот раз не нашлось. Вскоре подали ланч.

Беседа за столом не клеилась. Клементина, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, сказала, обращаясь к мужу:

– Уинстон, может, оно и к лучшему – просто нам этого не видно.

Пристально посмотрев ей в глаза, Уинстон ответил:

– Слишком уж хорошо замаскировано это «лучшее» – вот его и не видно{783}.

Вечером, когда поражение было прочно зафиксировано на настенных картах, а прошение об отставке подано королю, премьер-министр собрал свою семью – Клементину, Сару, Мэри, Рэндольфа, Диану с мужем Дунканом Сэндисом и своего младшего брата Джека – и принялся вслух мечтать о возвращении в родовое имение Чартвелл с его пасторальной идиллией. Может даже, грезил он наяву, вся их семья сможет там более никогда не разлучаться. Каждому из детей с их семьями можно построить по собственному коттеджику ниже по склону холма от главного особняка, мечтал он. И назовут они своё поселение «колонией Чартвелл»{784}.

Так они и просидели весь вечер допоздна, и каждый мучительно искал, как и за счёт чего примириться с мыслью о том, что они разбиты наголову. Сара и Мэри к ужину надели модные вечерние платья, чтобы придать семейному сборищу хоть немного праздничности, но яркими нарядами мрачные чувства не осветлишь{785}. Лишь Клементина, как всегда, держалась с чопорным достоинством, а вот Диана была устрашающе бледна, а Мэри – откровенно сокрушена и подавлена. «После матери, – сказала Мэри, – Сара у нас самая стойкая». И действительно, Саре даже удалось почти не выдать родным подергивание верхней губы, пока она силой воли удерживала на лице характерное для неё выражение уверенности в лучшем будущем. Ну да и к чему теперь муссировать поражение, подумала она и подключилась к мечтаниям отца о буколическом фамильном рае{786}.

Хотя результаты выборов и были для отца разгромными, Сара ничуть не сожалела о том, что и как пережила за минувшие пять лет. Да, война явилась сокрушительной трагедией, но именно она странным образом подарила ей некоторую способность довольствоваться имеющимся, которой она была начисто лишена в детстве, особенно в такие моменты, как этот, когда она сидела рядом с родителями. «Реальным счастьем в эти последние годы, – написала она Клементине вскоре по возвращении из Ялты, – было то, что я всё ближе подбиралась к пониманию и тебя, и папы – любить-то я тебя всегда любила, но далеко не сразу познала тебя такой, какая ты есть, – и это внезапное открытие <…> было подобно тому, как вдруг набредаешь на золотую жилу!»{787} Для девочки, с раннего детства привыкшей чувствовать себя «одиноко» и настолько робевшей перед отцом, что подменяла разговоры с ним записками, это было бесценное и восхитительное открытие не только отца, но ещё и себя самой.

И на следующее утро за письмом Уинстону её сковывала отнюдь не боязнь обратиться к отцу. Просто ей хотелось сказать ему нечто слишком важное, что трудно облечь в слова. Она хотела, чтобы отец увидел и подержал в руках всё то, что именно означали для неё эти последние военные годы.

«Мой дорогой-дорогой-дорогой папа, – начала она. – Ты же не забудешь всё то, что говорил прошлым вечером, – о колонии Чартвелл? Правда? Нет на свете ничего милее, и там будет много-премного простора, и мы там могли бы и возделывать землю, и доить коров, и кормить цыплят, а ты бы нас созывал ударами в свою огромную рынду, когда хочешь нас повидать. А мы бы мигом всплывали к тебе наверх из наших коттеджиков <…> и проводили бы вечер все вместе – да и когда ещё нам будет по-настоящему лучше, чем такими вечерами?»

Затем она обратилась к горькому разочарованию результатами выборов. Хотя сам факт отказа страны и далее следовать за флагманом, проведшим её через бурю войны, и был шокирующим, Сара по-прежнему верила, что народ лично против её отца ничего не имеет. Она ещё раз повторила, что они просто истосковались по лучшей жизни и сочли изменение курса ключом к тому, чтобы её достигнуть. «Какие бы судороги их ни терзали, – снова убеждала она его, – я доподлинно знаю, что в их сердцах ты всё так же занимаешь столь же высокое место, как и раньше». Пребывание бок о бок с ним в эти последние годы принесло Саре величайшую в её жизни радость, но в данный момент Сара меньше всего думала о себе. Она считалась только с отцом и заботилась исключительно о нём. Самым важным для неё стало то, что он всегда будет занимать наивысшее место в её сердце.

«Ты же помнишь твоё собственное высказывание: “На войне – решимость, при мире – добрая воля, при победе – великодушие, при поражении – непокорность”, – ну так вот ты мне вчера преподал великий урок, и я поняла, что правильно будет: “при поражении – юмор!” – написала она. – Другая вещь, которая теперь у меня крутится в голове безостановочно, – это отрывок из моей любимой молитвы: “Давать, с ценою не считаясь, / Сражаться, позабыв о ранах, / Трудиться, не ища покоя, / Работать, не спросив награды…”.[87] – Ведь это же просто твой послужной список за годы войны».

Все эти озарения стали для Сары наградой за военные годы, проведённые бок о бок с отцом. Война вознесла её из нижней точки её жизненного пути к вершине мира, но что было для Сары на порядок значимее светских банкетов, путешествий на край света, доступа к закрытой информации или шанса лично встретиться с лидерами, чьи имена надолго останутся в истории – война помогла ей выстроить отношения с отцом.

И Сара завершила письмо излиянием чувств, которые так давно хотела донести до отца и теперь, наконец, оформила в связный текст адресованного ему совершенно официально письма, вовсе на дрожащей рукой на мятом от волнения листе бумаги, а с твердой и уверенной припиской: «Благослови тебя Бог, мой дорогой. Вся моя любовь – тебе! <…> ты потрясающий! <…> Вау, вау и вау-вау вовеки веков!»{788}

После Ялты

«Ялтинское соглашение сделалось чем-то легендарным, – заявил радиокомментатор ABC Чет Хантли 28 июня 1951 года. – Иногда Ялтинское соглашение защищают, но в большинстве случаев его критикуют и даже указывают на него как на яркий пример грубой ошибки в американской дипломатии»{789}. Точно такое же отношение к ялтинским договорённостям сложилось и в Великобритании. Ялтинская конференция, поначалу почитавшаяся чуть ли не за апофеоз явленного единства союзников, через считанные годы сделалась в глазах западной общественности чем-то в корне иным. В ней стали видеть не кульминацию сотрудничества, а скорее отправную точку фазового перехода Второй мировой войны в Холодную. Теперь же, десятилетия спустя, крепкие задним умом политологи с легкостью изыскивают ей всё новые интерпретации сообразно своим взглядам. Одни усматривают в Ялте второй Мюнхен, продажную сделку со злейшим врагом; покупку радостей краткосрочного мира, тут же сметенного новой волной страха, войн и трагедий. Другие считают ялтинские соглашения предначертанным злым роком неизбежным исходом Второй мировой войны, поскольку в мире налицо многовековая тенденция к биполярности, и решения отдельных личностей практически никак не способны повлиять на тягу геополитических сил к разделению на два непримиримых лагеря для вступления в смертельную игру.

Породила Ялта и мутный поток контрафакта – гипотетических вопросов из разряда: «А что, если бы…» А что, если бы Рузвельт не был смертельно болен? А что, если бы он, напротив, умер раньше, на третьем сроке, и президентом стал Генри Уоллес? А что, если бы западные союзники не пошли на сделку? А что, если бы Черчилль и Рузвельт пригрозили Сталину объявлением войны? Интригующие, но контрпродуктивные гадания, в чём и заверил радиослушателей Хантли, напомнив, что Ялтинская конференция «не была чем-то из ряда вон выходящим. В значительной мере она стала продуктом всего того, что ей предшествовало»{790}. Поскольку Восточная Европа находилась под контролем Красной армии, у западных союзников практически не осталось рычагов влияния на Сталина с целью принудить его к сотрудничеству, кроме угрозы объявления войны. Европа же за пять лет пресытилась войной по горло, и желающих получить новую порцию этого блюда там не находилось. Вероятно, единственным способом не допустить попадания под сапоги Красной армии всех восточноевропейских земель – Польши, Румынии, Венгрии и т. д. – было бы открытие второго фронта во Франции, как минимум, на два года раньше, чем это было сделано в реальности. Но в 1942 году ни американские вооружённые силы, ни американская промышленность не были готовы отмобилизовать ресурсы, необходимые для успешного британско-американского вторжения на континент и открытия Западного фронта на фоне продолжения войны с Японией. Сразу напрашивается ещё один вопрос. А что, если бы Британия и США рискнули пойти ближе к началу войны на всеобщую мобилизацию?.. И эту обратную спираль контрафактных вопросов без ответов можно раскручивать до бесконечности.

Что было бы при альтернативных сценариях не имеет ровным счётом никакого значения в свете того, что случилось в действительности.

6 августа 1945 года американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Через день Советский Союз объявил войну Японии. На следующий же день американцы сбросили вторую атомную бомбу, на этот раз на Нагасаки. 15 августа японцы сдались.[88] После того, как последний общий враг был повержен, всякая нужда продолжать притворную игру в партнёрство между Востоком и Западом отпала, и все иллюзии быстро развеялись как дым. Пока Сталин был жив, ещё оставались призрачные надежды как-то его переубедить с тем, чтобы вернуть Советский Союз на путь сотрудничества; с его смертью в 1953 году рассыпалась в прах и эта иллюзия.

Аверелл Гарриман много позже делился воспоминаниями о том, что даже он, будучи скептиком, не верил, что Сталин подписывал ялтинские соглашения с намерением в ближайшие же месяцы ими подтереться. Изначально, по мнению Гарримана, Сталин «ошибочно полагал, что мало чем рискует, обещая свободные выборы» в странах вроде Польши, «поскольку коммунисты там достаточно популярны, чтобы победить» на этих выборах{791}. В конце-то концов, Красная армия избавила и освободила Польшу от гнёта нацистской оккупации. Но Сталин жестоко переоценил степень популярности Советов. Столкнувшись же с неподчинением советской воле, он тогда и прибег к фактическому разрыву чуть ли ни всех ялтинских соглашений и договорённостей. Выборы в Польше прошли лишь в 1947 году, и свободными их было назвать нельзя даже с большой натяжкой. В результате коммунисты прибрали к рукам всю полноту власти, и Польша безоговорочно попала в советскую сферу влияния, скорое формирование которой точно предсказывал Джордж Кеннан. Там же оказалась и Восточная Германия, выстроенная Советами в период послевоенного восстановления по своему образу и подобию на землях, отданных под их временное внешнее управление. Вопреки гарантиям, сформулированным в «Декларации об освобождённой Европе», ни западные союзники, ни порождённая идеалистическими фантазиями Рузвельта Организация объединённых Наций не могли сделать практически ничего для реального обеспечения права восточно-европейских стран и народов на самоопределение и защиты их от де факто поочерёдного поглощения Советским Союзом. Впрочем, аппетиты Советского Союза Европой отнюдь не ограничивались. Советское влияние быстро распространилось на материковый Китай и север Вьетнама и Кореи.

5 марта 1946 года – всего-то через год с небольшим после Ялтинской конференции – Уинстон Черчилль с подачи президента Трумэна выступил с публичной речью в маленьком колледже в городке Фултон, расположенном в родном для президента штате Миссури. Там-то Черчилль и отчеканил в веках: «Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился железный занавес»{792}. Пятнадцатью годами позже мир, сжатый в стальных тисках Холодной войны, стал свидетелем физической материализации этого «железного занавеса»: Берлинская стена железобетоном разделила Восток и Запад.

Хотя Ялтинские соглашения и рухнули с необычайной скоростью и лёгкостью, память о стоявших за ними добрых намерениях могла бы сохраниться и подольше, но и этому чаянию не суждено было сбыться в силу скорой кончины большинства их архитекторов. Через четыре года после Ялты их практически некому стало защищать. Три ключевых американских участника конференции скончались: Франклин Рузвельт в 1945 году, Гарри Гопкинс в 1946 году, Эдвард Стеттиниус в 1949 году. Дискредитации ялтинского наследия немало поспособствовало разоблачение советского шпиона Элджера Хисса, помощника Стеттиниуса и генерального секретаря учредительной конференции Организации объединённых Наций. В 1948 году многострадальный Уиттекер Чемберс выдал-таки его с головой Комитету по антиамериканской деятельности Палаты представителей Конгресса США. Правда, срок давности реальных шпионских дел Хисса к тому времени истёк. В итоге со второго захода федеральный суд присяжных вынес ему обвинительный приговор всего лишь по двум эпизодам лжесвидетельства под присягой. Получив за это пять лет тюрьмы, Хисс продолжал клятвенно заверять общественность в том, что пал жертвой оговора, однако впоследствии ЦРУ рассекретило безоговорочные доказательства того, что Хисс действительно являлся агентом советской разведки с середины 1930-х годов вплоть до разоблачения, то есть, и на Ялтинской конференции присутствовал, будучи советским шпионом. Хотя доподлинно так и не выяснено, занимался ли Хисс шпионской деятельностью непосредственно в Ялте, сам факт того, что у Советов были внедренные агенты в составе американской делегации, немало поспособствовал дальнейшей дискредитации конференции и её итогов.

В Британии же бурю негодования против ялтинских результатов вызвало одно решение, даже не зафиксированное в итоговом протоколе за подписями трёх глав союзных держав, а именно – соглашение о репатриации сотен тысяч советских и восточно-европейских военнопленных и перемещённых лиц, предусматривающее, в том числе, и принудительную репатриацию идейных невозвращенцев. Результатом стали массовые репрессии и казни. В 1980 году премьер-министр Маргарет Тэтчер подписала решение о создании мемориала в память о них. Будто в подтверждение того, что наследие Ялты продолжает разъединять народы, первый мемориал был уничтожен вандалами и восстановлению не подлежал. В 1986 году вместо него соорудили новый, и он до сих пор благополучно стоит в сквере через дорогу от лондонского Музея Виктории и Альберта.

Послевоенный период для многих прочно ассоциируется с Холодной войной, а ведь она как раз и зацементировала главный итог Ялты – фазовый переход к непримиримому противостоянию наций, полушарий и идеологий. Воистину не случаен оказался выбор места, раз веками озаряемая всполохами войн земля Крымского полуострова и поныне остаётся главным очагом геополитической напряжённости между Россией и Западом. После путинской аннексии украинского Крыма в 2014 году конфликт снова перешел в горячую фазу вооружённого противостояния. Генеральная Ассамблея ООН сразу же осудила этот акт и приняла впоследствии целый ряд резолюций, содержащих «требование к России немедленно прекратить применение силы против Украины и полностью вывести все свои вооружённые силы с территории этой страны в пределах её границ признанных, международным правом»{793}.

За геополитикой, однако, всегда стоят ещё и межличностные отношения. Вот и за этой историей об окончании одной и начале другой войны кроется ещё и история трёх пар «отец/дочь», взаимоотношения между которыми прошли проверку и закалку в горниле этой совместно пережитой ими эпохальной встречи в верхах.

Как и для многих других женщин, война стала для трёх дочерей окном возможностей и позволила раскрыть свои таланты, которые вполне могли остаться не реализованными в мирное время: Саре – в WAAF, Кэтлин – в журналистике, Анне – в управлении делами Белого дома. Война позволила им побывать в странах с принципиально иными, нежели привычные им англосаксонские, обычаями и традициями. Будучи официально включёнными в состав дипломатических представительств, они имели возможность восседать за столами переговоров и званых ужинов наряду с мировыми лидерами в ту пору, когда само понятие «женщина-дипломат» выглядело чуть ли не оксюмороном. Хотя горстка дам и успела, начиная с 1920-х годов, послужить в Госдепе, лишь в 1949 году Гарри Трумэн назначением Хелен Юджени Мур Андерсон послом США в Дании по-настоящему открыл женщинам доступ на дипломатическое поприще. В Британии прогресс был ещё медленнее. Женщин прямым образом запрещено было принимать на дипломатическую службу вплоть до 1946 года, а первой в истории Великобритании женщиной-послом{794} – по странному совпадению также в Дании – Энн Уорбертон стала лишь в 1976 году[89].

Что до Сары Черчилль, Кэтлин Гарриман и Анны Рузвельт, то Ялта позволила им явить себя незаменимыми в глазах своих отцов, чьей любви и признания они искали больше всего. Конференция дала Саре шанс стать воплощением неординарного мозга Уинстона и тем, кто «без слов шагает в ногу» с ним и придаёт ему уверенности в том, что рядом есть человек, понимающий и разделяющий все его мысли и чувства{795}. И это было ровно то, чего она только и хотела с тех самых пор, как подносила Уинстону кирпичи для кладки и следила за тем, чтобы выстраиваемая ими ограда была идеально прямой и ровной. Для Кэтлин – Ялта стала исполнением предсказания Аверелла о том, что в один прекрасный день они станут «лучшими из лучших друзей»{796}. Война дала им шанс сделать их товарищество даже осмысленнее, чем посол и его дочь смели надеяться. Ну а для Анны – война и вовсе стала последним ускользающим шансом удовлетворить всю жизнь обуревавшую её мечту о близости с отцом. Чуть ли не четверть века ждала она своего часа – возможности схватить за хвост ускользавшую с детства мечту – и ей, пусть и на краткий миг, это удалось.

Через несколько месяцев после войны погружённый в тягостные раздумья Уинстон дал Саре неожиданный мудрый совет: «Из долгого и разнообразного жизненного опыта, – сказал он, – самое ценное, что я вынес и имею тебе передать, – это знание, как приказать мгновению остановиться»{797}. Но ни сам Уинстон Черчилль, при всём его опыте познания мира, ни тем более его чуткая и потому легко ранимая дочь не знали рецепта, как заставить остановившееся мгновение длиться вечно. Как быстро распахнулось окно возможностей военного времени, так же быстро оно теперь и захлопнулось. Мир двинулся дальше, и отцам с дочерьми нужно было поспешать вслед за ним. Однако же, будто связанные совместно пережитым в военные годы, три дочери и их семьи продолжат раз за разом пересекаться по жизни и в послевоенную эпоху. Все трое познают муки боли от незримых старых ран, оставленных войной в их женских душах, и мук этих с лихвой перепадёт и на долю любимых ими людей.

Кэтлин Гарриман по возвращении в Нью-Йорк в 1946 году твёрдо решила, что сыта дипломатией по горло, и после Москвы ни малейшего интереса к продолжению карьеры на этом поприще не выказывала. В письме сестре она отшутилась, что дипломатическая служба не по ней, поскольку «включает чертовски много чаю и печенья поперёк горла»{798}. Вместо дипломатии Кэти вернулась в журналистику и возобновила сотрудничество с Newsweek. Тем временем Аверелл в апреле 1946 года вернулся послом в Лондон на место отозванного Гила Уайнанта. На этот раз Кэти решила компанию отцу не составлять. И правильно сделала, поскольку Аверелл не прослужил в Лондоне и полугода, а уже в октябре получил пост министра торговли в администрации Трумэна.

Во вторую свою лондонскую каденцию Аверелл романа с Памелой Черчилль возобновлять не стал. Чрезвычайные обстоятельства, сведшие эту пару в начале войны, канули в лету, и к тому же Аверелл замирился с женой Мари. По стечению обстоятельств, сама Памела стала теперь проводить много времени в Нью-Йорке, где быстро разыскала свою дражайшую подругу Кэти и поведала той, что оказалась на мели. После оформления развода с Рэндольфом Памела, по её словам, едва сводила концы с концами, будучи вынужденной в одиночку поднимать Уинстона-младшего. Кэти из жалости к подруге и, то ли позабыв о назначенном той Авереллом пожизненном содержании, то ли сочтя его мизерным, предложила Памеле заступить на её место штатного корреспондента Newsweek на твёрдом окладе. Памела с радостью согласилась{799}.

Впрочем, Памела за эту уступку Кэти сполна отплатила, познакомив подругу с её будущим мужем. Однажды, будучи в Нью-Йорке, Памела отправилась на вечернее свидание с Генри Мортимером, внуком основателя Standard Oil of California[90] и прямым потомком одного из отцов-основателей США Джона Джея{800}. Встреча была назначена в отеле St. Regis. Памела пришла туда с Кэти, а Генри со старшим братом Стэнли, который в своё время также эпизодически встречался с Памелой. Стэнли незадолго до этого развелся с Бэйб Кушинг, с которой нажил двух детей – Стэнли III и Аманду{801}. Бэйб от него ушла, получив предложение ещё от одного из поклонников Памелы – шефа CBS Билла Пейли. Большинство мужчин сходу западали на очаровательную Памелу, но Стэнли почему-то положил глаз на стройную американскую брюнетку. Стэнли и Кэти были по нью-йоркским меркам чуть ли не соседями. Он вырос в фешенебельном Таксидо-Парке неподалеку от Арден-Хауса, но там, в живописной долине Гудзона, им почему-то встретиться не довелось. А тут, на Манхэттене, Стэнли влюбился в Кэти с первого взгляда, хотя до рассылки приглашений на свадьбу дело дошло лишь через полтора года. Среди получателей приглашений значились президент Трумэн; экс-президент Герберт Гувер; генералы Эйзенхауэр, Маршалл и Макартур; Верховный суд США (в полном составе); Дж. Эдгар Гувер; Фрэнсис Перкинс; премьер-министр Канады Макензи Кинг; множество министров иностранных дел и послов; ялтинские делегаты, включая адмирала Лехи, Чипа Болена и Джимми Бирнса; туча британских друзей Гарриманов, включая Энтони Идена, Питера Портала, лорда Бивербрука и, конечно же, достопочтенного Уинстона С. Черчилля{802}. Только что Сталина не пригласили.

Кэти и Стэнли зажили семейной жизнью, а Аверелл продолжил карьеру госслужащего и вскоре стал координатором плана Маршалла, пакета помощи на сумму $12 млрд для стимулирования послевоенного восстановления западноевропейской экономики, и особым советником президента США. В 1952 году он участвовал в праймериз в качестве номинанта в кандидаты в президенты от Демократической партии. Хотя в этом начинании ему удача не сопутствовала, зато в 1954-м он победил на выборах губернатора штата Нью-Йорк, опередив былого фаворита своей дочери Франклина Д. Рузвельта-младшего. В 1956 году Аверелл в последний раз безуспешно попытал счастья на праймериз, снова проиграл и больше президентских амбиций не проявлял, а заделался одним из «мудрецов Холодной войны» – советником, послом по особым поручениям и старейшиной при администрациях Джона Кеннеди и Линдона Джонсона. Именно Аверелл от имени и по поручению президента Джонсона вёл мирные переговоры с Северным Вьетнамом. В 1968 году Гарримана назначили председателем президентской комиссии по проведению «Года соблюдения прав человека», а вице-председателем у него там была лично Анна Рузвельт. После Ялты они до конца жизни оставались друзьями. В 1969 году Аверелл Гарриман удостоился Президентской медали Свободы[91].

Верная своему слову, Кэти оставила политику и дипломатию своему отцу. Выйдя замуж, она благополучно улизнула от публичного внимания. Вместо этого она посвятила себя благотворительности (в частности, делая пожертвования Беннингтонскому колледжу – своей альма-матер), любимым лыжам, верховой езде и псовой охоте, ну и прежде всего, конечно же, семье – мужу Стэнли; сыновьям Дэвиду, Джею и Ави (уменьшительно-ласкательное от Аверелл), пасынку Стэнли III и падчерице Аманде. Ави утверждал, что именно их мать, остававшаяся заядлой спортсменкой и в возрасте глубоко за восемьдесят лет, сумела, наконец, научить их отца искусству стрельбы{803}.

Занимаясь благотворительностью, Кэти вошла в состав правления Службы приходящих медсестёр Нью-Йорка и Фонда развития детей. Помимо мимолетных эпизодов агитации за Аверелла в ходе его избирательных кампаний, Кэти никогда более не впрягалась с отцом в одну упряжь в качестве его главного партнёра по бизнесу или политике, а о войне вспоминала крайне редко и неохотно. В то время как другие не устояли бы перед искушением поделиться с миром увлекательными байками о своих приключениях в одной компании с Рузвельтом, Сталиным и Черчиллем, она, подобно очень многим в её поколении, предпочитала смиренно и осмотрительно помалкивать о том, свидетелем чему успела побывать в годы войны. Да и к тому же она просто не верила, что сыграла в Ялте особо значимую роль{804}. Была у неё и сугубо практическая причина помалкивать. Об этом она однажды рассказала на благотворительном обеде в Нью-Йорке в пользу Беннингтонского колледжа в 1946 году, и та речь стала одним из редчайших случаев, когда Кэти публично затронула тему войны, в целом, и своего нежелания вовсе обсуждать своё пребывание в Советском Союзе, в частности. «У каждого имеются свои предубеждения, – объяснила она. – И твоим собеседникам непременно надобно услышать от тебя то, что укладывается в их представления – не важно, истинные или ложные. Для одних, если я не рисую им портрет России как страны негодяев, я сама тут же становлюсь проклятой комми. Для других, если я не представляю её образчиком благородного эксперимента, я тут же оказываюсь русофобкой»{805}.

Её опасения подобного рода вполне подтвердились в 1952 году, когда она предстала в качестве свидетельницы перед Специальным комитетом Палаты представителей Конгресса США по расследованию Катынского расстрела. Вопреки экстремальному давлению со стороны конгрессменов, требовавших от неё дать признательные показания по предъявленному обвинению в преднамеренном сокрытии факта предумышленного массового убийства Советами польских офицеров, Кэти непоколебимо стояла на своём и показала под присягой, что включила в свой отчёт лишь то, что видела воочию и о чём ей было доподлинно известно в то время. Теперь, признала она, действительно появились новые неопровержимые доказательства учинённых там Советами зверских расправ. После слушаний она никогда более к этой теме не возвращалась{806}. Такая сдержанность вполне согласовывалась с присущей Кэти склонностью раскладывать свою жизнь на безотносительные друг к другу части. Она предпочитала просто смотреть мимо всего не имеющего отношения к её текущей жизненной ситуации, тем более не копаться в былых неприятностях и двигаться дальше. Вот и о своих достижениях при отце Кэти не распространялась, и даже её собственные сыновья знали только, что в годы войны их мать служила в Лондоне и в Москве. Редко-редко, однако, что-то вдруг проблескивало перед их взором из её прошлой жизни, как, например, когда она вдруг желала сыновьям «спокойной ночи» по-русски{807}. До самой её смерти в 2011 году на девяносто четвертом году жизни сын Дэвид даже не подозревал о существовании обнаруженной им затем бесценной связки писем в глубине её одёжного шкафа. Там хранилась вся переписка военных лет между Кэти и её сестрой. Эти письма позволили сыновьям совершенно по-новому взглянуть на свою мать и по достоинству оценить, насколько очаровательной и бесподобной женщиной она была{808}.

Хотя тесной дружбы на всю жизнь у Кэти ни с Анной Рузвельт, ни с Сарой Черчилль не сложилось, между Гарриманами и Черчиллями всё время сохранялся один неизбежный центр взаимного притяжения в лице весьма значимой для обоих семейств фигуры, а именно – Памелы. В 1971 году, через тридцать лет после знакомства, судьба вновь свела Аверелла с Памелой на званом ужине в столице у издателя Washington Post Кэй Грэм. Перед этим они не виделись много лет. Аверелл годом ранее овдовел. Памела же за послевоенные годы успела после развода с Рэндольфом и множества романов выйти замуж за американца – бродвейского продюсера Лиланда Хейворда, – но тот совсем недавно умер. Хотя Памеле теперь был пятьдесят один год, а Авереллу под восемьдесят, им обоим вдруг показалось, будто и дня не прошло с того рокового вечера в Лондоне под падающими бомбами. Роман между ними закрутился с новой силой – и в том же году они поженились.

Так бывшая лучшая подруга Кэти сделалась её мачехой. Хотя до открытой вражды дело не дошло, отношения между бывшими подругами явно разладились после выхода Памелы замуж за отца Кэти. Памела, конечно, и сама выросла в сельской местности у себя в Англии, но пристрастия Гарриманов к спартанской простоте Ардена понять не могла. Но главным яблоком раздора, конечно, стал сам Аверелл, поскольку постоянное присутствие Памелы практически лишило Кэти живого общения наедине с отцом{809}. Эта новая тенденция во взаимоотношениях двух женщин развивалась весьма динамично и вскоре вылилась в показательный эпизод на второе или третье после свадьбы Рождество, когда Аверелл с Памелой прибыли на ланч в отдельно стоящий в Ардене коттедж Кэти и Стэнли. Кэти как раз сервировала стол кое-какими hors d’oeuvres[92], и тут в столовую, унюхав запах любимого pâté[93], заскочила одна из огромной своры её любимых борзых. Сиганув прямо на стол, собака мигом слизнула этот pâté с блюда. Кэти, демонстрируя молниеносную реакцию, извернулась, схватила воришку за шкирку и вырвала деликатес из её зубастой пасти. Затем, водрузив одним ловким движением pâté обратно на сервировочную тарелку, Кэти обернулась к Памеле и спросила: «Не желаешь ли теперь и ты отведать нашего изысканного французского pâté?» С тех пор, заглядывая к Кэти на ланч, Памела никак не могла избавиться от подозрительного отношения к предлагаемым ей там угощениям{810}.

Аверелл же продолжал обожать Памелу до конца своих дней. Она помогала ему ощущать себя всё таким же молодым в душе. Они прожили вместе пятнадцать долгих и счастливых лет, но, когда Аверелл скончался в 1986 году на девяносто пятом году жизни, осадок остался противоречивый. Отметив для себя, что обе его дочери и без наследства были дамами вполне обеспеченными, всё-таки нельзя не признать странноватым его решение завещать всё своё состояние вдове. Сама же Памела к тому времени, давно получив американское гражданство, успела стать заметной силой в Демократической партии в роли ключевого сборщика пожертвований. В 1993 году президент Клинтон назначил её послом США во Франции. Но Памела с её неизбывной привычкой ни в чём себе не отказывать, склонностью к расточительству и неумением грамотно инвестировать быстро пустила по ветру значительную часть колоссального состояния Аверелла. Будучи всё-таки членами семейного трастового фонда Гарриманов, Кэти и её сестра Мэри даже подали против Памелы судебный иск, обвинив в растратах, но всё в итоге обошлось мирным соглашением. В феврале 1997 года у Памелы прямо в плавательном бассейне парижского отеля «Ритц» случилось кровоизлияние в мозг, и на следующий день она скончалась, не приходя в сознание. В своё завещание она включила два примечательных пункта. Во-первых, Памела окончательно отписала натюрморт «Розы»[94] кисти Винсента ван Гога, приобретенный Авереллом в 1930 году во время медового месяца с Мари, в дар Национальной галерее искусств в Вашингтоне. А во-вторых, всё, что к тому времени осталось от состояния Гарриманов, завещала своему единственному ребенку Уинстону С. Черчиллю II и его семье.

Кажущаяся внезапность смерти Рузвельта и последовавший переход к послевоенным реалиям забросили Анну на совершенно незнакомую ей территорию. За свою взрослую жизнь она успела свыкнуться с бессменным доминированием отца на сцене штата Нью-Йорк, а затем и на национальной и международной арене, и это определяло склад её личности. А теперь – с кем или чем ей было себя отождествлять? По возвращении в Сиэтл Анна с Джоном надеялись возобновить работу в Seattle Post-Intelligencer, но вскоре выяснилось, что у владельца газеты Уильяма Рэндольфа Херста вакансий для них не находится. Это раньше они были дочерью и зятем президента страны, а теперь сделались парой пусть и грамотных, но рядовых граждан без выдающихся редакторских талантов или опыта журналистских расследований. Газета в их услугах не нуждалась.

Анна и Джон решили рискнуть и попытаться выстрелить самостоятельно. Запуск новой газеты с нуля им был не по карману, и они стали присматриваться к выставляемым на продажу. Приглядев, наконец, выходящий в штате Аризона бесплатный рекламный еженедельник Phoenix Shopping News, они при финансовой поддержке богатых и влиятельных друзей-демократов приобрели его, переименовали в Arizona Times, объявили ежедневной газетой – и практически сразу столкнулись с трудностями. Во-первых, они затеяли демократически-ориентированную газету в городе и штате, тяготеющим к республиканцам. Во-вторых, у купленной ими газеты отсутствовала собственная типография, и им пришлось вложить неимоверные по их меркам деньги в полиграфическое оборудование{811}. Проблемы усугублялись ещё и тем, что внезапно для Бёттигеров выяснилось, что в США наблюдается острый дефицит типографской бумаги, включая газетную.{812} Месяц за месяцем уходили на поиски решений подобных проблем, а тиражи тем временем никак не росли, зато копились просрочки по выплатам инвесторам, и незадачливая пара всё глубже увязала в долгах.

Тем временем что-то явно неладное творилось и с самим Джоном. Вообще-то, из колеи он выпал ещё в войну, сразу же по отправке к месту несения службы. Ну а после смерти Рузвельта у Джона возникли ещё большие, чем у Анны, трудности с поиском места в жизни. Даже будучи весьма успешным журналистом в годы Великой депрессии, он вечно в себе сомневался и боялся, что ценят его лишь за доступ к телу тестя-президента{813}. Теперь же он никому зятем не доводился. У Анны сердце кровью обливалось при виде того, как её по-настоящему любимый муж погружается всё глубже в пучину депрессии, все более и более от нее отгораживается. Она умоляла его обратиться за квалифицированной помощью, но он упорно отказывался. «Психиатры – для сумасшедших», – твердил он в ответ{814}. Джон становился всё более неуравновешенным, и дошло до того, что Анна начала откровенно бояться не только за него, но и его самого. Наконец она сумела уговорить его уехать на отдых и там немного успокоиться, а на время его отсутствия возложила на себя все обязанности редактора и издателя их газеты плюс умиротворение кредиторов{815}.

Депрессия у Джона была однозначно как-то связана с тем, что ему довелось пережить и увидеть в годы службы на Североафриканском и Средиземноморском театрах военных действий, и дополнительно усилена внезапной потерей себя после смерти Рузвельта. Но в мгновения предельной честности перед собой и окружающими Анна признавала, что проблемы у её Джона начались намного раньше. Анна всячески подавляла тягостные воспоминания, относящиеся к первым годам войны и связанные с её дочерью Элли. Они тогда жили на острове Мерсер близ Сиэтла. Как позже вспоминала Элли, Джон Бёттигер «захаживал в мою комнату раз-другой в неделю, когда мне было лет пятнадцать или шестнадцать, пока я делала домашнюю работу», а Анна внизу готовила ужин. «Джон запускал руки мне под блузку спереди и принимался тискать мне груди, – поделилась она. – Я понимала, что это неправильно, но не знала, что делать». Если бы она подняла крик, постовой на улице, может, её и услышал бы. Если бы отчим зашёл слишком далеко, она, вероятно, так и сделала бы. А так Элли просто принималась умолять его: «Ну, папчик, пожалуйста, иди уже, у меня полно домашней работы», – и он через пять-десять минут оставлял её в покое и уходил. И всё это время Элли страшно боялась, что мать узнает и придёт в отчаяние, ведь Анна так сильно любила Джона, – вот она ей и не рассказывала ничего. Ещё какой-то частичкой души Элли страшилась рассказывать матери о том, что творится, из опасения, что та ей не поверит. Понятия не имела она и том, как примирить в сознании эти «пассы» отчима с той любовью, которую она и её братья испытывали к Джону, который действительно относился к ним как отец родной, в отличие от родного по крови отца Кёртиса Долла. «Даже если великая любовь и существует, – скажет позже пережившая в нежном возрасте подобный опыт Элли, – место страху в ней всегда найдётся»{816}.

Но Анна и так всё знала. Элли она об этом ни разу не говорила, но тет-а-тет вступала с Джоном в разборки по поводу его поведения в отношении своей дочери. Однако тот всякий раз невозмутимо возражал, что просто «пытается преподать [Элли] азы полового воспитания». Анна просто не знала, что делать, и – парализованная – не делала ничего. Вскоре Элли отбыла в школу-интернат в Сан-Франциско, где и проучилась всё то время, что её мать потратила на путешествие в Ялту и пребывание там, а потом поступила в Рид-колледж[95]. Анна надеялась, что проблема, таким образом, рассосётся сама собой. Но стоило Элли вернуться на первые же каникулы домой в Аризону, как Анна снова запаниковала. Дом у них был оборудован системой внутренней связи, и Анна (тайком от Элли) попросила своего старшего сына Кёртиса не выключать её, а организовать прослушку на предмет любого шума, доносящегося из спален, – и если что, немедленно стучаться и докладывать ей лично. К счастью, Джон больше даже и не пытался вгонять Элли в краску своими «пассами», как она их благовоспитанно называла, но воспоминания о ранее пережитом ужасе от приставаний отчима останутся при ней до конца жизни.

В 1948 году Элли вышла замуж за однокурсника по Рид-Колледжу Вэна Сигрейвза, и вскоре они зажили отдельной жизнью в собственном доме. Накануне рождения у Элли первенца в августе 1949 года Анна поведала дочери, что знала о том, что вытворял Джон. Тут только Элли и осознала, что Анна «боялась Джона, потому что знала, насколько он психически причудлив и по временам расшатан»{817}. Всю жизнь Анна раз за разом оказывалась в ситуациях, в которых ощущала себя поставленной перед выбором между самыми близкими ей людьми. В Ялте чувства диктовали ей всячески защищать отца от посягательств извне даже в ущерб его отношениям с вернейшим союзником Уинстоном Черчиллем и ближайшим советником Гарри Гопкинсом. На протяжении всего романа и последующей дружбы отца с Люси Мерсер ей приходилось хранить тайну отца ценой предательства матери. Вот и на этот раз, оказавшись поставленной перед выбором между Джоном и Элли, она решительно предпочла защиту своего мужа и их брака перспективе второго развода для себя и безотцовщины для своих детей. Вероятно, глядя теперь на Элли, которой вот-вот предстояло и самой стать матерью, Анна устыдилась, что не сумела защитить дочь тогда, когда та более всего нуждалась в её материнской помощи. Той ночью Элли поняла, сколь тяжкое бремя вынесла на своих плечах её мать. Конечно, Элли могла бы и дальше муссировать свои обиды, но это внезапно обретённое понимание собственной матери и глубинное предощущение наступающего собственного материнства вдруг толкнули женщин друг к другу{818}. Пятью годами ранее Анна передарила Элли глиняную статуэтку матери с младенцем, преподнесённую ей в Ялте на память Авереллом Гарриманом. Она её отправила дочери в подарок к восемнадцатилетию. Получив подарок, Элли поначалу подумала: «Надо же, какая забавная куколка»{819}. После же откровения матери в канун появления на свет её собственного первенца тот подарок обрёл новый смысл. У Элли та статуэтка и поныне стоит на самом видном месте на каминной полке в память о матери{820}.

В 1949 году Анна и Джон развелись. Газета прогорела. Анна забрала Джонни и переехала в Лос-Анджелес. К тому времени Анна благополучно помирилась с матерью, и они вместе почти два года вели на радио развлекательную «Программу Элеоноры и Анны Рузвельт». Какое-то время Анна также успела поработать редактором журнала The Woman. Вскоре Анна прослышала, что Джон снова женился и устроился в Нью-Йорке на работу пиарщиком, а вот обращаться за психиатрической помощью по-прежнему отказывается наотрез. На Хэллоуин 1950 года Джон свел счёты с жизнью, выбросившись из окна нью-йоркской гостиницы[96]. Тело опознал Эллиот, брат Анны. Джонни, сыну Анны от Джона, было одиннадцать лет{821}.

В 1952 Анна вышла замуж в третий раз – за врача Джеймса Халстеда из Управления по делам ветеранов. Они переехали обратно в Нью-Йорк, и Анна стала работать в сфере связей с общественностью ветеранских госпиталей и медцентров. В 1958 году они пустились в новую авантюру и подписались на двухлетнюю командировку в Иран, где Джиму предложили помочь с обустройством новой больницы в статусе приглашённого профессора на грант, выделенный программой Фулбрайта. По возвращении в США Анна с головой погрузилась в гуманитарную работу, внося свой посильный вклад в увековечивание памяти, сохранение и преумножение наследия своих родителей, благо что и мать её под конец жизни успела сделать самостоятельную карьеру. После смерти Рузвельта Элеонора служила делегатом Генеральной Ассамблеи ООН от США и председателем Комиссии ООН по правам человека[97]; скончалась в 1962 году. В 1963 году президент Кеннеди включил Анну в состав Гражданского консультативного совета по положению женщин, а незадолго до этого она, следуя по стопам матери, составила компанию Авереллу Гарриману в президентской комиссии по соблюдению прав человека. Во всех этих ролях Анне более не приходилось раз за разом выбирать между отцом и матерью. Она могла чувствовать себя продолжательницей достижений их обоих. До конца своих дней Анна оставалась гражданкой мира, поборницей совершенствования человечества и страстной участницей дискуссий по вопросам больших и малых дел, направленных на решение глобальных проблем. Но долгожданная самореализация – как профессиональная, так и в браке с Джимом Халстедом, – ничуть не затмевала в её памяти те эпохальные по последствиям недели 1945 года, и они навсегда остались при ней. Время от времени Анна вдруг оказывалась в эпицентре жарких дебатов по поводу противоречивой роли Рузвельта на последнем году его жизни. В таких случаях Анна незамедлительно вступалась за отца и его наследие, в том числе, и даже прежде всего – ялтинское. Холодная война на долгие годы превратила Ялтинскую конференцию в политический футбольный мяч, который не пинали только ленивые. Желающие дистанцироваться от малейшего намёка на прокоммунистические настроения обвиняли рузвельтовскую администрацию в явленной всему миру излишней симпатии к противнику на Востоке. Например, в 1951 году сенатор от Республиканской партии Роберт Тафт, метивший в президенты сын президента Уильяма Говарда Тафта, принялся распространять подобные идеи о Ялте, зондируя их перспективность на грядущих праймериз. Анна оперативно написала ему письмо с требованием исправить «неточности, инсинуации и полуправду о Ялтинской конференции»{822}.И защищала она не только отца, но и Аверелла Гарримана, и Гарри Гопкинса{823}.

Продолжалось и муссирование вопроса о здоровье её отца. Чуть ли не ежегодно какой-нибудь самозваный медицинский эксперт публиковал очередной «гнусный материал»{824} с новыми объяснениями «истинных» причин смерти Рузвельта. До конспирологических сталинских бредней об отравлении они, правда, не доходили, но посмертно ставили отцу все мыслимые и немыслимые диагнозы – от серии инсультов до рака головного мозга. Поскольку история болезни, заключение о смерти и вообще все документы, касающиеся состояния здоровья Рузвельта, вскоре после его смерти таинственным образом исчезли (кое-кто подозревал, что это было делом рук доктора Росса Макинтайра), пресечь распространение подобных слухов раз и навсегда было нечем. Наконец, Анна догадалась попросить доктора Говарда Брюэнна написать строго научный отчёт о том, как у отца обстояли дела со здоровьем в последний год его жизни с однозначным заключением о причине его смерти. Брюэнн так и сделал, и в 1970 году в журнале The Annals of Internal Medicine появилась его статья «Клинические заметки о болезни и смерти президента Франклина Д. Рузвельта». Страдавший острой застойной сердечной недостаточностью Рузвельт умер от обширного кровоизлияния в мозг. А до этого эпизода с летальным исходом, заявил Брюэнн в статье, никаких указаний на то, что сердечная недостаточность когда-либо приводила к нарушению мозговой деятельности Рузвельта или препятствовала надлежащему исполнению им своих должностных обязанностей, у него не имелось{825}. Анна нашла статью Брюэнна «нужной и важной» и была весьма благодарна ему за то, что Брюэнн положил конец пятнадцатилетним пересудам касательно причин смерти её отца{826}.

Анна долгие годы до смерти Рузвельта пребывала в самой гуще дискуссий, вокруг которых вращался мир её отца. Ну а теперь, после того как они с Джимом отошли от дел и удалились на покой в Хиллсдейл, штат Нью-Йорк, всякий раз, когда дети приезжали их навестить, Анна находила истинное удовольствие в приготовлении изысканных горячих блюд для их семейных застолий. Пока её кулинарные творения доходили до готовности на плите или в духовке, она коротала время в дверях между кухней и столовой с неизменной сигаретой в руке и чувствовала себя будто помолодевшей – той прежней юной девушкой, жаждущей присоединиться к взрослым разговорам о внутренней и внешней политике, положении дел на международной арене и глобальных геополитических раскладах, но всякий раз робеющей и замирающей на пороге{827}.

В 1975 году, через тридцать лет после Ялты, Анна скончалась на семидесятом году жизни от рака горла. Будто в подтверждение непреходящей природы тесного сплетения нитей судьбы всех этих семей, её муж Джим, овдовев, женился на Диане Гопкинс, дочери Гарри. Незадолго до смерти Анна выступила в нью-йоркском Хантер-колледже с речью, будто подводящей итоги собственной жизни, ставшей неразрывным продолжением жизни её родителей. Там она, наконец, честно и без обиняков призналась в преклонении перед Рузвельтом: «К своему отцу я на протяжении всей его жизни испытывала величайшее восхищение и любовь, и мне очень хотелось во всём ему угождать и снискать его одобрение»{828}. По словам её сына Джонни, каждый из трёх мужей Анны «знал в каком-то смысле, что лишь один мужчина был [для неё] превыше всех, лишь ему была отдана её истинная и сильнейшая преданность». Для Анны время, проведённое с отцом, и лелеемые ею драгоценнейшие воспоминания о каждой такой минуте навсегда останутся «главным подарком от жизни»{829}.

После сокрушительного поражения на июльских выборах 1945 года Уинстон Черчилль никак не мог прийти в себя от шока – и понял, что ему лучше на время убраться прочь из Англии. По этому случаю фельдмаршал Харольд Александер любезно предложил ему в полное распоряжение на весь сентябрь собственную виллу на озере Комо в Италии. Уинстон с радостью согласился. Ведь там, в дивных предгорьях Альп, он сможет, наконец, отбросить прочь газеты и красные коробки с делами государственной важности, взяться вместо этого за кисти и мольберт и посвятить несколько недель мирному занятию живописью[98] в этой райской тиши. Но в одиночестве он перестраивать себя под наступивший новый мир и высматривать себе дорогу в нём не хотел. Клементина была слишком занята, чтобы составлять ему компанию на целый месяц; во-первых, она подыскивала им новую квартиру в Лондоне, а во-вторых – готовила Чартвелл к их возвращению. И снова в пору раздумий о туманном будущем Уинстон выбрал себе в спутницы Сару, и теперь им предстояло ещё одно, последнее совместное путешествие.

Узнав об этом, Сара даже «разразилась давно копившимися слезами». Хотя она по-прежнему состояла на действующей службе в WAAF и не надеялась на демобилизацию раньше конца года, делать ей там после окончания войны было нечего, и командование дало ей месячную увольнительную для поездки в отпуск вместе с отцом, «пусть даже и не в официальном качестве, а просто как его дочери»{830}. Пока Уинстон писал картины, Сара сидела подле него под тёплым солнцем в трепетном созерцании и всецело предавалась счастью быть вместе с любимым отцом. Ближе к концу их отпуска, Уинстон писал Клементине: «Сара была мне в радость. Она такая вдумчивая, тактичная, забавная и весёлая. Без неё моё пребывание здесь обернулось бы крушением»{831}. А имея при себе такую дочь, Уинстон начал мало-помалу втягиваться в новый ритм жизни. Как-то вечером под пение сверчков в опустившейся на альпийские луга ночной прохладе он сказал Саре: «У меня выдался счастливый день». Сара давно забыла, когда в последний раз слышала от отца что-либо подобное{832}.

После долгожданной демобилизации в декабре 1945 года Сара собиралась вернуться на театральные подмостки, но тут раздался телефонный звонок, изменивший всё. Карьера киноактрисы её никогда особо не прельщала, но итальянский сценарист и режиссёр Марио Сольдати предложил ей главную женскую роль в его новом фильме «Даниэле Кортис». Сперва Саре показалось как-то неловко отправляться на съемки в ещё недавно вражескую страну, но отец благословил её на это решиться. «Это же часть роли победителей – помогать проигравшим», – сказал он. Участие дочери британского экс-премьера в итальянским кинопроекте будет символизировать налаживание отношений между культурами, убеждал он её[99]. И она согласилась, хотя съёмки в Италии означали для неё разлуку с любимыми людьми – и не только со своей семьёй, но ещё и с Гилом Уайнантом{833}.

Брак Сары с Виком Оливером был официально расторгнут в октябре 1945 года. Бумаги с подтверждением пришли, когда Сара была на выходных дома с родителями. Отец с видом заговорщика подозвал её к себе и шепнул на ухо: «Свободна!» Но Сару не отпускало щемящее ощущение, что истинной свободы ей испытать не дано. «На данный момент я вроде бы более-менее свободна, – писала она позже Уинстону из Италии, – но и то лишь за счёт кого-то другого». И далее она развивала эту мысль всё в том же письме отцу следующим образом: «Кажется, я должна всегда причинять боль человеку, который меня любит»{834}. Хотя Вик Оливер откровенно предал чувства Сары – и как актер, и как супруг, – сама она, похоже, почему-то продолжала винить в распаде их брака исключительно себя. И к своим отношениям с Гилом Уайнантом Сара в конце, а особенно после войны, начала относиться с настороженностью. С конца весны 1944 года у неё начала развиваться острая подозрительность в его адрес. В ту пору сын Уайнанта всё ещё находился в немецком плену, но, вероятно, Сара интуитивно учуяла в нём нечто иное и более страшное, нежели тревогу за сына, когда писала Гарри Гопкинсу: «Строго между нами, по-моему с ним дело плохо, <…> только не говорите никому, что я такое сказала»{835}. В конце съемок «Даниэле Кортиса» Уайнант навестил её в Италии. Послом в Великобритании он к тому времени уже не был, а писал у себя дома в Нью-Гэмпшире собственные мемуары о прошедшей войне. Но после бурной жизни военных лет Гилу никак не удавалось приспособиться к тиши и глади мирного времени. Утратив остатки взаимопонимания с женой и погрязнув в долгах, в Италию он прибыл в состоянии глубокой депрессии и с отчаянной последней надеждой на возобновление отношений с Сарой. На письмо матери с вопросом, скоро ли её ждать домой, Сара ответила: «Гил тут во мне страшно нуждается – помочь ему с вычиткой и правкой его книги – он же над ней сердце себе сорвал. <…> Он настолько болен и в отчаянии, и в загоне из-за этой его книги, – что я должна с этим что-то поделать для начала». Прежде чем задумываться о судьбе дальнейших отношений с Гилом, твердо решила Сара, она сделает всё для того, чтобы его мемуары удались, поскольку они «не должны обернуться провалом»{836}. Уайнант был далеко не единственным, кто бился теперь над своими мемуарами. У отца Сары также возникли проблемы, правда, не с написанием и правками, а с издателями и редакторами, с которыми Уинстону приходилось сражаться за то, чтобы отстоять слова правды в его понимании. По этому случаю Сара призывала его: «Прислушивайся лишь к единицам. Пиши эту книгу от чистого сердца»{837}.

Помочь Уайнанту с книгой в надежде на возрождение его упавшего духа Сара вызвалась с готовностью, но ответить согласием на его давнее предложение руки и сердца не могла категорически. Впервые в жизни она оказалась в окружающем мире одна – и сама себе хозяйкой. Да, она его любила, но к ещё одному замужеству была не готова. И Уайнант вернулся на родину горько разочарованным.

В результате 19 ноября 1947 года Сара второй раз за два года оказалась на поминальной службе в соборе Св. Павла. На этот раз лондонцы оплакивали другого полюбившегося им за годы войны американца – Джона Гилберта Уайнанта. В начале месяца, причём в тот самый день, когда вышли в свет его многострадальные мемуары, Уайнант заперся в спальне взрослого и свободного теперь сына – и покончил с собой выстрелом в голову из пистолета. Под леденящие душу тягучие вариации Эдуарда Элгара на тему «Загадки» в исполнении оркестра Королевских ВВС{838} Сара никак не могла отделаться от чувства, что самоубийство Уайнанта лежит на её совести, что, дай она согласие выйти за него, она бы тем самым избавила его от гибельной депрессии{839}. Это лишь укрепило Сару в её вере в то, что она невольно приносит тем, кто её любит, одни страдания и беды.

Но всему своё время. Сара нашла себе нового возлюбленного – британского фотографа Энтони Бошана[100]. В 1951 году они тайно обвенчались в обители на острове Си-Айленд у берегов Джорджии[101]. На какое-то время Сару захлестнула новая волна любви и успеха на актерском поприще. Они с Энтони отправились в Лос-Анджелес, где Сара на съёмках фильма «Королевская свадьба» осуществила давнюю мечту предстать на одной сцене с кумиром её детства, легендой и мастером танца Фредом Астером[102]. Для полного счастья Саре в тот год могло недоставать разве что времени на то, чтобы как следует отпраздновать вместе с отцом его триумфальное возвращение на Даунинг-стрит, 10, после реванша его партии на выборах. При каждом возвращении домой ей первым делом хотелось увидеться с ним и только с ним. Взмыв наверх по трём лестничным пролетам, она врывалась к нему с возгласом «вау, папа!» и сворачивалась калачиком у его ног. Лицо Уинстона тут же светлело, и они принимались весело болтать и смеяться – прямо как в годы войны{840}.

Но тот по-настоящему счастливый период в жизни Сары продлился всего несколько лет. В 1957 году Энтони Бошан покончил с собой, приняв смертельную дозу снотворного. После его смерти Сара получила письмо с соболезнованиями от человека, как никто понимавшего и разделявшего её горе: «Жизнь бывает очень жестокой (включая газеты и прочие подобные вещи), но, зная тебя, верю, что ты справишься», – написала ей Анна Рузвельт{841}.

Змеиные извивы судьбы служили сумрачными напоминаниями о том, что минувшая война всё ещё продолжает собирать урожай жертв. Её пагубное влияние на психику в те годы было ещё слишком мало изучено, а между тем не вполне «в себе» в послевоенные годы пребывало великое множество уцелевших физически, включая и трёх дочерей, – они все снова оказались перед лицом этой трагической реальности. Депрессивно-суицидальные психические расстройства не обошли стороной любимых мужчин всех трёх ялтинских дочерей. Джон Бёттигер и Энтони Бошан были глубоко травмированы пережитым в годы войны: первый в качестве полевого офицера в Северной Африке и на Средиземном море; второй как официальный фотохудожник на Тихом океане{842}. А в 1969 году попытку покончить с собой выстрелом из дробовика предпринял и Стэнли Мортимер, муж Кэти. Стэнли долгие годы страдал биполярным аффективным расстройством{843}. В годы войны он был капитан-лейтенантом воздушной разведки ВМС США в южной части Тихого океана, совершил массу безмерно опасных вылетов в роли корректировщика огня – вот его психика, вероятно, и не выдержала, особенно после гибели лучшего друга. К тому же после войны Стэнли пострадал ещё и от врачебной ошибки: просмотрев рано развившуюся у него болезнь Альцгеймера, врачи прописали ему противопоказанные при ней антидепрессанты, усугубившие и без того тяжелое состояние его психики. Кэти каким-то чудом застала Стэнли после самострела ещё живым, и хирурги успели спасти ему жизнь, отчасти искупив вину психиатров за допущенный промах. Хорошо всё то, что хорошо кончается: Стэнли поправился, и они с Кэти прожили вместе ещё долгих тридцать лет до самой его смерти в 1999 году{844}.

А вот у Сары жизнь после смерти Энтони пошла под откос. Она запила, дважды подверглась арестам за нарушение общественного порядка в нетрезвом виде – и в конечном итоге вынуждена была отправиться в Швейцарию на лечение от алкогольной зависимости. О карьере актрисы пришлось забыть, и по завершении курса лечения Сара перебралась в тихую Испанию. И там Сара нежданно-негаданно обрела истинную любовь всей своей жизни в лице соотечественника-экспатрианта Генри Туше´-Джессона, 23-го барона Одли. Генри был рыжеволосым, как сама Сара, разведенным эстетом сорока девяти лет от роду. Увы, недавно перенесённый им инсульт привел к частичному параличу правой руки, и он едва способен был разве что выводить ею свою подпись. Вопреки, а, возможно, и благодаря присущим им обоим несовершенствам Сара и Генри влюбились друг в друга глубочайше. Сделав Саре предложение, Генри, как и положено, попросил руки дочери в письме её отцу: «Я чувствую, что так мало имею предложить, однако, сэр, я действительно люблю Сару. Люблю её за красоту, за печали её и за инстинктивную её доброту. Если соблаговолите позволить мне дарить ей мир, радость… да вообще всё, что только может ей понадобиться для счастья в её понимании, то и моя собственная жизнь будет представляться мне полностью состоявшейся»{845}.

После пятнадцати блаженных месяцев в этом счастливом браке с любимым человеком преследующее Сару проклятье обрушилось на неё с новой силой. Повторного инсульта Генри не пережил. А ещё через три месяца покончила с собой её сестра Диана. После столь сокрушительного двойного удара судьбы Сара снова запила. Был у неё, правда, после этого ещё один мимолетный роман – с афроамериканским джазовым певцом Лобо Ночо – но что-то у них не сложилось. Наконец, 24 января 1965 года чаша скорби и горестей Сары была заполнена до краёв известием о кончине её девяностолетнего отца.

Смерть Уинстона была для неё подобна гибели части её собственной души, и, пытаясь как-то проработать это своё горе, Сара принялась писа́ть. Она, подобно отцу, уже была состоявшимся художником. Теперь же она с головой погрузилась в среду, из которой Уинстон в 1953 году выплыл с Нобелевской премией. В то время как Уинстон писал об истории и своем месте в ней, Сара изливала на бумагу всё то, что было у неё на сердце. Первая её книга «Нить в гобелене»[103] – элегантно-эмоциональные размышления о своей жизни с отцом – была опубликована в 1966 году. На следующий год она опубликовала сборник сказок, затем два томика поэзии.

Собственных детей у Сары не было, но племянницы и племянники её обожали. Для одной из них – Селии Сэндис – она сделалась «феей-крестной» в вихре сказочных подарков{846}. Кружила головы она и юным зрителям театральной постановки «Питера Пэна», пролетая над лондонской сценой по воздуху на незримых тонких проволоках{847}. Лишь со временем стало приходить к окружающим понимание всей глубины пережитых ею тягот. Ведь потери близких преследовали Сару сплошной чередой – Уайнант, Бошан, Одли, старшая сестра, отец… Вот и не вышло у неё до конца жизни склеить своё разбитое сердце. Тем не менее Сара до самого конца пыталась заглядывать в будущее и надеяться на лучшее. В 1981 году вышла последняя книга Сары – автобиографические воспоминания «Танцуй и дальше»[104], сам заголовок которой звучит как её личная мантра.

Саре передалось от отца столь многое – его ум, порывистость, страстность, искусность в обращении со словами и языком, что в иную эпоху нетрудно было бы представить её и в роли продолжательницы дела Уинстона на политическом поприще. На самом-то деле, её вполне удовлетворила бы карьера, придающая жизни цель, в чём она лично успела убедиться в годы войны, – возможно, и пронесла бы её политика через череду трагедий в целости. Впрочем, вопреки трагедиям, личным трудностям и ранящей в самое сердце уверенностью в том, что она приносит тем, кто её любит, одни несчастья, Сара, по заверению Селии, была существом «талантливым и ярким», и к тому же «совершенно очаровательным» по мнению всех без исключения её знакомых{848}. Как сказала позже её младшая сестра Мэри: «В то время как те из нас, кто работал с Сарой и знал её, наверняка чувствуют, что множество её талантов остались недооценёнными и не в полной мере востребованными, её веселость и отвага в трудные времена всех нас вдохновляли»{849}. Так ведь и Памела за много лет до этого писала Кэти о Саре, по сути, то же самое.

Но танцевать до бесконечности оказалось не по силам даже Саре. Алкоголь медленно, но верно брал своё – и под конец жизни Сара смирилась с неизбежностью близкой смерти. «Я ведь не прочь уйти, – говорила она друзьям, – потому что знаю, что папа заждался».{850} Из великого множества неординарных людей, соприкасавшихся с Сарой за всю её богатую событиями жизнь, отец всегда оставался для Сары ярчайшей и всех и вся затмевающей звездой. И нет никаких сомнений, что Уинстон отвечал на это чувство дочери взаимностью. Как позже скажет племянница Сары Селия: «Она несомненно была у дедушки любимым ребёнком»{851}. Сара Черчилль скончалась в 1982 году на шестьдесят восьмом году жизни.

* * *

Шли годы, мутное наследие Ялтинской конференции продолжало эволюционировать в волнах приливов и спадов напряжённости в отношениях между Востоком и Западом, и мало кто вспоминал о том, что в той точке запуска фазового перехода Второй мировой войны в Холодную присутствовали Кэтлин Гарриман, Анна Рузвельт и Сара Черчилль. Да и те немногие, кто помнил об этом, признавали за тремя дочерьми роль разве что домоправительниц или радушных хозяек серии «загородных вечеринок в усадьбах, где гости вынуждены добродушно мириться с теснотой», как писал через сорок с лишним лет после Ялты давным-давно разоблачённый шпион Элджер Хисс в своих мемуарах, которые к тому времени представляли интерес разве что для него самого{852}. Историки же, если и использовали цитаты из трёх дочерей, то лишь в качестве «набивочного материала»{853}, по выражению Анны, ограничиваясь их шутливыми замечаниями по поводу нехватки ванных комнат при переизбытке клопов и т. п., – с целью придания флёра легкомысленности этому сложнейшему, тяжелейшему и даже трагическому эпизоду на исходе Второй мировой войны. И биографы участвовавших в этом событии «великих исторических личностей» имеют склонность с легкостью забывать о том, что они были не только политиками и государственными мужами, но ещё и отцами своих детей. Вопреки ли, благодаря ли (кто знает?) суровым требованиям военных лет отношения между этими отцами и дочерьми были одними из самых значимых для тех и для других на протяжении всей их жизни.

Хотя Ялта, вопреки надеждам многих, не стала вершиной сотрудничества между тремя союзными державами, для трёх этих женщин она осталась одним из ярчайших событий в их жизни. С недавних пор присутствие на мировой арене детей – и в особенности дочерей – ранее избранных лидеров стало явлением более или менее обыденным, но в ялтинскую эру подобное было немыслимо. Послевоенный мир и забудет о них, но сами они до конца своих дней будут хранить память о том, как использовали уникальный шанс стать партнёрами, защитниками и ближайшими доверенными лицами своих отцов, пусть всего лишь и на краткий миг в исторической перспективе. Лучше и красноречивее всех это сформулировала Сара в письме отцу, правда, после Тегеранской конференции, но яркие слова в равной – или даже в большей – мере применимы и к Ялтинской: «Милый-милый папа, – написала она, – сколько бы я ни прожила, никогда не забуду наше чудесное путешествие, – с годами яркий антураж и колорит этих великих событий могут поблекнуть или расплыться, – но я-то никогда их не забуду. <…> Всё это и много чего ещё пребудет со мною навеки»{854}.

Выражения признательности

Великая радость написания этой книги была мне подарена чудесными людьми, вдруг волшебным образом заполнившими мою жизнь. Начало, как и подобает, было положено в манхэттенском салоне Chartwell Booksellers, «единственном в мире книжном магазине, специализирующемся на Уинстоне Черчилле». Расположен он прямо в вестибюле того здания, где я в прошлой жизни готовилась, запершись в кабинете, к защите диплома по истории, прежде чем переквалифицироваться в финансового аналитика. Владелец этой сокровищницы Барри Сингер принял меня с радостью, а за чаем и книгами любезно познакомил с Ли Поллоком, исполнительным директором Международного общества Черчилля (ICS), в высшей мере вдумчивым и щедрым на ресурсы другом. Ли, в свою очередь, представил меня Дэвиду Фриману, главреду выпускаемого ICS журнала Finest Hour («Звездный час»). Именно Дэвид и попросил меня написать статью обо всём, что откроется мне в архивных бумагах Сары Черчилль, к которым семья Черчиллей впервые решилась подпустить исследователей. «Если ищете себе проект для первой книги, – сказал он, – это для вас вполне может оказаться самое оно – так что, подумайте». Спасибо за подсказку и стимул к началу этого путешествия! Навеки благодарна!

Мне несказанно повезло с поддержкой по обе стороны Атлантики, особенно со стороны семей отцов и дочерей, о которых сложена эта история.

Спасибо семье Черчиллей – прежде всего, Рэндольфу, который меня с первых же бесед всячески приободрял; Эмме Соумс, любезно предоставившей мне доступ к бумагам своей матери Мэри в «Архивном центре Черчилля» ещё до того, как к ним был открыт публичный доступ; Дженни Черчилль за безмерный интерес и поддержку; и Селии Сэндис за её милые воспоминания. Огромная благодарность от меня также леди Уильямс за красивые и живые воспоминания о Уинстоне и Саре, бережно сохранённые ею со времен работы секретарем Черчилля; Хьюго Викерсу, представившему меня леди Эйвон, племяннице Черчилля и вдове Энтони Идена; и неутомимому Лоренсу Геллеру, председателю ICS, за неимоверный энтузиазм и всяческую поддержку этого проекта.

По американскую сторону Атлантики два выдающихся члена семьи Рузвельтов – Элли Сигрейвз и Джон Р. Бёттигер, дочь и сын Анны – потрясли меня до слёз своими трогательными воспоминаниями о матери и дедушке Франклине. Спасибо вам за время, рассказы, фотографии и бесконечную доброту.

И в адрес семьи Мортимеров – миллион благодарностей, особенно Дэвиду и Шелли, Эйви и Джиджи Мортимерам, Аманде Бёрден и Китти Эймс. Из них, конечно, Дэвид Мортимер, превзошел всех и сам себя в помощи с пониманием столь экстраординарных личностей, как его мать и дед, так что без него этот проект едва ли принёс бы достойные плоды. Словами не передать всю меру моей благодарности лично тебе, Джон, за то, что ты сделал, допустив меня в пространство вашей семейной жизни. Навеки благодарна тебе за нашу дружбу. Спасибо также и Нику Мортимеру, внуку Кэтлин, за помощь с исследованиями в Джорджтауне, и Питеру Дачину за то, что поделился тёплыми воспоминаниями об Аверелле и Кэтлин.

<…>[105]

Отдельное личное спасибо Дэвиду и Рэйчел Уэймон за вдумчивые и блестящие дружеские отзывы, а главное – за помощь Рэйчел в распутывании хитросплетений русского языка и культуры.

И, конечно же, – судье Энтони Кеннеди, сподвигнувшему меня на то, чтобы осилить мемуары маркиза де Кюстина о его путешествиях по просторам Российской империи XIX века. Они оказали колоссальное влияние на этот проект.

<…>[106]

Наконец, и это самое главное, – спасибо моей семье, пережившей бок о бок со мною каждую минуту «Дочерей Ялты»! Папе, который поддерживал и приободрял меня. Брату Оливеру, самому понятливому человеку из всех, кого я знаю, который с ходу помогал мне врубиться в самые сложные вопросы. Смышлёной не по годам сестрёнке Анне («Банни»), неимоверно помогавшей мне своими мудрыми замечаниями по мере ознакомления с тем, что я пишу. Ну и, конечно же, мамочке, привившей нам всем любовь к родному языку, литературе и истории через то, что прочла нам в детстве вслух сотни книг. Беседы с вами, дорогие мои, пробуждали и пробуждают в моей голове так много хороших идей! И вы всё так же рядом со мною, чтобы нам можно было их обсудить хоть днем, хоть ночью. Инстинкты ваши верны, нюх безошибочен, а советы вы даете самые добрые и любящие. Да я бы без вас этой книги в жизни не написала!

Библиография

Alliluyeva, Svetlana. Twenty Letters to a Friend. New York: Harper and Row, 1967.

Asbell, Bernard, ed. Mother and Daughter: The Letters of Eleanor and Anna Roosevelt. New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1982.

Astley, Joan Bright. The Inner Circle: A View of War at the Top. Boston: Atlantic Monthly Press, 1971.

Berezhkov, Valentin M. At Stalin’s Side: His Interpreter’s Memoirs from the October Revolution to the Fall of the Dictator’s Empire. New York: Birch Lane Press, 1994.

Beria, Sergo. Beria, My Father: Inside Stalin’s Kremlin. London: Duckworth, 2001.

Birse, A. H. Memoirs of an Interpreter. New York: Coward-McCann, 1967.

Bohlen, Charles E. Witness to History 1929–1969. New York: W. W. Norton, 1973.

Bruenn, Howard G. “Clinical Notes on the Illness and Death of President Franklin D. Roosevelt,” Annals of Internal Medicine, Vol. 72, No. 4 (April 1970).

Byrnes, James. All in One Lifetime. New York: Harper and Brothers, 1958.

Byrnes, James. Speaking Frankly. New York: Harper and Brothers, 1947.

Campbell, Thomas M., and George C. Herring, eds. The Diaries of Edward R. Stettinius, Jr., 1943–1946. New York: New Viewpoints, 1975.

Chamberlain, John. “F.D.R’s Daughter,” Life, March 5, 1945.

Churchill, Sarah. Keep on Dancing. New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1981.

Churchill, Sarah. A Thread in the Tapestry. New York: Dodd, Mead, 1967.

Churchill, Winston S. Great Battles and Leaders of the Second World War: An Illustrated History. Boston: Houghton Mifflin, 1995.

Churchill, Winston S. My Early Life, 1874–1904. New York: Simon and Schuster, 1996.

Churchill, Winston S. The Second World War, Volumes 1–6. Boston: Houghton Mifflin, 1948–1953.

Churchill, Winston S. (II). Memories and Adventures. New York: Weidenfeld and Nicholson, 1989.

Colville, John. The Fringes of Power: 10 Downing Street Diaries, 1939–1955. New York: W. W. Norton, 1985.

Colville, John. Winston Churchill and His Inner Circle. New York: Wyndham Books, 1981.

Custine, Astolphe, Marquis de. Empire of the Czar: A Journey Through Eternal Russia. New York: Doubleday, 1989.

Davies, Joseph E. Mission to Moscow. New York: Simon and Schuster, 1941.

Deane, John R. The Strange Alliance: The Story of our Efforts at Wartime Co-Operation with Russia. New York: Viking, 1947.

Dilks, David, ed. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, O.M., 1938–1945. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1972.

Eden, Anthony. The Memoirs of Anthony Eden, Earl of Avon: The Reckoning. Boston: Houghton Mifflin, 1965.

Gorodetsky, Gabriel, ed. The Maisky Diaries: Red Ambassador to the Court of St. James’s, 1932–1943. New Haven, CT: Yale University Press, 2015.

Gromyko, Andrei Andreevich. Memoirs. New York: Doubleday, 1989.

Harriman, W. Averell, and Elie Abel. Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946. New York: Random House, 1975.

Hiss, Alger. Recollections of a Life. New York: Seaver Books, 1988.

Hopkins, Robert. Witness to History: Recollections of a WWII Photographer. Seattle: Castle Pacific Publishing, 2002.

Houghton, Norris. “That Was Yalta: Worm’s Eye View,” The New Yorker, May 23, 1953.

Kennan, George. Memoirs, 1925–1950. Boston: Little, Brown, 1967.

Khrushchev, Nikita. Memoirs of Nikita Khrushchev, Vol. 1: Commissar, 1918–1945. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2004.

Kimball, Warren F., ed. Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence, Vol. III. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Kuter, Laurence S. Airman at Yalta. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1955.

Leahy, William D. I Was There. New York: Whittlesey House, 1950.

Lockhart, Robert Bruce. The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, Vol. 2: 1938–65. London: Macmillan, 1980.

McIntire, Ross T. White House Physician. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1946.

Moran, Lord Charles. Churchill at War, 1940–45. New York: Carroll and Graf, 2002.

Nel, Elizabeth. Mr. Churchill’s Secretary. New York: Coward-McCann, 1958.

Oliver, Vic. Mr. Showbusiness. London: George G. Harrap, 1954.

Pawle, Gerald. The War and Colonel Warden. New York: Alfred A. Knopf, 1963.

Payne, Graham, and Sheridan Morley, ed. The Noël Coward Diaries. Boston: Da Capo Press, 2000.

Perkins, Frances. The Roosevelt I Knew. New York: Viking, 1946.

Ranfurly, Hermione. To War with Whitaker: The Wartime Diaries of the Countess of Ranfurly, 1939–1945. London: Heinemann, 1994.

Reilly, Michael. Reilly of the White House. New York: Simon and Schuster, 1947.

Reynolds, David, and Vladimir Pchatnov, eds. The Kremlin Letters: Stalin’s Wartime Correspondence with Churchill and Roosevelt. New Haven, CT: Yale University Press, 2018.

Rhodes James, Robert, ed. Chips: The Diaries of Sir Henry Channon. London: Weidenfeld and Nicolson, 1967.

Rhodes James, Robert, ed. Churchill Speaks, 1897–1963: Collected Speeches in Peace and War. New York:

Barnes and Noble Books, 1980.

Roosevelt, Curtis. Too Close to the Sun: Growing Up in the Shadow of My Grandparents, Franklin and Eleanor. New York: PublicAffairs, 2008.

Roosevelt, Eleanor. This I Remember. New York: Harper and Brothers, 1949.

Roosevelt, Elliott, ed. F.D.R.: His Personal Letters, 1928–1945. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1950.

Roosevelt, James. My Parents: A Differing View. Chicago: Playboy Press, 1976.

Rosenman, Samuel I. Working with Roosevelt. New York: Harper and Brothers, 1952.

Smith, A. Merriman. Thank You, Mr. President: A White House Notebook. New York: Harper and Brothers, 1946.

Soames, Mary. A Daughter’s Tale: The Memoir of Winston Churchill’s Youngest Child. New York: Random House, 2011.

Soames, Mary, ed. Winston and Clementine: The Personal Letters of the Churchills. Boston: Houghton Mifflin, 1999.

Standley, William H., and Arthur A. Ageton. Admiral Ambassador to Russia. Chicago: Henry Regnery, 1955.

Stettinius, Edward R. Roosevelt and the Russians: The Yalta Conference. New York: Doubleday, 1949.

Sudoplatov, Pavel, and Anatoli Sudoplatov. Special Tasks. Boston: Back Bay Books, 1995.

Tully, Grace. F.D.R., My Boss. New York: Charles Scribner’s Sons, 1949.

Wallace, Henry A. The Price of Vision: The Diary of Henry A. Wallace, 1942–1946. Boston: Houghton Mifflin, 1973.

Ward, Geoffrey, ed. Closest Companion: The Unknown Story of the Intimate Friendship Between Franklin Roosevelt and Margaret Suckley. Boston: Houghton Mifflin, 1995.

Winant, John Gilbert. Letter from Grosvenor Square: An Account of a Stewardship. Boston: Houghton Mifflin, 1947.

Примечания и ссылки на первоисточники

[107]

Фамилии персоналий

Многие героини этой книги в разные годы выступали под разными фамилиями. В частности, те же Сара Черчилль и Анна Рузвельт, побывав замужем трижды, всякий раз брали фамилию нового мужа. Поэтому во избежание путаницы при ссылках на первоисточники, включая эпистолярное наследие, я использую строго[108] девичьи фамилии.

Архивы и собрания архивов и их сокращенные обозначения

AIR (Air Ministry Papers) – архив Министерства авиации Великобритании

ARHP (Anna Roosevelt Halsted Papers) – архив Анны Рузвельт Халстед в FDRL

AHP (W. Averell Harriman Papers) – архив У. Аверелла Гарримана в LOC

CAB (Cabinet Papers) – архив Кабинета министров Великобритании

CAC (Churchill Archive Centre) – Архивный центр Черчилль-колледжа, Кембридж, Великобритания

CHAR (Chartwell) – собрание документов из Чартвелла в CAC

FDRL (Franklin D. Roosevelt Library) – Президентский музей-библиотека Франклина Д. Рузвельта, Гайд-Парк, Нью-Йорк

FO (Foreign Office) – архив Министерства иностранных дел Великобритании

FRUS (Foreign Relations of the United States) – архив Бюро истории Института дипломатической службы Государственного департамента США

HLHP (Harry L. Hopkins Papers) – архив Гарри Гопкинса, Джорджтаунский университет, Семейный центр Бута для специальных коллекций, Вашингтон, округ Колумбия, США

IWM (Imperial War Museum) – Имперский военный музей, Лондон, Великобритания

JBP (John Boettiger Papers) – архив Джона Бёттигера в FDRL

LOC (Library of Congress) – Библиотека Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия, США

MCHL (Mary Churchill) – архив леди Соумс (Мэри Черчилль) в CAC

NARA (National Archives and Records Administration) – Национальное управление архивов и записей, Чеви-Чейз, Мэриленд, США

PHP (Pamela Harriman Papers) – архив Памелы Дигби-Черчилль-Хейворд-Гарриман в LOC.

SCHL (Sarah Churchill) – архив Сары Черчилль в CAC

TNA (The National Archives) – Национальные архивы в Кью, Лондон, Великобритания

Примечания

1

Здесь (и далее) автор весьма вольно обращается с названиями советских партийных и государственных структур и титулами советской номенклатуры, часто заменяя их фактические наименования в описываемый исторический период более знакомыми западному читателю позднесоветскими. В частности, в ЦК ВКП(б) (переименована в КПСС в 1952 г.) в 1934–53 гг. поста «генерального» или «первого» секретаря не существовало, а наличествовал Секретариат ЦК ВКП(б), коллегиальный орган оперативного управления, всего лишь одним из пяти избираемых членов которого и являлся Верховный главнокомандующий ВС СССР, председатель Совнаркома и народный комиссар (нарком) обороны СССР, председатель Государственного комитета обороны Иосиф Виссарионович Сталин. В дальнейшем тексте столь подробных пояснений в сносках приводиться не будет, поэтому просьба заранее отнестись снисходительно к регулярному титулованию тов. Сталина «генсеком» и иным подобным изъянам текста фактографического свойства. – Прим. пер.

2

В настоящем переводе, тем не менее, имена и фамилии американских и британских персоналий в целях обеспечения требуемого действующим законодательством единообразия представления исторических фактов даны в том же русскоязычном написании, что и в документах советской эпохи. – Прим. пер.

3

Дихлордифенилтрихлорметилметан.

4

Имеется в виду пассажирский гидроплан Boeing 314 Clipper рег. № NC18605 а/к Pan Am. – Прим. пер.

5

Международная служба новостей (англ. International News Service, сокр. INS) – основанное в 1909 году Уильямом Рэндольфом Херстом американское телеграфное информационное агентство, в 1958 году слившееся с конкурирующим United Press Associations в существующее и поныне информагентство United Press International (UPI). – Прим. пер.

6

сокр. от англ. Women’s Auxiliary Air Force

7

Джордж Альфред Генти (англ. George Alfred Henty, 1832–1902) – английский военный корреспондент, (после выхода в отставку в чине капитана около 1860 года) написавший и опубликовавший 122 (!) историко-приключенческих романа. – Прим. пер.

8

Бези´к (англ. bezique от фр. le bésigue) – комбинационно-взяточная карточная игра на двоих с использованием двух колод по 32 карты. Выигрывает первый набравший 1000 очков. – Прим. пер.

9

Автор сильно преувеличивает степень близости родства 26-го президента США Теодора Рузвельта (англ. Theodor “Teddy” Roosevelt Jr., 1958–1919) и 32-го президента США Франклина Д. Рузвельта. – Прим. пер.

10

Настоящая фамилия Вячеслава Михайловича Молотова (1890–1986) – Скрябин. – Прим. пер.

11

Следует отметить, что распространение спорного утверждения об избирательно-этническом характере голода 1932–33 годов на многонациональную в те годы Крымскую АССР в составе РСФСР, а тем более квалификация его автором как «геноцид этнических украинцев» нельзя считать корректным и следует, вероятно, трактовать как дань западной политической моде последних лет. – Прим. пер.

12

В ходе гражданской войны в США генерал северян Уильям Т. Шерман (англ. William Tecumseh Sherman, 1820–1891) со своими войсками в ноябре – декабре 1864 г. провёл наступательную операцию под кодовым названием «марш к морю» по маршруту Чаттануга – Атланта—порт Саванна, в ходе которой впервые в истории Нового времени нашла полномасштабное применение тактика выжженной земли. – Прим. пер.

13

Чеченцев в карауле вдоль трассы Саки – Симферополь быть не могло, поскольку к тому времени все они были демобилизованы из рядов Красной армии и высланы в спецпоселения НКВД на территории Казахской ССР после депортации в феврале – марте 1944 года чеченцев и ингушей в Казахстан и Киргизию по сценарию, отработанному в конце 1943 г. на карачаевцах и калмыках и применённому в мае 1944 г. в отношении крымских татар: огульное обвинение этноса в сотрудничестве с нацистами и последующая молниеносная спецоперация по поголовной эвакуации его представителей из обжитых мест. – Прим. пер.

14

Имеется в виду Вторая битва при Эль-Аламейне в октябре – ноябре 1942 г., победа в которой позволила британским войскам под командованием генерала Бернарда Монтгомери развернуть контрнаступление на позиции итало-немецкой группировки фельдмаршала Эрвина Роммеля по всей линии фронта к западу от Александрии. – Прим. пер.

15

Эдвин Дункан Сэндис (англ. Edwin Duncan Sandys, 1908–1987) – политик и дипломат, занимавший в годы войны после комиссования из зенитной артиллерии по ранению посты финансового секретаря военного министерства (1941–44) и министра общественных работ (1944–45), а затем – ключевые посты во всех кабинетах министров партии консерваторов, включая теневые, вплоть до 1964 года. – Прим. пер.

16

Временная администрация чрезвычайной помощи (англ. Temporary Emergency Relief Administration, сокр. TERA) с 1931 г. занималась обеспечением занятости на общественных работах на средства из федеральных займов в штате Нью-Йорк, а демократ Рузвельт, заступив на пост президента, развил эту идею предшественника-республиканца Гувера до федеральных масштабов, учредив в мае 1933 г. Федеральную администрацию чрезвычайной помощи (FERA) во главе всё с тем же Гопкинсом, успевшим зарекомендовать себя толковым распорядителем средств, выделяемых на проведение «Нового курса», и войти в полное доверие к президенту. – Прим. пер.

17

Луис Хоу (англ. Louis McHenry Howe, 1871–1936) – журналист New York Herald, нашедший в 1906 г. своё призвание в ипостаси «политтехнолога» и «пиар-менеджера» (в современном понимании) при нью-йоркском штабе Демократической партии, а с 1909 г. и до самой смерти всецело посвятивший себя продвижению и обслуживанию интересов Франклина Д. Рузвельта и его супруги Элеоноры и занимавший в 1933–36 гг. пост секретаря президента, подразумевавший в те годы совмещение функций главы аппарата Белого дома, главного политического советника и пресс-атташе президента. – Прим. пер.

18

Церемония приведения к присяге единственного президента США, которому было отмерено более двух сроков, состоялась в Белом доме 20 января 1945 года. – Прим. пер.

19

В цитируемом контексте с особой отчётливостью видна пагубность нивелировки понятий «миръ» (антоним войны) и «мiръ» (земной шар) в результате превращения их в пару полных омонимов реформой орфографии русского языка 1917–18 гг. Арцишевский уповал на то, что на Ялтинской конференции будут заложены «основы будущего мира» в первом понимании слова «мир», но в результате подмены понятий человечество получило «основы будущего мира» во втором понимании в форме его раздела на сферы влияния США и СССР – так называемую «Ялтинско-потсдамскую систему международных отношений» со всеми вытекающими из неё по сей день последствиями. – Прим. пер.

20

При этом паритет можно было бы считать соблюдённым, поскольку послу СССР в США Андрею Громыко места в первом ряду за круглым столом также не досталось, однако и лично ходить за стулом будущему корифею советской дипломатии не пришлось; таким образом, до полной «симметрии» в части протокольного этикета стороны так или иначе не дотянули. – Прим. пер.

21

в семейном кругу (фр.)

22

«Бранч» (разг. англ. brunch, сокр. от breakfast + lunch) – «завтрак + обед» в один приём. – Прим. пер.

23

Сохранена пунктуация оригинального текста письма Кэтлин Гарриман (обилие тире при явном дефиците точек и запятых). – Прим. пер.

24

Характерно, что молодой Марк Твен сделал его, экстраполировав на всех русских, как таковых, свое наблюдение за манерой поведения, собственно, государя императора Александра II. – Прим. пер.

25

Советская официальная «Запись заседания глав правительств» 05.02.45 эту часть выступления Ф. Д. Рузвельта приводит с купюрами (см.: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/War_Conf/krim04.htm). – Прим. пер.

26

В «Записи заседания глав правительств» – «30 минут». – Прим. пер.

27

В «Записи заседания глав правительств» этот орган попеременно именуется «контрольным механизмом» или «контрольным аппаратом» и лишь единожды – устами Черчилля – «контрольной комиссией». – Прим. пер.

28

Из «Записи заседания глав правительств» явствует, что тут же против решения предоставить Франции зону принялся решительно протестовать Молотов, ссылаясь на «решение Европейской консультативной комиссии об участии в контрольном механизме в Германии только трёх держав» и озвучивая опасения относительно возможных притязаний Бельгии и Голландии на собственные зоны, и горячая перепалка между ним, с одной стороны, и Рузвельтом, Черчиллем и Иденом, с другой, продолжалась до тех пор, пока это не надоело Сталину, предложившему покончить с вопросом, подчеркнув в решении, что помимо трёх главных союзников предполагается «предоставить зону оккупации только Франции» (с. 75). – Прим. пер.

29

При таком обилии театрально-сценического вдохновения, постоянно присутствовавшего в их семейной жизни, едва ли есть причины удивляться тому, что Сара решила пойти по стопам почитаемого ею за мэтра отца и избрать для себя карьеру актрисы. – Прим. автора.

30

Многие данные о личности И.В. Сталина, включая антропометрические, существенно варьируются от источника к источнику и верификации, как правило, не поддаются. Что касается его роста, приведенная автором оценка близка к среднему арифметическому между минимальной – 2 аршина 4,5 вершка, т. е. 162 см по данным досье батумской охранки 1902 г. (Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? – СПб.: Нева/М.: Олма-Пресс, 2002) и максимальной из относительно достоверных – 170 см на день смерти вождя (см.: Илизаров Б. С. Сталин. Тайная жизнь Сталина. – М.: Вече, 2019). – Прим. пер.

31

Кузаков Константин Степанович (1908[оф.]/1911[факт.]–1996) – партийный функционер-пропагандист, крупный чиновник к/с «Мосфильм» (1947–54), издательства «Искусство» (1955–59) и Гостелерадио СССР (1959–1987); в 1937 г. дал органам НКВД подписку о неразглашении истинного года своего рождения в г. Сольвычегодск у многодетной вдовы, в доме которой зимой 1910/11 гг. квартировал ссыльный И.В. Джугашвили, и был официально записан сыном её давно покойного мужа (см.: Гусляров Е. Н. Сталин в жизни. – М.: Олма-Пресс, 2003). – Прим. пер.

32

Сара собиралась взять эту брошь с собою в Ялту, чтобы носить её там в качестве символа единства союзников, но в спешке забыла положить в свой багаж, так что её сестре Диане пришлось потом эту брошь разыскивать и высылать вдогонку британской делегации с ночной курьерской почтой с Даунинг-стрит, вложив в бандероль с бумагами для премьер-министра. – Прим. автора

33

Это, однако, не помешало молодым назвать родившегося у них сына Иосифом, который стал отцом будущего видного советского дипломата Георгия Иосифовича Морозова (1921–2001), а поскольку дата рождения первенца Светланы – будущего заслуженного советского и российского кардиолога Иосифа Георгиевича Морозова (впоследствии Аллилуева, Жданова и снова Аллилуева, 1945–2001) – пришлась на май 1945 года, нетрудно усмотреть вполне рациональное обоснование отсутствия Светланы Аллилуевой в числе дочерей глав правительств в составе ялтинских делегаций союзников в феврале 1945 г. в том, что на седьмом месяце беременности подобные поездки противопоказаны. – Прим. пер.

34

Портсмутский мирный договор от 23 августа (5 сентября) 1905 г. предусматривал удовлетворение лишь незначительной части территориальных притязаний Японии, считавшей себя победившей стороной в войне 1904-05 гг., а главное – не предусматривал взыскания с России контрибуций в пользу истощенного той империалистической бойней японского народа, что и вызвало поднявшийся в тот же день в токийском парке Хибия стихийный народный бунт, вскоре распространившийся на всю страну и вылившийся в продолжавшуюся до 1918 г. «Эру народного насилия» (яп. 民衆騒擾期 [минсю сёдзё ки]). – Прим. пер.

35

Главный хирург Красной армии академик Николай Николаевич Бурденко (1876–1946) в качестве председателя «Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров» (при Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков под председательством Н. М. Шверника). – Прим. пер.

36

жизненное пространство (нем.)

37

Произошло это 25 апреля 1943 г. и положило конец действию подписанного 30 июля 1941 г. в Лондоне премьер-министром польского правительства в изгнании В. Сикорским и послом СССР в Великобритании И. Майским от имени и по поручению В. Молотова (при посредничестве Э. Идена и лично У. Черчилля) шаткого «Соглашения о восстановлении дипломатических отношений между СССР и правительством Польской Республики в изгнании». – Прим. пер.

38

По формальным критериям Балаклавское сражение 13 (25) октября 1854 года завершилось ничейным исходом, поскольку британско-франко-османские и русские войска к ночи отошли на исходные утренние позиции, однако потери в живой силе союзников, прежде всего, англичан в результате опрометчивого кавалерийского наскока (о причинах см. ниже у автора), многократно превысили потери, понесённые соединениями инфантерии, кавалерии и артиллерии Русской императорской армии под командованием генерал-лейтенанта Павла Петровича Липранди (1796–1864), что, во-первых, само по себе стало знаковой победой русского оружия, ознаменовав отступление от традиционной тактики «не считаться с потерями», а во-вторых, сорвало план командующего силами союзников героя Ватерлоо лорда Реглана (1788–1855) сходу взять Севастополь, при последующей затяжной осаде которого произведенный к тому времени в фельдмаршалы генерал скоропостижно скончался от холеры. – Прим. пер.

39

В настоящее время там произрастают виноградники агрофирмы «Золотая Балка». – Прим. пер.

40

История-апокриф, поскольку город-порт на месте тюркского поселения Ахтиар заложил в июне 1783 г. командующий Черноморской эскадрой контр-адмирал Фома Фомич Мекензи (англ. Thomas MacKenzie, 1740–1786), продолжили его строительство основатель Черноморского флота (1789) контр-адмирал Марко Иванович Войнович (серб. Марко Војновић, 1732/50[?]–1807) и сменивший его в 1791 г. контр-адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков (1745–1817); а проект фортификационных сооружений Севастополя, включая «крепость» Малахова кургана, датирован и вовсе 1830-ми годами. А светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин (1739–1791) почитаем поныне лишь за то, что в 1784 г. Екатерина II повелела ему, как генерал-губернатору Екатеринославского наместничества, взять под контроль учреждаемую ею Таврическую область [см.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (1649–1825) т. XXII, № 15.920], после чего город-порт был в первый раз переименован из Ахтиара в Севастополь, а князь Потёмкин получил в дополнение к фамилии почётный титул Таврический. – Прим. пер.

41

Фактографическая путаница вследствие совпадения званий и фамилий: встретить дочерей в Севастополе мог лишь присутствовавший в те дни в Крыму и участвовавший в работе конференции нарком ВМФ СССР адмирал Николай Герасимович Кузнецов (1904–1974) родом из Котласского уезда Архангельской губернии, а уроженец Севастополя контр-адмирал Аполлон Александрович Кузнецов (1892–1960) к тому времени завершил свою славную боевую карьеру и работал в тылу заместителем начальника Управления судоподъёмных и аварийно-спасательных работ на речных бассейнах Наркомата ВМФ. – Прим. пер.

42

Не менее любопытен и тот факт, что в 1931 году леди Астор (1879–1964), сопровождавшая в поездке по СССР своего друга Бернарда Шоу, во-первых, подсказала И.В. Сталину идею перенять британский опыт устройства детских садов, а во-вторых, не удержалась и от того, чтобы снискать себе славу единственного человека, безнаказанно и прямо в лицо попрекнувшего советского лидера репрессиями. На её лобовой, хотя и весьма риторический вопрос: «Когда же вы прекратите, наконец, убивать своих подданных?» Иосиф Виссарионович ответил строго в духе традиции давать англичанке жёсткий и асимметричный ответ: «В нашей стране идет борьба с нарушителями конституции. Мир наступит, когда нарушения прекратятся» (https://www.bbc.com/russian/uk/2014/11/141127_britain_parliament_lady_astor). – Прим. пер.

43

Лондонский театр-варьете «Палладиум» под руководством Джорджа Блэка (англ. 1890–1945), в 1930-е годы находившийся в зените славы. – Прим. пер.

44

Виктор Оливер фон Самек (нем. Victor Oliver von Samek, 1898–1964) родился в Вене, учился игре на скрипке и фортепиано и дирижёрскому искусству в Венской консерватории с перерывом на службу в кавалерии в годы Первой мировой войны, в 1920-е годы гастролировал по миру, включая США (1926) под сценическим именем Вик Оливер, в амплуа дирижёра и скрипача, а в конце 1920-х годов неожиданно открыл в себе дарование комика-эксцентрика и продолжил карьеру в новом качестве, в том числе, с 1931 года, на сцене «Палладиума». Слухи о браке или браках Вик Оливера до Сары Черчилль документальных подтверждений не находят (https://www.bbc.co.uk/news/magazine-16707920). – Прим. пер.

45

Филлис Лакетт-Оливер, в замужестве Флакс (англ. Phyllis Luckett Oliver Flax, 1921–2007), дебютировав на профессиональной танцевальной сцене в пятилетнем возрасте перед прибывшей в Лондон делегацией Лиги наций и пройдя Королевскую академию драмы и искусств в Лондоне и Портлендскую школу танца, с 1935 года была ведущей артисткой кордебалета театра «Палладиум», в годы войны служила водителем скорой помощи в Лондоне и добровольцем в американском Красном Кресте, а в 1946 г. вышла замуж за американца и продолжила карьеру актрисы в Калифорнии, где и похоронена. – Прим. пер.

46

В действительности конференция в Думбартон-Оксе (Dumbarton Oaks, D. C.) носила мучительно-затяжной характер из-за отказа делегации СССР во главе с Андреем Громыко иметь дело с китайской делегацией и считать Китайскую республику членом «Большой четверки» несмотря на подписание ею Декларации Объединенных Наций 1942 года и Московской декларации 1943 года во избежание прямого военного столкновения с Японией. В результате хозяевам (во главе с тогда ещё заместителем госсекретаря Стеттиниусом) и британцам (во главе с сэром Кадоганом) пришлось с 21 августа по 28 сентября 1944 года вести переговоры с советской делегацией, а с 29 сентября по 7 октября – отдельно – с китайской [во главе с ветераном политики и дипломатии Веллингтоном Ку (англ. Wellington Koo), как смолоду называл себя западник Гу Вэйцзюнь (кит. 顾维钧, 1888–1985), который, получив образование в Америке и будучи послом в США, а также главой китайской делегации на Парижской мирной конференции, отказался подписывать Версальский мирный договор из-за неудовлетворения требования вернуть Китаю захваченный японцами полуостров Шаньдун, зато успешно подписал в 1924 году, в статусе председателя Госсовета Китайской республики, соглашение с СССР о совместном управлении КВЖД, а по завершении в 1956 году дипломатической карьеры до 1967 года занимал пост судьи Международного суда ООН в Гааге]. Что до Думбартон-Окса, то там «своего» добилась советская сторона, и впоследствии ни Китай, ни Франция (как того хотелось Рузвельту и Черчиллю соответственно) к «Большой тройке» не подпускались. – Прим. пер.

47

«Большая четверка» (включая Китай) + пять стран Британского содружества + девять стран Карибского бассейна + восемь европейских правительств в изгнании. – Прим. пер.

48

Ответному заявлению Ф.Д. Рузвельта предшествовало адресованное союзникам по сути ультимативное требование И.В. Сталина исключить саму возможность повторения истории декабря 1939 года, когда «во время русско-финской войны англичане и французы подняли Лигу Наций против русских, изолировали Советский Союз и исключили его из Лиги Наций, мобилизовав всех против СССР», и получение прямого согласия с этим требованием прежде всего от «англичан» Э. Идена и У. Черчилля ^96 |. – Прим. пер.

49

Согласно официальной советской «Записи» инициатором перехода к обсуждению польского вопроса выступил не Рузвельт, а Черчилль ^97 |. – Прим. пер.

50

В реальности дело обстояло чуть ли не «с точностью до наоборот». В 1807 году Тильзитским мирным договором между Александром I и Наполеоном из состава проигравшей в коалиции с Россией Пруссии выводились все польские земли с образованием независимого Варшавского герцогства – пусть и в статусе сателлита союзной Франции Саксонии, зато под современным бело-красным государственным флагом Польши. В силу обязательств, вытекавших из статуса опосредованного союзника Франции, в 1812 году стотысячная польская армия приняла активное участие в авантюрном походе Наполеона Бонапарта на Москву, завершившимся (для Польши) оккупацией Варшавского герцогства Россией (январь-февраль 1813 г.) с последующим образованием на его территории решением Венского конгресса от 3 мая 1815 г. Царства Польского в составе Российской империи на правах куцей автономии. – Прим. пер.

51

16 июля 1920 году ЦК РКП(б) большинством голосов отверг британское предложение и приказал командующим Западного и Юго-западного фронтов РККА этническому поляку Михаилу Тухачевскому и Семёну Буденному с его Первой конармией продолжать наступательные операции, которые в итоге обернулась провалом и заключением Рижского мирного договора от 18.03.21, согласно которому граница между Польшей и РСФСР прошла значительно восточнее «линии Керзона». – Прим. пер.

52

Ко времени Ялтинской конференции признанный СССР 26 июля 1944 года единственной законной властью Польский комитет национального освобождения (ПКНО, он же «люблинский комитет» по месту пребывания) был решением Крайовой Рады Народовой (КРН) от 31.12.44 преобразован во Временное правительство Польской республики в Варшаве во главе с председателем КРН Болеславом Берутом (1892–1956), после чего руководство СССР отказалось иметь дело с лондонскими поляками. – Прим. пер.

53

Видимо, автор тонко намекает на отрывшийся у Рузвельта дар предвидения будущего, поскольку на присвоение ему только что учреждённого высшего воинского звания «Генералиссимус Советского Союза» Сталин согласился по настоянию военной и партийной верхушки лишь 27.06.45. – Прим. пер.

54

Частное письмо Ф.Д. Рузвельта, доставленное в ночь с 6 на 7 февраля 1945 г. в резиденцию И.В. Сталина, с исторической точки зрения можно считать актом признания нелегитимным лондонского правительства и согласия США признать просоветское Временное правительство Польской Республики при условии назначения и проведения им «демократических выборов». – Прим. пер.

55

Кэтлин, вероятно, приняла данные о высоте расположения водопада Учан-Су на Ялтинской яйле (сброс – чуть ниже 400 м, нижний уровень – около 300 м над уровнем моря) за данные о высоте падения потока, результатом чего и явилось её трёхкратное преувеличение в брошюре. – Прим. пер.

56

Из официальной советской «Записи» следует, что Молотов неоднократно использовал формулировку «три или, по крайней мере, две советские республики» с расшифровкой: «Речь идет об Украине, Белоруссии и Литве», – из чего явствует, что третьим дополнительным местом для Литвы советская сторона также была готова поступиться. – Прим. пер.

57

Тем более, что три стороны пришли и к предварительному компромиссу по польскому вопросу на основе доставленного накануне Сталину Гарриманом предложения Рузвельта. – Прим. пер.

58

MI5 – военная контрразведка; MI6 – внешняя военная разведка. – Прим. пер.

59

Исходя из того, что в 1948 г. печально известная Комиссия Палаты представителей Конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности (англ. House Un-American Activities Committee) прямых улик против Э. Хисса в подтверждение заявления Чемберса о его вербовке так и не нашла, а сам Чемберс как «сотрудничающий со следствием» отделался условным сроком, присужденные в 1950 г. Хиссу федеральными присяжными пять лет тюрьмы за «лжесвидетельство» выглядят лёгкой отрыжкой эпохи маккартизма, что ставит под сомнение достоверность излагаемой далее автором версии, в части отвергнутых судом обвинений в «шпионаже», оставляя открытым вопрос о его «влиянии». – Прим. пер.

60

Во главе со В.Н. Меркуловым (1895–1953), впоследствии министром Государственного контроля СССР, казнённым по общему обвинению и в один день с его соратником Л.П. Берия (1899–1953). – Прим. пер.

61

На двусторонней встрече Сталин и Рузвельт договорились, в частности, что в обмен на вступление СССР в войну против Японии Рузвельт соглашается на переданное ранее Сталиным через Гарримана условие, «что южная часть Сахалина и Курильские острова будут отданы Советскому Союзу» ^140 |. – Прим. пер.

62

В официальной советской «Записи» читаем: «…участники настоящего совещания не смогут дождаться приезда поляков в Крым. Советской делегацией разработан проект, который идет навстречу предложениям Рузвельта. Проект этот ещё не отпечатан. Поэтому он [Сталин] предлагает пока перейти к какому-либо другому вопросу – может быть, к вопросу о Думбартон-Оксе.

Рузвельт и Черчилль дают на это свое согласие.

Сталин предоставляет слово Молотову». – Прим. пер.

63

«Перемежающийся пульс» (мед. – лат.) – признак сердечной недостаточности левожелудочкового типа в терминальной (вследствие нарушения кровоснабжения головного мозга и сердца) стадии. – Прим. пер.

64

Старик (англ.)

65

Кёртис Бин Долл (англ. Curtis Bean Dall, 1896–1991) – уроженец Нью-Йорка, претерпевший эволюцию от биржевого маклера и первого из трёх супругов Анны Рузвельт (в 1926–34 гг.) до одного из лидеров христианско-националисткой (конституционной) партии США, выступавшей с ультраправой и де-факто расистской программой под характерным лозунгом «Америка прежде всего», но в итоге вошедший в историю, прежде всего, как автор вполне конспирологических мемуаров «Мой тесть Рузвельт: жертва эксплуатации», где выставляет его марионеткой масонского закулисья, вознамерившегося через него насадить «безбожную диктатуру» единственной сверхдержавы по принципу «одна валюта – один мир», а венцом их заговора – «дискредитировавшую себя самозваную куклу под вывеской ООН» (F.D.R.: My Exploited Father-in-Law. Tulsa, Oklahoma: Christian Crusade Publications, 1967, pp. 182, 189). – Прим. пер.

66

Л.П. Берия получил назначение в Москву на должность первого заместителя наркома внутренних дел Н.И. Ежова по завершении «Большой чистки» в Закавказье в августе 1938 г., а возглавил НКВД в ноябре того же года с переходом процесса опалы и ликвидации предшественника в активную фазу. – Прим. пер.

67

Очевидно, в функционировавший в 1938–2019 гг. в здании бывшей гостиницы «Дрезден» ресторан «Арагви» на Тверской. – Прим. пер.

68

Чехов не был дворянином. Отец Антона Павловича Чехова – купец 3-й гильдии. – Прим. ред.

69

Деталь «в пенсне» в вопросе Ф.Д. Рузвельта в воспоминаниях А. А. Громыко, на которые опосредованно ссылается автор, отсутствует. И вопрос о пенсне и внутреннем и внешнем сходстве глав спецслужб двух воюющих между собой режимов следом поднимает он сам. См.: А. А. Громыко. «Это наш Гиммлер», в сб.: Некрасов В. Ф. (ред.). Берия: конец карьеры. – М.: Политиздат, 1991 (сс. 221–222). – Прим. пер.

70

Громыко: «Меня поразила меткость сталинского сравнения» (Ibid.), – и далее по тексту. – Прим. пер.

71

Громыко, сидевший напротив них, писал: «В тот вечер Берия, и без того малоразговорчивый, держался скованно. Зарубежные гости, которые находились у нас на виду, его как бы не замечали» (Ibid.). Таким образом, участники этого ужина в своих воспоминаниях о том, что там в действительности происходило, расходятся между собою с каждым новым тостом всё разительнее. – Прим. пер.

72

Поскольку русскоязычных стенограмм или хотя бы описаний тостов, поднятых 8 февраля 1945 г. за ужином в резиденции И.В. Сталина в Кореизе, не сохранилось, переводчику приходится полагаться на достоверность перевода слов маршала Сталина на английский коллегой В. Павловым плюс на точность их воспроизведения по памяти У. Черчиллем и или А. Гарриманом, или К. (Кэтлин) Гарриман с поправкой на специфическую атмосферу того вечера, что не позволяет гарантировать отсутствие эффекта «испорченного телефона». – Прим. пер.

73

“O That Will Be Glory” – написанный в 1900 г. и популярный в межвоенные годы протестантский гимн авторства Чарльза Х. Габриэла (англ. Charles Hutchinson Gabriel, 1856–1932). – Прим. пер.

74

В реальности уроженец г. Кутаиси Владислав Рачкевич (польск. Władysław Raczkiewicz, 1885–1947) был потомственным юристом по образованию и польским националистом по убеждениям. – Прим. пер.

75

К сожалению, англосаксонская тенденция к смешению понятий «русский», «российский» и «советский», в том числе, и применительно к культуре, как раз и приводит дам (включая автора) не к целостности, а к мозаичности субъективного восприятия крымской и, в целом, советской действительности. – Прим. пер.

76

Тенебризм (от итал. tenebroso – «сумрачный») – расцветшая в XVII в. манера европейской (прежде всего, итальянской и испанской) живописи, характеризующаяся контрастным световым выделением лиц на затемнённом фоне (ярчайшие представители – Караваджо и Франсиско Рибальта). – Прим. пер.

77

В официальных советских материалах Ялтинской конференции какие-либо упоминания об описываемой «рабочей» встрече за ужином в Воронцовском дворце отсутствуют, равно как и запротоколированное уведомление Рузвельтом партнёров по переговорам в конце пленарного заседания 10.02.45 об отбытии в 15:00 на следующий день. Последними словами президента США на конференции, согласно советским документам ^217 |, стало требование заменить формулировку «три державы соглашаются, что…» на «главы трёх правительств считают, что…» в текстах «Декларации о Польше» в итоговом протоколе конференции ^279–280 | и раздела «VI. О Польше» «Коммюнике о Крымской конференции» ^269–270 | во избежание необходимости их ратификации Конгрессом США. – Прим. пер.

78

Справедливости ради, президент Рузвельт и так пошел на уступку Черчиллю и Сталину, почтив своим присутствием в период с 4 по 11 февраля целых восемь (!) ежедневных пленарных заседаний вместо заявленных «пяти-шести», а в Египте 14 февраля 1945 г. заложил целый ряд иных основ послевоенного мироустройства, поскольку король Абдул-Азиз ибн Абдурахман Аль Сауд (1875–1963) в шатре на борту «Куинси» подписал с ним пакт о разработке американцами аравийских нефтяных месторождений плюс согласие саудитов на создание еврейского государства на исконных землях Палестины (к вопросу о приписываемом Рузвельту «антисемитизме») в обмен на американскую военную помощь. – Прим. пер.

79

В отличие от предыдущих семи оно открылось не в интервале с 16:00 до 17:00, а в 12:15. – Прим. пер.

80

В дополнение к основному «Протоколу» главы делегаций подписали также и отдельный «Протокол о переговорах между главами трёх правительств на Крымской конференции по вопросу о репарациях натурой с Германии» ^272–273 |, предусматривающий помимо репараций в форме изъятия ресурсов и ежегодных товарных поставок ещё и «использование германского труда». – Прим. пер.

81

Симметричным образом с советской стороны соглашение с Великобританией подписал В. Молотов, а с США – зам. начальника Генштаба РККА генерал-лейтенант Анатолий Грызлов. В отличие от «Протокола работы Крымской конференции» «Соглашения между союзными государствами по делам военнопленных и гражданских лиц этих государств» были опубликованы практически сразу (в СССР – в номере «Правды» за 15.02.45), дабы развеять у колеблющихся советских воинов-освободителей Европы иллюзию возможности осесть на Западе транзитом через немецкий плен на исходе войны. – Прим. пер.

82

«Это армия, мистер Джонс» (англ.)

83

Очевидно, в Севастопольском академическом русском драматическом театре им. А. В. Луначарского, то есть буквально по соседству с Морским вокзалом. – Прим. пер.

84

В 1933 г. Ф.Д. Рузвельт, полюбивший этот бальнеологический курорт со времени лечения там в 1924 г. от полиомиелита, отстроил там себе «Белый домик» (англ. Little White House). – Прим. пер.

85

Раздел «V. Декларация об освобождённой Европе» «Коммюнике о Крымской конференции» ^267–270 | предусматривали вещи нереалистичные от начала («согласование политики трёх держав и совместные их действия в разрешении политических и экономических проблем освобождённой Европы») и до конца («построенный на принципах права международный порядок, посвящённый миру, безопасности, свободе и всеобщему благосостоянию человечества»), особенно с учетом заявленного там подтверждения «веры в принципы Атлантической Хартии», предусматривавшей «глобальное экономическое сотрудничество» (п. 5) и «общее разоружение после войны» (п. 8), а не создание НАТО и гонку вооружёний. – Прим. пер.

86

То есть до капитуляции Японии, которая, как известно, состоялась 2 сентября 1945 г. – Прим. пер.

87

Молитва авторства основателя Ордена иезуитов св. Игнатия Лойолы (исп. Ignacio López de Loyola, 1491–1556), начинающаяся со слов: «О Господи, наставь нас, как нам / Служить Тебе, как Ты достоен», – далее по тексту, – и заканчивающаяся словами: «…не спросив награды / Сверх исполненья Твоей воли. / Аминь». – Прим. пер.

88

Автор несколько торопит ход развития событий и упрощает их хронологию. В действительности Япония сдавалась поэтапно: 15 августа капитулировала лишь Экспедиционная армия в Китае; Квантунская армия сделала это на следующий день; вооружённые силы на главных островах Японского архипелага – 28 августа; наконец, 2 сентября был подписан акт о капитуляции Японии; но и после этого разрозненные подразделения Южной группы армий Японии продолжали отчаянное сопротивление, капитулируя лишь по частям, пока 30 ноября 1945 г. в Сайгоне не сдался британцам её главнокомандующий, маршал Тэраути Хисаити (яп. 寺内寿一, 1879–1946). – Прим. пер.

89

В этом контексте занятным выглядит тот факт, что первой в Новой истории женщиной-дипломатом явилась Катарина Стопиа (швед. Catharina Stopia, ~1600[?]–1657[?]), в 1632–34 гг. служившая послом Швеции в России после смерти супруга, занимавшего этот пост до неё, а первой в истории России – полпред РСФСР/СССР в Швеции (1922–30) Александра Коллонтай (1872–1952). – Прим. пер.

90

Standard Oil of California – одна из восьми нефтяных компаний, образовавшихся в 1911 году в результате применения антимонопольного законодательства к рокфеллеровской империи Standard Oil Company and Trust, с тех пор успевшая поглотить целый ряд конкурентов и разрастись до транснационального гиганта, известного после ребрендинга 2005 г. под именем Chevron Corporation. – Прим. пер.

91

Президентская медаль Свободы (англ. Presidential Medal of Freedom) – высшая государственная награда для гражданских лиц, «внесших существенный вклад в безопасность и защиту национальных интересов США, в поддержание мира во всём мире, а также в общественную и культурную жизнь США и мира». Показательно, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 г. У. Аверелл Гарриман был награжден Орденом Отечественной Войны I степени (юбилейный выпуск к 40-летию Победы), и в тот же день по предложению Андрея Громыко на пост генерального секретаря ЦК КПСС был избран Михаил Горбачёв (1931–2022), немало поспособствовавший осуществлению заветной геополитической мечты У. Аверелла Гарримана и Уинстона Черчилля – краху СССР. – Прим. пер.

92

закуски (фр.)

93

паштет (фр.)

94

Имеется в виду одна из последних работ голландца – экспрессионистские белые «Розы» 1890 г. (см.: https://gallerix.ru/album/NGA/pic/glrx-58901). – Прим. пер.

95

Рид-колледж (англ. Reed College) – элитный частный университет в Портленде, штат Орегон, названный в честь супругов-меценатов Симеона и Аманды Ридов, выделивших в 1908 г. деньги на его основание, и славящийся беспрецедентной свободой нравов. – Прим. пер.

96

Консалтинговая фирма Theodor Swanson Associates, куда летом 1949 г. перед самым разводом с Анной устроился Джон, специализировалась на политтехнологическом пиаре (в современном понимании), что ему, как профессиональному журналисту левых взглядов, претило; самоубийство же Джона Бёттигера пришлось не только на Хэллоуин, но и на канун годовщины его второго брака. – Прим. пер.

97

Представительских полномочий в ООН Э. Рузвельт лишилась в 1953 г. со вступлением в должность президента США Д. Эйзенхауэра. – Прим. пер.

98

Впервые к станковой живописи Уинстон Черчилль обратился в сорокалетнем возрасте, получив в 1915 г. отставку с поста первого лорда Адмиралтейства, и занимался ею вплоть до 1962 г., когда решил отказаться от продолжения этого «удивительного и обогащающего времяпрепровождения» по причине наступившей «слабости руки». Он оставил после себя 544 полотна; с 1948 года – почётный член Королевской академии художеств. – Прим. пер.

99

В итоге в британский прокат урезанная на 35 минут версия экранизации романа итальянского писателя Антонио Фогаццаро (ит. Antonio Fogazzaro, 1842–1911) «Даниэле Кортис» (1885) вышла в 1947 г. не под оригинальным названием итальянского фильма 1946 г. по имени главного героя в исполнении Витторио Гассмана, а под именем «Элена» в честь героини, вступившей при живом муже в скандальную даже по миланским меркам связь со своим кузеном Даниэле, в исполнении Сары Черчилль. – Прим. пер.

100

Энтони Боша´н (англ. – фр. Antony Beauchamp, 1918–1957) – псевдоним Энтони Роджерса из «богемы» предвоенного Лондона, в годы войны служившего фотокорреспондентом в Бирме, а до и после неё отметившегося фотопортретами звезд уровня Вивьен Ли, Мэрилин Монро, Одри Хепбёрн и даже самого Чарли Чаплина (см.: https://www.npg.org.uk/collections/search/person/mp70549). – Прим. пер.

101

По сведениям из общедоступных источников обряд венчания состоялся именно там, но не в 1951 году, а в 1949 году, и «тайным» не был (см.: “Miss Sarah Churchill Will Be Married Today At Sea Island, Ga., to a British Photographer”, New York Times Oct. 18, 1949: https://www.nytimes.com/1949/10/18/archives/miss-sarah-churchill-will-be-married-today-at-sea-island-ga-to-a.html). – Прим. пер.

102

«Королевская свадьба» (англ. Royal Wedding, IMDb ID 0043983) – американский мюзикл-бурлеск по случаю пышно отмеченной в ноябре 1947 г. в Лондоне свадьбы принцессы Елизаветы и принявшего ради неё материнскую фамилию Маунтбаттен, британское подданство и титул герцога Эдинбургского праправнука Николая I, бывшего «принца Филиппа греческого и датского» (греч. Πρίγκιπας Φίλιππος της Ελλάδος και της Δανίας, англ. Prince Philip Mountbatten, Duke of Edinburgh, 1921–2021). – Прим. пер.

103

«Нить в гобелене» (англ. A Thread in the Tapestry). На русском языке опубликован сборник воспоминаний Сары Черчилль под заголовком «Мой отец Уинстон Черчилль. 1001 недостаток гения власти» (М.: Яуза-пресс, 2014) без указания английского первоисточника и со странным утверждением в аннотации, что эти мемуары были опубликованы, согласно последней воле Сары, лишь через тридцать лет после её смерти, хотя обе книги её воспоминаний вышли на английском языке прижизненно и никаких следов посмертно опубликованных поисковыми системами в интернете обнаружить не удаётся. – Прим. пер.

104

Книга «Танцуй и дальше» (англ. Keep on Dancing) на русском языке не публиковалась. – Прим. пер.

105

Выражения признательности «историкам», «работникам библиотек», «университетским наставникам» и «друзьям, радушно распахивавшим двери своих домов» перед автором при её путешествиях по миру, – в переводе опущены за полной неактуальностью политкорректности. – Прим. пер.

106

То же самое касается «издателей», «редакторов», «рецензентов», «корректоров» и т. п. – Прим. пер.

107

В оригинальном англоязычном издании настоящий раздел занимает многие десятки страниц и включает исчерпывающий перечень ссылок на источники (архивные письма, мемуары, интервью и т. п.), из которых почерпнута каждая деталь – вплоть до малозначимых, общеизвестных или легко верифицируемых. Удостоверяя настоящим, что автор обращается с фактами предельно щепетильно, в переводе мы ограничимся информативными комментариями и ссылками на источники цифр, цитат и фактов, со своей стороны дополнив их отсылками к параллельным сведениям из отечественной литературы. – Прим. пер.

108

Даже на самое «строгое» правило непременно находятся исключения, и урожденную Памелу Дигби автор в примечаниях величает по фамилии первого мужа Рэндольфа «Памелой Черчилль». – Прим. пер.

Комментарии

1

S. M. Plokhy, Yalta: The Price of Peace (New York: Viking, 2010), 44–45. Советская бюрократия не ставила рабочих и их семьи в известность, куда именно их отправляют. Их просто грузили в железнодорожные составы, бесспорно вселяя страх в сердца многих. Даже официальный правительственный фотограф Борис Косарев лишь на вторые сутки после отправления поезда был уведомлен о том, что они едут в Ялту, и получил разрешение отправить супруге лаконичную телеграмму: «Пробуду в Ялте до февраля», – и всё (из личного письма Марии Косаревой автору, 02.01.20).

2

27 декабря 1944 г. Гарриман телеграфировал Рузвельту, что поставил Молотова в известность о согласии Черчилля «прибыть туда, куда Вы сами решите» и предположил, что тот не намерен вступать в какие-либо переговоры со Сталиным до прибытия Рузвельта, на имя которого также, как и на имя Черчилля, должно поступить официальное приглашение от маршала Сталина. «Сделал я это, поскольку не знаю, в какой степени Вы держите премьер-министра в курсе развития последних событий. Был бы признателен за совет по этому вопросу» (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 32).

3

Князь Феликс Юсупов, предположительно стоявший за убийством Распутина и даже участвовавший в его исполнении, после Октябрьской революции вынужденно бежал во Францию. Юсуповский же дворец и по сей день остаётся в центре интриг. С 1991 по 2014 год он находился в собственности президента Украины, а после начала российско-украинского конфликта Совет министров Крыма осенью 2014 г. передал этот объект недвижимости в собственность президента РФ Владимира Путина.

4

Harriman and Abel, Special Envoy, 39–41. Экспедиция Гарримана ненадолго наведалась и через Берингов пролив на Чукотку. Дэвид Мортимер, внук Аверелла, рассказывал, что его дед любил хвастаться тем, что впервые посетил Россию задолго до революции и без паспорта.

5

После шестимесячной бюрократической волокиты Кэти добилась от советских властей разрешения на издание небольшим тиражом совместно с Американским управлением военной информации ежемесячного иллюстрированного журнала «Америка», призванного помочь простым советским гражданам лучше понять американскую культуру и жизнь (из писем Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 24.12.43, 14.01.44, 09.02.44 и 14.06.44, архив Кэтлин Мортимер).

6

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 24.12.43, архив Кэтлин Мортимер.

7

Из письма Кэтлин Гарриман Клементине Спенсер-Черчилль от 27.02.44, CAC MCHL 5/1/106.

8

Из письма Джорда Кеннана Эварду Стеттиниусу от 02.02.45, LOC AHP B 176 F 10.

9

Из письма Китти Ланье Гарриман Элси Маршалл от 22.05.35, архив Кэтлин Мортимер.

10

Из письма Кэтлин Гарриман Мари Гарриман от 07.12.42, LOC AHP B 06 F 10.

11

Из письма Айры Икера Кэтлин Гарриман от 10.06.44, архив Кэтлин Мортимер.

12

Из писем Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 27.10.43, 04.09.44 и 09.09.44, архив Кэтлин Мортимер.

13

Все расстояния приводятся по данным FDRL.

14

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 72.

15

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.12.43, CAC SCHL 1/1/7.

16

Lord Charles Moran, Churchill at War, 1940–45 (New York: Carroll and Graf, 2002), 264.

17

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 31.01.45, CAC SCHL 1/1/8.

18

Moran, Churchill at War, 265.

19

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 01.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

20

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 76; дневник фельдмаршала Алана Брука, 02.02.45, ALANBROOKE 5/1/10, Liddell Hart Military Archives, King’s College London. Сэр Чарльз «Питер» Портал тем же утром написал в письме Памеле Черчилль, что только что узнал о трагедии, и «день безнадежно испорчен этой новостью» (LOC PHP B I-31).

21

Joan Bright Astley, The Inner Circle: A View of War at the Top (Boston: Atlantic Monthly Press, 1971), 182.

22

James Holland, Fortress Malta: An Island Under Siege, 1940–43 (New York: Miramax Books, 2003), 274.

23

Winston S. Churchill, The Second World War, Volume IV: The Hinge of Fate (Boston: Houghton Mifflin, 1950), 268–69, 273.

24

Настойчивость приглашений Черчилля и всяческое увиливание Рузвельта от встреч явственно прослеживаются в их переписке. См.: Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence, Vol. III, в частности, сообщения C-874, C-875, R-692/1.

25

Martin Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. VII: Road to Victory, 1941–1945 (Boston: Houghton Mifflin, 1986), 664.

26

Рузвельт – Сталину, 18.11.44 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 21).

27

Рузвельт – Черчиллю, 09.01.45, Черчилль – Рузвельту, 10.01.45 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Documents 49, 50). В дневниках сэра Джона Колвилла, в ту пору служившего помощником личного секретаря У. Черчилля, не без юмора рассказано, что премьер-министру незамедлительно указали на то, что насчёт «семи дней» он неправ, ибо в Бытии сказано, что Бог уложился-таки в шесть дней, а на седьмой отдыхал (John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries, 1939–1955, 551).

28

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. I: The Gathering Storm (Boston: Houghton Mifflin, 1948), 3.

29

Черчилль – Рузвельту, 08.01.45 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 47)

30

Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. VII, 1170.

31

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 17, 28.

32

Ibid., 26.

33

В самых исключительных случаях Клементина всё же отваживалась на авиаперелёты, как, например, в апреле 1945 года по приглашению Сталина в Москву, куда прибыла в статусе главы Фонда помощи России Британского Красного Креста. Но всё же летать она боялась настолько, что в тот раз написала Саре письмо с просьбой молиться за неё, а к Мэри обратилась с просьбой в случае её гибели в авиакатастрофе подать рапорт об отставке из Вспомогательной территориальной службы и всецело посвятить себя заботе о Уинстоне См.: Sonia Purnell, Clementine: The Life of Mrs. Winston Churchill (New York: Viking, 2015), 338–39.

34

Sarah Churchill, Keep on Dancing (New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1981), 27.

35

Purnell, Clementine, 200.

36

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 31–32.

37

Ibid., 33.

38

Ibid., 75.

39

Eden, The Reckoning, 592.

40

Сцена прибытия и встречи Рузвельта реконструирована по кинохроникам, фотографиям и письмам очевидцев.

41

Обмен телеграммами между Рузвельтом Черчиллем 07.01.45, цит. по: Kimball, ed., Complete Correspondence, Vol. III, 500.

42

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 14.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

43

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.12.43, CAC SCHL 1/1/7.

44

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC MCHL 5/1/120.

45

Американская кардиологическая ассоциация классифицирует гипертонический криз как «состояние, характеризующееся систолическим давлением >180 мм рт. ст. и/или диастолическим давлением >120 мм рт. ст.», и по систолическому давлению состояние президента Рузвельта однозначно было предынфарктным (Howard Bruenn, “Clinical Notes on the Illness and Death of President Franklin D. Roosevelt,” Annals of Internal Medicine, Vol. 72, No. 4 (April 1970): 579–80).

46

Пищевой рацион Рузвельта был скорректирован в сторону снижения жиров и повышения углеводов. Ему прямо запретили потреблять свинину, жирную рыбу (лосось, скумбрию, сардины и т. п.), сыры (кроме творога), жиросодержащие десерты и даже «газообразующие овощи», включая капусту всех сортов от белокочанной до брюссельской, огурцы, лук, репу, брюкву, сладкий и горький перец всех сортов, редьку, редис и т. д. вплоть до сушеных бобов. На обед президенту полагалось «не более одного куска масла» (“Special Diet for the President,” FDRL ARHP, Box 66, Folder 9).

47

Doris Kearns Goodwin, No Ordinary Time: Franklin and Eleanor Roosevelt – The Home Front in World War II (New York: Simon and Schuster, 1994), 499, 502. Из этого источника следует, что Анна была поставлена в известность об истинном состоянии здоровья отца никак не позднее середины апреля 1944 г.

48

Ibid., 471–72.

49

Из письма Анны Рузвельт Джону Бёттигеру от 11.12.43, FDRL JBP, Box 6.

50

Выдержка из письма Анны Рузвельт матери Элеоноре, процитированная в письме Элеоноры Рузвельт Джону Бёттигеру от 11.11.43, FDRL JBP, Box 6.

51

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

52

Eleanor Roosevelt, This I Remember (New York: Harper and Brothers, 1949), 339.

53

Anna E. Roosevelt, “What Does It Feel Like to Be an Offspring of Famous Parents?” (черновик рукописи без даты. FDRL ARHP, Box 84).

54

Bernard Asbell, ed., Mother and Daughter: The Letters of Eleanor and Anna Roosevelt (New York: Coward, McCann & Geoghegan, 1982), 176.

55

Интервью, взятое у Анны Рузвельт Холстед Бернардом Асбеллом (Bernard Asbell), 1972, FDRL ARHP, Box 63.

56

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York; Anna E. Roosevelt, “What Does It Feel Like to Be an Offspring of Famous Parents?” (черновик рукописи без даты. FDRL ARHP, Box 84).

57

Из не датированной записки Анны Рузвельт отцу, FDRL ARHP, Box 62, Folder 10.

58

John R. Boettiger, A Love in Shadow: The Story of Anna Roosevelt and John Boettiger (New York: Norton, 1978), 59.

59

Ibid., 94–95.

60

То, что Франклин Д. Рузвельт катал дочь верхом на себе, подтверждается фотографиями (1907, FDRL). А что касается «безупречного героя», то Анна особо подчеркивала, что отец в детстве был для неё «героем не в политическом смысле и не как политический лидер, – а просто как мужчина и мой отец» (Asbell, ed., Mother and Daughter, 19).

61

Asbell, ed., Mother and Daughter, 175

62

John Chamberlain, “F.D.R.’s Daughter,” Life, March 5, 1945, 102.

63

Eleanor Roosevelt, This I Remember, 319.

64

Jim Bishop, FDR’s Last Year: April 1944–April 1945 (New York: William Morrow, 1974), 39.

65

Из письма Мэри Джейн Г[неразборчиво] Анне Рузвельт-Бёттигер от 29.05.44 (FDRL President’s Personal File 7, Anna R. Boettiger, 1942–1945). Отметим, что в отличие от Джеймса Рузвельта, действительно получавшего зарплату в $10 000 в год в свою бытность на службе в Белом доме ранее, Анна никогда там на ставке не состояла (Chamberlain, “FDR’s Daughter,” 96).

66

Из письма Дж. Карривэна (J. Currivan) Ф. Д. Р. от 11 ноября 1944 г., FDRL William Rigdon Papers, Correspondence.

67

Michael Beschloss, The Conquerors: Roosevelt, Truman, and the Destruction of Hitler’s Germany, 1941–1945 (New York: Simon and Schuster, 2002), 177.

68

Frances Perkins, Oral History, Part VIII, 287, Columbia University, http://www.columbia.edu/cu/lweb/digital/collections/nny/perkinsf/transcripts/perkinsf_8_1_293.html.

69

Дж. Бёттигер – Анне Э. Рузвельт, 25.01.45, FDRL JBP, Box 6.

70

Asbell, ed., Mother and Daughter, 175.

71

James Byrnes, Speaking Frankly (New York: Harper & Brothers Publishers, 1947), 22.

72

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 29.01.145, FDRL JBP, Box 6. Позже Бирнс утверждал, что Рузвельт лишь делал вид, что читает подготовленные Госдепартаментом вводные по темам обсуждения на предстоящей конференции. По его заявлению большинство из них он нашёл нетронутыми в каюте военно-морского советника Рузвельта лейтенанта Ригдона (Byrnes, Speaking Frankly, 23). Позднее он подробно описал это в мемуарах (James Byrnes, All in One Lifetime, New York: Harper & Brothers, 256). Анна, однако, утверждала обратное. По её свидетельствам отец, хотя и ограничивал своё рабочее время, следуя советам врачей, сводки из Госдепартамента изучал регулярно в частном порядке (Анна Рузвельт – Джону Л. Снеллу, 30.12.55, FDRL ARHP, Box 64 Roosevelt, Franklin D.: Correspondence with FDR, 1945–1955).

73

Полный список телеграмм Черчилля Рузвельту за время морского путешествия последнего через океан см.: Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence, Vol. III, C-883 to C-889, 515–21.

74

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 15.05.43, FDRL JBP, Box 5.

75

Элеонора Рузвельт – Анне Рузвельт, 04.01.42, цит. по: Asbell, ed., Mother and Daughter, 141.

76

Conferences at Malta and Yalta, “Roosevelt-Churchill Luncheon meeting,” February 2, 1945, Document 316.

77

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 01.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

78

Marjorie W. Brown, Arden House: A Living Expression of the Harriman Family (New York: The American Assembly, Columbia University, 1981), 109–10.

79

~$350 млрд в грубом пересчёте в доллары 2020 г. по паритету покупательной способности.

80

Harriman and Abel, Special Envoy, 412.

81

Ibid., 19.

82

Ibid., 108

83

Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York: Simon and Schuster Paperbacks, 1986), 214.

84

Kathleen Harriman, “Girl’s Cheery Song Helped Londoners Forget Their Woes,” International News Service Fast Mail Service, July 29, 1941; Kathleen Harriman, “War Has Little Change on Women Living in London,” June 5, 1941 (вырезка из неидентифицируемой газеты), подборка газетных публикаций Кэтлин Гарриман, архив Кэтлин Мортимер.

85

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 13.01.42, архив Кэтлин Мортимер.

86

В первый раз Рузвельт предложил Гарриману назначение в Москву в конце 1941 года, но тогда ещё Лондон оставался эпицентром международной дипломатии военного времени, а Москва была лишь изолированным аванпостом, и Гарриман ответил президенту вежливым отказом. К осени же 1943 года ситуация радикально изменилась, и повторное предложение он с готовностью принял.

87

Isaacson and Thomas, The Wise Men, 223–24.

88

Harriman and Abel, Special Envoy, 206.

89

Ibid., 337–42. «Когда они поступаются обычной порядочностью, нам нужно как-то заставлять их хотя бы осознавать это!» – писал разгневанный Гарриман своему другу генералу Айре Икеру (ibid., 342).

90

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 20.08.44, архив Кэтлин Мортимер.

91

Kathleen Harriman, “Do the crows still roost in the Spasopesckovskaya trees?”, архив Кэтлин Мортимер

92

Harriman and Abel, Special Envoy, 344.

93

Isaacson and Thomas, The Wise Men, 231. В конце концов Сталин дал добро на разовый сброс с воздуха американской продовольственной помощи Армии Крайовой 18 сентября 1944 года.

94

Помимо попытки дробления железнодорожной монополии Union Pacific Тедди Рузвельт также «одарил» Э.Г. Гарримана клеймом «нежелательного гражданина и врага Республики», внеся в свой чёрный список лжецов и мошенников, известный среди вашингтонских журналистов того времени под названием «Клуб Анания» (Harriman and Abel, Special Envoy, 44).

95

Harriman and Abel, Special Envoy, 14

96

Isaacson and Thomas, The Wise Men, 210–11, 216. Британцам после этого пришлось задерживать вылет в Каир военно-транспортного самолёта с участниками, чтобы Гарриман успел на борт, и эта задержка вызвала крайнее раздражение в адрес невольно вызвавшего её американского посланника со стороны ещё одного весьма беспокойного пассажира по имени Шарль де Голль.

97

“Memorandum of Conversations with the President During Trip to Washington, D.C., October 21–November 19, 1944,” LOC AHP B 175 F 07. Гарриман был не единственным, кому довелось столкнуться с этой проблемой. Военный министр США Генри Стимсон в ноябре 1944 года собирался представить президенту аналитический доклад о причинах неспособности военного руководства предвосхитить нападение на Перл-Харбор, но, не будучи уверенным, что можно, а чего нельзя озвучивать в присутствии Анны, записал у себя в дневнике: «За обедом сидел и молча слушал пустопорожнюю болтовню», – хотя готовил этот доклад целый месяц. См.: Joseph Lelyveld, His Final Battle: The Last Months of Franklin Roosevelt (New York: Alfred A. Knopf, 2016), 260.

98

“Memorandum of Conversations with the President During Trip to Washington, D.C., October 21–November 19, 1944,” LOC AHP B 175 F 07.

99

Reynolds, Summits, 110, 465–66, n20.

100

“Memorandum of Conversations with the President During Trip to Washington, D.C., October 21–November 19, 1944,” LOC AHP B 175 F 07.

101

Рузвельт – Черчиллю, радиограмма R-123/1 от 18.03.42, цит. по: Warren F. Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence, Vol. I (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984), 421.

102

“Memorandum of Conversations with the President During Trip to Washington, D.C., October 21–November 19, 1944,” LOC AHP B 175 F 07.

103

Гарриман – Стеттиниусу, 19.12.44, LOC AHP B 176 F 01.

104

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 11, FDRL ARHP, Box 84.

105

Laurence Kuter, Airman at Yalta (New York: Duell, Sloan and Pearce), 13.

106

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 01.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

107

“Arrangements for Conveyance of the British Air Party From ‘CRICKET’ to ‘ARGONAUT,’” Lord Moran Archive, PP/CMW/M8/2, Wellcome Library, London.

108

Edward R. Stettinius Jr., Roosevelt and the Russians: The Yalta Conference (New York: Doubleday, 1949), 75.

109

Taylor Downing, Spies in the Sky: The Secret Battle for Aerial Intelligence During World War II (London: Little, Brown, 2011), 18, 85–89.

110

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 110–11.

111

Энтони Иден и Александр Кадоган вылетели одним бортом со штатными сотрудниками Министерства иностранных дел, а Черчилли – на собственном самолёте в сопровождении частных секретарей, военно-морского советника, телохранителей и личного врача премьер-министра лорда Морана (“Arrangements for Conveyance of the British Air Party from ‘CRICKET’ to ‘ARGONAUT,’” Lord Moran Archive, PP/CMW/M8/2, Wellcome Library, London).

112

Plokhy, Yalta, 35–36; Kuter, Airman at Yalta, 10–11, 14.

113

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 10–11, FDRL ARHP, Box 84.

114

Черчилль – фельдмаршалу Харольду Александеру, 29.01.45, CAC CHAR 20/211/62.

115

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 12, FDRL ARHP, Box 84.

116

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

117

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 12, FDRL ARHP, Box 84.

118

Plokhy, Yalta, 35; Andrew Roberts, Masters and Commanders: How Four Titans Won the War in the West, 1941–1945 (New York: Harper, 2009), 545.

119

Howard Bruenn, Oral History, U.S. Naval Medical Department Oral History Program, January 31, 1990.

120

В своих мемуарах Роберт Гопкинс утверждает, что по прибытии в Саки прямо на аэродроме сделал свой любимый цветной снимок отца в компании Рузвельта и публикует там же и саму эту фотографию (Robert Hopkins, Witness to History: Recollections of a WWII Photographer (Seattle: Castle Pacific Publishing, 2002), 139–40). Однако фотография эта явно сделана в другой день. Во-первых, Гарри Гопкинс отбыл в Ялту прямо с трапа, а во-вторых, на приведённой Робертом Гопкинсом фотографии присутствует Молотов в шляпе, однако в шляпе он провожал заморских гостей из Сак 12 февраля, а встречал их нарком 3 февраля в традиционной русской ушанке. Таким образом, это широко известное фото явно сделано 12 февраля.

121

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 79.

122

Roberts, Masters and Commanders, 545.

123

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 80; photographs, February 3, 1945, LOC AHP B 882 F 19.

124

Winston S. Churchill, Great Battles and Leaders of the Second World War: An Illustrated History (Boston: Houghton Mifflin, 1995), 296

125

Plokhy, Yalta, 53.

126

Woolner, The Last 100 Days, 63.

127

Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. VII, 1171.

128

Woolner, The Last 100 Days, 63.

129

Moran, Churchill at War, 267. Гилберт, а вслед за ним и ряд других историков ошибочно приписывают это сравнение постоянному заместителю министра иностранных дел Великобритании Александру Кадогану, якобы сделанному им в своем дневнике; однако в реальности в указанном дневнике, который хранится в Архивном центре Черчилля, оно отсутствует.

130

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 13–14, FDRL ARHP, Box 84.

131

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 15.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

132

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 13, FDRL ARHP, Box 84.

133

Фотографии за 03.02.45, LOC AHP F 882 B 19.

134

Помимо всё тех же фотографий (см. предыдущий комментарий) осталось немало свидетельств очевидцев, сообщавших о крайне нездоровом внешнем виде Рузвельта в тот день. Лорд Моран писал: «Президент выглядел старым, худым и осунувшимся; был укутан в плед и постоянно ёжился и сутулился; сидел, глядя прямо перед собой, с открытым ртом и с таким видом, будто всё проходит мимо него. Все были шокированы его внешним видом и долго потом об этом судачили» (Moran, Churchill at War, 267). Майор Бирс писал: «Я был поражён тем, как сильно изменилась внешность Рузвельта. Годом ранее в Тегеране он смотрелся энергичным живчиком; теперь же выглядел стриком с ввалившимися щеками цвета воска и к тому же безнадёжно больным». Источник: A. H. Birse, Memoirs of an Interpreter, (New York: Coward-McCann, 1967), 181.

135

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

136

Подробно о голоде в СССР и Голодоморе в Украине см.: Anne Applebaum, Red Famine: Stalin’s War on Ukraine (New York: Doubleday, 2017).

137

В изгнании крымские татары в итоге провели сорок пять лет. О предыстории конфликта см.: Mara Kozelsky, “Casualties of Conflict: Crimean Tatars During the Crimean War,” Slavic Review, Vol. 67, No. 4 (Winter 2008), 866–91 (https://doi.org/10.2307/27653028); о подробностях депортации и репатриации крымских татар см.: Greta Lynn Uehling, Beyond Memory: The Crimean Tatars’ Deportation and Return (New York: Palgrave Macmillan, 2004).

138

Описание пейзажей реконструировано по письмам, дневникам и мемуарам участников конференции.

139

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

140

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 14–15, FDRL ARHP, Box 84.

141

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

142

Ibid.

143

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 16–17, FDRL ARHP, Box 84.

144

Ibid.

145

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JBP, Box 6.

146

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 16, FDRL ARHP, Box 84. Анна с первого же знакомства взяла в привычку смотреть на Черчилля как на фигуру отчасти карикатурную. Познакомились они на конференции «Трезубец» в Вашингтоне в мае 1943 года, и свои первые впечатления о британском премьере Сара описала в письме мужу Джону от 15.05.43 (FDRL JBP, Box 5), где отметила, с одной стороны, талантливость Черчилля как рассказчика и его остроумие как собеседника, а с другой – излишнюю эксцентричность и кое-какие пренеприятные привычки и манеры, в частности, непрестанно нюхать табак, да ещё и громко при этом чихать.

147

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

148

И Уинстон, и Сара упомянули о том, как Рузвельт манкировал обедом, в своих мемуарах. Дипломатичный, как обычно, Черчилль сообщил: «Президентская партия, похоже, промахнула мимо поворота», – то есть даже не постеснялся погрешить против истины (The Second World War, Vol. VI: Triumph and Tragedy, 345). Сара же целиком перепечатала в мемуарах своё письмо матери, включая описание эпизода с мимолетным заездом и последовавшим отъездом Рузвельта (Keep on Dancing, 127).

149

То, что Кэтлин Гарриман приветствовала Рузвельта в гордом одиночестве, явствует из официального журнала регистрации передвижений и встреч президента (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, 1945, February 3, 1945, “President’s Log at Yalta,” Document 319).

150

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 17, FDRL ARHP, Box 84.

151

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

152

Дж. Бёттигер – У.А. Гарриману, 18.11.41, и У. А. Гарриман – Дж. Бёттигеру, 05.12.41, LOC AHP B 161 F 03.

153

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 30.01.45, LOC PHP B I-21.

154

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 17, FDRL ARHP, Box 84.

155

Ibid.

156

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-21.

157

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 17–18, FDRL ARHP, Box 84; Stettinius, Roosevelt and the Russians, 82.

158

Plokhy, Yalta, 69.

159

Harriman and Abel, Special Envoy, 239–40.

160

Молотов и его товарищи уважали Гарримана, но отказывались понимать, по какой причине миллионеру понадобилось не только приезжать в необустроенную Москву, но ещё и с видимым удовольствием собственноручно расчищать двор посольства от снега и колоть там дрова для печки, не желая принимать на веру его чистосердечное объяснение, что он совмещает приятное с полезным и занимается физическим трудом вместо гимнастики (из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри, 18.04. 44, архив Кэтлин Мортимер).

161

Charles Bohlen, “Memorandum of conversation between Harriman, Bohlen, Molotov and Pavlov,” February 4, 1945, LOC AHP B 176 F 10; Stettinius, Roosevelt and the Russians, 83–84.

162

Astley, The Inner Circle, 193–94.

163

Из письма У. Аверелла Гарримана Мари Гарриман от 3.03.41, LOC AHP B 03 F01.

164

Дневник Алана Фрэнсиса Брука, 1-го виконта Аланбрука, 02.02.45, Liddell Hart Military Archives, King’s College London, ALANBROOKE 5/2/26; документы полного расследования крушения, включая показания выжившего пилота в архиве TNA AIR 8/841.

165

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8. Данные о погибших см: https://www.chch.ox.ac.uk/fallen-alumni/captain-albany-kennett-charlesworth.

166

Moran, Churchill at War, 268.

167

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-21.

168

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

169

Alex Danchev and Daniel Todman, eds., War Diaries, 1939–1945: Field Marshal Lord Alanbrooke (London: Weidenfeld and Nicolson, 2001), 661.

170

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 30.05.41, архив Кэтлин Мортимер.

171

Об их дружбе с лётчиками-истребителями, базирующимися по соседству с загородным коттеджем, в который они с Памелой выбираются на выходные, Кэти рассказывала в письмах сестре неоднократно. А в одном из писем поделилась ощущением от совместных с ними посиделок в местном пабе перед тем, как лётчикам предстояло вернуться в часть из увольнительной: «Смотреть, как они уходят, и гадать, всем ли суждено вернуться, – странное какое-то ощущение» (из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 07.07.41, архив Кэтлин Мортимер).

172

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-21.

173

Из тоста Черчилля на обеде у лорд-мэра Лондона, Мэншн-Хауз, 10.11.42.

174

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 17.05.41, архив Кэтлин Мортимер; позже Кэтлин воспроизвела этот ряд образов и наблюдений в своей газетной колонке “War has brought many changes to London night life,” INS Fast Mail Service, August 6, 1941 (собрание публикаций К. Гарриман, архив Кэтлин Мортимер).

175

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 17.05.41, архив Кэтлин Мортимер.

176

Из письма У. Аверелл Гарримана супруге Мари от 20.05.41, LOC AHP B 03 F 01.

177

Из писем У. Аверелл Гарримана дочери Кэтлин и Памеле Черчилль в августе 1941 г., архив Кэтлин Мортимер.

178

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 02.06.41 либо 03.06.41, архив Кэтлин Мортимер.

179

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 07.07.41, архив Кэтлин Мортимер.

180

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 02.06.41 либо 03.06.41, архив Кэтлин Мортимер.

181

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 07.07.41, архив Кэтлин Мортимер.

182

Из письма Кэтлин Гарриман мачехе Мари от 07.12.42, LOC AHP B 06 F 10. В частности, Мари должна была выслать несколько дамских шляп «специально для Сары».

183

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 17.05.41, архив Кэтлин Мортимер.

184

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 08.08.41, архив Кэтлин Мортимер.

185

Harriman and Abel, Special Envoy, 112. Гарриман был решительно против изоляционизма и недооценки американцами нацистской угрозы, причём настолько, что всего через два дня после Перл-Харбора (9 декабря) за ужином с участием Кэтлин, Памелы и британского парламентария от Консервативной партии Генри Чаннона (американца по рождению), заявил, по свидетельству последнего, что «надежда лишь на то, что начнут бомбить американские города и тем выведут народ из спячки». Цит. по: James, ed., Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (London: Weidenfeld and Nicolson, 1967), 314.

186

Из письма Кэтлин Гарриман Элси Маршалл от 05.01.42, архив Кэтлин Мортимер.

187

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 02.06.41 либо 03.06.41, архив Кэтлин Мортимер.

188

Из письма Рэндольфа Черчилля отцу от 05.07.41, CAC CHAR 20/33/37-44.

189

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри, перепечатка без даты, 1941, архив Кэтлин Мортимер.

190

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри, перепечатка без даты, 1941, архив Кэтлин Мортимер.

191

В официальной биографии Памелы, написанной Кристофером Огденом, её знакомство с Гарриманом отнесено на 19 марта и состоялось, якобы, на званом ужине, данном в отеле «Дорчестер» леди Кунард по прозвищу «Изумруд», см.: Christopher Ogden, Life of the Party: The Biography of Pamela Digby Churchill Hayward Harriman (Boston: Little, Brown and Company, 1994), 112. Однако Сэлли Беделл Смит вскоре продемонстрировала несостоятельность этой версии, поскольку леди Кунард в ту пору была в отъезде в США и устраивать приемов в Лондоне не могла, см.: Sally Bedell Smith, Reflected Glory: The Life of Pamela Churchill Harriman (New York: Simon & Schuster, 1996), 84, Таким образом, наиболее вероятной датой и местом их первого знакомства следует считать 29 марта на обеде в Чекерсе, тем более, что та их встреча подтверждена доподлинно.

192

Гарриман, как утверждают, был излюбленным партнёром Клементины Черчилль по игре в крокет и чуть ли не единственным способным её время от времени дипломатично обыгрывать (Abramson, Spanning the Century, 299–300).

193

Elisabeth Bumiller, “Pamela Harriman,” Washington Post, June 12, 1983.

194

Из письма У. Аверелла Гарримана Мари Гарриман от 17.04.41, LOC AHP B 03 F 01.

195

Smith, Reflected Glory, 91–92, 104–5.

196

Winston S. Churchill II, Memories and Adventures (New York: Weidenfeld and Nicholson, 1989), 20.

197

Lynne Olson, Citizens of London (New York: Random House Trade Paperbacks, 2010), 103–4.

198

Из интервью Кристофера Огдена с Памелой Черчилль, 1991, LOC PHP B I-304.

199

Smith, Reflected Glory, 89.

200

Из беседы автора с Дэвидом Мортимером, 05.12.18.

201

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 27.06.41, архив Кэтлин Мортимер.

202

Из письма Кэтлин Гарриман Элси Маршалл, весна 1942 г., архив Кэтлин Мортимер.

203

Из интервью Кристофера Огдена с Памелой Черчилль, 1991, LOC PHP B I-304.

204

Из письма Кэтлин Гарриман сестре Мэри от 30.07.42, архив Кэтлин Мортимер.

205

Smith, Reflected Glory, 104.

206

У. Аверелл Гарриман – Кэтлин Гарриман, без даты, октябрь 1943 г., архив Кэтлин Мортимер.

207

Из уведомления за подписью Н.Т. Бартлетта на имя Памелы Черчилль от 09.08.43, LOC AHP B 04 F 07.

208

Smith, Reflected Glory, 108–9. Для справки: по покупательной способности £3000 в 1943 г. эквивалентны примерно £135 000 в 2020 г.

209

Из письма Кэтлин Памеле от 06.04.44 (LOC PHP B I-21) явствует, что у Памелы возникли проблемы с получением причитающихся ей выплат от Аверелла через Макса Бивербрука, как это было договорено. Кэти отвечала, что виноват в этом не её отец, а Бивербрук, и обещала всё уладить, выразив надежду, что Памела до того времени «как-нибудь протянет».

210

Переписка военных лет между Кэтлин и Памелой и часть переписки между Памелой и Авереллом хранятся в LOC PHP B I-21 и I-22, а остальная часть переписки Памелы с Авереллом – в LOC AHP B 04.

211

Из письма Кэтлин Памеле от 30.01.45, LOC PHP B I-21. Это единственное прямое упоминание о романе её отца с Памелой, которое сохранилось в переписке Кэти военных лет. Существовали ли другие – неизвестно. Не исключено, что Кэти позже изъяла подобные письма из архивов, но в равной мере можно предположить, что она просто избегала затрагивать эту тему в письмах из опасения, что их может прочесть кто-нибудь из знакомых Мари, поскольку её письма ходили по рукам и показывались друзьям в Лондоне и Нью-Йорке.

212

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JBP, Box 6.

213

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, сc. 12, 18, FDRL ARHP, Box 84.

214

Lelyveld, His Final Battle, 26. Исторически сложилось так, что политические взгляды Государственного департамента, как правило, являются более центристскими, чем у действующего президента, кто бы этот высший пост ни занимал, поскольку в Госдепе работают в основном карьерные гражданские служащие с широким спектром политических взглядов, а в результате их усреднения само собой выходит так, что учреждение в целом склонно проводить умеренную во всех отношениях политику. В силу этого в Госдепе с куда меньшим энтузиазмом относились к либеральной политике Рузвельта, нежели в Белом доме.

215

Элджер Хисс, устное свидетельство, IWM, 1972.

216

Заснуть в самолёте Анне помешало перевозбуждение и острое желание бодрствующей полюбоваться в иллюминатор на дивные картины восхода солнца над островами Греции и берегами Турции (Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 13, FDRL ARHP, Box 84). Сравнение Гопкинса с «примадонной» находим в позднейшем интервью (Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63).

217

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 18, FDRL ARHP, Box 84.

218

Goodwin, No Ordinary Time, 31.

219

David L. Roll, The Hopkins Touch: Harry Hopkins and the Forging of the Alliance to Defeat Hitler (Oxford: Oxford University Press, 2013), 12.

220

Описание реконструировано по фотографиям Гарри Гопкинса, датированным февралём 1945 г., из различных архивов, а фото в полосатой пижаме можно найти в книге его сына: Robert Hopkins, Witness to History: Recollections of a WWII Photographer (Seattle: Castle Pacific Publishing, 2002.), 156.

221

Гарри Гопкинс – Диане Гопкинс, 19.01.45, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, HLHP1, Box 40, Folder 6.

222

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 18, FDRL ARHP, Box 84.

223

Robert Sherwood, Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (New York: Harper and Brothers, 1948), 847.

224

Goodwin, No Ordinary Time, 349–50, 372, 480; Roll, The Hopkins Touch, 284–85.

225

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 804, 807. На водах, где его застало известие о гибели сына Стивена, Гопкинс получил трогательное письмо с соболезнованиями от Сары Черчилль, в котором та писала ему: «Не важно, как часто я слышу такие известия, – всякий раз я не нахожу слов, – но знайте, что друзья горюют за Вас» (Сара Черчилль – Гарри Гопкинсу, 12.05.44, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, HLHP1, Box 4, Folder 4).

226

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 7, FDRL ARHP, Box 84

227

Press Wireless N.Y, WCX 1800Z SKED, FDRL ARHP, Box 84, Miscellaneous.

228

Гопкинс – Рузвельту, 24.01.45 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 66).

229

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 18, FDRL ARHP, Box 84.

230

Goodwin, No Ordinary Time, 179, личное свидетельство Джеймса Рузвельта.

231

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

232

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 19, FDRL ARHP, Box 84.

233

Goodwin, No Ordinary Time, 480, 488–89; Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 804; Asbell, ed., Mother and Daughter, 31.

234

Roll, The Hopkins Touch, 364.

235

В своём дневнике Анна особо отмечала нарастающее раздражение отца в адрес Гопкинса по мере приближения президентского крейсера «Куинси» к Мальте: «Рузвельт и его ближайшее окружение злы на Гарри и ждут не дождутся возможности высказать ему всё, что думают по поводу интервью, в которых он направо и налево разглашает сведения о предстоящей Конфе<ренции>. Похоже, что у них была твёрдая договорённость со Стивом [Эрли], что он [Гопкинс] не будет делать никаких официальных заявлений и давать интервью в ходе этих его последних визитов в Лондон, Париж и Рим. А тут что ни день, то новые рассказы из всех трёх этих мест с изложением его взглядов на предметы обсуждения на этой Конфе!» (Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 7, FDRL ARHP, Box 84).

236

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

237

Drew Pearson, “Washington Merry-Go-Round,” FDRL President’s Personal File 7, Anna R. Boettiger, 1942–45.

238

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, сс. 18–19, FDRL ARHP, Box 84.

239

Джон Гилберт Уайнант – Рузвельту, 03.02.45 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 471).

240

Из письма Сары Черчилль Клементине Спенсер-Черчилль от 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

241

Чехов, А.П. «Дама с собачкой» (1899), цит. по: https://ilibrary.ru/text/976

242

“General Information Bulletin,” LOC AHP B 176 F 09. На авторство этого документа претендует Норрис Хьютон, один из владевших русским языком офицеров ВМС США в составе выездной бригады (Norris Houghton, “That Was Yalta,” The New Yorker, May 23, 1953, 95).

243

Houghton, “That Was Yalta,” 96; Stettinius, Roosevelt and the Russians, 84; FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Meeting of the President with his advisers,” February 4, 1945, Document 322.

244

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, сс. 19–20, FDRL ARHP, Box 84.

245

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-31.

246

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

247

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 30.01.45, LOC PHP B I-21.

248

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 4–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

249

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-21.

250

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JBP, Box 6.

251

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 23.02.44, архив Кэтлин Мортимер; Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 27.02.44, LOC PHP B I-21.

252

Curtis Roosevelt, Too Close to the Sun, 274–75. Неуверенность Элеоноры была особенно заметна в её натянутых отношениях с женщинами, посягавшими, как ей казалось, на её законные владения. К таковым относились Луиза Гопкинс, её невестка Бетси и норвежская принцесса Марта, бежавшая в США от нацистов близкая подруга Франклина (см.: Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63, и Goodwin, No Ordinary Time, 109, 439).

253

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JBP, Box 6.

254

Ibid.

255

Памела Черчилль – Гарри Гопкинсу, 01.07.42, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections HLHP1, Box 4 Folder 3.

256

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JBP, Box 6. Гарри Гопкинсу, судя по всему, нравилось заниматься сводничеством и посредничеством в любовных делах. Записка Памеле Черчилль от Аверелла Гарримана с просьбой заглянуть к нему как-то раз была по ошибке подсунута под дверь гостиничного номера Гопкинса в ходе его очередного визита в Лондон. Так Гопкинс отослал её обратно отправителю с дивной припиской: «Дверь, под которую это подсунули, вела в спальню Гарри Л. Гопкинса, который чертовски обрадовался приглашению» (LOC PHP B I-21).

257

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 10.08.42, архив Кэтлин Мортимер. Кэти задокументировала свой конфликт с Робб целом в ряде писем, адресованных сестре, начиная с датированного 6 ноября 1941 г. В одном из них (от 06.01.42) Кэти сообщает: «Инес Робб мне позвонила и обозвала меня по-всячески – мыслимо и немыслимо. <…> Она была почти в истерике и сказала, что написала <…> всё обо мне редактору международного отдела, а также порвала в клочья какие-то письма, которые ей дали, чтобы мне доставить. <…> И ведь единственное, во что мне не хотелось вмазываться, – это их офисная политика. Она же меня тут ещё и проинформировала, что прошлой ночью подумывала о том, не уведомить ли ей телеграммой напрямую руководство INS, что кто-то из нас двоих – либо она, либо я – должен уйти. И это женщина, с которой я и виделась-то всего лишь дважды в жизни, хотя она оба раза и пыталась выставить меня полной дурой».

258

Plokhy, Yalta, 53–54.

259

Arkady N. Shevchenko, Breaking with Moscow (New York: Alfred A. Knopf, 1985), 58 (рус. пер.: Аркадий Шевченко. Разрыв с Москвой – New York: Liberty Publishing House, 1985, сс. 75–76). Аркадий Николаевич Шевченко – самый высокопоставленный советский невозвращенец из США за всю эпоху Холодной войны [чрезвычайный и полномочный посол СССР, заместитель генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности (1973–78), в 1975 году завербованный ЦРУ{прим. пер.}]. Детство и отрочество Шевченко прошло в Евпатории, куда его родители перебрались с Донбасса в 1935 году, с перерывом на эвакуацию на Алтай (1941–44). Отец Шевченко как раз и был одним из врачей, посланных в Саки на дистанционное освидетельствование Рузвельта.

260

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 03.02.45, LOC PHP B I-31.

261

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 347–48.

262

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Roosevelt-Stalin meeting,” Bohlen Minutes, February 4, 1945, Document 325.

263

Ibid. и Charles E. Bohlen, Witness to History, 1929–1969 (New York: W. W. Norton, 1973), 180.

264

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. V: Closing the Ring (Boston: Houghton Mifflin, 1951), 374.

265

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Roosevelt-Stalin Meeting,” Bohlen Minutes, February 4, 1945, Document 325.

266

Кинохроника “Allied delegates arrive for the international conference at Lavadia [sic] Palace in Yalta,” February 4, 1945, https://www.criticalpast.com/video/65675033670_The-Yalta-Conference_Franklin-D-Roosevelt_Lavidia-Palace_conference-room.

267

Ibid.; Houghton, “That Was Yalta,” 96–97

268

Robert Hopkins, Witness to History, 144.

269

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 20, FDRL ARHP, Box 84.

270

Фотография “Prime Minister Churchill talks with his daughter Sarah, while Gen. Sir Harold R.L.G. Alexander looks on,” U.S. Army Signal Corps, February 1945, Newberry Library, Chicago, Papers of Ralph Graham, B 01 F 05.

271

Кинохроника “Allied delegates arrive for the international conference at Lavadia [sic] Palace in Yalta,” February 4, 1945, https://www.criticalpast.com/video/65675033670_The-Yalta-Conference_Franklin-D-Roosevelt_Lavidia-Palace_conference-room.

272

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 04.02.45, LOC PHP B I-31.

273

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “First plenary meeting,” Bohlen Minutes, February 4, 1945, Document 326 {53}. От переводчика: здесь и далее прямые цитаты из речей и реплик участников, включая зарубежных, цитируются на русском языке по официальной версии стенограммы, т. е. в устном переводе на русский Чарльза Болена (США) и Артура Бирса (Великобритания), а ссылка на первоисточник дополняется {в фигурных скобках} ссылкой на номер(а) страниц(ы) в издании: Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Сборник документов. Том IV. Крымская конференция руководителей трёх союзных держав – СССР, США и Великобритании (4–11 февраля 1945 г.) М.: Издательство политической литературы, 1979 (эл. версию см.: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/War_Conf/krim.htm). Однако в тех случаях, когда положенный в основу официального издания (под редакцией лично А.А. Громыко) устный перевод в силу прекрасно описанных автором причин не вполне адекватно передаёт смысл и окраску сказанного зарубежными гостями Ялты, уточнения будут далее по мере надобности даваться либо в подстрочных примечаниях переводчика (прим. пер.), либо здесь, в дополнение к авторским комментариям и ссылкам на первоисточники с пометкой, как и в данном случае, «От переводчика».

274

Winston S. Churchill, The Second World War: Vol. VI, 349.

275

Roberts, Masters and Commanders, 552.

276

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “First plenary meeting,” Bohlen Minutes, February 4, 1945, Document 326 {53–64}.

277

Birse, Memoirs of an Interpreter, 101, 113.

278

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “First plenary meeting,” Bohlen Minutes, February 4, 1945, Document 326 {61–62}.

279

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “First plenary meeting,” Combined Chiefs of Staff Minutes, February 4, 1945, Document 327 {62}.

280

Bohlen, Witness to History, 177.

281

Ibid., 175.

282

George Kennan, Memoirs, 1925–1950 (Boston: Little, Brown, 1967), 215.

283

Bohlen, Witness to History, 176. В своих мемуарах Болен, в целом, крайне резко раскритиковал Рузвельта за его подход к внешней политике: «Что касается иностранных дел, то здесь Рузвельт справлялся со своей работой весьма посредственно. Методы и приемы, которые он с несравненным мастерством использовал во внутренней политике, были плохо приспособлены для использования на международной арене. Ведь он привык полагаться на присущие ему интуитивное понимание предмета <…> и гениальную способность к импровизации в поиске решений проблем. <…> В иностранных же делах, в особенности с советским руководством, такой стиль подразумевал недостаточную выверенность формулировок, и это <…> была серьёзная ошибка. Более глубокое знание истории и тонкое понимание реакций зарубежных народов однозначно бы президенту не повредили. Полезно ему было бы также и получше вникать в докладные американских экспертов-международников с обоснованиями предлагаемой позиции, уделяя побольше внимания деталям, и поменьше полагаться на типично американское убеждение, что по другую сторону стола сидит такой же “хороший парень”, как и он сам, который непременно поведёт себя в ответ должным и достойным образом, если только с ним правильно обходиться» (Ibid., 210).

284

Houghton, “That Was Yalta,” 96.

285

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

286

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, сс. 21–22, FDRL ARHP, Box 84; Harriman and Abel, Special Envoy, 395.

287

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 20, FDRL ARHP, Box 84.

288

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

289

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, сс. 21–22, FDRL ARHP, Box 84.

290

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 7.02.45, LOC PHP B I-21. По поводу «дутых звезд»: в феврале 1942 г. 36-летний Лоренс Шерман Кутер стал самым молодым генералом в истории США, побив рекорд прославленного героя Гражданской войны генерала Уильяма Т. Шермана, а «вторую звезду» вместе с чином генерал-майора получил за год до описываемых событий – в феврале 1944 г.

291

Детали меню почерпнуты из: Stettinius, Roosevelt and the Russians, 114; Rick Atkinson, The Guns at Last Light: The War in Western Europe, 1944–1945 (New York: Picador, 2013), 513.

292

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 22, FDRL ARHP, Box 84

293

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

294

Astley, The Inner Circle, 183, 194–95.

295

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

296

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 30.01.45, LOC PHP B I-21.

297

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 04.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

298

Moran, Churchill at War, 270.

299

Houghton, “That Was Yalta,” 94; “Report of Medical Department Activities at Crimean Conference,” February 18, 1945, FDRL Ross T. McIntire Papers, Box 4, “Crimea Conference; Kuter, Airman at Yalta, 121–22.

300

“General Information Bulletin,” LOC AHP B 176 F 09.

301

Kuter, Airman at Yalta, 124.

302

Ibid., 123

303

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 22, FDRL ARHP, Box 84.

304

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 08.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

305

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

306

Mark Twain, The Innocents Abroad (New York: The Library of America, 1984), 311 (цит. по: Марк Твен. Простаки за границей, или Путь новых паломников. – М.: Альпина нон-фикшн, 2012, с. 341).

307

Christopher Andrew and Vasili Mitrokhin, The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB (New York: Basic Books, 1999), 133.

308

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 347. О явном неравнодушии Портала к аквариуму в зимнем саду сообщает также и Сара Черчилль в письме матери от 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

309

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 05.02.45, LOC PHP B I-31.

310

Дневник Алана Фрэнсиса Брука, 1-го виконта Аланбрука, 05.02.45, Liddell Hart Military Archives, King’s College London, ALANBROOKE 5/2/27.

311

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “First tripartite military meeting,” February 4, 1945, Document 330.

312

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Luncheon meeting of the Foreign Ministers,” February 5, 1945, Document 331. Рузвельт ещё на борту «Куинси» заключил ряд пари, поставив на то, что американцы возьмут Манилу раньше, чем советские войска вступят в Берлин, – и не преминул поставить об этом в известность Сталина в ходе их приватной встречи накануне описываемого эпизода; Сталин же ответил, что тут и спорить не о чем, поскольку определенно именно так и будет, и американцы займут Манилу раньше (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Roosevelt-Stalin meeting,” February 4, 1945, Document 325). При этом Макартур, отрапортовав о нанесенном им в первых числах февраля ударе как о решающем, явно поторопил события, поскольку кровавые уличные бои в Маниле затянулись до начала марта.

313

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 395.

314

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

315

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 05.11.41, CAC SCHL 1/1/6.

316

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

317

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 05.02.45, LOC PHP B I-31.

318

Дневник Алана Фрэнсиса Брука, 1-го виконта Аланбрука, 05.02.45, Liddell Hart Military Archives, King’s College London, ALANBROOKE 5/2/27; David Fraser, Alanbrooke (New York: Athenaeum, 1982), 518. В книге С.М. Плохи (Plokhy, Yalta, с. 117) описание этой сцены также присутствует, однако реплика Брука явно ошибочно, приписывается сэру Харольду Александеру (вместе со статусом видного орнитолога).

319

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

320

Alger Hiss, Recollections of a Life (New York: Seaver Books, 1988), 122, 124; Bohlen, Witness to History, 174.

321

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {64–65}.

322

Ibid. {68}.

323

Bohlen, Witness to History, 183.

324

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {68–69}. Эта позиция Черчилля вполне согласуется с изложенной им в письме Энтони Идену от 4 января 1945 г.: «Это ошибка – пытаться прописывать на клочках бумаги неимоверные эмоции трясущегося от праведного гнева мира, каковым он неизбежно предстанет либо сразу же по завершении борьбы, либо когда озноб придет на смену лихорадке» (Winston S. Churchill, The Second World War: Vol. VI, 351).

325

Ibid. {69–70}. Хитрый манёвр удался на славу, поскольку «комиссия по изучению» вопроса о разделе Германии «министрами иностранных дел» так ни разу и не собралась (Bohlen, Witness to History, 183).

326

О деталях встречи Гопкинса с де Голлем см.: Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 847, и Jean Lacoutre, De Gaulle: The Ruler, 1945–1970, Vol. 2 (New York: W. W. Norton, 1993), 55–59.

327

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {70–71}.

328

Winston S. Churchill, Great Battles and Leaders, 254, 260.

329

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {72}.

330

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {73}.

331

Вероятно, именно за долгие годы в Великобритании у Ивана Майского сложилось принципиально иное, нежели у других советских чиновников, мнение о перспективах послевоенного партнёрства с западными союзниками. Майский с большим скепсисом относился к США в целом и к американскому «динамичному империализму» в частности. Он усматривал в нём коренное отличие от традиционной британской формы империализма, который считал силой, способствующей глобальной стабильности. Именно поэтому он был активным поборником поддержания хороших отношений с Великобританией. «Логика вещей должна толкать Британию на сближение с СССР, потому что в послевоенный период её ждёт фундаментальная борьба против США. <…> Я также <…> склоняюсь к мысли, что в этот период СССР будет заинтересован в сохранении Британии как могучей державы: в частности, в его интересах будет сохранение у Британии сильного военно-морского флота, ибо именно такая Британия может понадобиться нам в противостоянии империалистической экспансии США». Источник: Fraser J. Harbutt, Yalta 1945: Europe and America at the Crossroads (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2010), 111. В феврале 1953 г., незадолго до смерти Сталина, Майского арестовали как английского шпиона и приговорили к шести годам тюремного заключения. В 1955 г. приговор был отменен, а Майский выпущен на свободу. От переводчика: в реальности Ян Михайлович Ляховецкий (1884–1975), бывший меньшевик, перешедший на сторону РКП(б) в 1920 году и более известный под партийным псевдонимом Иван Майский, был действительно арестован МГБ СССР по подозрению в шпионаже в пользу Англии 19 февраля 1953 г., но вот обвинение в измене Родине (ст. 58-1 «а» УК РСФСР) за то, что он «установил особые лично доверительные отношения с отдельными буржуазными лидерами и руководителями английской разведки, в том числе с Черчиллем, Иденом, Ванситартом, Ллойд-Джорджем и некоторыми другими» и «под видом взаимного обмена информацией передавал им сведения о Советском Союзе и о внешнеполитическом курсе и мероприятиях Советского правительства и в ряде случаев осуществлял действия, полезные англичанам и наносившие ущерб интересам Советского государства», было ему предъявлено лишь в июне 1955 г. и в суде рассыпалось, в результате чего Майский и был приговорён всего-навсего к шести годам высылки за доказанное «скрытие от Советского правительства фотопленки “Белой книги” Министерства иностранных дел Англии», в июле 1955 г. помилован и освобожден, а в 1960 г. реабилитирован (Источник: Документ № 10. Справка КПК при ЦК КПСС о «деле» И. М. Майского. 17.02.1960. Цит. по: РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 15978. Т. 2. Л. 222–232, см: https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1026363).

332

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {76–77}.

333

Harriman and Abel, Special Envoy, 404–5, 384–85.

334

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945, Bohlen Minutes, Document 333 {78–79}.

335

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 132.

336

Запись в дневнике Ивана Майского от 31.03.43. Источник: Gabriel Gorodetsky, ed., The Maisky Diaries: Red Ambassador to the Court of St. James’s, 1932–1943 (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), 502–4.

337

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Second plenary meeting,” February 5, 1945; Bohlen Minutes, Document 333; Matthews Minutes, Document 334 {79–80}.

338

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

339

Bohlen, Witness to History, 174.

340

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

341

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 08.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

342

Harry Hopkins, “The Inside Story of My Meeting with Stalin,” American Magazine, December 1941.

343

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

344

Plokhy, Yalta, 318.

345

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. IV: The Hinge of Fate (Boston: Houghton Mifflin, 1985), 446, 450. Светлана поначалу сочла поведение своего отца в ходе встречи с Черчиллем очень странным и лишь много позже поняла, что он разыгрывал перед Черчиллем спектакль с целью произвести на того впечатление, будто он, Сталин, – «обычный живой человек, и ничто человеческое ему не чуждо». Источник: Svetlana Alliluyeva, Twenty Letters to a Friend (New York: Harper and Row, 1967), 171.

346

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 31.01.45 и 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

347

Rosemary Sullivan, Stalin’s Daughter: The Extraordinary and Tumultuous Life of Svetlana Allilueyva (New York: Harper, 2015), 42, 44, 103–4, 130.

348

Alliluyeva, Twenty Letters to a Friend, 9–10.

349

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 09.06.44, архив Кэтлин Мортимер.

350

Plokhy, Yalta, 58.

351

Alliluyeva, Twenty Letters to a Friend, 8.

352

Simon Sebag Montefiore, Stalin: The Court of the Red Tsar (New York: Alfred A. Knopf, 2004), 76.

353

Christopher Andrew and Vasili Mitrokhin, The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB (New York: Basic Books, 1999), 101–2; Amy Knight, Beria: Stalin’s First Lieutenant (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993), 113–14, 126–27; Plokhy, Yalta, 58–59.

354

Montefiore, Stalin, 505–8.

355

В раннем детстве Серго Берия сполна получал от Сталина любовную отеческую заботу, которой так недоставало Светлане. Монтефиоре пишет, что зимой Сталин частенько укутывал Серго в свою волчью шубу и лично укладывал мальчика в постель (Stalin, 127–28).

356

Plokhy, Yalta, 233.

357

Sullivan, Stalin’s Daughter, 136–37; Montefiore, Stalin, 509. В итоге счастливый билет выйти замуж за Серго Берию вытянула Марфа Пешкова, внучка Максима Горького и лучшая подруга Светланы.

358

Sergo Beria, Beria, My Father: Inside Stalin’s Kremlin (London: Duckworth, 2001), 104.

359

Серго Берия, устное свидетельство от 19.10.96, IWM.

360

Andrew and Mitrokhin, The Sword and the Shield, 133.

361

Sergo Beria, Beria, My Father, 104.

362

Серго Берия, устное свидетельство от 19.10.96, IWM.

363

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944,” enclosures to “Despatch of February 23, 1944 from the American Embassy, Moscow,” Mortimer Papers.

364

“Hearings Before the Select Committee to Conduct an Investigation of the Facts, Evidence, and Circumstances of the Katyn Forest Massacre,” Eighty-Second Congress, 1952, 2147.

365

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 28.01.44, архив Кэтлин Мортимер (копия – Памеле Черчилль, 28.01.44, LOC PHP B I-21).

366

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944,” enclosures to “Despatch of February 23, 1944 from the American Embassy, Moscow,” Mortimer Papers.

367

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 28.01.44, архив Кэтлин Мортимер.

368

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944”, архив Кэтлин Мортимер.

369

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 28.01.44, архив Кэтлин Мортимер.

370

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944”, архив Кэтлин Мортимер.

371

Kathleen Harriman, “Plastic Surgery Doing Wonders for R.A.F. Pilots Suffering Burns,” газетная вырезка без даты из подборки репортажей К. Гарриман, архив Кэтлин Мортимер.

372

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 29.06.41, архив Кэтлин Мортимер.

373

Из частной беседы У. Аверелла Гарримана с Артуром Шлезингером, 24.05.81, передано со слов и с разрешения присутствовавших при ней Дэвида Мортимера и Питера Дачина.

374

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 28.01.44, архив Кэтлин Мортимер.

375

Kathleen Harriman, “Russia: Day in the Forest,” Time, February 7, 1944, вырезка из подборки репортажей К. Гарриман, архив Кэтлин Мортимер.

376

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944”, архив Кэтлин Мортимер.

377

Рукописные заметки К. Гарриман, сделанные непосредственно при посещении Катынского леса, архив Кэтлин Мортимер.

378

“Hearings Before the Select Committee”, 2145.

379

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 28.01.44, архив Кэтлин Мортимер.

380

Майданек был первым из обнаруженных союзниками концентрационных лагерей. Красная армия освободила его 22 июля 1944 г. в ходе операции «Багратион». Группа западных корреспондентов выехала из Москвы на освещение творившихся там зверств в августе 1944 г. Самой Кэти в составе той группы не было, но она в полной мере восприняла рассказанное ей корреспондентами по возвращении в Москву и в деталях живописала творившиеся в Майданеке ужасы в письме сестре от 30.08.44, хранящемся в архиве Мортимера.

381

“Hearings Before the Select Committee,” 2149.

382

“Trip to Smolensk and the Katyn Forest, January 21–23, 1944,” архив Мортимера.

383

Докладная У. Аверелла Гарримана на имя Корделла Халла (Cordell Hull), “Investigation by Soviet authorities of the Massacre of Polish Soldiers in the Katyn Forest, Near Smolensk,” 23.02.44, архив Кэтлин Мортимер.

384

“Hearings Before the Select Committee,” 2149.

385

Benjamin B. Fischer, “The Katyn Controversy: Stalin’s Killing Field,” Studies in Intelligence (Winter 1999–2000).

386

Montefiore, Stalin, 333–34.

387

Memorandum: ‘Alleged Massacre of 10,000 Polish Army Officers,’” April 17, 1943, NARA 760C.61 / 4-1743, National Archives Identifier: 6850459.

388

см.: Fischer, “The Katyn Controversy”; Geoffrey Roberts, Stalin’s Wars: From World War to Cold War, 1939–1953 (New Haven, CT: Yale University Press, 2006), 45, 169; Alexandra Richie, Warsaw 1944: Hitler, Himmler, and the Warsaw Uprising (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013), 163–64.

389

Докладная Оуэна О’Мэлли Энтони Идену от 31.05.43, приложенная к письму У. Черчилля Ф. Рузвельту от 13.08.43, NARA President’s Secretary’s File, National Archives Identifier: 6851129.

390

Черчилль – Рузвельту, телеграмма от 28.04.43, NARA President’s Secretary’s File, National Archives Identifier: 6851130.

391

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 22, FDRL ARHP, Box 84.

392

По воспоминаниям Элеоноры Сигрейвз (старшей дочери Анны Рузвельт): Eleanor Seagraves, June 21, 1978, interview by Dr. Thomas F. Soapes, FDRL, Eleanor Roosevelt Oral History Project.

393

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

394

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 80.

395

Фотография с подписью «Дорога на Севастополь», фотоальбом К. Гарриман, архив Кэтлин Мортимер.

396

Astley, The Inner Circle, 181.

397

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

398

О влиянии на Черчилля поэзии Теннисона см.: Michael Richards, “Churchill and Tennyson,” The Churchill Project, Hillsdale College, July 17, 2015, https://winstonchurchill.hillsdale.edu/churchill-and-tennyson/.

399

Дневник Алана Фрэнсиса Брука, 1-го виконта Аланбрука, 07.02.45, Liddell Hart Military Archives, King’s College London, ALANBROOKE 5/2/27; Hermione Ranfurly, To War with Whitaker: The Wartime Diaries of the Countess of Ranfurly, 1939–1945 (London: William Heinemann, 1994), 328.

400

Лев Толстой. Севастопольские рассказы. Севастополь в декабре месяце.

401

The Marquis de Custine, Empire of the Czar: A Journey Through Eternal Russia (New York: Doubleday, 1989), 306. Далее де Кюстин переходит к обобщению: «Вот так вас и тиранят, под тем предлогом, что оказывают вам честь. Таков удел избранных путешественников. Что же до путешественников, не имеющих покровителей, то они вовсе ничего не видят. Страна эта так устроена, что ни один иностранец не может разъезжать по ней не только беспрепятственно, но даже просто безопасно без прямого вмешательства представителей власти» (цит. по: Кюстин, Астольф. Россия в 1839 году. – М.: Захаров, 2007).

402

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

403

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

404

Сэр Чарльз Портал – Кэтлин Гарриман, 03.03.44, архив Кэтлин Мортимер. Интересен и контекст: Памела Черчилль перед этим показала Порталу письмо Кэти с описанием всего, что дочери посла довелось увидеть в Катынском лесу. Вот Портал и не удержался от того, чтобы вслед за этим написать восхищённо-недоумённое письмо лично Кэти, в котором процитированный в тексте неуклюжий комплимент предваряется словами: «Понять не могу, как тебе удалось пройти через это с такой невозмутимостью».

405

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

406

Ibid.

407

В ходе Крымского наступления Красная армия взяла в плен в общей сложности около семи тысяч румынских военнослужащих. Все цифры взяты из военно-статистической энциклопедии: Micheal Clodfelter, Warfare and Armed Conflicts: A Statistical Encyclopedia of Casualty and Other Figures, 1494–2007, 3rd ed. (Jefferson, NC: McFarland, 2008), 497.

408

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 17, FDRL ARHP, Box 84.

409

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

410

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

411

Candice Millard, Hero of the Empire: The Boer War, a Daring Escape, and the Making of Winston Churchill (New York: Doubleday, 2016), 317.

412

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

413

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 30.07.42, архив Кэтлин Мортимер.

414

Robert Bruce Lockhart, The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, Vol. 2: 1938–65 (London: Macmillan, 1980), 352.

415

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 37–38.

416

Ibid., 28–29.

417

Соня Пёрнелл, биограф Клементины, очень много пишет о её проблемах с психическим и физическим здоровьем, борьба с которыми отнимала у Клементины уйму сил, и о мерах, которые она предпринимала для того, чтобы преодолеть или скрыть «острые приступы» депрессии, включая частые длительные отлучки на отдых. См.: Purnell, Clementine, 190–91.

418

Ibid., 50.

419

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, без даты, CAC SCHL 1/1/2.

420

Mary Soames, Clementine Churchill: The Biography of a Marriage (Boston: Houghton Mifflin, 1979), 322.

421

Гибель Дика Шипшэнкса породила множество версий из разряда теорий заговора. Кто-то утверждал, будто в действительности Дик погиб от рук Кима Филби, заподозрившего, что тот раскусил в нём шпиона. Reuters подробно обсуждает и развеивает эту конспирологическую версию в блоге, посвященном истории агентства (см.: John Entwisle, “The Life and Mystery of Dick Sheepshanks,” Answers On, May 8, 2012, https://blogs.thomsonreuters.com/answerson/life-mystery-dick-sheepshanks/). Не находят ей подтверждения и профессиональные историки (см.: Judith Keene, Fighting for Franco: International Volunteers in Nationalist Spain During the Spanish Civil War (London: Bloomsbury Academic, 2007), 76–77).

422

Клементина Спенсер-Черчилль – Уинстону Черчиллю, 27.02.36, цит. по: Mary Soames, ed., Winston and Clementine: The Personal Letters of the Churchills (Boston: Houghton Mifflin, 1999), 413.

423

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 67.

424

Вик Оливер – Саре Черчилль, без даты, CAC SCHL 1/8/1.

425

Сам Вик Оливер в мемуарах утверждает, что они Филлис официально не удочеряли, а он лишь выписал ей нотариальное разрешение на смену фамилии на «Оливер». См.: Vic Oliver, Mr. Showbusiness (London: Georg G. Harrap, 1954), 131.

426

Сара Черчилль – Уинстону Черчиллю, 04.04.40, CAC CHAR 1/355/24.

427

Уинстон Черчилль – Рэндольфу Черчиллю, 30.10.41, CAC CHAR 1/362/43–45.

428

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, без точной даты, октябрь 1941 г., CAC SCHL 1/1/6.

429

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 07.07.41, архив Кэтлин Мортимер.

430

Майра Нора Колье (Myra Nora Collier), устное свидетельство от 24.10.02, IWM.

431

Памела Черчилль – У. Авереллу Гарриману, 15.02.44, LOC PHP B I-22 F 06.

432

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 14.10.41, архив Кэтлин Мортимер.

433

Перед самым завершением войны в Европе нацисты пытались использовать сына Уайнанта наряду с другими вывезенными из Кольдица пленными с родственными связями в политических верхах в качестве заложников для политического торга. В конечном итоге освобождён Джон Гилберт Уайнант младший был лишь в мае 1945 г… (Wolfgang Saxon, “John G. Winant, Jr., 71, Prisoner of Germans During WWII,” New York Times, November 2, 1993).

434

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 159.

435

Лично Кауард и зафиксировал в своем дневнике, что 24 октября 1943 г. имел «долгие пересуды с миссис Черчилль о Саре с Виком». См.: Graham Payne and Sheridan Morley, eds., The Noël Coward Diaries (Boston: Da Capo Press, 2000), 22.

436

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 01.02.45, CAC SCHL 1/1/8

437

Клементина Спенсер-Черчилль – Мэри Черчилль, 17.02.45, CAC MCHL 5/1/117.

438

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

439

Ibid.

440

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B-I21.

441

Ibid.

442

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Bohlen Minutes, Document 349. От переводчика: официальная советская «Запись заседания глав правительств» под редакцией А.А. Громыко редуцирует это пафосное заявление президента США до краткого резюме: «Рузвельт считает, что нашей задачей является обеспечение мира по крайней мере на 50 лет» {88}.

443

Ibid. {91–93, 96}.

444

Кэтрин Кац приводит утверждения из следующего высказывания Сталина: «Мы не допустим опасных расхождений между нами, – заверил Сталин. – Мы не позволим, чтобы имела место новая агрессия против какой-либо из наших стран. Но пройдет 10 лет или, может быть, меньше, и мы исчезнем. Придет новое поколение, которое не прошло через всё то, что мы пережили, которое на многие вопросы, вероятно, будет смотреть иначе, чем мы. Что будет тогда? Мы как будто бы задаемся целью обеспечить мир по крайней мере на 50 лет вперед… Самое же важное условие для сохранения длительного мира – это единство трёх держав» (Ibid. {93–94}).

445

Ibid. {96–97}

446

Схема рассадки за столом: FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Hiss Notes, Document 350; о «каменном лице» и безостановочном курении Молотова см.: Byrnes, All in One Lifetime, 265.

447

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351. До войны основную массу населения Львова составляла сплочённая польско-еврейская община, которую нацисты жестоко и целенаправленно истребляли, так что, к концу войны еврейского населения в городе практически и не осталось. Подробнее о непростой истории Львова см.: Plokhy, Yalta, 154–56, 168–75.

448

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Bohlen Minutes, Document 349 {101}.

449

Датированное 06.02.45 примечание к запросу Уайнантом у Стеттиниуса подтверждения получения телеграммы от 03.06.45 (FRUS, Conferences at Malta and Yalta, John Gilbert Winant to Edward Stettinius, February 3, 1945, Document 471).

450

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351 {97}.

451

Ibid.; FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Bohlen Minutes, Document 349 {98–99, со значительными купюрами}. Хотя Великобритания объявила войну Германии в защиту суверенитета союзной Польши, а Черчилль пообещал всяческое содействие польскому правительству в лондонском изгнании, сам Черчилль, как и многие другие, чувствовал, что его польские протеже, прикрываясь риторикой борьбы за дело чести, по-прежнему преследуют своекорыстные интересы наравне со всеми прочими сторонами. Недаром же в дни германской аннексии Судетской области Польша присоединилась к дележу пирога и предъявила Чехословакии ультиматум о немедленной передаче ей территории Заользья в Тешинской Силезии [со смешанным населением, говорящем на гибридном польско-чешском диалекте {прим. пер.}]. В ту пору Черчилль пришёл в ярость от столь наглой экспансии в исполнении польского правительства, но вскоре его гнев в адрес поляков поутих, поскольку это их скромное территориальное приобретение совершенно поблекло на фоне грехов нацистов и порабощения Советами собственного народа (Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. 1, 323).

452

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

453

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 138

454

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351 {100}.

455

Bohlen, Witness to History, 187.

456

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351 {101–102}.

457

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Bohlen Minutes, Document 349 {102–103}.

458

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351. От переводчика: в официальной советской версии в пересказе от третьего лица урезано до «…различные источники информации» {103}.

459

“Reports from the Underground Army,” January 30, 1945, TNA FO 371/47577

460

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Third plenary meeting,” February 6, 1945, Matthews Minutes, Document 351 {103}.

461

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 372. От переводчика: согласно официальной советской «Записи», речь шла не о Польше как «источнике бед», а о пяти веках «головной боли», которую причинял миру и человечеству «польский вопрос», и последнее слово осталось за Сталиным, который подловил Черчилля на изъявлении намерения раз и навсегда избавить человечество от этой головной боли и подвел черту под заседанием словами: «Это обязательно нужно сделать» {103}.

462

Дж. Бёттигер – Анне Рузвельт, 29.01.45 и 31.01.45; Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

463

Bohlen, Witness to History, 188.

464

Anthony Eden, The Memoirs of Anthony Eden, Earl of Avon: The Reckoning (Boston: Houghton Mifflin, 1965), 597–98.

465

Черновик письма Ф. Рузвельта И. Сталину, написанный рукою Ч. Болена с правками и примечаниями Э. Идена, TNA FO 371/47578.

466

Ф. Рузвельт – И. Сталину, 06.02.45, LOC AHP B 176 F 11.

467

Harriman and Abel, Special Envoy, 94.

468

Джордж Кеннан – Эдварду Стеттиниусу, 02.02.45, LOC AHP B 176 F 10.

469

Harriman and Abel, Special Envoy, 405.

470

Сэр Чарльз Портер – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

471

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Agreed Text of Preliminary Yalta Press Release,” February 7, 1945, Document 346. От переводчика: граждане СССР, де факто, узнали о конференции лишь утром 8 февраля из лаконичного коммюнике «Конференция руководителей трёх союзных держав – Советского Союза, Соединённых Штатов Америки и Великобритании» на первой полосе газеты «Правда» № 33 (9804) и аналогичных текстов в «Известиях» и «Красной Звезде» с последующим их тиражированием ТАСС под заголовком «В районе Чёрного моря проходит конференция руководителей трёх союзных держав». См.: https://tass.ru/pobeda/fevral/1751595.

472

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC MCHL 5/1/120.

473

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

474

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

475

James, ed., Chips: The Diaries of Henry Channon, 277.

476

Сэр Чарльз Портал – Саре Черчилль, 28.11.42, CAC SCHL 1/8/1.

477

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

478

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

479

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

480

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 08.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

481

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 113.

482

David Reynolds, In Command of History: Churchill Fighting and Writing the Second World War (New York: Random House, 2005), 8.

483

Клементина Спенсер-Черчилль – Уинстону Черчиллю, 03.02.45, цит. по: Soames, ed., Winston and Clementine, 515.

484

Клементина Спенсер-Черчилль – Мэри Черчилль, 08.02.45, CAC MCHL 5/1/117.

485

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45; в ответе от 08.02.45 мать как раз и сообщает дочери в успокоительном тоне, что британские самолёты с почтой ни разу не сбивались (CAC MCHL 5/1/120).

486

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 06.02.45, CAC MCHL 5/1/120.

487

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

488

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 08.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

489

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 08.02.45, LOC PHP B I-21.

490

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Fourth plenary meeting,” February 7, 1945, Bohlen Minutes, Document 370 {120–123}.

491

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 08.02.45, LOC PHP B I-21.

492

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

493

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 17.05.41, Mortimer Papers.

494

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 06.02.45, LOC PHP B I-31.

495

За первое полугодие 1945 г. один лишь Бёрджесс тайно переправил советской разведке 389 документов под грифом «совершенно секретно» (Andrew and Mitrokhin, The Sword and the Shield, 126).

496

Ben Macintire, A Spy Among Friends: Kim Philby and the Great Betrayal (New York: Broadway Books, 2014), 58–59

497

John Ehrman, “A Half-Century of Controversy: The Alger Hiss Case,” Studies in Intelligence, Vol. 44, No. 5, https://www.cia.gov/resources/csi/studies-in-intelligence/archives/vol-44-no-5/the-alger-hiss-case/.

498

Советы пришли бы в ещё больший восторг, узнай они о том, какой экстренный план действий составил Гарри Гопкинс на случай скоропостижной кончины Рузвельта в канун выборов 1944 г.: кандидатом в президенты от Демократической партии Гопкинс определил себя лично, а госсекретарем после своей победы намеревался назначить Э. Хисса. См.: Christina Pazzanese, “It’s spy vs. spy vs. spy,” The Harvard Gazette, February 20, 2019, https://news.harvard.edu/gazette/story/2019/02/harvard-expert-says-russian-spying-is-nothing-new-only-the-technology-is/.

499

См.: FRUS, Conferences at Malta and Yalta (https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945Malta/ch8).

500

В Ялте Э. Хисса изначально курировал, судя по всему, генерал-майор [с 1955 г, генерал-лейтенант с 1966 г., в отставке с 1972 г.] Михаил Мильштейн [1910–1992], одетый в штатское офицер ГРУ [в 1942–46 гг. – зам. начальника 1-го управления ГРУ; в мемуарах «По крутой лестнице», М.: Издательство «Весь Мир», 2008, остающиеся по сей день государственной тайной сведения о роли ГРУ и себя лично в Ялтинской конференции не обмолвливается ни словом. – Прим. пер.]. См.: Christina Shelton, Alger Hiss: Why He Chose Treason (New York: Threshold Editions, 2012), 139–40. Подробнее о деятельности Хисса в военные годы см..: Andrew and Mitrokhin, The Sword and the Shield, 132–34; John Earl Haynes, Harvey Klehr, and Alexander Vassiliev, Spies: The Rise and Fall of the KGB in America (New Haven, CT: Yale University Press, 2009), 18–21. Естественно, в собственных мемуарах Элджер Хисс ничего подобного за собою не признаёт, однако в высшей степени комплиментарно отзывается о Сталине в целом и его роли и поведении в Ялте в частности. См.: Alger Hiss, Recollections of a Life (New York: Seaver Books, 1988); Allen Weinstein, Perjury: The Hiss-Chambers Case (New York: Knopf, 1978); Allen Weinstein and Alexander Vassiliev, The Haunted Wood: Soviet Espionage in America – The Stalin Era (New York: Random House, 1998); и Sam Tanenhaus, Whittaker Chambers: A Biography (New York: Random House, 1997).

501

см. фотоподборки агентства Associated Press за 07.11.44.

502

Ройял Бруэм (англ. Royal Brougham, 1894–1978) – А. Рузвельт и Дж. Бёттигеру, 08.11.44, FDRL President’s Personal File 7, Anna R. Boettiger 1942–1945.

503

Эдит Вильсон, вдова Вудро Вильсона, видевшая Рузвельта вблизи в день инаугурации, сказала своей старой приятельнице Фрэнсис Перкинс, что тот выглядит точь-в-точь как её муж после удара. См.: Goodwin, No Ordinary Time, 573. От переводчика: наблюдение символично в том плане, что инсульт, случившийся 02.10.19 и, по сути, лишивший президента Вильсона дееспособности, положил конец и его попыткам добиться ратификации Конгрессом соглашения об учреждении задуманной им «всемирной миротворческой организации», которая в итоге состоялась в «кастрированном» формате Лиги Наций без участия США, а 8 из 14 т. н. «пунктов Вильсона» остались не выполненными. См.: http://doc20vek.ru/node/4019

504

Moran, Churchill at War, 276

505

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

506

“Clinical Notes on the Illness and Death of President Roosevelt, ”FDRL Howard Bruenn Papers, Folder 2, “Report of Cardiac Consultation.”

507

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Fourth plenary meeting,” February 7, 1945, Bohlen Minutes, Document 370 {120–121}.

508

Harriman and Abel, Special Envoy, 408.

509

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Fifth plenary meeting,” February 8, 1945, Matthews Minutes, Document 393 {153–156}.

510

Подробнее об этой встрече см.: FRUS, “Roosevelt-Stalin Meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 390 {139–143, http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/War_Conf/krim08.htm}. От переводчика: из официальной советской версии явствует, что опасения Рузвельта относительно сохранения секретности высказывались «лишь в отношении китайцев», в ответ на что Сталин указал, что «как только можно будет высвободить 20–25 дивизий с западного фронта и перебросить их на Дальний Восток, китайцев можно будет информировать. В конце апреля в Москву приезжает Сун Цзывэнь, с которым он, Сталин, очень хочет встретиться». В реальности министр иностранных дел, правая рука Чан Кайши и на тот период уже глава правительства Китайской республики посетил Москву даже дважды, но позже – в июне и августе 1945 г., – и результатом его второго визита стало подписание «Договора о дружбе и союзе между СССР и Китаем» от 14.08.45, который, впрочем не помог Гоминьдану удержаться у власти и 14.02.50 уступил место «Договору о дружбе, союзе и взаимной помощи» между СССР и КНР, подписанному министрами иностранных дел А. Вышинским и Чжоу Эньлаем по результатам переговоров между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном в ходе официального визита последнего в Москву, поскольку КПК была идеологически родственнее КПСС, нежели Гоминьдан, а Мао Цзэдун сговорчивее Чан Кайши по насущным вопросам и пошел ещё и на подписание «Соглашения о КВЖД, Люйшунькоу (Порт-Артуре) и Дайрене (Дальнем)». Источник: Bruce E. Elleman. Diplomacy and Deception: The Secret History of Sino-Soviet Diplomatic Relations (Abingdon: Routledge, 1997), p. 237.

511

“Clinical Notes on the Illness and Death of President Roosevelt,” FDRL Bruenn Papers, Folder 2, “Report of Cardiac Consultation.”

512

Howard Bruenn, Oral History, U.S. Naval Medical Department Oral History Program, January 31, 1990.

513

Ibid.; Goodwin, No Ordinary Time, 545.

514

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

515

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

516

То, что на ужине присутствовало ровно тридцать человек, явствует из материала FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945 (в официальных советских «Материалах Ялтинской конференции 1945 г.» какие-либо записи, качающиеся «трёхсторонней встречи за ужином» 8 февраля отсутствуют. – Прим. пер). Сэр Алекандр Кадоган выразил свою благодарность «трём дочерям» заочно, в письме супруге Феодосии от 09.02.45 (см.: Dilks, ed., The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 707); Питер Портал надеялся, что и его сия чаша минует по той же причине, но жестоко просчитался (сэр Чарльз Портер – Памеле Черчилль, 08.02.45, LOC PHP B I-31).

517

Полный список см.: FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945.

518

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 218.

519

John Morton Blum, ed., The Price of Vision: The Diary of Henry Wallace, 1942–1946 (Boston: Houghton Mifflin, 1973), 380.

520

Рукописная запись Анны Э. Рузвельт без даты и заголовка, FDRL ARHP, Box 84.

521

Недатированная запись Анны Э. Рузвельт под заголовком «Каково это – быть отпрыском знаменитых родителей?» (“What Does It Feel Like to Be an Offspring of Famous Parents?” FDRL ARHP, Box 84).

522

Рукописная запись Анны Э. Рузвельт без даты и заголовка, FDRL ARHP, Box 84.

523

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

524

Blanche Weisen Cook, Eleanor Roosevelt, Vol. 1: 1884–1933 (New York: Viking Adult, 1992), 216.

525

Asbell, ed., Mother and Daughter, 40.

526

Рукописная запись Анны Э. Рузвельт без даты и заголовка, FDRL ARHP, Box 84. Решение о том, подавать ли паре на развод, принималось при прямом участии политического советника Рузвельта Луиса Хоу, который и предупредил будущего президента о том, что развод подразумевает конец его карьеры, а Элеонору убедил в том, что её таланты и ум по-прежнему нужны Франклину для преуспеяния. Источник: Cook, Eleanor Roosevelt, Vol. I, 231.

527

Asbell, ed., Mother and Daughter, 40.

528

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

529

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

530

Из записей в журнале Белого дома следует, что Элеонора отсутствовала там с 16 июня по 13 июля 1944 г. включительно. Источник: Franklin D. Roosevelt: Day by Day, http://www.fdrlibrary.marist.edu/daybyday/.

531

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

532

Из бесед автора с Элеонорой Сигрейвз 26 января и 30 сентября 2018 г.; Eleanor Roosevelt Oral History Project, interview with Eleanor Seagraves, February 2, and June 21, 1978, interview by Dr. Thomas F. Soapes, FDRL.

533

Интервью с Анной Рузвельт Холстед, 1975, Columbia Center for Oral History Archives, Rare Book & Manuscript Library, Columbia University in the City of New York.

534

Ibid.

535

Ibid.; Goodwin, No Ordinary Time, 518–20.

536

Asbell, ed., Mother and Daughter, 188.

537

Рукописная запись Анны Э. Рузвельт без даты и заголовка, FDRL ARHP, Box 84.

538

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

539

Ibid.

540

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 30.01.45, FDRL JBP, Box 6.

541

Путевые заметки Анны Э. Рузвельт о поездке в Ялту, с. 8, FDRL ARHP, Box 84.

542

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6. Из следующего письма Анны мужу явствует, что первое письмо от Элеоноры Рузвельт получил в Ялте 9 февраля.

543

Джон Бёттигер – Анне Рузвельт, письма от 29.01.45 и 31.01.45, FDRL JBP, Box 6.

544

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 07.02.45, FDRL JBP, Box 6.

545

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B-I 21.

546

Hiss, Recollections of a Life, 122; устные воспоминания Г. Брюэнна, U.S. Naval Medical Department Oral History Program, January 31, 1990; Эд Флинн – Хелен Флинн, 08.45.45 (по штемпелю на конверте), FDRL Papers of Edward Flynn, Box 25, Folder 5.

547

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B-I 21.

548

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 219.

549

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B-I 21; Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

550

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B-I 21; Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

551

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

552

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

553

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-21.

554

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

555

Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Книга I. – М.: ИИК «Московские Новости», 1999 (с. 287).

556

Кэтлин Гарриман – Клементине Спенсер-Черчилль, 27.02.44, CAC MCHL 5/1/106.

557

О присутствии НКВД на склонах сообщал и сам Аверелл в письме жене Мари. Во время первой их вылазки на Ленинские горы Аверелл с лёгкостью прошёл несложную московскую трассу сверху донизу, а вот у приставленного к нему энкавэдэшника с этим делом не заладилось. Пытаясь от него не отстать, писал Аверелл Мари, он «к несчастью для себя обнаружил, что недостаточно искусен» и вылетел в сугроб на середине спуска. После этого Советы мудро доукомплектовали горнолыжную команду Гарриманов бывшим членом сборной СССР по горным лыжам. Источник: Isaacson and Thomas, The Wise Men, 221.

558

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

559

Pavel Sudoplatov and Anatoli Sudoplatov, Special Tasks (Boston: Back Bay Books, 1995), 223–26.

560

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8. В письме матери Сара даже написала, что «носила брошь на униформе, не снимая, всё время», что пробыла на конференции.

561

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8. Деталь «с жёлтыми зубами» почерпнута из: Sergo Beria, Beria, My Father, 337.

562

Gerald Pawle, The War and Colonel Warden (London: George G. Harrap, 1963), 357.

563

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 07.02.45, LOC PHP B I-31.

564

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

565

Byrnes, All in One Lifetime, 261. Резкое несогласие Бирнса по этому вопросу зафиксировано и в его собственноручной стенограмме пленарного заседания 09.02.45 (James Francis Byrnes Papers, Mss 90/Series 4: War Mobilization, Box 19, Folder 9, Clemson University Libraries’ Special Collections and Archives, Clemson, SC). Было ли оно в реальности там озвучено, доподлинно неизвестно, да и верифицируемая расшифровка стенограммы Бирнса до сих пор не проведена, поскольку он использовал собственную систему стенографической записи, ключи к которой не сохранились.

566

Menu, February 8, 1945, FDRL ARHP, Box 84, Miscellaneous.

567

Рассадка реконструирована по ряду источников, включая: Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер; дневник фельдмаршала Алана Брука, 08.02.45, ALANBROOKE 5/1/10, Liddell Hart Military Archives, King’s College London.

568

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

569

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 361.

570

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

571

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 65.

572

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 04.11.43, CAC SCHL 1/1/7.

573

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

574

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

575

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 361.

576

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

577

Интервью с Джоном Ф. Мелби, 16.06.89, LOC.

578

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

579

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 400.

580

Samuel I. Rosenman, Working with Roosevelt (New York: Harper and Brothers, 1952), 478.

581

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 400.

582

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

583

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 400.

584

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

585

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 09.02.45, FDRL JPB, Box 6.

586

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

587

Alex Danchev and Daniel Todman, eds., War Diaries, 1939–1945: Field Marshal Lord Alanbrooke, 660; дневник фельдмаршала Алана Брука, 08.02.45, ALANBROOKE 5/1/10, Liddell Hart Military Archives, King’s College London.

588

Дневник Уильяма Лехи, запись от 08.02.45, LOC William D. Leahy Papers, Box 6. Об отказе врачей от прививок см.: Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 04.02.45, FDRL JPB, Box 6.

589

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 09.02.45, FDRL JPB, Box 6.

590

Montefiore, Stalin, 483, со ссылкой на: А. А. Громыко. «Это наш Гиммлер», в сб.: Некрасов В. Ф. (ред.). Берия: конец карьеры. – М.: Политиздат, 1991 (с. 221).

591

Ibid., с. 222

592

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

593

Ibid.

594

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 362.

595

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

596

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 362.

597

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

598

Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 362–63.

599

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 400

600

Michael Dobbs, Six Months in 1945: From World War to Cold War (New York: Alfred A. Knopf, 2012), 75.

601

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

602

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

603

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

604

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

605

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

606

Кэтлин Гарриман Мортимер, устное свидетельство от 10.09.96, IWM.

607

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

608

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

609

Тексты восьми запротоколированных тостов см.: FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Tripartite dinner meeting,” February 8, 1945, Bohlen Minutes, Document 400.

610

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

611

Bohlen, Witness to History, 182.

612

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B I-31.

613

Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. VII, 1195, наблюдение позаимствовано из дневника секретаря Мариан Холмс (Marian Holmes).

614

Robert Hopkins, Witness to History, 153.

615

Кинохроника фотосессии: “Allied delegates arrive for the international conference at Lavidia Palace in Yalta”, https://www.criticalpast.com/video/65675033670_The-Yalta-Conference_Franklin-D-Roosevelt_Lavidia-Palace_conference-room (3:00–4:00). [Вход с российских IP-адресов американским правообладателем заблокирован, что явно свидетельствует не в пользу версии о реалистичности мечты Ф. Д. Рузвельта о мире во всём мире на долгую перспективу. – Прим. пер.]

616

Danchev and Todman, eds., War Diaries, 1939–1945: Alanbrooke, 660; дневник фельдмаршала Алана Брука, 09.02.45, Liddell Hart Military Archives, King’s College London, ALANBROOKE 5/1/10.

617

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B-I 31.

618

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, 1945, “Roosevelt-Churchill luncheon meeting,” February 9, 1945, Document 417; James Byrnes Notes, “Memorandum as to the membership of the Ukraine and White Russia in the Assembly,” James Francis Byrnes Papers, Mss 90/Series 4: War Mobilization, Box 19, Folder 9, Clemson University Libraries’ Special Collections and Archives, Clemson, SC.

619

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 08.02.45 и 09.02.45, LOC PHP B-I 31.

620

Фотографии 09.02.45 из собраний Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, и личного архива Роберта Гопкинса, 7C; оцифрованные кадры кинохроники со Сталиным, Молотовым и «маленькой тройкой» во внутреннем дворе Ливадийского дворца 09.02.45: “Soviet Premier Joseph Stalin and Soviet Foreign Minister Vyacheslav Molotov in Livadia Palace during Yalta Conference”. https://www.criticalpast.com/video/65675075143_Joseph-Stalin_Sarah-Churchill_Anna-Boettiger_Kathy-Harriman [доступ с российских IP-адресов заблокирован].

621

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 09.02.45, FDRL JBP, Box 6.

622

Ibid.

623

Джон Бёттигер – Анне Рузвельт, 02.02.45, FDRL JBP, Box 6.

624

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 09.02.45, FDRL JBP, Box 6.

625

Plokhy, Yalta, 242–43. Фото Гурария, в итоге, появилось на первой полосе «Правды» и стало, пожалуй, самым знаковым из всех фотографий «Большой тройки» за всю историю их встреч, так что второму официальному советскому фотографу Борису Косареву оставалось ему только завидовать, хотя и он свою толику мировой славы по итогам конференции приобрел.

626

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 09.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

627

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Sixth plenary meeting,” February 9, 1945, Matthews Minutes, Document 421; FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Sixth plenary meeting,” February 9, 1945, Bohlen Minutes, Document 420 {173–174 – краткий пересказ без деталей и метафор}.

628

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Sixth plenary meeting,” February 9, 1945, Matthews Minutes, Document 421 {177–178 – с купюрами}.

629

Ibid. {181}.

630

Из архивных данных американского госдепа (FRUS) следует, что на ночном совещании присутствовали также Г. Фримэн Мэтьюз со стороны США и Глэдвин Джебб и Денис Аллен со стороны Великобритании.

631

Eden, The Memoirs of Anthony Eden, 599.

632

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 251–52.

633

Chiefs of Staff Minutes, “Argonaut”: Record of Proceedings at Malta and in the Crimea between 29th January and 11th February, 1945.

634

Record of a conversation between the Prime Minister and Marshal Stalin, February 10, 1945, TNA CAB 99/31 {207}.

635

Gilbert, Winston S. Churchill, Vol. VII, 1203.

636

Robert Hopkins, Witness to History, 151.

637

Сэр Чарльз Портал – Памеле Черчилль, 09.02.45, LOC PHP B-I31.

638

“Joseph Stalin and Winston Churchill arrive for the Yalta Conference in Crimea, Soviet Union during World War II”, February 1945, https://www.criticalpast.com/video/65675065771_Joseph-Stalin_Winston-Churchill_Yalta-Conference_Sarah-Churchill [доступ с российских IP-адресов заблокирован].

639

Фотография 10.02.45, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, Robert Hopkins Papers, 7B.

640

Robert Hopkins, Witness to History, 151–52.

641

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 13.02.45, FDRL JPB, Box 6.

642

Robert Hopkins, Witness to History, 152.

643

Об истории уличной рекламы см.: Out of Home Advertising Association of America, “History of OOH,” https://oaaa.org/AboutOOH/OOHBasics/HistoryofOOH.aspx.

644

Фотография 10.02.45, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, Robert Hopkins Papers, 7B.

645

Ibid.

646

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 10.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

647

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8; Robert Hopkins, Witness to History, 151–52; Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 13.02.45, FDRL JPB, Box 6.

648

Пропагандистские плакаты, FDRL ARHP, Box 84, News Clippings. Басня Эзопа «Бык и жаба» известна в переложении на русский Иваном Крыловым [транзитом через Лафонтена и под названием «Лягушка и вол», 1908, – прим. пер.]: завистливая жаба пытается раздуться до бычьих размеров и от натуги лопается. Плакат с Гитлером в тисках союзников снабжён подписью: «Фокус в том, чтобы зажать Германию в тисках между двумя фронтами». Наконец, плакат с гротескным чудовищем, пронзённым тремя штыками с флагами союзников, сообщает: «Красной армии вместе с армиями партнёров остаётся выполнить последнюю задачу в деле борьбы с немецко-фашистской армией – добить фашистского зверя в его логове и водрузить знамя победы над Берлином».

649

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 10.02.45, FDRL JPB, Box 6.

650

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

651

Robert Hopkins, Witness to History, 153.

652

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 18.04.44, архив Кэтлин Мортимер.

653

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

654

Robert Hopkins, Witness to History, 152.

655

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 10.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

656

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

657

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Seventh plenary meeting,” February 10, 1945, Bohlen Minutes, Document 448 {214–216}.

658

Гарри Гопкинс – Франклину Рузвельту, 10.02.45 FRUS, Conferences at Malta and Yalta, Document 452.

659

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Seventh plenary meeting,” February 10, 1945, Bohlen Minutes, Document 448 {215}.

660

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Seventh plenary meeting,” February 10, 1945, Bohlen Minutes, Document 448 {212–213}.

661

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Report of the Crimea Conference,” Document 497 {218}.

662

The Marquis de Custine, Empire of the Czar, 112 (цит. по: Кюстин, Астольф. Россия в 1839 году. – М.: Захаров, 2007).

663

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Seventh plenary meeting,” February 10, 1945, Matthews Minutes, Document 449.

664

Menu, February 10, 1945, FDRL ARHP, Box 84, Miscellaneous.

665

Докладная записка “Dinner Given by the Prime Minister,” 01.10.45, LOC AHP B 177 F 01.

666

Menu, February 10, 1945, FDRL ARHP, Box 84, Miscellaneous.

667

Докладная записка “Dinner Given by the Prime Minister,” 01.10.45, LOC AHP B 177 F 01.

668

Moran, Churchill at War, 282.

669

Lelyveld, His Final Battle, 288.

670

Moran, Churchill at War, 283.

671

Reynolds, Summits, 127.

672

Журнал регистрации поездок президента: Logs of the President’s Trips: Crimea Conference and Great Bitter Lake, Egypt, January 22–February 28, 1945, 32, FDRL Grace Tully Papers, Box 7.

673

Текст обоих документов опубликован на сайте истории Государственного департамента США; см.: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945Berlinv02/ch27. В то время как «Коммюнике о Крымской конференции» было обнародовано на следующий же день после его подписания – 12 февраля 1945 г., – а «Протокол работы Крымской конференции» был предан огласке лишь 24 марта 1947 г. От переводчика: в СССР зачитанное по радио 12 февраля в 23:30 по Москве «Коммюнике» за подписями Черчилля, Рузвельта и Сталина вышло в печати 13.02.45 (http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/171797), а «Протокол» за подписями Стеттиниуса, Молотова и Идена появился на страницах «Известий» 12.02.46 (http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/216368-protokol-raboty-krymskoy-konferentsii); то есть, англоязычная публика оказалась менее информированной о полном содержании ялтинских договорённостей, нежели русскоязычная, за два дня до того, как Черчилль приступил к написанию речи «Связки мира» (англ. “Sinews of Peace”), произнесённой 5 марта 1946 г. в Фултоне, штат Миссури, и воспринятой Сталиным как манифест «англо-саксонского расизма» («Правда», 14.03.46), что вкупе с метко названным Черчиллем «железным занавесом» состоявшимся к тому времени жёстким политическим, физическим и информационным разграничением Запада и Востока послужило сигналом к переходу начавшейся холодной войны в первую острую фазу, продолжавшуюся до самой смерти Сталина в седьмую годовщину произнесения Фултонской речи.

674

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 279.

675

Reynolds, Summits, 141.

676

“Record of a Conversation Between the Prime Minister and Marshal Stalin,” February 10, 1945, 3 P.M., TNA CAB 99/31. От переводчика: в советской «Записи беседы Председателя Совета Народных Комиссаров СССР с премьер-министром Великобритании и министром иностранных дел Великобритании» стороны выражают обоюдное согласие на встречную репатриацию военнопленных и обсуждают технические и транспортные вопросы {210–211}.

677

В частности, в лагере при военной базе Форт-Дикс в штате Нью-Джерси была зафиксирована попытка массового самоубийства 154 советских военнопленных, которых готовились отправить на родину. См.: Plokhy, Yalta, 304.

678

Harriman and Abel, Special Envoy, 416.

679

Plokhy, Yalta, 303; Bohlen, Witness to History, 199.

680

Montefiore, Stalin, 379–80. Приказ № 270 требовал от всех солдат и офицеров сражаться до последнего, а всех военнопленных огульно зачислял в предатели и предусматривал арест и поражение в правах даже для членов их семей. От переводчика: автор допускает явную неточность, поскольку Приказ № 270 от 16.08.41 «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия», во-первых, приравнивал сдачу в плен к дезертирству, а не к измене или предательству, а во-вторых, предусматривал арест только для семей пленных командиров и комиссаров, а для семей сдавшихся в плен красноармейцев предусматривал просто лишение государственного довольствия и помощи. См.: Сталин И.В. Сочинения. – Т. 18. – Тверь: ИИЦ «Союз», 2006. с. 237–240 (http://grachev62.narod.ru/stalin/t18/t18_103.htm).

681

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

682

Plokhy, Yalta, датированное 11.02.45 фото на вклейке между сс. 228–229.

683

Harriman and Abel, Special Envoy, 417.

684

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 10.02.45, 1945, FDRL JBP, Box 6.

685

Из беседы автора с Элеонорой Сигрейвз 26 января и 30 сентября 2018 г., Bethesda, MD. Ту статуэтку из Ялты мне Элли показала. Она до сих пор стоит у неё на камине.

686

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 286–87; Thomas M. Campbell and George C. Herring, eds., The Diaries of Edward R. Stettinius, Jr., 1943–1945 (New York: New Viewpoints, 1975), 257–58.

687

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04–10.02.45, архив Кэтлин Мортимер.

688

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 13.02.45, LOC PHP B I-21.

689

Harriman and Abel, Special Envoy, 399, 412.

690

William D. Leahy, I Was There: The Personal Story of the Chief of Staff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time (New York: Whittlesey House, 1950), 315–16.

691

У. Аверелл Гарриман – Ф. Д. Рузвельту, 15.12.44, LOC AHP B 176 F 01.

692

FRUS, Conferences at Malta and Yalta, “Harriman Memorandum of Conversations,” February 10, 1945, Document 447.

693

Harriman and Abel, Special Envoy, 399.

694

Jon Meacham, Franklin and Winston (New York: Random House Trade Paperbacks, 2003), 317. Озабочен был уступками Советам на Тихом океане и Энтони Иден, призывавший Черчилля вовсе не подписывать это соглашение, тем более что британская сторона участия в переговорах по нему не принимала. Премьер-министр, однако, счёл, что отсутствие его подписи будет расценено как отказ Великобритании от всех своих интересов в Тихоокеанском регионе в пользу СССР и США, которые на этом основании исключат британцев из переговорного процесса по всем вопросам, касающимся региона. Сохранение британского влияния на Тихом океане было для Черчилля вопросом особой значимости, учитывая присутствие Британской империи в Гонконге; а вот Рузвельт с радостью бы воспринял полный уход британцев с Тихого океана. Иден же полагал, что Советы объявят войну Японии и сами – просто ради восстановления «исторической справедливости» через возврат территорий, потерянных по итогам Русско-японской войны. Следовательно, не было ни малейшей нужды их искушать территориальными обещаниями, а если и соглашаться на бумаге с территориальными притязаниями Советов в обмен на их вступление в войну, то и это союзникам следовало бы сделать лишь в обмен на серьёзные уступки Советов по другим важным вопросам. Более того, соглашение, по мнению Идена, было «дискриминационным», поскольку заключалось вовсе без консультации с Китаем, на котором оно напрямую скажется. Когда дело дошло до подписания этого документа, Черчилль и Иден рассорились прямо при Сталине и Рузвельте, да настолько вдрызг, что пришлось призывать в арбитры Александра Кадогана, ранее служившего британским послом в Китае. Кадоган взял сторону Идена. Но Черчилль остался непоколебим. Нравится им это или нет, заявил он, а это соглашение он подпишет, дабы не допустить резкого ослабления позиций Британии на Тихом океане. И подписал. Источник: Eden, The Memoirs of Anthony Eden, 591, 594. Соглашение см.: {273–274}.

695

Ф. Д. Рузвельт – У. А. Гарриману, 11.02.45, LOC AHP B 177 F 01.

696

“Joseph Stalin and Winston Churchill arrive for the Yalta Conference in Crimea, Soviet Union during World War II,” February 1945, https://www.criticalpast.com/video/65675065771_Joseph-Stalin_Winston-Churchill_Yalta-Conference_Sarah-Churchill [доступ с российских IP-адресов заблокирован].

697

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

698

Moran, Churchill at War, 282.

699

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

700

Ibid.

701

Astley, The Inner Circle, 198.

702

Дневник адмирала Уильяма Д. Лехи, запись от 11.02.45, LOC William D. Leahy Papers, Box 6.

703

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

704

Stettinius, Roosevelt and the Russians, 284.

705

Plokhy, Yalta, 322.

706

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

707

Moran, Churchill at War, 282–83.

708

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

709

Анна Рузвельт, путевые заметки о поездке в Ялту, 11.02.45, FDRL ARHP, Box 84.

710

Программа концерта 11.02.45, FDRL ARHP, Box 84, Miscellaneous.

711

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

712

Из воспоминаний У. Черчилля следует, что компанию ему в разглядывании огней ночного Севастополя с палубы «Франконии» составили сэр Алан Брук и начальники штабов (Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 394). Память заведомо подвела автора воспоминаний, поскольку все военные улетели из Сак 10.02.45, а 11.02.45 благополучно приземлились в Англии.

713

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 83.

714

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 12.02.45, CAC SCHL 1/1/8.

715

Джон Бёттигер – Анне Рузвельт, 15.02.45, FDRL JBP, Box 6.

716

Франклин Рузвельт – Томашу Арцишевскому, 15.02.45; цитируется в примечании к докладной Дж. Г. Уайнанта на имя Э. Стеттиниуса от 03.02.45: FRUS, Conferences at Malta and Yalta, John Gilbert Winant to Edward Stettinius, February 3, 1945, Document 471.

717

Lelyveld, His Final Battle, 291–92.

718

Анна Рузвельт, путевые заметки о поездке в Ялту, без датировки, FDRL ARHP, Box 84. Не подозревая о том, что увидится с ним в Александрии, Сара накануне написала Гилу Уайнанту весьма путанное письмо, вероятно, шифруя свои истинные мысли чувства от посторонних, которые могут получить к этому письму доступ: «Я тут имела оказию часто думать о тебе. Путешествие вышло чудесным, и все без исключения, похоже, довольны результатами. <…> Тебя крайне не хватало, – но я безгрешно верю в то, что всё, что ни делается, – к лучшему!» Сара Черчилль – Джону Гилберту Уайнанту, 13.02.45, FDRL John G. Winant Papers, Box 190, Folder 13.

719

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 874.

720

Bishop, FDR’s Last Year, 450–53.

721

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 18.02.45, FDRL JBP, Box 6.

722

Bishop, FDR’s Last Year, 453.

723

Rosenman, Working with Roosevelt, 522–23.

724

Сделанные рукой Анны карандашные правки сохранились в проекте обращения Рузвельта к Конгрессу, FDRL ARHP, Box 84, FDR Speech.

725

Обращение Рузвельта к Конгрессу, 01.03.45, Presidential Speeches, Miller Center, University of Virginia, https://millercenter.org/the-presidency/presidential-speeches/march-1-1945-address-congress-yalta.

726

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 395; Goodwin, No Ordinary Time, 586.

727

Logs of the President’s Trips: Crimea Conference and Great Bitter Lake, Egypt, January 22–February 28, 1945, 39, FDRL Grace Tully Papers, Box 7.

728

Whittaker Chambers, “The Ghosts on the Roof,” Time, March 5, 1945

729

Уинстон Черчилль – Питеру Фрейзеру, 24.02.45, TNA FO 371/47850.

730

Джон Бёттигер – Анне Рузвельт, 11.02.45 и 15.02.45, FDRL JBP.

731

John Chamberlain, “F.D.R’s Daughter,” Life, March 5, 1945, 96–108. Позже Анна признает, что эта статья вполне адекватно описывала её собственные представления об обязанностях, исполняемых ею в Белом доме при отце (см.: Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63). Помимо негативной прессы всевозрастающая известность, по мнению Анны, привлекала к ней и поклонников. В частности, на имя президента вскоре после первой публикации о ней в «Вашингтонской карусели» пришло письмо от юной дамы из Чикаго по имени Анна Конрой, в котором та писала: «Уважаемый г-н Президент! <…> Я тут прочла статью в газете о Вашей дочери Анне. Мне моё имя раньше никогда не нравилось. <…> Но с тех пор, как я узнала, что Вашу дорогую и очаровательную дочь также зовут Анной, мне теперь в жизни не захочется менять свое имя. Я горжусь тем, что мама окрестила меня Анной. И да хранит Вас наша покровительница Св. Анна!» (Анна Конрой – Ф. Д. Рузвельту, 29.01.45, FDRL President’s Personal File 7, Anna R. Boettiger 1942–1945).

732

Interview with Anna Roosevelt Halsted, “The Roosevelt Story,” February 13, 1962, FDRL Graff Papers, Box 3.

733

Goodwin, No Ordinary Time, 598.

734

Anna Roosevelt Halsted interview by Bernard Asbell, 1972, FDRL ARHP, Box 63.

735

Lelyveld, His Final Battle, 324 (со ссылкой на более раннее интервью Анны Рузвельт, данное Джо Лэшу).

736

Goodwin, No Ordinary Time, 604.

737

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 09.04.45 и 12.04.45, архив Кэтлин Мортимер.

738

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 12.04.45, LOC PHP B I-21; интервью с Джоном Мелби, 16.06.89, LOC; Harriman and Abel, Special Envoy, 440.

739

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 26.03.45, LOC PHP B I-21.

740

Harriman and Abel, Special Envoy, 419.

741

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 26.03.45, LOC PHP B I-21.

742

Kathleen Harriman, “Do the crows still roost in the Spasopesckovskaya trees?”, архив Кэтлин Мортимер

743

Stephen Dando-Collins, The Big Break: The Greatest American WWII POW Escape Story Never Told (New York: St. Martin’s Press, 2017), 140.

744

“Memorandum to: Miss Harriman,” February 19, 1945, LOC AHP B 177 F 03.

745

Кэтлин Гарриман – Элси Маршалл, 27.02.45, архив Кэтлин Мортимер. К 27 февраля всех прибывших к тому времени пленных удалось отправить в США. С марта же притоку американских пленных в Москву был положен конец, поскольку НКВД начало сгонять их на специальные сборные пункты для репатриантов. Dando-Collins, The Big Break, 142.

746

Harriman and Abel, Special Envoy, 421–22.

747

У. А. Гарриман – Э. Стеттиниусу, 07.03.45, FRUS Vol. V: Diplomatic Papers, 1945, Europe, 145.

748

В мае Сталин, наконец, признал ответственность СССР за пропажу этих поляков, заявив, что никто их в Москву не приглашал и что в реальности они – заброшенные в Союз «диверсанты», арестованные за подрывную, шпионскую и террористическую деятельность. В июне они предстали перед судом, который приговорил тринадцать поляков к тюремным срокам от четырех месяцев до десяти лет, а троих оправдал. Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. VI, 498; Eden, The Memoirs of Anthony Eden, 608.

749

Kathleen Harriman, “Do the crows still roost in the Spasopesckovskaya trees?” Mortimer Papers.

750

У. Черчилль – Ф. Рузвельту, 13.03.45, FRUS Vol. V: Diplomatic Papers, 1945, Europe, 159–60.

751

Ф. Рузвельт – И. Сталину, 01.04.45, FRUS Vol. V: Diplomatic Papers, 1945, Europe, 194.

752

Harriman and Abel, Special Envoy, 423.

753

Ф. Рузвельт – И. Сталину, 12.04.45, FRUS Vol. III: Diplomatic Papers, 1945, European Advisory Commission, Austria, Germany, 756.

754

Ibid.

755

Ibid., 757.

756

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 12.04.45, LOC PHP B I-21.

757

Bruenn, “Clinical Notes,” 591; Goodwin, No Ordinary Time, 605.

758

Дневниковые записи, приложенные к письму Анны Рузвельт Джозефу Лэшу от 28.02.72, LOC ARHP, Box 36.

759

Образец пропуска на похороны Ф. Д. Рузвельта, FDRL ARHP, Box 65a, Folder 3, Funeral 1945.

760

Джеймс Рузвельт всё-таки не успел попасть на похороны отца, опоздав на обидные полтора часа. См.: James Roosevelt, My Parents: A Differing View (Chicago: Playboy Press, 1976), 280, 286–88; Woolner, The Last 100 Days, 285.

761

Edward G. Lengel, “Franklin D. Roosevelt’s Train Ferdinand Magellan,” The White House Historical Association, https://www.whitehousehistory.org/franklin-d-roosevelt-rsquo-s-train-ferdinand-magellan.

762

Boettiger, A Love in Shadow, 261.

763

Люси Мерсер-Резерфорд – Анне Рузвельт, 09.05.45. Полный текст письма см.: Boettiger, A Love in Shadow, 262–63.

764

Harriman and Abel, Special Envoy, 441.

765

Кэтлин Гарриман – Памеле Черчилль, 12.04.45, LOC PHP B I-21.

766

Harriman and Abel, Special Envoy, 508–10.

767

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 14.08.45, архив Кэтлин Мортимер.

768

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 04.06.45, архив Кэтлин Мортимер. В письме Кэти сообщает Мэри, что после одного ужина у Сталина в Москве Аверелл выразил восхищение конём английской породы, на котором гарцевал на каком-то параде в кинохронике генерал Антонов. Именно этого коня Сталин в дар Авереллу и преподнёс. Откуда у коней столь необычные имена, Кэти была без понятия. См. также: “Stalin’s Gift Horses to Harrimans Arrive,” New York Sun, April 30, 1945 (вырезка в подборке о Кэтлин Гарриман, архив Кэтлин Мортимер).

769

Harriman and Abel, Special Envoy, 536.

770

Из беседы автора с Китти Эймс (Kitty Ames), 21 октября 2019 г.

771

Elizabeth Nel, Mr. Churchill’s Secretary (New York: Coward-McCann, 1958), 170.

772

Dilks, ed., The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 727.

773

Bob Landry, “The King and Queen, and Princess Elizabeth, leaving St. Paul’s,” Life, April 17, 1945 (фото).

774

Robert Rhodes James, ed., Churchill Speaks, 1897–1963: Collected Speeches in Peace and War (New York: Barnes and Noble Books, 1980), 857–59.

775

James, ed., Chips: The Diaries of Sir Henry Channon, 402; фото: https://www.alamy.com/stock-photo-british-prime-minister-winston-churchill-with-his-daughter-sarah-leaving-176257351.html

776

Сара Черчилль – У. Черчиллю, июль 1945 г. (без даты), CAC SCHL 1/8/1.

777

Rhodes James, ed., Churchill Speaks, 864.

778

Сара Черчилль – У. Черчиллю, 05.06.45, CAC MCHL 5/1/120.

779

Клементина Черчилль – дочери Саре, 12.06.45, CAC MCHL 5/1/120.

780

Сара Черчилль – У. Черчиллю, 27.07.45, CAC SCHL 1/1/8.

781

Сара Черчилль – У. Черчиллю, июль 1945 г. (без даты), CAC SCHL 1/8/1.

782

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 85.

783

Ibid., 86

784

Сара Черчилль – У. Черчиллю, 27.07.45, CAC SCHL 1/1/8.

785

Pawle, The War and Colonel Warden, 409.

786

Mary Soames, A Daughter’s Tale: The Memoir of Winston Churchill’s Youngest Child (New York: Random House, 2011), 327.

787

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 07.04.45, CAC SCHL 1/1/8.

788

Сара Черчилль – У. Черчиллю, 27.07.45, CAC SCHL 1/1/8.

789

Chet Huntley, ABC News transcript, June 28, 1951, FDRL ARHP, Box 85, Yalta 1951.

790

Ibid.

791

Harriman and Abel, Special Envoy, 414.

792

Winston S. Churchill, “The Sinews of Peace,” March 5, 1946, Westminster College, Fulton, MO; рус. пер: https://historyrussia.org/tsekh-istorikov/archives/fultonskaya-rech-uinstona-cherchillya-1946-goda.html.

793

См.: https://www.un.org/press/en/2019/ga12223.doc.htm; https://www.un.org/press/en/2018/ga12108.doc.htm. От переводчика: за два с лишним года, минувших со времени публикации этой книги на Западе, утекло много воды; поэтому интересующимся вопросами о полномочиях и действиях СБ и ГА ООН в контексте «воссоединения Крыма с Россией» (Федеральный конституционный закон от 21 марта 2014 г. N 6-ФКЗ «О принятии в Российскую Федерацию Республики Крым и образовании в составе Российской Федерации новых субъектов Республики Крым и города федерального значения Севастополя») и «специальной военной операции на территориях Украины, Донецкой Народной Республики и Луганской Народной Республики» (Федеральный закон от 12.01.1995 N 5-ФЗ «О ветеранах», приложение, раздел III) предлагается проследовать по ссылке на официальную русскоязычную страницу «Последние новости ООН по Украине» (https://news.un.org/ru/focus/ukraina); с последними же по хронологии призывами к Российской Федерации «прекратить свою агрессивную войну против Украины и вернуться к соблюдению норм международного права, включая принципы, подтвержденные в сегодняшней резолюции», в целом, и осуждением «практики использования сексуального насилия», в том числе и «в отношении детей», «в качестве метода ведения войны», в частности, прозвучали не далее чем 2 сентября 2022 г. (на английском языке) на 98-м пленарном заседании 76-й сессии ГА ООН (https://press.un.org/en/2022/ga12438.doc.htm).

794

Исторической справедливости ради, в 1962 году дама-командор Ордена Британской империи Барбара Солт (англ. Dame Barbara Salt, 1904–1975) получила назначение на пост посла Великобритании в Израиле, но приступить к исполнению обязанностей не успела из-за обрушившейся на неё тяжелой болезни.

795

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry (New York: Dodd, 1967), 33.

796

У. Аверелл Гарриман – дочери Кэтлин, 16.02.36, архив Кэтлин Мортимер.

797

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 15.09.45, CAC SCHL 1/1/9.

798

Кэтлин Гарриман – сестре Мэри, 16.02.44, архив Кэтлин Мортимер.

799

Smith, Reflected Glory, 131.

800

Ibid., 130.

801

Аманда Бёрден (Amanda Burden) в беседе с автором, состоявшейся 30.12.19, сумела припомнить детали своей первой встречи с Кэти. Аманде тогда было три года, и она настолько боялась посторонних, что забилась под кровать и просидела там несколько часов кряду, отказываясь вылезать, но Кэти, как села на ту же кровать, так и не слезла с неё до тех пор, пока ласково и терпеливо не уговорила Аманду выйти из укрытия.

802

Список приглашённых на свадьбу американцев занял 34 (тридцать четыре) страницы плюс отдельная страница со списком британских друзей. Источник: “List of people to whom wedding announcements were sent,” LOC AHP B 11 F 03.

803

Из речи Аверелла Мортимера на поминках по Кэтлин Ланье Гарриман Мортимер (1917–2011).

804

Из беседы автора с Китти Эймс, 21 октября 2019 г.

805

Заметки Кэтлин Гарриман к обращению от лица Беннингтонского колледжа, архив Кэтлин Мортимер.

806

Hearings before the Select Committee to Conduct an Investigation of the Facts, Evidence, and Circumstances of the Katyn Forest Massacre, Eighty-Second Congress, 1952, экземпляр в архиве Мортимера. Да и до этих слушаний Кэти публично высказалась о России и проведённом там времени лишь однажды – да и то в статье под названием «Современная русская опера» (“Opera in Russia Today,” Opera News, March 25, 1946), подборка вырезок К. Гарриман, архив Кэтлин Мортимер.

807

Из беседы автора с Авереллом Мортимером, 24.10.19.

808

Из беседы автора с Дэвидом Мортимером, 12.12.17.

809

Из беседы автора с Дэвидом Мортимером, 05.12.18.

810

Из воспоминаний Аверелла Мортимера на поминках по Кэтлин Гарриман и беседы автора с ним же 24.10.19.

811

Boettiger, A Love in Shadow, 267, 269–70.

812

Палата представителей Конгресса США 26 февраля 1947 года даже инициировала расследование Специальным комитетом фактов искусственного дефицита типографской и газетной бумаги по жалобам издателей; см.: https://www.archives.gov/legislative/guide/house/chapter-22.html#NewsprintPaperSupply.

813

Boettiger, A Love in Shadow, 267–68.

814

Из беседы автора с Элеонорой Сигрейвз, 26.01.18.

815

Boettiger, A Love in Shadow, 273–74.

816

Из беседы автора с Элеонорой Сигрейвз, 30.09.18. В 1978 году в интервью Томасу Соупсу (Dr. Thomas Soapes), данном в Библиотеке-музее Ф.Д. Рузвельта, Элли лишь намекала на эти травмирующие психику переживания, сказав, что Джон Бёттигер «украдкой заглядывал в мою комнату и пытался подъезжать и всё такое». Прямым текстом она его действий до этого взятого мною в 2018 году интервью не описывала ни разу. Так совпало, что дни рождения Элли и Джона пришлись на одну и ту же дату – 25 марта. Элли, очевидно, придавала этому особое значение, поскольку писала Джону «наш день рождения» (Элеонора Долл – Джону Бёттигеру, без даты, март 1945 г., FDRL ARHP, Box 71, Folder 6). Вот и ещё одна причина запутанности их отношений.

817

Из беседы автора с Элеонорой Сигрейвз, 30.09.18.

818

Ibid.

819

Элеонора Долл – Анне Рузвельт и Джону Бёттигеру, март 1945 г., FDRL Halsted Papers, Box 71, Folder 6.

820

Из беседы автора с Элеонорой Сигрейвз, 26.01.18.

821

Asbell, ed., Mother and Daughter, 278.

822

Анна Рузвельт – Роберту Тафту, 29.01.51, FDRL ARHP, Box 85, Yalta 1951.

823

Анна Рузвельт – Роберту Тафту, 08.03.51, FDRL ARHP, Box 85, Yalta 1951.

824

Анна Рузвельт – Франклину-мл., и Джону Рузвельтам, 05.11.69, FDRL Howard Bruenn Papers, Folder 6.

825

Howard G. Bruenn, “Clinical notes on the illness and death of President Franklin D. Roosevelt”, Ann Intern Med. 1970 Apr;72(4):579-91 (doi: 10.7326/0003-4819-72-4-579).

826

Анна Рузвельт – Франклину-мл. и Джону Рузвельтам, 05.11.69, FDRL Howard Bruenn Papers, Folder 6.

827

Из беседы автора с Джоном Рузвельтом-Бёттигером, 20.02.18.

828

Albin Krebs, “Anna Roosevelt Halsted, President’s Daughter, Dies,” New York Times, December 2, 1975.

829

Из беседы автора с Джоном Рузвельтом-Бёттигером, 20.02.18.

830

Sarah Churchill, A Thread in the Tapestry, 89.

831

Уинстон Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 18.09.45, цит. по: Soames, ed., Winston and Clementine, 539.

832

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 03.09.45, CAC SCHL 1/1/9.

833

Sarah Churchill, Keep on Dancing, 142.

834

Ibid., 158–59.

835

Сара Черчилль – Гарри Гопкинсу, 12.05.44, Georgetown University, Booth Family Center for Special Collections, HLHP1, Box 4, Folder 4.

836

Сара Черчилль – Клементине Спенсер-Черчилль, 18.03.47, CAC MCHL 5/1/139.

837

Reynolds, In Command of History, 84.

838

То, что там звучала именно эта музыка, явствует из сохранившейся программы поминальной службы: Program of John Gilbert Winant memorial service, St. Paul’s Cathedral, London, November 19, 1947.

839

Olson, Citizens of London, 385. От переводчика: в этой же самой книге утверждается, что решительное нежелание Сары выходить за него замуж стало лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения Дж. Гилберта Уайнанта, или соломинкой, сломившей его волю к жизни, а основной причиной его депрессии и главным мотивом самоубийства стали «обманутые надежды стать Генеральным секретарем новой ООН», которые развеялись как дым со смертью Франклина Д. Рузвельта, который ему этот пост якобы клятвенно обещал (Ibid., 496). Впрочем, по мнению самой Линн Олсон, автора цитируемой книги о лондонских американцах военного времени, работавшей в ту пору спецкором AP в Москве, Уайнант был к послевоенному времени просто «вконец измотанным и больным человеком». См.: “Three Americans In London, Fighting For War”, NPR, 03.02.10 (https://www.npr.org/2010/02/03/123231825/three-americans-in-london-fighting-for-war).

840

Из бесед автора с леди Уильямс Элвелской (Lady Williams of Elvel), 24.07.17 и 12.04.19.

841

Анна Рузвельт – Саре Черчилль, 14.01.58, CAC SCHL 1/8/2.

842

Soames, Clementine Churchill, 457.

843

“Harriman Son-in-Law Recovering After Shooting,” New York Times, June 21, 1969. От переводчика: биполярное аффективное расстройство (БАР) – класс клинико-психиатрических диагнозов F31 по МКБ-10, используемый с 1993 года. До этого использовался термин «маниакально-депрессивный психоз» (МДП), который, собственно, и был диагностирован у Стэнли Мортимера согласно газетной публикации, на которую ссылается автор.

844

Интервью автора с Дэвидом Мортимером, 05.12.18; интервью автора с Амандой Бёрден, 30.12.19.

845

Генри Одли – Уинстону Черчиллю, 03.04.62, CAC SCHL 1/1/17. О тяжести последствий перенесённого Генри инсульта свидетельствует тот факт, что все его письма родителям Сары отпечатаны на машинке, а подпись Генри под ними всякий раз корява и нетверда.

846

Из беседы автора с Селией Сэндис, 20.07.17.

847

Из беседы автора с Эммой Соумс (Emma Soames), другой племянницей Сары, 06.04.18.

848

Из беседы автора с Селией Сэндис, 20.07.17.

849

Дейрдре Бёрнс (Deirdre Burns) – Мэри Черчилль-Соумс, 27.09.82, CAC MCHL 10/20.

850

John Pearson, The Private Lives of Winston Churchill (New York: Simon and Schuster, 1991), 422.

851

Из беседы автора с Селией Сэндис, 20.07.17.

852

Hiss, Recollections of a Life, 121.

853

Анна Рузвельт – Дж. Бёттигеру, 18.02.45, FDRL JBP, Box 6.

854

Сара Черчилль – Уинстону Черчиллю, 28.03.44, CAC CHAR 1/381/59-91.

Content

Кэтрин Грейс Кац
Дочери Ялты. Черчилли, Рузвельты и Гарриманы: история любви и войны

Ялтинская конференция: список ключевых делегатов

Делегация США

Делегация Великобритании

Делегация СССР

Часть первая. «Она находит на них управу, поэтому её и берут»

I. 1 февраля 1945 г.

II. 2 февраля 1945 г.

III. 2 февраля 1945 г.

IV. 2 февраля 1945 г.

V. 2–3 февраля 1945 г.

VI. 3 февраля 1945 г.

VII. 3 февраля 1945 г.

Часть вторая. «Будто конференция – не особо значимое, а рядовое событие»

VIII. 4 февраля 1945 г.

IX. 4 февраля 1945 г.

X. 5 февраля 1945 г.

XI. 5 февраля 1945 г.

XII. 6 февраля 1945 г.

XIII. 6–7 февраля 1945 г.

XIV. 8 февраля 1945 г.

XV. 8 февраля 1945 г.

XVI. 9–10 февраля 1945 г.

XVII. 10–11 февраля 1945 г.

Часть третья. «Всё это и много чего ещё пребудет со мною навеки»

XVIII. 12 февраля – 27 июля 1945 года

После Ялты

Выражения признательности

Библиография

Примечания и ссылки на первоисточники

Примечания